Название книги в оригинале: Гарвер Уилл Л.. Брат Третьей Степени

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Гарвер Уилл Л. » Брат Третьей Степени.



убрать рекламу



Читать онлайн Брат Третьей Степени. Гарвер Уилл Л..

Уилл Л. Гарвер

БРАТ ТРЕТЬЕЙ СТЕПЕНИ

 Сделать закладку на этом месте книги

Это рассказ о человеческом Выборе и об Огненной Устремлённости Души к Единственному Верному Пути, Ведущему в Царство Божие, Царство Света, — к Служению Человечеству 

«Существует принцип, отметающий любые доказательства, препятствующий любому прогрессу, который, если его отстаивать, способен лишь держать ум в состоянии вечного невежества, и это — заведомое презрение по отношению к тому, что предстоит исследовать».

Палей

«Не принимай ничего необоснованного, ничего не отвергай как необоснованное без должного исследования».

Будда

Глава 1. ДЕТСТВО

 Сделать закладку на этом месте книги

Меня зовут Альфонсо Колоно. Я мексиканец чисто испанских кровей, но родился в Париже. Детей в нашей семье было двое: я и сестра Эсмеральда тремя годами моложе меня. Отец мой — Фердинандо Колоно — прямой потомок гренадских Колоно, которые вели свой род со времен мавров и были знамениты по всему Аппенинскому полуострову врачебным искусством. Мать принадлежала к благородному севильскому семейству Веста, также славившемуся образованными врачами. Родители впервые повстречались в бытность студентами в Париже. По истечении десяти лет самой чистой и примерной дружбы, получив дипломы с высочайшими оценками, они поженились и после моего рождения переехали в Мехико, где предки отца обосновались в начале девятнадцатого столетия.

С занятиями отца и матери всегда была связана какая-то тайна — тайна, которую я разгадал лишь в более поздний период своей жизни. Они были образованнейшими людьми своего времени и, как ни странно, вышли из самого центра материалистического мышления, глубоко проникнувшись мистическими идеями. По возвращении в Мехико отец незамедлительно приступил к врачебной практике и вскоре стал известен повсюду своим мастерством. Его слава гремела не только в этом городе, но и по всему западу; даже власти Южно-Американских штатов делали ему завидные предложения. Однако все они были вежливо отклонены, и он остался в Мехико, равно оказывая помощь и богатым, и бедным. В результате отец стал широко известен, любим всеми и имел влияние как в правительственных кругах, так и в массах.

Матушка, едва ли обладавшая меньшей ученостью, прекрасно знавшая также живопись и музыку, оказывала на окружающих столь же сильное влияние, как и отец, но, за исключением особых случаев, проводила большую часть времени дома, считая наше с сестрой воспитание своим главным долгом.

Дом наш — двухэтажное здание в стиле стукко — стоял на живописном холме на окраине города и имел большой, красиво вымощенный разноцветным булыжником внутренний двор, который был особенно привлекателен благодаря веселому фонтану и обилию тропических растений. Много лет минуло с тех пор, как матушка сиживала здесь в вечерней прохладе и, давая пояснения, показывала нам с сестрой созвездия, сияющие так ярко на чистом небосводе всех тропических стран, но я до сих пор совершенно отчетливо помню живую наглядность этих вечерних лекций.

Она рассматривала звездные сонмы не просто как сияющие огни, призванные разгонять ночной мрак. Как и для ее предков в дни мавров, все они были для нее полны жизни, представляли собой места обитания богов и духов и вступали в самые близкие отношения с детьми Земли. В ясные солнечные дни матушка уводила нас с Эсмеральдой к окрестным горам и прививала нам любовь к красотам природы; мы любовались ровным зеркалом залива и устремляли взоры вдаль, к голубым мглистым горам. Я все еще помню чудесные уроки по геологии и естественной истории, которые мы получали во время этих путешествий, так как интересных камней, растений и животных вокруг было множество, и мы находили радость в их изучении.

В моей памяти поныне живет свет любви, лившийся из матушкиных ясных глаз, когда она убеждала нас не наносить вреда маленьким созданиям, поскольку всякая жизнь священна и приходит от Бога. Даже крошечные насекомые существовали ради определенной цели, и изучая их живых, мы могли узнать больше, чем если бы расчленяли мертвых. После частых походов в горы птицы, казалось, уяснили, что мы не такие, как большинство похожих на нас существ. Они стали ласковы и дружелюбны, слетались к нам, садились на плечи и протянутые к ним руки. И теперь мне видится, как Эсмеральда с ее длинными, темными кудрями, развевающимися на ветру, смеясь, разговаривает с красногрудкой, сидящей на ее ладони. Ах, эти воспоминания заставляли меня грустить многие годы.

Я любил красавицу-матушку и сестру чистой, святой любовью и частенько желал снова стать ребенком, чтобы насладиться ничем не омраченным счастьем тех часов. Но сейчас я знаю, что это неразумно. Вы видите, дорогие друзья, как много мною утрачено, но вам пока неведомо, что я обрел. Велики детские радости, но гораздо значительнее те, какие приходят с полным расцветом нашей духовной природы. Поэтому неразумно жить воспоминаниями о невозвратном прошлом, помнить следует лишь уроки, которые направят наши шаги в будущем.

Отец, почти постоянно занятый больными, тем не менее, старался не упускать возможности быть дома, часто сопровождал нас в походах в горы и принимал участие в беседах у фонтана. Они с матерью часами говорили о философии и науке, а мы с Эсмеральдой, даром что дети, сидели подле и с глубоким вниманием прислушивались к их беседам, которые, хотя и не вполне понятные нам, казались по какому-то неведомому внутреннему, интуитивному ощущению странно знакомыми. Ребенок знает больше, чем мы обыкновенно считаем. Знание приходит не только от рассудочного ума; чистое, незапятнанное сердце живет вблизи мудрости духа и отражает его свет.

В дополнение к своим профессиональным обязанностям отец преподавал (так мне в то время думалось) в медицинской школе. В его лаборатории на втором этаже, куда он никогда не позволял нам входить, тяжелая дубовая дверь запиралась на сложный замок странного вида, а окна были скрыты железными ставнями. Каждую среду вечером несколько приглашенных отправлялись с отцом и матерью в эту комнату. Я заметил, что число их почти неизменно было двенадцать, и обычно они приходили и уходили по одному. В течение вечерних встреч по средам мы с сестрой оставались с испытанной служанкой, которая смотрела за тем, чтобы мы шли спать в урочное время.

Жизнь текла размеренно год за годом; мне исполнилось четырнадцать лет, а сестре одиннадцать. Каждый день был полон любви и доброты, и шло постоянное, но приятное обучение. Матушка обладала исключительными способностями к языкам, и я в свои четырнадцать понаторел в испанском, французском, английском и итальянском, а также добился определенных успехов в естественных науках, философии и искусстве. Эсмеральда не отставала от меня, но ее наиболее сильной стороной была музыка; когда она пела, толпы пеонов собирались на улице и в молчаливом благоговении внимали совершенной красоте ее голоса. Мы оба были музыкальны и обучались игре на нескольких инструментах. Когда сестра, к примеру, играла на арфе, я аккомпанировал ей на скрипке. Эти семейные концерты, к которым зачастую присоединялись отец и мать, доставляли всем нам огромное удовольствие. Мы, дети, удивительно походили на родителей: я с каждым днем становился все более похож на своего отца, Эсмеральда же была абсолютной копией матери.

Однажды вечером отец вернулся раньше обычного. Они с матушкой присели у фонтана и вскоре весьма увлеклись беседой. Мы с сестрой забавлялись неподалеку большой коллекцией прекрасных морских раковин. То, что отец не поцеловал нас, как заведено, и не стал играть с нами, а также печальное выражение его доброго и мужественного лица привлекло наше внимание. Мы прекратили игру и прислушались.

— Нина, — сказал он, взяв руки матушки в свои и с любовью заглядывая в ее глаза, — знаешь ли, что наши двадцать лет почти на исходе?

Заметная бледность набежала на матушкино лицо, но быстро уступила место выражению серьезного спокойствия, и она ответила:

— Да, Ферда, я помню об этом и с некоторого времени готовлюсь в душе к перемене, которая, как я предвидела, должна вскоре произойти. Надеюсь, мой дорогой муж, ты поступил так же. Но, милый, сегодня ты выглядишь необычно печальным. Что беспокоит тебя? Если есть что-то, поделись со мной. — И она посмотрела на него нежным, любящим взором.

— Нина, я думаю о том, что наша жизнь в любви должна вскоре прийти к концу и уступить место более серьезной обязанности, — сказал он, поцеловав жену. — И хотя я ни на мгновение не уклонюсь от задачи, возложенной на нас, то, что мы должны расстаться, наполняет меня небывалой печалью.

— Ты забыл, дорогой муж, что, хоть и может казаться, будто мы расстаемся, души наши всегда едины. Двадцать лет чистой любви и бескорыстного труда неразрывно связали нас в нашей внутренней природе и раскрыли наши высшие способности, так что отныне мы сможем участвовать в работе, еще более благородной. И нам не следует пренебрегать своим долгом по отношению к тем, кто осенял нас любовной заботой. Нельзя забывать, что все на Земле преходяще, лишь реальное живет вечно. Мы были обучены науке, ведущей к вечному, и на протяжении двадцати лет наслаждались настоящим счастьем на Земле; это способствовало нашему, еще смутному, восприятию наивысшей и непреходящей радости. Так вправе ли мы — в угоду мыслям о своем «я» как отделенном от Всего Сущего — отказаться от благословенной привилегии, пренебречь своим высшим долгом?

Лицо матери лучилось, ореол света сиял вокруг ее головы, а глаза сверкали чудной красотой.

— Моя дорогая, — произнес отец, — ты — достойный представитель Учителей и благородных Веста; ты напомнила мне о долге. Поистине, изменчиво это земное существование! Сейчас ясно, но уже через миг ветер нагоняет тучи. Сегодня мы живем в мире, счастье и любви, завтра же смерть может опустошить наш дом, или непостоянная фортуна заменит богатство нищенскими лохмотьями. Дав обет Учителям, мы действительно находились под защитой их любви и теперь не позволим мимолетным радостям увести нас с пути долга.

— Хорошо сказано, муж мой; теперь у нас обоих есть силы. Какие же новости ты принес?

— Сегодня я получил важное известие из Франции. Сантос прошел посвящение и скоро появится здесь, чтобы освободить меня от обязанностей. Его будет сопровождать Альварес. Что это значит, мне неведомо, но можно не сомневаться — его приезд предвещает перемены.

— Верно, дорогой, это очевидно. Только не используй слово «предвещать», оно предполагает зло, а мы можем быть уверены, что присутствие такой великой личности не означает ничего, кроме добра. Однако, если дела обстоят так, настало время дать нашим детям указания.

— Да, — согласился отец. — Их знания, подкрепленные интуицией, теперь позволят им многое понять. Завтра я пойду с вами в горы, и там мы свободно обсудим то, что так долго обходили стороной в разговорах, но что скоро займет столь важное место в их жизнях.

На этом беседа родителей свернула в другое русло. Вскоре мы с сестрой, прискучивши игрой, взяли музыкальные инструменты и все вместе устроили очередной вечерний концерт.

Отправившись в горы следующим утром, мы взяли провизии в расчете на целый день. Печальное выражение, бывшее на лице отца прошлым вечером, исчезло, и он с живым интересом присоединился к прогулке. Все утро наши геологические молотки дробили камни, мы осмотрели множество цветов и других растений. Вершина горы была усыпана большим количеством морских ракушек, и отец воспользовался нашим интересом, чтобы рассказать о древнем времени, когда то, что сейчас стало сушей, являлось еще морским дном, а территория, занятая теперь морем, была домом обширных и могущественных цивилизаций, затерянных в веках. В полдень, после того, как мы перекусили, расположившись на огромном валуне, венчавшем вершину, отец обратился к нам со следующими словами:

«Дети, — начал он, когда матушка заняла место между нами, — все значение того, что я скажу сейчас, будет проясняться для вас по мере того, как вы станете взрослеть; а то, что окружено некоторой таинственностью и не может быть полностью объяснено вам теперь, я должен вверить вашему врожденному знанию.

Ваша мать и я состоим в тайном Братстве, все члены которого принесли клятву посвятить свои жизни труду на благо человечества. Не только мы, но и наши родители, и их предки на протяжении многих веков принадлежали и принадлежат к этому тайному ордену».

Мы с Эсмеральдой внимательно слушали; слова отца вызывали во мне необъяснимое волнение.

«Члены этого Братства, — продолжал он, — имеют разные степени посвящения и работают на разных уровнях: от тех, кто бескорыстно трудится, занимая пока самое скромное положение, до тех, кто уже явил высочайшие возможности человеческого развития. Члены каждой из многочисленных степеней исполняют свой, определенный долг и свои обязанности. Мы с вашей матерью принадлежим к четвертой степени и прежде, чем перейти в более высокую — Третью, должны были вырастить в чистой любви и наставить на путь добродетели и благородства две души, которые займут наши места в этом мире, когда мы уйдем из него. Вы, дорогие дети, являетесь свидетельством исполнения этого долга. Мы надеемся и верим, что вы будете полностью подготовлены к исполнению своей работы, когда станете старше; ведь, в соответствии с долгом, мы жили в любви и бескорыстии, как обычные миряне, воспитывая и обучая вас, чтобы со временем вы обрели способность продвигаться вперед самостоятельно. Если эти обязанности добросовестно исполнены нами и если в эти годы мы были живым примером всего, что чисто и прекрасно, то нас удостоят привилегии стать членами возвышенной Третьей степени, то есть мы сбросим оковы смертности и будем жить бессмертными в чистейшей любви.

Дети, отпущенные нам двадцать лет теперь почти закончились; не исполнено пока единственное условие — вы еще не удовлетворяете требованиям, дабы занять наше место. Но жизнь в постоянном стремлении к познанию не прошла для нас даром, мы знаем, что это-только дело времени и что вы оба превзойдете нас. Мы говорим с вами так, поскольку есть причины считать, что скоро произойдут перемены, нас призовут к новым обязанностям, и это может повлечь разрыв уз любви. Объясняя такую кажущуюся жестокость, я хочу сказать: как ни прекрасна любовь, которая связывает нас, она не может сравниться с той высокой любовью, коей отмечена жизнь более возвышенная. И помните, дети: что бы ни произошло, — даже если узы любви будут разорваны и вам покажется, что у вас нет друзей, — вы, по праву рождения усыновленные Братством, окружены силами защиты, противостоящими любым врагам. Пока вы живете в чистоте и добродетели, пока неукоснительно держитесь стези долга, Великие, кого называют Защитниками, уберегут вас от всякого зла».

Торжественно звучали слова отца, когда он говорил о предмете, целиком владевшем его душой. Не менее прекрасны были и слова матери, рассказавшей нам о величии душ, бывших членами Третьей степени. С полным доверием к нам родители описали возможности, открывавшиеся ныне перед ними и нами — их детьми; и когда они закончили, мы с Эсмеральдой, хотя и были юны, исполнились энтузиазма, подобного их собственному.

«Теперь, дети, — сказал отец в заключение, — мы полностью доверились вам, чтобы вы в будущем смогли лучше понять наши действия. И хотя мы не требуем никакой формальной клятвы, вы должны хранить в тайне все, о чем узнали, пока не получите разрешения поведать об этом».

Рассказ матушки о членах Братства, их великих познаниях, силе и чудной красоте наполнил нас желанием стать подобными им и узнать больше об их связи с нашими родителями. Возвращаясь вечером домой, мы с Эсмеральдой шли впереди, и Братья были единственной темой нашего разговора.

Ничего необычного не произошло вплоть до среды — вечера, когда проходили встречи в лаборатории; как мы знали теперь, это были собрания членов ложи, в которой отец являлся Великим Наставником. Вечером в среду он вернулся домой в сопровождении незнакомца — высокого, гибкого, подвижного мужчины с темно-русыми вьющимися волосами, довольно длинными, с узкими курчавыми бакенбардами и усами того же опенка. Его голубые, отливающие стальным блеском глаза смотрели открыто и проницательно. Лицо было бледно, очертания его угловаты. Фигуру гостя полностью скрывал длинный плащ цвета индиго, свободными складками ниспадавший до колен. На руках он носил перчатки, которых, как я заметил, никогда не снимал; говорил неизменно тихим, приглушенным голосом, который, казалось, обладал неведомой силой; когда мы слышали его, нас охватывал непонятный трепет. Я также обратил внимание, что незнакомец избегал личных контактов с кем бы то ни было. После своего приезда он сразу проследовал в лабораторию, которой более не покидал, даже для трапезы. Все блюда специально для него готовила матушка и лично доставляла в лабораторию.

После приезда этого человека матушка подошла к нам и сказала, что они с отцом той ночью должны проделать очень сложную работу и что нам не надо тревожиться, если завтра они не спустятся допоздна. Затем, поцеловав нас, она вернулась в лабораторию, оставив отца внизу до времени обычного сбора. Около восьми часов пришли еженедельные посетители, но не по одному, как прежде, а все вместе, и привел их еще один незнакомец. Эсмеральда и я остались с Хуанитой — служанкой, а отец и другие проследовали в лабораторию. Когда я лег в постель, тайны последних нескольких дней столпились вокруг меня, и только после того, как минул долгий и беспокойный вечер, я заснул.

Сон — тоже тайна. Кто постиг его значение и те удивительные силы, что разыгрываются в нем? Мне приснилось, что я унесся далеко, в дикую и гористую страну, где на крутом скалистом склоне величественного хребта с заснеженными вершинами стояло огромное здание, похожее на монастырскую обитель.

Потом все волшебно изменилось, что характерно для сновидений. Я очутился во внутреннем дворе, окруженном циклопическими колоннами и заполненном священнослужителями в белых одеждах. В одном конце двора на большом белом кубе, который служил престолом, в кресле из слоновой кости, украшенной жемчугом, восседал человек. На его непокрытой голове сияли длинные золотистые кудри, лик был юным, глаза мягкими и голубыми. Пока я смотрел, сияние света окружило это существо, а приглядевшись внимательнее, обнаружил, что оно прозрачно, словно кристалл, и золотистый свет струится сквозь облекавшие его легкие дымчато-голубые ризы.

Затем черты его стали меняться; доброта и нежность, что сперва отражались в них, ушли, лик стал суровым, вызывающим трепет, глаза изливали лучистый свет; и фиолетовое мерцание наполнило атмосферу вокруг него. Взглядом, полным удивления и благоговения, я окинул эту сцену и увидел, что группа людей в белых одеждах расступилась и двенадцать фигур, прозрачных, как и та, что на возвышении, но золотистых, словно бы облаченных в желтый газ, вышли вперед и встали подле престола. Тогда я впервые заметил вокруг него на белом мраморном полу золотой зодиак. Каждая фигура заняла место на определенном знаке.

Пространство было запито ярким светом, исходившим из неизвестного источника. И, о диво! Еще двенадцать человек ввели тринадцатую фигуру в такой же, как на них, одежде цвета индиго. Прекрасные жемчужно-белые формы светились сквозь полупрозрачные складки; и вот, вглядевшись, я узнал в ней свою мать. На ее высоком благородном челе, будто вылепленном из слоновой кости, сияла алмазным великолепием шестиконечная звезда. Как прекрасно было ее лицо! Как спокойны и величественны черты! Двенадцать сопровождающих встали так, что образовали вокруг матушки правильный треугольник. Она прошла вперед. Но тут сцену затянуло туманом, и я провалился в глубокий сон без сновидений. О, душа! Свободная от цепей материи, где блуждала ты в этом сне?

На следующее утро я узнал от Хуаниты, что, проведя ночь в лаборатории, перед восходом солнца ушли все, кроме таинственного незнакомца, который все еще оставался там с отцом и матерью. «Двор был всю ночь полон привидений! — прошептала служанка с испуганным выражением на лице. — Когда я пошла в свою комнату, ясная луна осветила его, а там — белые фигуры». Я ничего не сказал в ответ, но не мог не сравнить ее странное утверждение со своим сном и решил расспросить об этом матушку.

В девять часов отец сошел вниз, его лицо было бледным и озабоченным. Наступил полдень. Отец съел вместе с нами легкий обед, но в ответ на расспросы сказал лишь: «Матушка сойдет позже». Пробило три часа, и, наконец, она появилась. О, как прекрасно было ее лицо, жемчужно-белое, лучащееся божественной любовью. Мать подошла к нам, и когда поцеловала меня, все мое существо затрепетало от ее прикосновения. Блаженство залило мое сердце, никогда еще я не чувствовал себя таким счастливым.

В ответ на наш вопрос она поведала, что незнакомец — великий Учитель и что с его помощью она ушла далеко и увидела много тайн высшей жизни. Когда я сообщил ей о своем сне, она радостно улыбнулась и, целуя меня, сказала: «Мой дорогой сын и брат, ты гораздо мудрее, чем думаешь, и когда-нибудь узнаешь сполна значение своего видения».

Незнакомец не появлялся до самого вечера. Наконец, он вышел во двор, где все мы сидели, встал передо мной и произнес несколько странных слов, оказавших удивительное воздействие. Перед моими глазами, образуя два облака, сгустилась белая дымка. Ее пульсирующие клубы стали приобретать форму, и я увидел панораму. Я увидел окруженную цепью холмов зеркальную водную гладь, по которой были разбросаны острова; ясное голубое небо с плывущими грядою снежными облаками отражалось в ее ровной поверхности. Затем появилась большая флотилия кораблей, заполненных вооруженными воинами, а земля почернела от нашествия толп щитоносцев. Не знаю почему, но мне показалось, что я узнаю эту сцену, и в моем уме сложились слова «Ксеркс, Персия, Греция».[1]

Потом дымка приобрела новые очертания, и предо мной предстала равнина, по которой, восседая на арабских скакунах, двигались орды темнолицых воинов в тюрбанах и с кривыми саблями. Против этого смуглого воинства стояла армия солдат гигантского роста с длинными светлыми волосами. На них были кольчуги, в руках огромные боевые топоры. Я видел, как те, что в тюрбанах, бросились вперед с громкими криками. Обе армии встретились в грозной битве; и перед моими глазами возникли слова «Мартелл, Пуатье».[2] Тут дымка развеялась, и я услышал, как незнакомец произнес; «Брат, вчера и завтра твой путь определен».

Теперь он повернулся к Эсмеральде и устремил на нее долгий, пристальный взгляд. Пока он смотрел, ее черты будто застыли, глаза, казалось, были устремлены вдаль, но я не увидел никакой дымки. Затем послышались его слова: «Дитя-сестра Востока в западном теле, ты также вернешься». Он взмахнул рукой, и сестра очнулась; на ее лице застыло удивленное выражение, когда она повернулась ко мне, как бы ища ответа на вопрос.

Это странное представление заняло всего несколько мгновений, и отец с матерью были его молчаливыми свидетелями. Отступив от Эсмеральды, незнакомец сделал непонятный жест, окинул нас проницательным взглядом и удалился. Мы засыпали отца с матушкой вопросами, но они, оказывается, не видели никакого тумана, никаких сцен. Только заметили наши застывшие взоры и слышали слова незнакомца, который, как они теперь сказали, является великим адептом по имени Альварес и обладает самыми удивительными силами, что принадлежат одним лишь возвышенным личностям. В их числе и способность вызывать на время воспоминания о прошлых жизнях.

«Ведь душа вечна и нетварна, она переходит от жизни к жизни, из страны в страну, — пояснил отец. — Нет сомнения, что вы сегодня наблюдали сцены из прошлых жизней. Если вы вступите в Братство и пройдете высшее обучение, то обширное знание, накопленное вашими душами в течение многих воплощений, откроется и станет частью вашего сознания. Это действительно тайна знания Учителей, о которых мы так часто говорили. И в ваших силах стать такими же, как они, ибо они — люди, только достигшие более высоких планов бытия».

«Да, дети, — добавила матушка, — каждый человек есть дух-душа, временно обитающая в теле. Когда вы очищаете, воспитываете, совершенствуете свое тело и делаете его подходящим орудием для проявления духа, это приносит вам все возможное знание, ибо сила знания заключена в самом человеке».

Итак, читатель, вы познакомились с моими воспоминаниями. С детства мой мир был наполнен чудесами, и в весьма раннем возрасте — в четырнадцать лет у меня сложилось представление о совершенных людях, называемых Учителями, на которых я желал походить. Если моя жизнь и отличалась от жизни других людей, воспоминания помогают объяснить это отличие. Мистические знания моих родителей вкупе со странным опытом, продемонстрированным Альваресом, сделали Братство постоянным предметом моих размышлений.

Приезд этого адепта, судя по всему, действительно произвел перемены, так как в следующую среду собрания ложи у нас уже не было. В ответ на мой вопрос отец сказал, что его долг исполнен и на его пост назначен другой.

Глава 2. РАЗОРВАННЫЕ СВЯЗИ

 Сделать закладку на этом месте книги

Через две недели после отъезда Альвареса отец появился во дворе с письмом, которое вручил матушке, сев рядом с ней около фонтана. Она сломала печать, прочла письмо и, возвращая его отцу, позвала нас с Эсмеральдой сесть подле нее.

— Ферда, — сказала она, когда отец отложил письмо, а мы подошли, — все, что ни делается, к лучшему, и мы не должны выказывать признаков слабости. — Затем, повернувшись к нам, произнесла: — Дорогие дети, мы жили вместе долго и счастливо, но сейчас настало время, когда нам надлежит расстаться. Альфонсо, мы с Эсмеральдой должны отплыть первым же пароходом в Париж. Меня призывают туда для исполнения поручения, и я беру Эсмеральду с собой, чтобы она получила возможность завершить свое образование. Есть еще много такого, чему лучше всего тебя обучит отец, когда же ты достаточно продвинешься и будешь готов воспринять учения, превосходящие то, что способен дать тебе он, ты тоже приедешь в Париж, и мы снова будем вместе. А теперь, дети, устроим-ка семейный концерт в последний раз, так как, насколько мне известно, «Альтата» покидает Вера-Крус послезавтра, а мы должны попасть на этот пароход.

Отец согласился со всем, что сказала матушка. Я, полностью уверенный в высокой мудрости своих родителей, тоже приготовился смириться с происходящим, однако, не обошлось без печали — мы с Эсмеральдой, отправившись за нашими инструментами, всю дорогу не разнимали рук.

— Матушка говорила, что все к лучшему, — сказала сестра. — Пока ты учишься, чтобы стать великим врачом, я стану великой артисткой. А потом мы снова встретимся в Париже и будем еще счастливее после разлуки. Ведь если бы мы всегда были вместе, то не узнали бы, как трудно расставаться, а, побыв некоторое время вдали и потом встретившись вновь, мы будем любить друг друга еще сильнее. Посмотри, отец и мать тоже любят, но ведь переносят все спокойно. Мы должны быть похожими на них, сильными и смелыми, чтобы подготовиться и стать членами Великого Братства. Знаешь, брат, мне кажется, что внезапный вызов матушки в Париж как-то связан с этим Братством, о котором мы столько говорили.

— Ты так думаешь, сестра?

— Я думаю, матушка обладает высочайшими достоинствами, гораздо большими, чем нам представляется. По-моему, ни один из нас не знает родителей до конца. Я думаю, они оба являются выдающимися членами Братства. Наверное, когда великий адепт Альварес был здесь, он обнаружил, что матушка очень продвинута, и теперь вызвал ее. Что бы ни случилось, брат, мы будем часто писать друг другу, ты станешь рассказывать мне все об отце, а я тебе — все о матери.

Затем мы вернулись к родителям в патио и музицировали до поздней ночи. Я и отец играли на скрипках, а сестра с матушкой — на арфе и флейте.

Хотя весть и оказалась неожиданной, промедлений не было, родители приняли все спокойно и рассудительно и были готовы к отъезду на следующий день. Мы все отправились поездом в Вера-Крус, где мать и сестра поднялись на борт «Альтаты», которая отплывала во Францию с заходом в Нью-Йорк. Отец все это время хорошо владел своими чувствами, но когда целовал на прощание своих любимых жену и дочь, я заметил слезы в его глазах и услышал сдавленный стон. Я обнимал матушку и сестру, пока провожающим не был отдан приказ покинуть пароход. Мы с отцом сошли в лодку, которая и доставила нас на берег.

Казалось, матушку при расставании окутывало удивительное спокойствие, без сомнения, придававшее отцу силы. Но оно не означало недостатка любви с ее стороны, а лишь великолепный контроль над всеми чувствами и эмоциями. Я и тогда понимал это, однако, только теперь, после многих лет тяжелого труда и испытаний сполна осознал все величие натуры моей матери. Только сейчас, когда мне стало известно все значение той разлуки, могу я оценить силу характера моего отца. Как ни велика была их любовь к своему дому, они пожертвовали счастливой жизнью ради труда на благо человечества.

Итак, мы с отцом стояли


убрать рекламу




убрать рекламу



на берегу, наблюдая, как темная корма «Альтаты» становится все меньше и меньше на волнах залива. Длинное облако черного дыма из трубы парохода, закручиваясь клубами, поднималось в чистое голубое небо, на котором не было никаких признаков приближающегося шторма. Птицы щебетали в листве; воздух был полон деятельной жизни насекомых; множество прекрасных деревьев и цветущих кустарников, свежих от утренней росы, украшало эту землю; и весь окружающий мир, пребывая в радости, казалось, старается утишить нашу печаль.

В тот день мы нашли приют на гасиенде дона Игнацио Мартинеса, ученого и городского врача, который, как и отец, изучал оккультизм и был ему близким другом. Когда он узнал об отъезде матушки и сестры, то печально покачал головой и сказал:

— Сеньор Колоно, я не хочу нагнетать ненужный страх и беспокойство, но все-таки должен сказать, что вы напрасно не ознакомились со своими гороскопами, прежде чем предпринимать подобные действия.

— Верно, дон Игнацио, — ответил отец, — я не следил за аспектами планет уже несколько дней, хотя прежде никогда не пренебрегал их знамениями в своей врачебной практике, рассматривая влияние и субстанции, которые символически названы именами планет, как самым непосредственным образом связанные с заболеваниями. Подобно Гиппократу, я придерживаюсь мнения, что астрология в своем истинном смысле является самим основанием терапии. Так каковы же сейчас предзнаменования?

В ответ дон Игнацио пригласил нас в свой кабинет, где наше внимание привлек большой небесный глобус из какого-то прозрачного материала. На нем были разными цветами нарисованы созвездия, а внутри находилась наша солнечная система со светилом в центре.

— Вы сами видите, — сказал дон Игнацио, — что планеты предвещают бурю. И случится она на море: Сатурн и Уран — обе роковые планеты — находятся в соединении, а Луна, Венера и Марс — в одном знаке, который управляет заливом. Это дурной знак, и питая надежду, что ничего плохого не произойдет, я предсказываю резкую перемену погоды.

Отец, по-видимому, вполне понял сказанное другом и согласился с его заключениями, но в ответ просто сказал, что подчинился приказу и может только надеяться на лучшее. Я был внимательным слушателем и, хотя сам немного разбирался в астрологии, глядя на чистое голубое небо, думал, что их премудрость на этот раз непременно окажется несостоятельной. Но мои умозаключения ничего не стоили, ибо несколько часов спустя небо с невероятной быстротой затянулось темными, зловещего вида тучами, поднялся ветер, и черная ночь поглотила свет дня.

Первый короткий порыв ветра принес небольшой ливень. Затем наступила тишина — ужасающая тишина, гнетущая своим бездействием. А потом разразилась буря. Ветер ревел, деревья сгибались под его неистовым натиском, остов дома зловеще скрипел и дрожал под его порывами. Небеса, казалось, полыхали в огне, а громы соревновались с ревом урагана, сея еще больший ужас.

Через час все закончилось. Всего лишь час — но, о Боже, какая жестокость свершилась! Что он принес! Во время бури отец сидел с застывшим, отсутствующим взглядом, и теперь, когда она улеглась, я заметил трагическую перемену в его лице. Не было прежней счастливой улыбки, только глубокая, невыразимая печаль.

— Мой дорогой брат, — сказал дон Игнацио, беря отца за руку, — я сочувствую вам и готов помочь всеми своими силами в этот час сомнений и испытания. Кажется, нельзя и помыслить, что пароход мог выдержать такой шторм. Но мы не можем оплакивать прошедших через то, что другие называют смертью, ибо знаем, — с ней приходит начало новой жизни. Возможно, Нина потеряна для вас в этой жизни, но ваша потеря — для нее победа. Припомните, что происходит в реальности. Ведь это и ваша победа. Хотя вы и потеряли ее в видимом мире, она неизменно будет присутствовать рядом в мире невидимом, ибо то, что выглядит, как разлука, в действительности оборачивается более тесным союзом. Не забывайте, брат, вы действовали в соответствии с приказом Учителей, а они мудрее нас. Рассматривайте происшедшее в этом свете и помните: если у ваших близких еще есть обязанности в этом мире форм, их несомненно охранили те, против кого любой ураган — ничто.

Слова дона Игнацио обладали укрепляющей силой, и отец, покачав головой, сказал:

— Дорогой брат, вы говорите истину. Я очень любил свою жену, наверное, моя любовь стала эгоистичной. У меня нет сомнений: все произошло так, дабы я вспомнил о долге и направил свою любовь к другим людям. Я буду стоек и никогда более не забуду, что есть истинный труд человека. Я подчинялся приказам Учителей, полностью доверял их высочайшей мудрости и отныне посвящаю свою жизнь человечеству и истине. — Говоря это, отец поднялся — сама решимость, и его печальное бледное лицо осветилось благородным спокойствием.

— Сын мой, Альфонсо, — обратился он ко мне, — помни слова, произнесенные здесь, запечатлей их в разуме и сердце. Твоя мать не мертва. Смерти нет. В этом действии или процессе, который так называется, мы переходим от тюрьмы плотской формы ко вселенским свету и любви. По всей вероятности, твои мать и сестра-совершили переход от нашего рода жизни в высшие планы радости и труда. Нам осталось завершить свои дела здесь и заслужить право присоединиться к ним. Последуешь ли ты за мной? Соединишь ли свои усилия с моими ради достижения этой цели?

Сила слов отца потрясла меня, новая жизнь билась во мне, и внутренний голос звал: «Вперед! Вперед!» С решимостью и энтузиазмом, каких никогда прежде не выражал, я произнес: «Да». Отец поцеловал меня, а дон Игнацио, схватив мою руку, сказал:

— Ты — благородный сын, тебе суждена великая работа, большую мудрость ты обретешь и выйдешь в запредельное. Иди с отцом, учись прилежно, он многому способен научить. Будь чист, будь благ и полон любви к человеку, ибо цель твоя определена и определенна.

Мы оставались у дона Игнацио до следующего дня. Газетный отчет о буре вкратце был таков: она пронеслась по всему побережью и заливу; все суда, находившиеся в море, несомненно, пропали без вести. За отчетом следовал список пассажиров «Альтаты», где после «сеньора Нина Колона с дочерью» были упомянуты двое неизвестных, которые взошли на корабль, когда тот уже снимался с якоря, и чьи имена не успели зарегистрировать.

На следующий день мы с отцом вернулись домой, и с той поры я стал его почти постоянным спутником. Он больше не запирал старую лабораторию и в ней обучал меня химии. Я изучал также все, что относилось к медицине. Отец был как никогда усерден по отношению к больным. Я сопровождал его в визитах, слушая по дороге лекции. Время шло, познания мои возрастали, отец говорил со мной все более открыто и, наказывая хранить тайное, многое поведал об оккультных теориях в медицине, рассказал более полно о своем обучении в Париже. Матушка и сестра не ушли из наших мыслей и разговоров. Мы часто беседовали о них, но, даже испытывая печаль, владели своими чувствами и не теряли времени в бесполезном сожалении о прошлом.

Однажды, говоря о своих достижениях в медицине, отец сказал: «Я лечу заболевания не так, как полагают многие. Успех мой обусловлен не моими учеными степенями и не дипломом, полученным в одном из самых известных университетов мира, но знаниями, почерпнутыми в определенных тайных школах, учеником которых я состоял в Париже. Эти школы, неизвестные широкой публике, существуют еще со времен Месмера и Сен-Жермена, учения которых содержат гораздо больше, чем думают невежды. Те школы бдительно охраняются. Только достойный может быть допущен, ибо знание, которое они открывают, могло бы стать ужасающей силой зла в руках эгоистов и злоумышленников.

Я надеюсь, сын мой, обеспечить твой прием в такую школу, когда ты станешь старше, поскольку никому не дано вступить туда ранее двадцати одного года. За это время ты должен получить обычное медицинское образование, ибо в наш век поверхностных знаний нельзя открыто практиковать то, чему там обучают. Поэтому, ты должен будешь скрыть свою практику под обычной вывеской, как это делаю я. Многие способы лечения я применяю, в том числе и такие, которые, если бы о них стало известно, были бы названы суеверием, а я прослыл бы шарлатаном».

На мой вопрос, связана ли эта тайная школа с великим Братством, отец ответил, что да, она составляет часть полуэзотерической секции, и что все члены четвертой степени посылают туда своих детей, чтобы те получили как эзотерическое, так и экзотерическое образование.

— Помни, сын мой, — добавил он, — члены четвертой степени должны обладать властью и влиянием в мире, но не для исполнения своих эгоистических целей, а чтобы таким образом стать более действенными орудиями блага. Каждый кандидат в члены должен овладеть тремя важнейшими профессиями, изучив медицину, юриспруденцию, искусство. Все это будет разъяснено тебе позднее, когда настанет подходящее время.

— Принимают ли в эту школу женщин, и училась ли в ней матушка? — спросил я.

— Принимают. Твоя мать окончила ее. Хотя женщины потом могут не заниматься профессиональной практикой, если того желают, все экзамены они сдают наравне с мужчинами. Твоя мать получила высшие баллы по искусству и музыке, была в высокой степени специалистом в изготовлении лекарств и диагностике заболеваний, поэтому и стала моим неизменным советчиком во всех сложных случаях. В то же время она была знакома с законами различных стран, принципами управления. А когда дело касалось закона в его философском аспекте, немногие могли с нею сравниться.

Помни, Альфонсо, именно там я встретил твою мать. И чтобы объяснить тебе нашу с ней замечательную близость, скажу, что все члены четвертой степени Братства посылают в школу сына и дочь; этой практики придерживались наши братья до нас в течение многих прошедших столетий. Где бы ни были эти школы, знание законов продолжения рода, преподанное в них, позволяет всем, кто выходит оттуда, привести в свой дом достойных супругов. Каждые отец и мать воспитывают сына и дочь, и так организация продолжает свое существование, когда старшие члены переходят на более высокие ступени, где брак в общепринятом смысле неведом. Со мною в Париже была моя единственная сестра, вышедшая замуж за собрата; от нее у меня нет вестей уже двадцать лет.

У твоей матери также был брат, который не вступил в брак. Он прошел особое обучение и замечательно преуспел. В отношении него я не могу сказать ничего более. Я надеюсь, что, когда ты поедешь в Париж, подобно мне, то тоже найдешь заключенную в женскую форму душу, которая будет соответствовать твоей и во всей полноте будет достойна твоей любви.

— А как заполняются пустоты, когда кто-либо умирает? — спросил я, думая о своей утраченной сестре.

— Это, сын мой, принадлежит к тайнам посвящений, которые я не во-пен открывать. Достаточно сказать, что есть советы, которые следят за этим. И помимо тех, кому предстоит стать членами по праву рождения, существуют такие, кто становится ими путем усыновления.

…Так прошло семь лет. Я неизменно состоял учеником своего отца. Об «Альтате» так ничего и не было слышно со дня того рокового шторма. Ни слова о матери. Когда бы я ни заводил разговор с отцом об этом предмете, он упорно настаивал на том, что матушка жива, и тогда вдавался в пояснения, говоря, что она была посвящена в Третью степень, члены которой выше смерти, они бессмертны.

— Но если это правда, — возражал я, — почему мы от нее не получили пи единой весточки?

— Сын мой, ты не понимаешь, — отвечал он торжественно. — Те, кто принадлежит к Третьей степени, не ведают связей, подобных связям мужа, жены, родителей. Ни одно существо, кроме им подобных, не может требовать их любви, ибо она безгранична, всеобъемлюща и принадлежит всему человечеству.

Итак, мне исполнился двадцать один год; я был весьма образован в области медицины и в других науках. Моя любовь к знаниям стала почти ненасытной. Тем не менее, несмотря на столь сильное увлечение учебой, мне не позволялось пренебрегать требованиями социальной жизни.

— Поскольку поле твоей деятельности находится в мире социальном, ты должен знать его уклад и обычаи, — говорил отец. — И нет нужды прерывать свои взаимоотношения с ближними ради занятий наукой. Прекращать их надо лишь с тем бездумным обществом, где тщеславие, фривольность и мода иссушают сердце и убивают душу.

Участие в социальной жизни принесло благие результаты: я стал анализировать так называемые «радости жизни» и нашел их иллюзорными и неспособными дать удовлетворение. Правда, я принимал лишь формальное участие в жизни общества, так как желание постичь, хотя бы до некоторой степени, тайны вселенной стало моим единственным устремлением.

Однажды мы вернулись домой и обнаружили посетителя, которого на первый взгляд, из-за его манер и одежды, я принял за Альвареса, о ком все еще помнил. Но тут же я обнаружил, что это — другой человек. Его платье и плащ были похожего покроя, но черного, а не синего цвета. В отличие от Альвареса, он приветствовал отца сердечным рукопожатием и, когда тот представил его мне, как сеньора Гарсию, немедленно начал приятную беседу.

Прошел месяц, и сеньор Гарсия, почти постоянно находясь при мне, стал самым близким моим другом. Как-то отец после долгой беседы на оккультные темы рассказал мне, что сеньор Гарсия был учеником тайных школ в Париже, что через несколько дней ему предстоит туда вернуться, а я, поскольку уже достиг подходящего возраста, должен ехать с ним и постараться поступить в школу, чтобы пролить больше света на изучаемые предметы, узнав секреты, которые отцу не было позволено мне передать.

«И помни, — сказал отец, — как сын старшего члена Братства, ты имеешь право на то, чтобы твоя кандидатура был рассмотрена, но поступить можешь только благодаря своим собственным достоинствам и заслугам. Ты должен пройти много испытаний и проверок до того, как сможешь быть принят в полноправные члены».

Наступил день отъезда Гарсии, и отец пригласил меня в свой кабинет на прощальную беседу. Пространно и красноречиво рассказав о величии братства и любви и обрисовав организацию, стремившуюся сделать их достоянием каждого, он сказал:

«Альфонсо, сеньор Гарсия — продвинутый член тайной Школы Асклепия и достоин твоего полного доверия. Он приехал с рекомендациями высоких братьев и оставит тебя в добрых и верных руках. Вспомни о том, что я говорил тебе в отношении учеников этой школы: принимаются только те, кто чист и добр, а всем прочим неизвестно о ее существовании; лишь избранные могут найти ее. Твое преимущество заключается в том, что ты имеешь возможность находиться среди людей, способных руководить тобой тебе же во благо. Дорожи этой привилегией, неукоснительно сохраняй то, что является тайным, неизменно уважая все, что имеет отношение к твоим учителям. Будь осторожен. Опасайся обманчивого мирского блеска и избегай всякой сентиментальной любви и увлечений. Пусть твоя любовь будет чиста, сильна и безмерна по отношению ко всему, что благородно и истинно.

Что касается противоположного пола, женись не раньше, чем найдешь душу, полностью соответствующую твоей собственной, и ум, преданный той же великой цели. Сначала поступи в школу, ибо именно там ты найдешь тех, чье сердце и разум живут в гармонии с твоими. Там, среди своих сестер ты, без сомнения, найдешь одну, которая будет достойна твоей любви и сможет способствовать твоему продвижению в наибольшей степени. Избери ее своим сотоварищем. Взрасти для нее чистую и святую любовь, и когда знание даст тебе право снова предстать пред миром, возьми ее в жены в истинном браке. И вершите имеете свое служение братьям и человечеству.

Всегда помни, что эта жизнь является ни чем иным, как необходимым испытанием перед жизнью еще более высокой, и никогда не позволяй самым возвышенным радостям этого наисчастливейшего периода твоей жизни увести тебя со стези главного долга. Чистая любовь к жене и детям расширит пламя твоего сердца. Чистая преданность раскроет дремлющий дух, который обитает в твоем сокровенном существе, и поведет к еще более прекрасным и значительным высотам любви. Сын мой, учись любить, ибо, если ты не научишься этому гам, ты не научишься нигде впоследствии. Пусть вся твоя душа восхитится дивным пламенем, но никогда, даже на мгновение, не позволяй ей смутиться недостойной мыслью, а уж тем более погибнуть в эгоистическом разъединении и одиночестве. Люби жену, дабы еще (шлее полюбить человечество, люби детей, дабы еще более полюбить всех детей Божьих, и тогда вселенская любовь озарит твой разум и душу и даст тебе всяческую мудрость.

Будь сильным, сын мой, будь отважным, будь верным и терпеливым и всегда трудись ради добра. А теперь прощай. Возможно, нам не приведется свидеться снова на Земле. Прощай!»

Отец наставлял меня голосом, полным любви и нежности, и ореол света, обычно окружавший мать, когда она говорила в подобной манере, озарял тогда сиянием его лицо. Его слова обладали странной укрепляющей мощью, и хотя моя любовь к нему была так сильна, как только может быть сильна любовь ребенка к родителю, я контролировал свои чувства, подавил слезы, тепло с ним простился и уехал с Гарсией во Францию.

Глава 3. ПРИНЦЕССА ЛУИЗА

 Сделать закладку на этом месте книги

Мы пересекли Атлантику, прибыли в Ливерпуль и отправились поездом в Лондон без каких-либо значительных происшествий. Гарсия оказался самым интересным попутчиком, которого только можно пожелать. Он обладал глубокими и обширными познаниями, был хорошо информирован о том, что происходит в мире. Наверное, для того, чтобы дать стимул моим стремлениям, он много говорил о чудесном Братстве, к которому принадлежал, как и мои родители, подробно рассказывая мне о высокой мудрости и удивительных силах членов высших степеней. Ничто не могло меня заинтересовать больше, гак как я пропитался духовными идеями и принял решение сделать все, что в моих силах, дабы узнать тайны сокровенной стороны природы и овладеть ими. Я заметил, однако, что так же, как и родители, он давал информацию в строго ограниченных пределах, за которые никогда не выходил, и разговор всегда шел по намеченному им плану.

В Лондоне мы остановились на три дня, и в это время произошло событие, усугубившее таинственность, которая и так уже окружала меня. Гарсия хорошо ориентировался на улицах и водил меня по всему городу. Вечером второго дня мы прогуливались неподалеку от Трафальгарской площади, когда внезапно возникшая суматоха привлекла наше внимание. «Лошади понесли», — воскликнул Гарсия. И когда толпа подалась назад, я увидел королевский экипаж, влекомый двумя вороными скакунами, стремительно несущийся по мостовой.

«О Боже! Это же принцесса Луиза, любимая дочь королевы. Она разобьется! Дайте им дорогу! Не препятствуйте им! Ну и выдержка! Смотрите, как она управляется с ними!» — раздавались вокруг голоса. Бледная, как смерть, прелестная женщина натягивала вожжи изо всех сил и с потрясающим присутствием духа удерживала испуганных животных на середине улицы. Но ей явно недоставало сил остановить их, когда, покрытые пеной, они высекали подковами искры из гранитной мостовой. «Разве никто не способен их остановить? Боже! Они несутся прямо на памятник! О, ужас! Она погибнет!»

В этот момент высокая фигура в плаще поспешно выступила из толпы и бросилась прямо навстречу летящим коням. Я почувствовал, как дрожь пробежала по руке моего спутника, и сдавленный возглас сорвался с его губ. В тот же миг странное, волнующее ощущение пронзило меня, и сердце мое забилось часто и быстро.

«Назад! — закричали люди. — Ее не спасти. Ты сам погибнешь! Берегись!»

Но дерзкий незнакомец стоял посреди мостовой спокойно и прямо. Показалось, еще секунда — и перепуганные кони сметут, затопчут его копытами. Вот они уже налетели… Нет. Быстрый, как мысль, он отскочил в сторону. И — что за волшебство! — белый клубящийся туман вдруг наполнил воздух, на несколько мгновений скрыв экипаж и лошадей. А когда он развеялся, мы увидели, что бешеные скакуны словно преобразились: дрожа каждой жилкой, они присели на задние ноги и остановились перед самым монументом. Таинственный незнакомец подбежал к экипажу, поднялся в него, встал рядом с потерявшей теперь сознание принцессой, и прежде чем изумленная толпа поняла, что произошло, натянул вожжи и повернул экипаж на боковую улицу.

Я был ошарашен не менее, чем окружающие, и стоял, потеряв дар речи. Странное ощущение наполняло мое существо. Когда люди начали приходить в себя, Гарсия схватил мою руку и потащил вон из толпы.

— Что все это значит? — спросил я. — Разве времена чудес не прошли?

— Чудеса? Нет никаких чудес, — ответил он. — Но происшедшее действительно многое означает.

— Что оно означает? — спросил я.

— Тот человек — адепт, — прошептал Гарсия. — А поскольку девушка — любимая дочь королевы, можно ожидать значительных перемен в правящих кругах. Учителя делают все, что в их власти, чтобы помогать миру в его восходящей эволюции, используя людей как свои орудия, они не упускают ни одной возможности. Но только в самых исключительных случаях применяют такие силы, какие потребовались здесь.

В ответ на мои дальнейшие расспросы, он сказал:

— Подождите развития ситуации, и тогда мои пояснения станут более понятны.

Следующим утром мы отправились во Францию. Перед посадкой в вагон я купил «Дэйли Таймс» и там на первой странице прочитал сообщение под броским заголовком:

«Странное и чудесное спасение! Принцесса Луиза чудесами магии спасена от неминуемой смерти.

Принцесса Луиза, которая является, как известно всем, непревзойденной наездницей и прекрасно правит лошадьми, во время своей обычной дневной прогулки в экипаже, запряженном парой строптивых жеребцов, ни сумела совладать с ними, когда они испугались случайного грохота, послышавшегося на улице. С присущим ей спокойствием и присутствием духа она пыталась направлять их бег, но сил принцессы было недостаточно, чтобы остановить их. Они неслись по улице все быстрее и быстрее. Могучие скакуны могли затоптать всякого, и люди освобождали им дорогу. Казалось, все потеряно и смерть ее неминуема, ибо стало ясно, что экипаж несется прямо на монумент посреди улицы. Вопль ужаса пронесся над толпой, женщины падали в обморок, а мужчины отворачивались, чтобы не видеть страшной сцены.

И в этот момент высокий незнакомец в длинном плаще цвета индиго выступил навстречу летящим скакунам и со спокойствием, которое граничило с безумством, хладнокровно ожидал их приближения. Все решили, что не миновать двух смертей. Но, когда лошади приблизились к мужчине, он быстро отступил в сторону и каким-то неизвестным магическим способом наслал на карету и лошадей белый туман, похожий на пар, который непостижимо изменил натуру животных и заставил их, дрожащих от ужаса, остановиться прямо перед самым памятником. Прежде чем толпа оправилась от изумления, таинственный незнакомец оказался рядом с потерявшей сознание принцессой, взял вожжи, повернул лошадей на боковую улочку и скрылся.

Кто этот человек, не представилось возможности установить. Его не было с принцессой, когда она прибыла во дворец. Принцесса не собирается ничего говорить и отказывается принять корреспондентов. Короле-па также хранит молчание. Все указывает на то, что личность спасителя гак и останется тайной. Но сама чудесная природа происшествия вместе с тем хорошо известным фактом, что-принцесса углубленно изучает оккультные науки, побудили нас провести расследование. Наш репортер встретился с Хагером — известным гипнотизером-дрессировщиком животных и поинтересовался его мнением на этот счет.

Г-н Хагер сказал, что это не является действием гипнотической или магнетической силы, так как в подобном случае требуется привлечь внимание животных и долго, пристально смотреть им в глаза, что в данных обстоятельствах было совершенно невозможно. В штаб-квартире оккультного отделения Теософского общества не удалось добиться ничего удовлетворительного, хотя известно, что принцесса Луиза является частым его посетителем. Санкья-Рао, индийский адепт, встреченный нами там, намекал в неопределенных выражениях на акашические эфиры, элементальные вихри, силы „крияшакти“ и т. д., но сообщил весьма немного. Кем бы ни был незнакомец и какими бы ни обладал силами, происшедшее останется чудом, которое не скоро забудется и принесет шарлатанам, претендующим на обладание тайной мудростью, новый урожай из множества обманутых простаков, заполонивших теперь город в поисках оккультизма».

Другое сообщение, не менее интригующее, гласило:

«Уильям Герберт Морли назначен премьер-министром, что означает конец английского владычества на Востоке.

Кларк Рассел отбывает в качестве специального посла по особым поручениям в Индию, а новый премьер приступает сегодня к своим обязанностям».

За этим следовал подробный отчет о поразительных и неожиданных переменах в политике. Гарсия тоже купил газету и читал статьи. Подметив мой озадаченный взгляд, он осмотрелся кругом и тихо сказал:

— Брат мой, неужели вы думаете, что материальный мир управляется в соответствии с законом, а мир социальный брошен на произвол случая? Неужели вы думаете, что человеческий прогресс никем не управляется или управляется непосредственно Богом? Если вы мыслите так, то заблуждаетесь. Бог- Беспредельный Дух и, несмотря на то, что наполняет Собой все, далек от происходящего на Земле. Но между нами и Всевышним существует много уровней существ — сверхлюдей, героев, святых, полубогов и богов, — и каждое из этих воинств работает через тех, кто находится здесь, внизу. Короли, королевы, президенты и другие правители не становятся таковыми случайно. Они никогда не бывают в переходной стадии, когда наступает время неминуемых перемен, ибо являются ничем иным, как орудиями более высоких сил, и бессознательно содействуют предрешенным целям.

Воители, государственные деятели и великие проповедники религиозных истин также осенены высшими существами. И зачастую знают об этом, подобно Сократу, у которого был Даймоний[3].

Жанне д'Арк, у которой были Голоса. Мухаммед, Кромвель, Наполеон и все великие люди, считавшиеся орудиями судьбы, имели подобное руководство для свершения своих великих целей.

В этом заключается секрет того, что многие зовут судьбой. Люди становятся подходящими орудиями, с которыми высшие силы могут работать и добиваться каких-либо достойных результатов. Те, кого они используют таким образом, обычно сверкают гениальностью. Но когда цель достигнута, истинные невидимые руководители нередко покидают их, и они могут снова стать на общий человеческий уровень. Вы думаете, что такой уход жесток? Это не так. Те, кто покинут, должны винить самих себя: значит, они злоупотребляли преимуществами, которыми попадали, и, считая эти силы своими собственными, предпочли действовать ради эгоистических целей и присваивать себе божественные права. Их ждет крах, ибо, по словам Гюго, «они рассердили Бога» и должны снова стать простыми людьми. Такие избранники иногда дурны, но и они зачастую неосознанно становятся орудиями добра.

Относятся ли эти замечания к вчерашнему происшествию? — спросил я.

— Да, — ответил он шепотом, — судя по всем приметам, английский Трон тоже находится под покровительством. Но невидимые работники скрывают свою деятельность, используя каналы, кажущиеся естественными.

В этот момент с нами рядом сел незнакомец, и Гарсия мгновенно сменил тему разговора. Мы пересекли пролив и продолжали свой путь до Парижа. Толпа вокруг не давала нам возможности возобновить интересную беседу, и я погрузился в свои мысли. Братство стало почти постоянной темой моих размышлений. Я томился желанием узнать больше о таинственных способностях его членов и об их обществе.

Глава 4. ПАРИЖ И МАТУШКА

 Сделать закладку на этом месте книги

По прибытии в Париж Гарсия нанял карету, и мы быстро добрались, проехав через весь город, до роскошного особняка монсеньора Дюрана — старинного друга моих родителей, к которому я вез от отца письмо.

Монсеньор Дюран, господин лет шестидесяти с бородкой и усами военного образца, чуть тронутыми сединой, лично встретил нас, тепло поприветствовал и пригласил в свою приемную. Проведя некоторое время и приятной беседе, Гарсия поднялся и, пообещав навестить меня, покинул дом. Оставшись наедине с монсеньором Дюраном, я незамедлительно передал ему послание отца.

Когда он сломал печать и развернул письмо, я мельком увидел, что оно написано иероглифами. Дюран молча прочитал текст, а затем повернулся и, устремив на меня свои темные, проницательные глаза, несколько секунд пристально смотрел, как бы пытаясь прочесть мои сокровенные мысли. Наконец, видимо удовлетворенный своими наблюдениями, очень мило сообщил, что я буду его гостем некоторое время, а так как я, без сомнения, утомлен, сейчас он проводит меня в отведенную мне комнату.

Комната на втором этаже была хорошо обставлена, окно выходило на лужайку. Дюран велел мне отдохнуть, привести себя в порядок и вообще чувствовать, как дома, сообщил, что зайдет за мною через час и проводит к чаю с мадам Дюран и их дочерью Камиллой.

Часом позже он вернулся, и мы прошли в чайную комнату. Мадам, полная женщина среднего роста с широким лицом, выражающим материнскую любовь, черноглазая и черноволосая, в обращении была сама доброта и снисходительность. Камилла оказалась величавой статной брюнеткой с высоким бледным челом и лучистыми глазами, которые приветливо улыбнулись мне, когда она пожала мою руку и заняла место рядом за столом. Их приятные манеры вскорости заставили меня ощутить себя членом семьи и отбросить всякие условности.


убрать рекламу




убрать рекламу



Ужин состоял единственно из фруктов и орехов. Мадам Дюран сочла нужным пояснить, что, согласно их правилам, они едят два раза в день и лишь слегка перекусывают вечером. Я уверил их, что в этом для меня нет никакого неудобства, так как я с самого детства воспитан на строгой буддистской диете, принимаю пищу дважды в день и не ем мяса. После получасового разговора мы с Камиллой стали друзьями и отправились осматривать дом с искреннего одобрения ее родителей.

Было очевидно, что образованием Камиллы не пренебрегали. Пока мы ходили по богато убранным залам и поднимались по мраморной лестнице, она говорила равно свободно об искусстве, науке и философии. Её мысли, казалось, инстинктивно следовали тем же путем, что и мои, и наши мнения почти по каждому вопросу совпадали. Как приятно беседовать и общаться с теми, чьи мысли созвучны вашим собственным! Более часа мы провели в чудной картинной галерее, и не прозвучало ни одного глупого или фривольного слова. Перед тем как расстаться, чтобы отправиться спать, мы договорились о завтрашней прогулке по городу.

Утром мосье Дюран встретил меня в зале и сказал, что хотел бы переговорить со мною до нашей поездки, поэтому сразу после завтрака мы вместе отправились в его личные апартаменты. Закрыв дверь, он усадил меня за стол, стоявший в центре комнаты, и сам занял место напротив. Наклонившись вперед и пристально глядя мне в глаза, он сказал:

— Альфонсо Колоно, ваш отец сообщил мне в письме, что вы стремитесь к поступлению в определенные тайные школы в Париже, а далее он ручается за вашу подготовку и знания. Искренне ли ваше желание поступить в школу подобного рода? Если так, то какой мотив лежит в основе этого желания?

— Монсеньор Дюран, с детства я почитал знание, и ныне оно является целью моей жизни, — заверил я. — Информация, которую может дать мир внешней науки, не удовлетворяет меня, там ничего не говорится об истинной природе вещей, ее знание состоит только из скопления необъясненных фактов и феноменов. Но учения, полученные от отца, привели меня к пониманию, что есть в мире такие люди, чьи познания не ограничены столь узкими рамками, и что они помогут мне достичь истинного знания. Именно их я ищу.

— Понимаете ли вы, насколько серьезна природа истинных знаний? Известны ли вам требования, необходимые для их получения? Известно ли вам о безмерной ответственности и долге, которые приходят вместе с ними?

— Это до некоторой степени мне известно и мною осознано. Я готов и желаю принять на себя такую ответственность.

— Вы говорите смело и искренне, но, боюсь, что вам известно не все. Тем не менее, я верю в чистоту ваших мотивов, постараюсь найти кого-нибудь, кто связан с этой школой, и расскажу ему о вашем стремлении. В настоящее время вы не должны в разговорах с Камиллой обсуждать этот предмет, более того, вы должны обещать, что будете хранить молчание. Даете ли вы это обещание? — Да, — ответил я.

— Итак, ваш отец сообщил, что вы достаточно образованы в области медицины, искусств и юриспруденции. Это хорошо, так как они — незаменимые составляющие деятельной жизни, посвященной человечеству. В письме сказано, что вы еще не получили официального, формального звания, которое представляется весьма важным этому миру, поскольку великое множество его обитателей видит лишь то, что лежит на поверхности. Поэтому мой совет вам — поступить в экзотерические школы и институты и получить дипломы и сертификаты по этим трем профессиям. Ниши познания позволят вам проходить обучение по всем трем предметам одновременно. Эти учебные заведения не дадут вам истинного знания, но научат многому из того, что почитается в мире. В искусстве они дадут навык руке, в законоведении — наставят в дипломатичности и знании этикета, в медицине — научат хирургии и придадут вам уверенности в себе. В дальнейшем, благодаря знакомствам, вы приобретете влияние. И если вы желаете быть принятым как кандидат в тайную школу, приготовьтесь без промедления принять решение, так как эти навыки необходимы всем, кто хотел бы поступить туда. А пока храните молчание. Можете идти.

Я покинул комнату. Проходя по залу, встретил Камиллу и отправился с нею в наиприятнейшую поездку по городу. Как и в предыдущий вечер, они снова показала себя незаурядным рассказчиком, интересным человеком, и по возвращении домой наша дружба уже установилась.

Так шло время. Камилла и я почти всегда были вместе. Она изучала искусство в Школе изящных искусств. По ее приглашению и в соответствии с советом монсеньора Дюрана я тоже поступил туда. В то же самое время меня приняли две самые известные школы, обучающие медицине и юриспруденции. Через Дюранов я получил доступ в самые высокие социальные круги Парижа, завязал дружеские отношения с красивыми и умными женщинами, свел близкое знакомство со многими мужчинами серьезного и пытливого ума.

Несмотря на то, что меня окружали красота и ум французской метрополии и у меня не было недостатка в общении, я все еще не нашел идеала своей любви. Мы с Камиллой были очень привязаны друг к другу, но всего лишь как брат и сестра, так, кстати, и звали друг друга. Я часто вспоминал замечания отца о симпатических душах и задавался вопросом: не был ли мой идеал любви слишком высок? Рожденный в чистейшем браке, обученный с детских лет видеть любовь во всей непорочной красоте, я рисовал ее себе в самой возвышенной, идеальной форме и находил в этом величайшее удовольствие. А поскольку привычка эта укреплялась, мои идеалы становились все устойчивее и чище, пока представление о совершенных мужчине и женщине и совершенном общении не стали постоянно главенствовать в моем уме.

Отец писал мне регулярно, и письма его были всегда полны слов нежной любви и добрых советов. Он побуждал меня продолжать поиск знаний, учиться терпению, чтобы не быть обескураженным тем очевидно замедленным темпом, с которым приходит истинное знание. «Знание — это рост, а вечный рост происходит не скоро, — писал он. — По мере того, как раскрываются твои способности, а организм совершенствуется, истинное знание, вечно живущее внутри нас, найдет способы для своего проявления и обнаружит себя».

Гарсия без каких бы то ни было объяснений внезапно исчез; и, доверив монсеньору Дюрану заботу о моем вступлении в тайную школу, я сосредоточил все усилия на учебе, не уклоняясь от общественной жизни. Ключевой нотой наставлений моего отца была концентрация. Я так развил ее силу, что, где бы ни был, пребывал в гармонии со всем, что меня окружало. В письмах отца по-прежнему не было ни слова о матери и сестре; и, несмотря на его настойчивые утверждения об обратном, я сделал заключение, что они все-таки погибли в тот роковой шторм. Но вскоре оно поразительным образом было опровергнуто. Это произошло пятого сентября, через год после моего приезда в дом Дюранов, когда Камилла и я занимали ложу в Гранд-Опера, где мадемуазель Вивани — примадонна с мировой славой должна была появиться в тот вечер.

Зал до последней возможности был заполнен публикой, ожидавшей этого события, собралась вся парижская элита. Подошло время начала спектакля. Все были возбуждены предвкушением удовольствия, когда из-за занавеса вышел директор и, низко и учтиво поклонившись, обратился к заинтригованной аудитории: «Дамы и господа, со смешанным чувством сожаления и радости я должен сделать объявление. Мадемуазель Вивани страдает от жестокой простуды и не в состоянии выступать сегодня вечером».

Послышалось шарканье ног, и ропот недовольства пробежал по залу. Директор же продолжил: «Но я счастлив объявить о другой певице, которая, хотя прежде и не появлялась на широкой публике, имеет право стоять в одном ряду с самыми известными исполнителями и которая, несомненно, оправдает ваши ожидания. С удовольствием представляю вам, Дамы и господа, мадам Нину, неизвестную царицу песни».

Он еще продолжал говорить, когда прекрасная величавая женщина в греческом костюме чистейшей белизны появилась на сцене. Дрожь волнения пробежала по моему телу, сдавленный крик сорвался с моих уст. Напряженно вглядываясь, я подался вперед, а когда Камилла, озадаченная моим поведением, положила мне руку на плечо и спросила, все ли в порядке, я смог выдавить из себя одно лишь слово: «Матушка!» Да, там, на сцене во всей своей царственной красоте, с высоким бледным челом и темными лучистыми глазами, прекрасными, как никогда, стояла моя мать. Мать или ее живой двойник?

Наверное, напряженность моего взгляда привлекла ее внимание, и глаза певицы встретились с моими. Мгновенная бледность залила ее лицо. Она стиснула руки, но затем усилием воли обратила взор к публике И голос ее зазвучал в песне. Да, это был тот же замечательный голос, который я слышал так часто, но, если такое возможно, еще прекраснее. Он то поднимался с потрясающей силой, то падал едва ли не до шепота. С почти небесной гармонией она исполняла песнь великой любви — «Влюбленные страны Утопии», и каждое слово несло в себе силу ее чистого сердца. Внимая этим ласкающим душу звукам, я погрузился в забытье и очнулся, лишь когда смолкли последние слова, за которыми последовал шквал аплодисментов.

О, Камилла! — воскликнул я, когда певица покинула сцену. — Это же моя давно утраченная матушка! Многие годы она считалась умершей. Но я не мог ошибиться. Мне необходимо видеть ее.

Альфонсо, пожалуйста, успокойся, — сказала Камилла. — Твоя мать умерла восемь лет назад. Это просто случайное сходство. Не надо волноваться.

Тут певица опять появилась на сцене и послала мне взгляд, полный такой доброты и любви, как если бы мы были давно знакомы. И — не обман ли это? — я услышал слова, которые будто прозвучали в ушах: «Будь спокоен, сын мой, будь отважен и исполняй свой долг; все в порядке».

— Камилла, ты слышала? — спросил я.

— Нет. Слышала что?..

Но в этот момент со сцены снова зазвучал прекрасный голос, неся проникновенные и волнующие душу слова «Пречистой свадьбы». Абсолютная тишина воцарилась в зале, всепроникающий покой, казалось, охватил всех. Никогда раньше парижане не испытывали такого потрясения. Несколько мгновений после того, как певица закончила песню, слушатели молчали, будто тишина сковала всех, будто момент был слишком свят для аплодисментов. А затем последовал глубокий вздох, словно тысяча душ пробудилась одновременно, и зал взорвался оглушительной овацией. Слезы застилали взоры многих — слезы откровенного восторга. Даже те, кто никогда прежде всерьез не задумывался о прекрасном, о силе чистой любви, были потрясены небесным голосом этой души.

Это был ее последний выход.

— Камилла, это моя мать. Я должен говорить с нею, я должен ее увидеть! Пойдем со мной, — решительно сказал я.

— Не знаю, что на тебя нашло, но веди, — откликнулась моя названная сестра. — Куда бы ты ни пошел, я последую за тобой.

Мы опрометью бросились за кулисы и, толкнув дверь, вошли, Однако дорогу нам преградила высокая, закутанная в плащ фигура.

— Альварес! — вырвалось у меня, его лицо было незабываемым.

— Альфонсо Колоно, идите прочь и выполняйте свой долг, — потребовал адепт. — Когда он будет исполнен, тогда вы сможете встретиться со своей матерью. Все в порядке. Уходите.

— Так это все-таки моя мать?

— Сейчас мы не будем обсуждать, она это или нет. Ваша мать ждет вас в Братстве, и только там вы встретитесь с нею. Уходите!

И, как будто не в силах сопротивляться, я повернулся и поспешил вместе с Камиллой к карете. Но и дома долго был возбужден и взволнован.

Глава 5. ВСЁ БОЛЬШЕ ТАЙН

 Сделать закладку на этом месте книги

Сон в ту ночь бежал от меня. Я пытался успокоить заинтригованный ум, но не преуспел в этом. Что за тайны окружали меня? Матушка жива! А что же с Эсмеральдой? А этот удивительный человек- Альварес? Он сказал: мать ожидает меня в Братстве. Что все это значит?..

Двенадцать ударов часов оповестили о наступлении новых суток. В три часа я все еще ворочался в постели и не мог взять под контроль свой обескураженный ум. В конце концов, после четырех я провалился в беспокойный сон. И словно в добавление к той таинственности, что уже окружала меня, во сне я, как и восемь лет назад, оказался во дворе монастыря среди диких гор. Но на этот раз монахи в облачении цвета индиго подвели к Пресветлому моего отца. И как раньше, туман окутал сцену, так что, чем это закончилось, осталось неизвестным. Проснулся я освеженным, но по-прежнему исполненным беспокойного возбуждения. Я весь горел внутренней энергией.

«Матушка ждет меня в Братстве, я обязательно встречусь с ней мм», — сказал я себе, решительно стиснув зубы. Меня мучили вопросы: «Что означает нынешний сон? Имеет ли таинственный адепт к нему отношение? Ведь он присутствовал в то время, когда я видел первый сон». Все это сейчас целиком занимало мои мысли. Уже год я терпеливо ожидал ответа на свое заявление. Монсеньор Дюран не передавал никаких сведений, а на вопросы отвечал кратко: «Все приходит к тому, кто умеет ждать». Но я ждал достаточно долго и теперь, получив дипломы первой степени по праву и медицине, хотел бы знать, стоит ли ждать дольше.

Слоняясь взад-вперед по комнате, я становился все беспокойнее. Казалось, тихий голос шептал: «Ты прав, ты прав. Вперед. Вперед!» Утвердившись в этой мысли, я спустился вниз, полный решимости переговорить с Дюраном, как только закончится завтрак. В три часа я все еще ворочался в постели и не мог взять под контроль свой обескураженный ум. В конце концов, после четырех я провалился в беспокойный сон. И словно в добавление к той таинственности, что уже окружала меня, во сне я, как и восемь лет назад, оказался во дворе монастыря среди диких гор. Но на этот раз монахи в облачении цвета индиго подвели к Пресветлому моего отца. И как раньше, туман окутал сцену, так что, чем это закончилось, осталось неизвестным. Проснулся я освеженным, но по-прежнему исполненным беспокойного возбуждения. Я весь горел внутренней энергией.

«Матушка ждет меня в Братстве, я обязательно встречусь с ней там», — сказал я себе, решительно стиснув зубы. Меня мучили вопросы: «Что означает нынешний сон? Имеет ли таинственный адепт к нему отношение? Ведь он присутствовал в то время, когда я видел первый сон». Все это сейчас целиком занимало мои мысли. Уже год я терпеливо ожидал ответа на свое заявление. Монсеньор Дюран не передавал никаких сведений, а на вопросы отвечал кратко: «Все приходит к тому, кто умеет ждать». Но я ждал достаточно долго и теперь, получив дипломы первой степени по праву и медицине, хотел бы знать, стоит ли ждать дольше.

Слоняясь взад-вперед по комнате, я становился все беспокойнее. Казалось, тихий голос шептал: «Ты прав, ты прав. Вперед. Вперед!» Утвердившись в этой мысли, я спустился вниз, полный решимости переговорить с Дюраном, как только закончится завтрак.

Словно по обоюдному молчаливому согласию, за столом мы с Камиллой не говорили о том, что произошло накануне вечером. Она лишь сделала мне комплимент, упомянув о моих отличных выпускных оценках. После завтрака, еще до того, как я смог попросить о встрече, монсеньор Дюран сообщил, что хочет переговорить со мной в своем кабинете. Как только мы вошли туда, он закрыл дверь, по своему обыкновению тщательно, и пригласил меня сесть напротив него. Затем, не говоря ни слова, вручил мне два письма, неотрывно следя за выражением моего лица. На письмах стоял штемпель Мехико. На одном конверте я узнал почерк отца, почерк на другом не был мне знаком. Поскольку для меня было необычным получать письма от незнакомых людей из Мехико, я распечатал его первым. Письмо содержало газетную вырезку, уведомление о банковском вкладе и записку, которая гласила:


«Мехико, Мексика

15 августа 18…

Сеньору Альфонсо Колоно


Уважаемый сеньор!

Ваш отец — Фердинандо Колоно, как вы поймете из прилагаемой статьи, таинственно исчез. Никому не известно, где он и что с ним сталось. За день до исчезновения он продал всю недвижимость за наличные и поместил вырученные деньги вместе с другими имеющимися в его распоряжении активами — общая сумма 500 тысяч франков — к нам, дав указание перевести их на ваш счет во Французский Банк. В соответствии с этим распоряжением мы настоящим высылаем вам уведомление о вкладе на вышеуказанную сумму. Надеемся, что все разрешится благополучно и отец ваш вскоре вернется. Мы с радостью готовы представлять ваши интересы в этой части света и в будущем.


С уважением,

Карлос Сандоли-Сия,

банкир».


Волнуясь, я взял газетную вырезку и прочел: «Загадочное исчезновение. Дон Фердинандо Колоно, врач и один из самых просвещенных людей в Мехико, таинственно исчез без какой-либо видимой причины, не оставив никаких объяснений, но несомненно преднамеренно, так как накануне того дня, когда его видели в последний раз, он продал все свое имущество и перевел все, что имел, на имя своего сына, который находится в настоящее время в Париже. Сеньор Колоно был образованным, состоятельным, авторитетным и весьма уважаемым человеком, и эти факты вкупе с его широкой популярностью не позволяют нам заподозрить нечистой игры. Насколько известно, в последний раз его видели возле отеля „Итурбид“ в компании высокого незнакомца в плаще. Люди, которые, похоже, что-то знают, говорят, что сеньор Колоно был типом некоего тайного Братства оккультистов или масонов и что его исчезновение как-то связано с их организацией, но в отношении этого ничто более нельзя узнать.

Со времени отъезда его сына — более года назад — сеньора Колоно часто видели с тем неизвестным, но кто был этот человек, никто не знает. Всякая информация о сеньоре Колоно будет принята с благодарностью его многочисленными друзьями в нашем городе. Надеемся, что его отсутствие временно и он вскоре вернется».

«Тайна сгущается», — пробормотал я сквозь стиснутые зубы, усилием воли сдерживая свои чувства, и протянул вырезку и письмо через стол Дюрану. Когда он начал читать, я распечатал письмо отца. Вот оно:

«Дорогой мой сын и брат Альфонсо! Наконец, после многих лет ожидания, мне дана возможность совершить переход. Восемь лет назад твоя мать прошла испытание, а я, вследствие определенной слабости, потерпел тогда неудачу. Сейчас я удостоился того, чтобы присоединиться к ней в более высоком звании. Мы уже не встретимся с тобой в этом мире, разве что в Братстве, которое на тех уровнях, куда я направляюсь, не от мира сего. Когда ты получишь это письмо, я буду с твоей матерью и далеко отсюда».

Я вскочил и, более не в силах сдерживаться, воскликнул:

— Что это значит? Как это он присоединился к матери, которую я видел прошлым вечером в Париже, и в то же время оказался далеко отсюда? Я не понимаю!

— Читайте дальше, — холодно сказал мой хозяин. — Расстояние не всегда измеряется в милях. В своей камере заключенный находится далеко от цветов, которые растут на лужайке совсем рядом с ним. Часто то, что кажется самым далеким, в действительности, ближе всего.

Удивленный такой холодностью и нелюбезностью обычно обходительного монсеньера Дюрана, я взял письмо и продолжил чтение.

«Помни, чему ты учился в юности, и трудись, прилагая все свои силы, ради высшей жизни, — писал отец. — Помни, что природа всего земного обманчива и не дает удовлетворения, стремись лишь к вечному. Сын мой, и вижу темные тучи, нависшие над тобой, но есть необходимость в том, чтобы было так. Ибо, если желаешь соединиться с Душами, исполненными любви, ты должен пройти испытания, — только так обретается сила. Придет время, оно уже близко, когда тебя станут мучить неуверенность и ночная тоска, а сомнения и страх ужаснут твою душу. Будь терпелив и положись на проводника, который никогда не подведет, если мотивы твои чисты, — на духовное Я. Когда все оставят тебя и ты не будешь знать, кому верить, обратись к самому себе. Постись, ищи одиночества и размышляй; и тогда, если душа твоя чиста, свет непременно придет. Верь тем, кто поведет тебя к Братству, не выказывай страха, не медли, и мы встретимся вновь — братьями того Вселенского Воинства, члены которого живут в Вечном.


Прощай, сын мой и брат! Хотя и далекая, наша любовь и любовь Учителей окружает тебя. Прощай!

Твой отец-брат

Фердинандо Колоно».


Когда я закончил читать письмо, все дорогие воспоминания о моих любящих родителях нахлынули на меня, глаза наполнились слезами и глубокий вздох сорвался с губ. Но тут мой взгляд встретился с взглядом Дюрана, как никогда прежде холодным и жестким, даже неприязненным.

— Держите себя в руках, — сурово сказал он. — Мудрые сдерживают свои чувства.

Я смотрел на него с укоризной, но не увидел и тени сочувствия в его проницательных черных глазах. Дочитав письмо, переданное мною, он сказал:

— Альфонсо Колоно, сын Фердинандо Колоно — высокого посвященного, если вы желаете последовать по стопам своих возвышенных родителей, то должны овладеть своими чувствами и контролировать их. Ибо, хотя это и может показаться жестоким, в Братстве, в которое вы ищете доступа, радость и печаль, наслаждение и боль, счастье и горе суть одно. Где же ваша сила?

Я помолчал секунду и ответил, как мог спокойно:

— Вся сила при мне, и я держу себя в руках.

Кажется, я заметил проблеск удовлетворения в глазах Дюрана, но лицо его оставалось бесстрастным, как у сфинкса. Он достал из внутреннего кармана еще одно письмо и протянул мне:

— Возьмите, но не открывайте конверт, пока не придете к себе в комнату. Я сделал, как вы хотели, и представил ваше прошение. Это, по всей вероятности, ответ на него. Что в нем, мне неизвестно, но что бы в нем ни говорилось, я сейчас требую от вас нерушимого обещания хранить в тайне как его содержание, так и все, что вы впоследствии узнаете относительно Братства.

— Вы получили его, — ответил я, подняв руку так, словно приносил клятву.

— Очень хорошо. Если вы приняты, вам придется сообщить день и час своего рождения. Ваши родители, зная великие истины эзотерической астрологии, сохранили эту информацию в метрической книге специально для такой цели. Там я и нашел ее. — Дюран протянул мне полоску бумаги, где было написано:

5 июня — 7.45.18… Лев.

— Теперь можете идти. Храните тайну и считайте, что вольны действовать, ничего не объясняя нам.

Глава 6. ЖЕНЩИНА В ЧЁРНОМ

 Сделать закладку на этом месте книги

Поведение мосье Дюрана способствовало тому, что мое возбуждение улеглось. Добравшись до своей комнаты, я тут же достал из кармана запечатанное письмо. Конверт, сделанный из холста, нельзя было разорвать. Обратную его сторону скрепляла восковая печать с таинственными знаками — переплетенными треугольниками с египетской буквой Тау в центре, окруженными змеей с халдейской свастикой в том месте, где встречались ее пасть и хвост. Сломав печать, я достал написанную мелким женским почерком записку следующего содержания:

«Сударь! Ваше прошение благосклонно принято. Мой экипаж будет ждать вас сегодня после полудня. Если желаете приехать, не задавайте Вопросов и возьмите с собой эту записку. Мадам Петрова».

Подпись была необычной — с выдавленной на ней пятиконечной звездой, наверное, для того, чтобы ее не могли подделать. Но бумага оказалась такой легкой и тонкой, что я не понял, как сделан оттиск.

«Вот она, долгожданная возможность, — сказал я себе. — Возможно, так и выглядит кризис человеческой жизни: за последние двадцать четыре часа я нашел свою мать, потерял отца и получил ответ от таинственного Братства, которому, видимо, суждено руководить моей жизнью».

Я снова развернул письмо отца, и тогда впервые мое внимание привлек треугольник, стоящий за его подписью. Он отличался по цвету от остального текста, но не был нарисован от руки. Я подошел к окну и потер его пальцем, вглядываясь пристальней. Треугольник или был нанесен на бумагу в виде угольного контура, или выдавлен на ней, стереть его не удавалось. Пока я стоял, разглядывая его и раздумывая над тем, не может ли этот знак быть осажденным, к моему крайнему изумлению он начал таять и, наконец, совсем исчез. «Боже мой! Уж не магия ли это? — подумал я, уставившись в пустое теперь место. — Может быть, меня окружают невидимые силы? Но добры они или злы?» Тут мне припомнилось прочитанное в одной книге по оккультизму, будто человек всегда окружен силами и факторами, точно соответствующими его мыслям. «Мои мысли чисты, мотивы мои не эгоистичны», — громко сказал я. И мне показалось, что прозвучал внутренний голос: «Тогда тебе нечего бояться, нечего бояться, нечего бояться».

Я бережно положил письма в карман, спустился вниз и вышел на лужайку, чтобы успокоиться, привести в порядок мысли. Однако, все мое существо было переполнено нетерпеливым ожиданием вечера. Камилла тоже сошла вниз, со смехом заметила, что я слишком много думаю, и стала уговаривать поехать кататься. Полагая, что небольшая прогулка пойдет мне на пользу, поможет подготовиться к близящимся испытаниям, которые уже рисовало мое воображение, я согласился. И вскоре мы летели по прелестным бульварам, наслаждаясь свежим утренним воздухом великого города искусств.

Часом позже, накатавшись и решив дать нашим лошадям слегка остыть, мы остановились у Лувра и вошли в знаменитую картинную галерею. Внимание тут же привлекла огромная толпа, стоявшая перед картиной, по всей видимости, только недавно выставленной для обозрения.

Когда мы подошли ближе, от толпы отделился высокий человек восточного типа с оранжевым тюрбаном на голове, и я расслышал, как он, проходя мимо нас, говорил сам с собою: «Опасно… Священные истины не должны открываться таким образом. Что за поспешность!»

Я оборотился к картине. Она была исключительно больших размеров, но первое, что привлекло мое внимание, это множество мистических символов. Полотно называлось «Заря»; подпись автора состояла из переплетений пяти- и шестиконечных звезд. На картине два великолепных занавеса в красных тонах, скрепленные вверху золотой пятиконечной звездой, ниспадали справа и слева. Тот, что справа, открывал молодой человек, прекрасный, как Аполлон. Придерживая занавес левой рукой, в правой он держал золотой жезл в виде крылатого кадуцея, на челе юноши сиял золотой знак Меркурия.

Фигура слева изображала Венеру во всей красе. Золотой знак на лбу богини будто искрился, а крылатый шар небесно-голубого цвета, покоившийся в ее руке, казался живым. На переднем плане в клубах темного удушливого дыма были изображены сонмы каких-то отвратительных тварей, а под ними — три группы, очевидно, символизировавшие войну, болезни и голод. Задний же план за занавесом был наполнен золотым светом. И там богатые поля и прекрасные города, населенные счастливым народом, ликующим, как в праздник, раскинулись далеко, до голубых, увенчанных снегами гор на горизонте. В этом золотом свете, занимая центр композиции, стояли пять фигур, которых я распознал как пятерых великих религиозных наставников мира, — Зороастр, Конфуций, Будда, Христос и Мухаммед.

В центре на огромном лотосе сидел в медитации Будда. Справа от него — лучащийся красотой любви Христос немного наклонился вперед, чтобы возложить на голову мудреца венок из лотосов. Слева от Будды — Мухаммед с сияющим лицом, попирая обутой в сандалию ногой сломанный меч, возлагал венец на голову Христа. Зороастр и Конфуций, один справа, другой слева, смотрели на них с улыбкой и, держа свитки пергамента, знаменующие закон, указывали на счастливые поля позади.

Над этими пятью великими Учителями находилась центральная фигура — чудесней всех остальных, на которую были устремлены восхищенные взоры держащих занавес Венеры и Меркурия. Тогда я не понял ее значения, но она обладала силой, которая пробудила в душе, даже при всем моем невежестве, необычайные чувства. Изображенная художником овальная сфера туманной дымки казалась живой, восхитительно переливалась неземным цветом. Внутри этой сферы, подобная тем, что окружали ее, находилась пятиконечная лучащаяся золотым светом «звезда». Затаив дыхание, смотрели мы, охваченные таинственным очарованием картины, ощущая чудесные силы, пробужденные в наших душах.

Из этого состояния нас вывели голоса людей, которые, приближаясь, вели весьма бурную беседу. Обернувшись, мы увидели восточного человека с директором и четырьмя важного вида господами. «Да, картину необходимо закрыть немедленно, а вечером снять, — говорил директору тот, кто, видимо, был среди них старшим. — Позаботьтесь об этом, месье, сделайте все без промедления». Директор тотчас же ушел, остальные продолжали беседовать в пониженном тоне. Через несколько минут директор вернулся в сопровождении нескольких помощников, несших огромный занавес, которым они немедленно закрыли чудесную картину. А зрители стояли рядом, пока все не было сделано.

Когда они уходили, я слышал, как старший сказал спутнику в чалме: «Это очень неблагоразумно со стороны Церола — вывесить ее здесь. Ведь всякий, обладающий даже отрывочными познаниями, изучая ее всего лишь час, узнает достаточно, чтобы стать опасным. Впредь подобные произведения следует представлять нам на проверку».

Камилле и мне, неплохо разбиравшимся в живописи, работа понравилась; нам были непонятны слова этих людей и их столь неожиданное решение. Когда мы покинули галерею, она сказала, что распоряжение отдал генерал Каро — военный министр, а все его спутники — видные правительственные чиновники. Кто такой восточный человек, она не знала, но по его замечаниям, которые я слышал, когда входил в зал, было понятно, что он обладал влиянием и явился причиной того, что картину приказали закрыть и убрать. Изучение символов и опыт последнего времени навели меня на некоторые мысли, кажется, я мог бы пролить немного света на этот предм


убрать рекламу




убрать рекламу



ет, но, помня о своей клятве, хранил молчание.

Уже наступил полдень, и мы вернулись домой. В записке было сказано: «сегодня после полудня». Во сколько точно — мне не было известно, поэтому я подумал, что лучше всего быть готовым в любое время, и как только обед закончился, отправился в свою комнату. Там мысли мои вернулись к картинной галерее. По-видимому, художник был мистиком. Символы, которые он использовал, явно указывали на это. Но кто такой Церол? Я никогда прежде о нем не слышал, хотя весь последний год ставил своей задачей познакомиться с каждым достойным внимания живописцем и деятелем искусства в городе. Связаны ли правительственные чиновники с тайной организацией? Мои мысли продолжали вращаться вокруг тайн, окружавших меня, когда около четырех часов слуга принес карточку с инициалами «М.П.» и сказал, что пославший ее ждет в экипаже у парадного подъезда.

Я спустился вниз, подошел к экипажу, возница открыл его дверцу, и женщина, сидевшая там, подвинулась, освобождая мне место рядом с собой. Она была одета в черное, лицо ее скрывала густая вуаль, но когда экипаж тронулся, пара прекрасных белоснежных рук, лежащих на коленях, сказала мне о том, что она должна быть молода. В то же самое время неописуемое чувство покоя и легкости охватило меня.

— Месье, вероятно, неудовлетворен знаниями, полученными в колледже, коли ищет мадам Петрову? — вопрос был задан необычайно нежным, музыкальным голосом, от которого меня окатила волна радости.

— Да, мадам, — ответил я, полагая, что говорю с самой Петровой, — знания, полученные там, хороши до той поры, пока это касается фактов, не нуждающихся в объяснении. Но они поверхностны и не могут удовлетворить ум, желающий познать истинную природу вещей.

— Вот как? — произнесла она, и я вновь ощутил радостный трепет. — Ум месье склонен к философии, не так ли?

— С самого детства, мадемуазель, — начал я, поменяв форму обращения в надежде получить хотя бы намек наличность собеседницы, узнать о ней хоть что-нибудь, — меня обучали рассматривать вещи в философском свете. Поэтому я, естественно, так и делаю.

— Вам очень повезло, месье, что у вас были такие учителя. В наше время немногим достается подобная удача.

Итак, экипаж быстро катился вперед, а она пока не дала никакого намека. Но каждое слово, произнесенное моей неизвестной спутницей, наполняло меня никогда прежде не изведанным наслаждением. Я впивал ее музыкальный голос, будто некий восхитительный напиток, и был так поглощен своей спутницей, что не обратил внимания на маршрут, которым мы ехали. Она зачем-то посмотрела на ладонь своей тонкой изящной руки, и я воспользовался возможностью спросить:

— Вы верите в хиромантию, мадемуазель?

Она быстро сжала руку и, повернувшись ко мне, сказала:

— Разве ладонь руки не является одной из самых чувствительных частей тела? Ведь сказано в писаниях, что рука вся покрыта светом. Можно ли взглянуть на руку месье?

Я протянул ей свою руку, и она мягко взяла ее. О, что значит эта великая радость, охватившая мое сердце? Какое наслаждение в этом прикосновении! Не ошибаюсь ли я? Вуаль была двойной, и я не мог видеть ее лица, но мне показалось, что она вздрогнула и голос слегка изменился, когда она произнесла:

— Месье никогда не любил. Вот как!? — и добавила быстро: — В этой жизни.

— А мадемуазель верит, что были прошлые жизни? — поинтересовался я.

Ничего не ответив, она продолжила:

— Но линии и бугры говорят, что на двадцать втором году вашей жизни или близко к тому вы встретите свою избранницу и будете любить глубоко. Можно спросить, сколько вам лет, месье?

— Мне уже двадцать два, — ответил я поспешно, ибо очень хотел, чтобы ее слова оказались правдой, и в душе вспыхнула тайная надежда, что этот момент уже близок, почти рядом. Но тут экипаж остановился, и незнакомка выпустила мою руку. Я выглянул в окно.

Мы находились перед гранитной аркой, которая обозначала въезд в дворцовую резиденцию, расположенную посреди огромного луга, окруженного высокой чугунной изгородью с гранитными столбами. Взглянув вверх, я обратил внимание на скульптурную группу, венчавшую арку: громадного бронзового тигра — само покорное смирение — держал на цепи крылатый купидон, стоящий на золотом яйце. «Кто бы ни были люди, живущие здесь, — подумал я, — они знают толк в искусстве». Было очевидно, что группа исполнена значения и ценность ее именно в нем, а не просто в искусном исполнении.

Спутница заметила мое восхищение и, когда чугунные ворота неожиданно распахнулись сами, будто по волшебству, сказала: — Я вижу, у вас глаз художника. Понимаете ли вы, что это означает?

— Я могу ошибиться. Прошу вас, объясните.

— Группа означает весьма многое. Но если говорить вкратце, тигр символизирует животную природу человека-бестию, подчиненную и посаженную на цепь любовью, которая, согласно учению мистиков, рождается из золотого яйца.

В ее голосе звучала нежность, от которой таяла моя душа, и впервые в жизни я почувствовал трепет зарождающейся любви.

— Прекрасная идея, — похвалил я. — Если судить о людях, живущих здесь, по их искусству, они должны быть чисты и благородны.

— Таковы они и есть, — подтвердила она.

В этот момент мы ехали по покрытой гравием дороге, пролегавшей через ухоженную лужайку. Окруженный деревьями и украшенный цветами бархатистый газон сиял под лучами солнца во всей красе. «Если это и есть путь моего посвящения, он совсем не похож на тот, что приходил мне на ум», — подумал я. Мое воображение рисовало тяжкие испытания, от каких стыла кровь, здесь же рядом со мной женщина, которая — я знал, хоть и не видел ее лица, — должна быть прекрасна, а все вокруг так светло и радостно. Но может, это лишь затишье перед бурей? Что ж, я готов встретить ее.

Моя спутница молчала, пока мы подъезжали к дому. Это был образец классической архитектуры, облицованный полированным мрамором. Остановившись у ступеней, поднимавшихся к коринфскому портику, украшенному двумя скульптурными группами по краям, возница открыл дверцу кареты, и я учтиво помог даме сойти. Указывая дорогу, она прошла в зал, который представлял собой произведение искусства. На стенах висели чудесные картины, пилястры коринфских колонн по сторонам были отполированы, как зеркала. Незнакомка проводила меня в большую приемную и, сказав, что вернется через несколько минут, вышла. Не успел я оглядеться, как она вернулась и велела мне следовать за собой.

Мы снова прошли через зал, поднялись по мраморной лестнице и очутились перед дверью, которую она открыла, не постучав. Я оказался в комнате, отделанной в светло-голубых тонах. За столом, покрытым голубым шелком, затканным мистическими символами, сидела женщина крепкого телосложения лет около шестидесяти. У нее было широкое, покрытое морщинами лицо, казавшееся на первый взгляд грубоватым, но вскоре я понял, что оно обладает способностью мгновенно изменяться. Поражали ее глаза — они, казалось, читали в душе. Женщина жестом показала мне садиться и, не говоря ни слова, уставилась на меня своими голубыми глазами. Смотрела почти минуту, а затем спросила:

— Записка при вас?

Я вручил ей записку, которую получил утром. Она убрала ее в ящик стола и продолжила:

— Вас зовут Колоно?

— Да, мадам.

— Ну-с, молодой человек, зачем вы сюда пришли?

Я подумал, что ее тон и манера речи несколько бесцеремонны, но ответил:

— Хочу вступить в Братство.

— Каковы ваши мотивы? — Ее проницательные глаза ловили мой взгляд.

— Я жажду обрести знание.

— Для чего вы ищете знания? Для личных целей?

— Нет у меня эгоистических целей. Это врожденное желание. С той поры, когда я был еще ребенком, во мне росло стремление узнать истинный смысл вещей, таинство жизни всегда казалось неодолимо чарующим моему уму.

— И вы думаете, что Братство может привести вас к этому знанию, не так ли?

— Здесь должны быть те, кто осведомлен больше, чем люди во внешнем мире.

— Откуда вам это известно? — спросила она резко.

— От моих родителей, — ответил я.

— О! И вы основываетесь на их утверждениях?

— Мои родители, будучи членами Братства, должны были знать об этом. Они не стали бы меня обманывать. Кроме того, у меня есть внутреннее сознание, которое подсказывает мне, что Братство существует и что среди его членов — возвышенные мужчины и женщины, обладающие глубокими познаниями, силой и богоподобной мудростью.

— Ах, так вы верите во внутреннее сознание? — На мгновение ее лицо смягчилось и сразу стало более женственным.

— Я верю в то, что человек является храмом Божественности и что в нем живут удивительные силы и способности.

— Человек — не только храм Божественности, человек и есть Божественность, совершенный человек — это Бог! — сказала она со страстностью, исключавшей возражения. Затем, внезапно сменив тему разговора, спросила:

— Что вы думаете о нынешнем социальном устройстве мира?

В то время я, хотя и вырос в среде аристократов и состоятельных людей, был тем, кого слишком консервативные люди назвали бы вольнодумцем, и ответил на поставленный вопрос соответственно:

— Я думаю, оно ненормально, чудовищно и противно божественному намерению. Социальное устройство, при котором альтруизм и индустрия стали жертвами алчности и лени, не может долго быть насмешкой над вечной справедливостью, его конец близок.

Эта странная женщина усилием воли контролировала выражение своего лица, но по лучистому свету в глазах я понял, что высказал чувства, близкие ее собственным.

— И как это завершится? — спросила она.

— Все зависит от людей. Если со временем моральные устои станут достаточно сильны, нынешнее плачевное положение дел уступит место чему-то более высокому. Однако, если эти моральные перемены слишком надолго откладывать, то, подобно многим цивилизациям прошлого, мы ввергнемся в хаос, в ночь ужаса. И тогда из оставшихся осколков через годы и столетия тяжких трудов и горя будем строить вновь.

Беспокойство, которое всегда находило на меня в моменты полной откровенности, сейчас поднималось изнутри. Я едва мог усидеть.

— А что бы вы предприняли, чтобы помочь человечеству предотвратить роковую судьбу? И насколько вы лично заинтересованы в этом?

— Мадам, я сделаю все, что в моих силах. Но что я могу? Я всего лишь маленький, незначительный человек, а посмотрите, сколько должно быть сделано!

— Вы как отдельная личность можете немного, но как орудие Бесконечного — многое.

Я хотел сказать еще кое-что, но она снова резко изменила тему беседы.

— Знаете ли вы точное время своего рождения?

Вспомнив числа, сообщенные месье Дюраном, я назвал их. Нисколько не удивившись точности моей информации о часе рождения, который знают немногие, она записала все в маленькую книжечку. Затем, открыв ящик, вынула оттуда карточку и вручила ее мне, сказав:

— Приходите по этому адресу завтра утром в девять часов, предъявите карточку. Никому ни о чем не сообщайте, отправляйтесь один. Сейчас вы свободны.

Провожатая в вуали ждала в зале. Не говоря ни слова, она повела меня другим путем на первый этаж. В боковой галерее, по которой мы проходили, висело множество прекрасно выполненных портретов мужчин и женщин. Здесь были представлены все великие нации земли: индусы, китайцы, турки, греки, египтяне и все современные западные нации. На ходу я бросал на них торопливые взгляды, и вдруг невольный возглас сорвался с губ, когда мой взор упал на висевшие бок о бок портреты моих отца и матери, запечатленных в полный рост. Картины явно были написаны с них не в юности, а в последние годы. Моя спутница, шедшая немного впереди, остановилась, но, заметив, что вопрос готов сорваться с моих уст, молча, жестом указала мне следовать за ней. Мы вышли наружу через мраморный портик к ожидавшему нас экипажу. Возница предупредительно открыл дверцу, и к моей радости девушка села вместе со мной. Она первой нарушила молчание, но только когда мы миновали арку ворот.

— Почему вы, месье, вскрикнули в галерее? Узнали кого-то на портрете?

— Никого, кроме моих отца и матери, — ответил я. — 0, мадемуазель, как они попали сюда? И какое поразительное сходство!

— Все члены высоких степеней Братства представлены в этом собрании, — сказала она. — Хотели бы вы, чтобы и ваш портрет был там?

— Он будет там, если это в человеческих силах.

— Месье и не догадывается, что значат его слова. — Ее голос снова был нежен, и каждое слово волновало меня не меньше, чем в предыдущую поездку.

— Мои родители добились этого, а значит, смогу и я. Каждый человек способен достичь такой великой цели, если только проявит волю. Они доверили мне совершить это, и я совершу. А ваш портрет, мадемуазель, там есть?

— Ну разве может такое слабое существо, как я, подняться до подобного величия? В той галерее, месье, не может быть портрета того, кто таит мысли о любви. Как же может женщина, рожденная для любви, когда-либо достичь этого?

Сердце мое подпрыгнуло, горло перехватило, ибо мне показалось, что ее слова имеют тайный смысл. Успокаивая свое дыхание, я возразил:

— Но моя мать любила, а она там.

— Значит, она должна была принести свою любовь в жертву.

И тут последние разговоры моих родителей еще раз пронеслись в памяти; вспомнилось грустное отплытие матушки на роковом пароходе; затем на ум мне пришли все тайны последних нескольких дней. Словом, я был близок к тому, чтобы снова потерять самообладание, когда спутница, будто читавшая мои мысли, сказала:

— Существуют три великих шага в продвижении человека к совершенству, и все их можно объединить одним словом — самообладание. По отдельности — это контроль над телом, контроль над умом, контроль над сердцем. Славен тот, кто управляет телом, еще более — тот, кто контролирует ум, но из всех по-настоящему велик тот, кто овладел сердцем.

«Очень верно сказано», — подумал я, чувствуя, что при звуках ее голоса меня всего обдает жаром. О, как же я жаждал увидеть лицо за этой жестокой черной вуалью! Вспомнились слова отца о родственных душах. Может, это она и есть? И я рискнул спросить:

— Мадемуазель, вы говорили, что рождены для любви, а слышали ли вы про близкие души и верите ли в них?

Она села вполоборота ко мне, и я увидел, как — в этом не было сомнений — затрепетала ее рука, и услышал дрогнувший голос:

— Да.

Волнение мое усилилось, но, стараясь говорить спокойно, я продолжил:

— В чем суть этого учения, мадемуазель? Значит ли это, что все души имеют своих суженых?

— Нет. Возможно, это общепринятая идея, но она ошибочна. Истинное учение таково: существуют души, — но не все, — которые стали нераздельно связанными, благодаря гармоничному союзу, достигнутому в прошедших жизнях. Такие случаи редки, но они известны.

Я приготовился задать новые вопросы, но экипаж уже остановился перед домом Дюранов.

— Неужели приехали? О Боже, так скоро!? — вырвалось у меня, когда возница открыл дверцу. Заметила ли она, как я медлил выйти из экипажа, и тоску, мелькнувшую в моих глазах, не знаю, но на прощанье протянула мне свою прекрасную тонкую руку. Я не смог сдержать порыва и нежно поднес ее к губам. И этот поцелуй словно бы укрепил нашу магнетическую связь.

— До свидания, — сказала она, закрывая дверцу кареты, и я полуавтоматически направился к дому.

Она уехала. Только сейчас я осознал во всей полноте, что влюблен. «Да, я влюблен в незнакомую женщину, лица которой даже не видел! Мне неизвестно ее имя, замужем она или нет, стара или молода. Боже мой, какое сумасшествие! Она должна быть молода, ее руки сказали об этом. Но ведь и у старых людей иногда бывают молодые руки. А этот голос, этот острый ум?.. Ну, Колоно, ты — чудак: отправился на распятие, а вместо этого влюбился». Так размышляя, я вошел в дом как раз ко времени ужина. Камилла и супруги Дюраны держались со мной, как и прежде, и не задавали вопросов, которые могли смутить меня. После легкого ужина и милой застольной беседы я вышел прогуляться с Камиллой.

Вот, здесь была девушка, прекрасно образованная, прелестная, совершенная, рядом с которой я прожил год и с родителями которой был в самых лучших отношениях, однако, я не ощущал ничего, похожего на любовь, или, по крайней мере, на чувство, которое испытал, находясь рядом с той незнакомкой. Из числа ли я тех редких душ, о которых она упоминала? Не она ли моя близкая душа? Как таинственна жизнь! Сколько в ней скрыто загадок! Эта мысль доставляла мне удовольствие, и я обнаружил, что все время к ней возвращаюсь.

Глава 7. ЧЛЕН ПЯТОГО УРОВНЯ

 Сделать закладку на этом месте книги

На карточке, полученной от мадам Петровой, стоял адрес: «Монсеньор Раймон, улица Нотр-Дам-дез-Шан». А затем следовало несколько строк, написанных от руки, на языке, который я принял за санскрит. Не будучи знатоком санскрита — мне были известны лишь алфавит и простые словосочетания, — эту надпись я разобрать не смог. Придя по данному адресу точно в указанное время, я был встречен у дверей непритязательного жилища маленьким, нервного вида человеком с черной острой бородкой и сильно нафабренными усами. Ознакомившись с предъявленной карточкой, он мгновение внимательно рассматривал меня, а затем пригласил войти и садиться.

— Назовите, пожалуйста, свое имя? — любезно обратился он ко мне.

— Альфонсо Колоно.

— Что ж, месье Колоно, вас послали сюда, чтобы я выяснил, насколько обширны ваши познания. Желаете приступить к экзамену сразу или вам нужно время для подготовки?

Хотя это и было немного неожиданно, я решил не терять времени:

— Готов прямо сейчас.

— Ну, раз нет никаких препятствий, мы начнем немедленно. Надо, значит надо. Пройдите в ту комнату.

Комната выглядела как настоящая университетская лаборатория. На стенах висели доски, карты, схемы и чертежи, а на нескольких столах стояли глобусы Земли и небесных сфер, склянки с химическими веществами, инструменты, приборы, какое-то оборудование. Работа началась без промедлений, и в течение семи дней мои познания в самых разных областях подвергались суровой и детальной проверке. Этот маленький человек, казалось, обладал почти всеохватывающим знанием и воспринимал все системно и упорядоченно.

На седьмой день в полдень, ни словом не дав понять, как оценивает мой уровень, экзаменатор протянул мне карточку с текстом, написанным на санскрите, велел идти домой и ждать развития событий. Ни слова ободрения, ни намека на похвалу, ни довольного взгляда.

Я вернулся домой, думая, что тьма неопределенности сгустилась, как никогда, и, очевидно, продвижение мое медленно. Прошла неделя, а вестей не было. Я поинтересовался у месье Дюрана, как мне это расценивать. Он ответил, что сделал все от него зависящее, что впредь я должен положиться на судьбу и надеяться лишь на себя. Только на четырнадцатый день вечером по почте пришла записка с приглашением опять посетить месье Раймона. Я отправился туда, сгорая от нетерпения.

Экзаменатор встретил меня у дверей и провел через зал в заднюю комнату. Войдя, я увидел там четверых мужчин, сидевших за столом. На их лицах были черные маски, скрывавшие даже бакенбарды. По знаку месье Раймона я занял место подле него, а один из мужчин протянул мне через стол бумагу. Остальные не спускали с меня глаз. Развернув лист, я обнаружил на нем текст клятвы с пропусками, предназначенными для заполнения. Она гласила:

«Я, Альфонсо Колоно, сын Фердинандо и Нины Колоно, во имя своих родителей и священной для меня чести, в присутствии своей живой души и Бога Всемогущего торжественно клянусь сохранять нерушимо в тайне до смерти все, что относится к учениям и наставлениям, которые я могу получить в тайных Герметических школах. Я также клянусь никогда не разглашать и не открывать что-либо, касательно людей, предметов или мест, о которых могу узнать, вступив в контакт с этими школами».

— Подпишете ли вы это? — спросил человек, подавший мне бумагу.

— Да, но с одним уточнением, — ответил я.

— Каким?

— Чтобы мое представление о Боге не могло быть неверно понято и истолковано, мне бы хотелось вставить слова «Беспредельного» и «Духа Всепроникающего» после слова «Бог». Я не верю в Бога в том значении, какое этому слову придают многие.

Четыре человека переглянулись, а затем посмотрели на месье Раймона.

— Очень хорошо, — сказал главный из них, — мы принимаем эту оговорку.

Он взял лист, вписал в него вышесказанные слова и, закончив, передал мне снова. Еще раз прочитав клятву, я подписал ее. Затем все пятеро подписались как свидетели. И тут я заметил, что каждый из них возле своей подписи поставил особый, отличный от других знак.

— Теперь, месье Колоно, — заговорил председатель, взяв документ, — вы являетесь признанным членом пятого уровня четвертой степени. Четвертая степень имеет семь уровней, вы родились на третьем и в течение восьми лет были членом четвертого, не сознавая этого. На более высокие ступени люди переходят, когда это позволяют их развитие и познания. Членство подтверждается не каким-то удостоверением, а соблюдением правил. Те, кто подчиняется правилам и ведет жизнь в согласии с ними, уже являются членами, порой нимало не подозревая об этом. Пароль для вашего нынешнего уровня — «Учение. Терпение. Знание». Все продвижение зависит от усилий ученика и от чистоты мотива, питающего его жажду знания. Помните, с самого начала все зависит от вас и только от вас. Не спрашивайте советов, полагайтесь на свою внутреннюю силу. Сейчас вы свободны. Вечером в следующий четверг будет бал-маскарад в особняке месье Каро, мы пришлем за вами. Просим вас присутствовать.

Закончив, он дал знак, что я могу идти, и месье Раймон проводил меня до дверей. На обратном пути я задавался вопросом: «Какая связь возможна между балом-маскарадом и оккультной школой?» Затем на ум пришло имя Каро. «Каро — это же военный министр, по чьему приказу из Лувра убрали картину! Так, разрозненные происшествия обретают связь. За мной пришлют кого-то. Надеюсь, это будет моя незнакомка. Но будет ли она в маске, или я, наконец, увижу ее лицо?» В таких раздумьях я вернулся домой и с еще большим усердием принялся за учебу.

Настал вечер четверга. Я оделся монахом и стал ждать обещанного экипажа. Был восьмой час, когда карета подъехала к парадному подъезду. К моему разочарованию из нее вышел мужчина, позвонил в двери и передал для меня записку. «Джозеф Генри, — прочел я, — ожидает вас внизу». Бросив последний взгляд в зеркало и оправив костюм, я вышел и присоединился к нему. Где находился особняк Каро, мне не было известно, но карета катила к центру города.

— У вас есть карточка, данная месье Раймоном? — спросил мой спутник на чистейшем английском.

— Да, — ответил я.

— Тогда нет необходимости, чтобы я сопровождал вас, и поскольку у меня есть другие очень важные дела, которые требуют моего внимания, я сейчас покину вас, далее в моем экипаже вы поедете один. Когда подойдете к дверям бального зала, покажите вашу карточку и отвечайте на все вопросы, которые вам могут быть заданы, а также подчиняйтесь всем приказам, которые могут быть отданы.

— Все будет сделаю в точности, как вы сказали, — пообещал я, в то же время рассуждая про себя, что это — довольно странная процедура для того, чтобы получить позволение войти в бальный зал. Далее мы ехали в полном молчании. Когда добрались до церкви Мадлен, мужчина вышел из экипажа, который развернулся и быстро покатил прочь. Возница гнал по ярко освещенным центральным улицам, тротуары которых были заполнены толпами веселых и беззаботных людей, затем по бульвару, значительно более скупо освещенному. Минут через тридцать довольно быстрой езды мы подкатили к воротам особняка, находящегося на некотором удалении от улицы. После короткой остановки въехали в ворота и встали у парадного входа.

Когда я выходил из кареты, женщина в черном под вуалью вышла из своего экипажа, остановившегося впереди нас. Увидев меня, она было сделала шаг навстречу, будто хотела заговорить со мною, но высокая фигура, закутанная в плащ, прошла между нами, и я услышал слова «четыре плюс три». Женщина немедленно отвернулась и поспешно стала подниматься по ступеням, в то время как мужчина исчез за колонной. То же самое ощущение счастья, какое я испытал, общаясь с незнакомкой в черном несколько недель назад, снова охватило меня, и окрепла уверенность, что это — та самая особа. Быстро поднявшись по лестнице и войдя в приемную, я увидел, как она исчезает за боковой дверью. Приемная была полна людей в масках. По-видимому, что-то задерживало их перед входом в бальный зал. Пробравшись ко входу, я обнаружил, что гости проходили по одному и дверь закрывалась на несколько минут за каждым. Заинтригованный такой процедурой, я дождался своей очереди и подал билет швейцару в маске. Он пропустил меня лишь после того, как тщательно осмотрел карточку, затем возвратил ее и закрыл за мной двери.

Повернув по узкому проходу направо, я оказался в небольшой квадратной комнате, залитой зеленоватым светом единственной лампы. За столом справа сидел мужчина преклонных лет, длинные белые волосы, борода и кустистые брови придавали ему поистине древний вид. Слева от меня за другим столом сидела одетая в черное женщина, чьи юные черты были лишь наполовину скрыты маской. Ее черные проницательные глаза сверкали, как угли.

— Ваше имя? — спросил старец.

— Альфонсо Колоно.

— Вы клянетесь, что это так? — раздался неожиданно низкий голос женщины.

— Да.

— Позвольте посмотреть вашу карточку.

Я подал. Они поочередно осмотрели ее и вернули мне.

— Место и дата вашего рождения? — спросил старец.

— Париж, 5 июня, 18… года.

— Час?

— Семь сорок пять утра.

— Пройдите налево, — сказала женщина, записавшая все ответы. И будто по тайному сигналу, слева открылась дверь. Войдя в нее, я очутился в комнате, схожей с первой, перед мужчиной в маске.

— Брат, — обратился он, пригласив меня сесть, — все эта предосторожности, через которые вы прошли, могут показаться не к месту, странными для подобного случая, поэтому я дам пояснения. Те, кто приглашен на этот бал — наши избранные сыны и дочери, можно сказать, цвет всего мира. И мы должны оградить их от волков, которые, скрываясь под внешним лоском, оскверняют души. Жизнь, которую ведут избранники, делает их особенно чувствительными ко всякой злой мысли и недоброму воздействию. Поэтому мы должны окружить их заботой. Вы удостоитесь этим вечером общения с самыми чистыми и совершенными мужчинами и женщинами. Конечно, есть и выше них, но те не от мира сего. Мы верим, что вы достойны оказанного вам доверия. Ваше присутствие на балу само по себе является официальным представлением всему собранию. Формальности и условности, необходимые среди притворства и обмана внешнего мира, здесь неведомы. Все тут братья и сестры. Идите! Войдите в жизнь в ее высшем проявлении, когда сердце и ум объединяются в гармонии с ритмичными движениями тела и царит самая чистая любовь.

Он открыл дверь, и я очутился в ярко освещенном бальном зале. Нежные звуки вальса наполняли помещение, приятные ароматы разливались в воздухе. На мгновение я остановился в дверях, оглядывая зал в надежде увидеть ту, которая носила черное платье. Но ее не было видно нигде.

— Признает ли святой отец за женщиной равные с мужчиной права? — произнес женский голос рядом со мной. Обернувшись, я обнаружил миловидную пастушку и, удивленный подобным вопросом в такое время, ответил то, что думал по этому поводу:

— Пол не должен создавать препятствий равноправию. Сердце и разум определяют все. В том, что касается сердца, все права должны принадлежать женщине, в этом ее совершенство, в том же, что касается разума, — мужчине.

— Ах, значит, святой отец не думает, что женщина равна мужчине по уму?

— Как правило, нет. Исключения, по правде говоря, есть, но только исключения.

— Что ж, святой отец не может рассматривать танец, как нечто от ума, поэтому я приглашаю его станцевать со мной вальс.

Происшествия последних дней не относились к разряду таких, которые могли способствовать веселому настроению; внезапное появление матери и исчезновение отца, экзамены и занятия настроили меня на серьезный лад. Но я не смог отказать, и вскоре мы уже скользили по полированному полу, захваченные ритмом танца.

Заставьте любую группу людей делать одновременно какое-то общее дело, — не важно, насколько оно просто и незначительно само по себе, — и вы объедините их в сообщество. Вскоре и я почувствовал себя частью собрания этих свободных и радостных людей, позабыл свои заботы, беспокойство и, наслаждаясь вальсом, с удовольствием разглядывал публику. Моя партнерша танцевала так грациозно, будто я держал фею в своих руках. Чувство, наполнявшее меня, не походило на волнующее сердце ощущение, которое вызвала во мне женщина в черном, но в радости той минуты она была забыта. Вальс закончился, и снова я стал отдельным индивидуумом. Серьезные мысли опять вкрались в мой ум, и, припомнив, что на мне монашеская одежда, я решил воспользоваться преимуществом своего персонажа, чтобы кое-что обдумать. Но…

— А если бы епископ твоей епархии увидел тебя сейчас, развеселый монах, какое бы ты понес наказание? — спросила моя очаровательная партнерша, весело смеясь. Я скорчил постную физиономию и смиренно произнес:

— Святой отец, простите меня, это больше никогда не повторится! Я лишь на мгновение позволил прелестнице искушать меня.

— Вот еще один наглядный пример Адама и Евы и слабости бедного человека, — сказала она с дразнящим смехом.

— Да, дьявол изощренно искушает нас под личиной красоты, — подтвердил я, защищая достоинство своего героя.

— Но, отец мой, где были бы дети Адама сегодня, если бы случилось иначе? Где были


убрать рекламу




убрать рекламу



бы бедные слепые глупцы без ума и чувства, невинные, но не обладающие знанием? Благословенна Ева, которая искушала мужчину отведать плода древа, приносящего мудрость, — сказала моя крестьяночка, становясь серьезной.

— Дитя мое, ты используешь тонкие ухищрения, пытаясь защитить свою заблудшую прародительницу. Берегись впасть в ересь.

— Ересь?! Разве в самих Писаниях не говорится об этом? Разве Ева не искушала Адама есть плод от древа, приносящего знание добра и зла и сделавшего людей подобными богам? Кто вправе осуждать столь высокое и благородное стремление?

— Дитя! Дитя, покайся в грехах, пока гнев Божий не обрушился на тебя! — сказал я, думая с интересом: «Все ли здесь такие, как она?»

— У Бога нет гнева. Писания говорят, что Бог есть Любовь.

— Дочь моя, кто научил тебя так ложно толковать священные слова Писаний?

— Да ведь две тысячи лет монахи, подобные тебе, искажали истину и забивали людские умы заблуждениями, а ты еще осмеливаешься спрашивать — кто! — Глаза ее сверкали огнем задора и возмущения. Было очевидно, что она спорит от всей души. Это становилось интересным. Я был почти загнан в угол, но ответил, чтобы поддержать свою роль:

— За это люди должны осуждать себя, а не нас. Да, мы укрываем священные истины под определенной формой и символикой. Люди же без рассуждений подбирают лишь скорлупу, теряя ядро истины, кормятся шелухой, не видя зерен.

— Но почему же не учить простой, чистой истине? Зачем этот словесный обман?

— Потому что метать бисер перед свиньями — значит затаптывать его в грязь, это потеря времени и неблагоразумие.

— Ах! Неужели святой отец намекает на оккультизм в римской церкви?

— Ш-ш-ш. Не так громко; у стен могут быть уши. Что тебе ведомо об оккультизме, дочь моя?

— Разве что самая малость, — ответила она быстро и чуть-чуть таинственно. Я ничего на это не сказал, и мне показалось, что она этим несколько обескуражена. По-видимому, я попался — здесь существовал некий пароль.

— А, я понимаю, — произнесла она. — Пойдемте со мной, и я покажу вам, что нам известно.

Любопытствуя, что будет дальше, я последовал за своей собеседницей и только теперь заметил, что по сторонам зала находится ряд дверей. Она постучала в одну из них четыре раза. Дверь сразу открылась, и мы вошли. Комната была уставлена полками с книгами, по ее зеленым стенам тянулся фриз из мистических символов. За несколькими столами располагались группки мужчин и женщин, по всей видимости, погруженных в занятия. Каждая группа состояла из шести человек, а седьмым был, без сомнения, наставник. В центре комнаты за полукруглым столом сидел мужчина средних лет, чье лицо лишь частично скрывала черная маска. Подойдя к нему, моя спутница произнесла:

— Новый ученик.

— Позвольте посмотреть вашу карточку, — попросил он и, проверив ее, сказал девушке:

— Группы на сегодняшний вечер уже составлены, но если мадемуазель оставит месье на мое попечение, я позабочусь, чтобы занять его.

Моя провожатая поклонилась и уже собиралась удалиться, когда я поинтересовался, не будет ли против правил встретиться с нею после бала. — Я буду ждать святого отца у входа, — весело пообещала она и покинула нас.

— Месье, — мужчина пододвинул кресло, пригласив меня сесть рядом с ним, — в вашей карточке, данной Э.Э. (экзотерическим экзаменатором) месье Раймоном, говорится, что вы с честью сдали экзамен и достаточно образованы, чтобы получить дальнейшие и более сложные наставления. С этой поры предметом вашего обучения станет великая тайна, которой незаслуженно пренебрегали, — человек, включая все, что к нему относится в социальном и личном аспектах, но, прежде всего, человек, как существо. Чтобы ближе подойти к сути дела, изучайте самого себя, ибо вы сами являетесь человеком. Ваше присутствие здесь означает, что вы сравнительно свободны от предубеждений, готовы и полны желания познать свою природу, хорошее и плохое в ней лицом к лицу. Так ли это? — Да, — ответил я, подумав, что наконец-то ступил на верный путь.

— Очень хорошо. Тогда знайте, что всякий человек двойственен по своей природе — мужчина и женщина в одном. Так говорится в столь неверно толкуемой книге Бытия, если читать меж строк. Эти мужской и женский элементы образуют и ваше существо. Сейчас вы — мужчина, потому что в вас превалирует мужской элемент. Но женский тоже живет в вас, однако, только как содействующий фактор. Первое, что вам надлежит сделать, первый великий шаг во всех оккультных посвящениях — приведение этих двух элементов в состояние равновесия. Мужчина должен соединиться с женщиной, разум с сердцем. Разум, которым не руководит сердце, или интуиция, рождающаяся там, ведет только к материализму и холодным, мертвым формам. Ему не разрешить загадки вселенной. Сердце, разлученное с разумом, ведет только к слепой, фанатичной вере, коей неведом здравый смысл, ибо тогда фантазия руководит неуправляемым воображением. Для достижения высшего озарения рассудок и совесть должны идти рука об руку, неразрывно связанные.

Итак, метод, который мы используем для достижения этой желанной цели, очень прост. Но его простота может быть и обманчивой; не совершайте ошибки, правильно поймите мои слова. Мы считаем, что мужчина должен быть соединен с женщиной законными узами любви. Он с ее помощью раскрывает свою женскую природу, она с его помощью — свою мужскую, и так достигается равновесие, необходимое Свету. Таково назначение этого бала. В отличие от монахов прошлого мы культивируем пламя, что зовется любовью, но только в самой чистой его форме. Помните об этом и знайте, что ваш рост зависит от вашего союза с душой женщины. Среди наших сестер вы найдете ту, которая достойна глубочайшей любви. Если ее душа симпатически связана с вашей, сделайте ее своей избранницей. Но не делайте выбор без повеления сердца. Да будут ваши помыслы всегда чисты.

Мне вспомнились наставления родителей о симпатических душах. Так вот где мой отец встретился с матерью! Возможно, и я оказался здесь, чтобы найти свою судьбу. Мои мысли устремились к даме в черном, и я почувствовал, как внутри вспыхнуло нетерпеливое желание увидеть ее снова и лучше узнать.

— Итак, — продолжал мой учитель, — далее надлежит рассмотреть знаки, тайные слова и аллегории мистиков, в особенности Гермеса Трисмегиста, Парацельса, Якоба Беме, Элифаса Леви и мадам Блаватской, которая, к сожалению, немногими понята правильно и часто выставляема в неверном свете. Возможно, вы в определенной степени уже знакомы с опубликованными трудами этих учителей, но при поверхностном чтении трудно найти учения, скрытые в их книгах…

За этим последовала двухчасовая лекция об упомянутых учениях, и впервые мне показалось, что завеса сорвана. Труды великих мистиков были в библиотеке отца, и мы вместе читали их. Однако, хотя отец частенько намекал на эзотерический смысл некоторых разделов этих книг, он никогда не раскрывал его полностью, говоря, что добираться до истины нужно постепенно. Теперь, похоже, мне была предоставлена долгожданная возможность. Все это время в каждой группе велись занятия, люди говорили приглушенными голосами. Неожиданно по комнате пронесся одинокий музыкальный аккорд, и мой учитель сказал:

— На сегодня все, настало время сбросить маски. Мы встречаемся каждую неделю, но для того, чтобы избежать нежелательного внимания, всякий раз в доме другого члена. Ваши занятия продолжатся некоторое время. Возьмите книги названных мной авторов у месье Калльо, но выбирайте только те, в которых на определенной странице стоит специфический знак. Затем усердно изучайте их, особенно написанное курсивом.

Все мы вышли в зал, который, когда маски были сняты, оказался заполнен прекрасными, утонченными, интеллектуального вида женщинами и красивыми, серьезными мужчинами. Не было нужды в представлениях; как сказал человек у входа, достаточно того, что вы присутствуете. Я действительно оказался в таком обществе, каким оно и должно быть, где мужчины и женщины — поистине братья и сестры, чей разум занимают самые глубокие вопросы, чьи сердца полны самых возвышенных устремлений. И велика была моя радость когда я увидел здесь Камиллу, а также многих из моих светских друзей. Все они окружили меня, поздравляя со вступлением.

— Ты видишь, — сказала Камилла с улыбкой, — что женщина способна хранить тайну, если захочет, но отныне мы можем говорить с тобой немного более свободно.

— А где месье и мадам Дюран? — спросил я.

— Они — члены другой секции и, думаю, принадлежат к гораздо более высокой ступени, — ответила она.

Тут ее вниманием завладел кудрявый француз, и я отправился на поиски своей сестры-пастушки. Тщетно пытаясь найти ее, я неожиданно увидел даму в черном под вуалью, вышедшую из боковой двери. И вновь радостный трепет наполнил мое существо, даже стеснилось дыхание. Надо непременно заговорить с нею. Сейчас или никогда!

— Мадемуазель, — сказал я, — вот мы и встретились снова.

Она обернулась, но, кроме вуали, ее лицо скрывала еще и маска.

— Разве мы встречались прежде? — спросила она по-английски.

Голос был другой. Но, возможно, это из-за языка? Ведь во время поездки разговор велся по-французски, на котором я обратился к ней и сейчас и который она явно понимала.

— Мадемуазель не помнит поездку в экипаже? — поинтересовался я, все еще настаивая на французском.

— Какую поездку? — она спросила опять по-английски, и в голосе прозвучало удивление.

Вспомнив про обещание хранить тайну, я стал сомневаться: могу ли говорить более открыто? В этот момент мы подошли к другой двери, и с поклоном, который означал прощание, загадочная незнакомка покинула меня.

Чем вызвана такая холодность? Ее поведение не было похоже на поведение окружающих людей. Она даже не потрудилась говорить в дружеском тоне. Но могло ли ошибиться мое сердце? Нет! Я чувствовал, что это была она. Теперь я заметил, что некоторые все еще оставались в масках. В надежде расширить круг своих знакомств я уже собирался обратиться к одному из таких людей, как был окружен группой молодежи и увлекся дискуссией на медицинскую тему. Следующий час прошел в занимательнейшей беседе, от которой меня отвлекла маленькая белая ручка, тронувшая мое плечо. Обернувшись, я увидел свою знакомую пастушку, которая тоже пока не сняла маски.

— Я собираюсь уезжать, преподобный отец, — лукаво сказала девушка, — и хотела пожелать вам спокойной ночи.

— Не возьмете ли меня в провожатые?

— С удовольствием, если вы того хотите. — И мы вместе пошли к выходу. Пары из внутренней приемной не было, но привратник находился на месте.

— Если вы поедете со мной, то должны согласиться выполнить одно требование, — сказала моя спутница, когда мы сходили по ступеням.

— Уже согласен. Но какое?

— Я провожу вас домой в своем экипаже, — ответила она к моему изумлению.

— Как? Разве сейчас високосный год? — рискнул пошутить я.

— Это не шутка. Мое требование должно быть удовлетворено.

— Хорошо, если вы настаиваете. — Мы сели в ее карету и быстро покатили к моему дому. Нам пришлось прервать весьма интересный разговор, когда экипаж остановился у особняка Дюранов. Я вышел и поблагодарил девушку за проявленную доброту, за то, что она представила меня наставнику и отвезла домой. В ответ она сказала серьезно:

— Если бы вы продолжали усердствовать в танцах, трезвенник-монах, вам бы еще долгое время не представилась такая возможность. Вы хорошо прошли свое первое и неожиданное испытание, предпочтя серьезные занятия развлечениям. Примите мои поздравления.

— Что ж, дорогая сестра, благодарю вас и желаю вам доброй ночи. Надеюсь, вскоре мы встретимся снова, и мне будет позволено увидеть ваше лицо. Отчего вы и некоторые другие скрывают лица под масками?

— Есть такие, кому лучше скрывать, кто они, даже от своих братьев. По мере своего продвижения вы поймете причину этого. До встречи.

Мне показалось, что голос ее переменился, и — странно — я ощутил всем своим существом ни с чем не сравнимый трепет, блаженная радость опять наполнила мое сердце. Но ее уже не было. Что бы это могло означать? Была ли моя мечта о родной душе не просто мечтой? Может ли статься, что я влюблен в двух женщин сразу? Размышляя об этом, я отправился в свою комнату.

Глава 8. ИОЛА

 Сделать закладку на этом месте книги

Прошел год. Я посетил пятьдесят два урока. Каждую неделю под предлогом бала-маскарада мы собирались для углубленного обучения и совершенствования. Камилла и я по-прежнему были друзьями — братом и сестрой; возрастала близость между мной и сестрой-пастушкой, которая, хотя и надевала различные костюмы, неизменно скрывала лицо. Мои попытки разузнать о ней что-либо все еще были тщетны.

— Камилла, кто она? — спросил я однажды.

— Ты должен знать правило: те, кто носит маски, обязаны оставаться инкогнито.

Дама под вуалью, никогда не надевавшая ничего, кроме черного, и теперь оставалась для меня загадкой, даже большей, чем сестра-пастушка. Та, хотя и скрывала, кто она, стала моей лучшей приятельницей. Однако, незнакомка в черном изредка предоставляла мне возможность беседовать с нею, и когда это случалось, я чувствовал себя счастливейшим из людей. После первого вечера я стал членом группы учеников, а пастушка — моей соученицей.

Я быстро продвигался, поскольку, как сказал мой наставник, прошел подготовительное обучение, о каком только можно мечтать; заполнялись пробелы и провалы в материалистической науке, а ее поверхностность и гадательность становились с каждым днем все более очевидными. Но мои возрастающие познания лишь выявляли определенные недостающие звенья, над которыми я тщетно бился и размышлял. Открывая каждую сессию, ведущий наставник, беседовавший со мной в первый вечер, читал лекцию. Эти лекции были полны многозначительных намеков, но он отказывался отвечать на некоторые вопросы, касающиеся их, предлагая нам обдумать и проработать все самостоятельно. Когда же однажды я продемонстрировал признаки досады по этому поводу, он строго сказал: — Знание не может передаваться, но может развиваться. Знание приходит не извне, но изнутри. Изучение вами книг и явлений должно лишь обеспечить вспомогательные условия, при которых Знающий совершит прорыв наружу и проявится вовне.

Чувствуя, что сказанное очень важно, я принял решение остановиться и поразмышлять об этом Знающем. Результат был удивительный: я начал получать знание неведомым прежде образом, словно ниоткуда, и часто говорил так мудро, что это удивляло меня самого.

Теперь, по истечении года учебы стало очевидно, что я был пока только в полуэзотерической, внешней группе. После такого заключения у меня созрела решимость продвинуться, и на первую встречу второго года я шел с этим намерением. Вспомнилось, как председатель, когда я подписывал свои обязательства, сказал, что продвижение будет зависеть только от моего роста и пригодности к учению, что просить об этом нет смысла. Потому я решил применить немного дипломатии: средством к достижению цели могло послужить определенное знание, полученное мною в так называемых сновидениях.

В упомянутый вечер после обычно открывающего бал танца я вошел в учебный зал и, подойдя к главному наставнику, прошептал ему на ухо кое-что.

— Откуда вы об этом узнали? — торопливо спросил он, подняв на меня глаза. На лице его было написано изумление.

— Ниоткуда, просто знаю, — серьезно ответил я.

— Хорошо. Но ни с кем не говорите об этом здесь, — предупредил он, затем достал из кармана книжку и, вынув карточку, написал на ней несколько таинственных знаков. Вручив ее мне, наставник сказал:

— В следующий раз подайте эту карточку внутреннему стражу, сидящему по правую руку, а сейчас продолжайте свои занятия и никому ничего не говорите.

На пятьдесят четвертый вечер я вошел в приемную и вручил карточку даме под вуалью, что сидела справа. Она взяла ее, прочла и передала старцу, сидевшему слева. После тщательного исследования он одобрительно кивнул, и тогда женщина сказала:

— Пройдите направо и ждите нас.

Прежде отсюда я всегда проходил налево, но, когда она произнесла эти слова, рядом с ней открылась дверь. Я прошел в небольшую комнату, отделанную в светлых тонах, присел на белый диван и некоторое время ждал старца и даму.

— Брат, — обратилась она, когда оба вошли и сели напротив меня — сейчас от вас требуется полная откровенность. Эзотерический экзаменатор сообщил нам, что вы обладаете информацией, которая открыта только членам шестого уровня. Как вы получили ее?

— Путем размышлений и внутренней концентрации на Духе, — ответил я, даже не подумав, и сам удивился своему ответу. Они переглянулись, и старец придвинулся ближе.

— Знаете ли вы, что подобные практики опасны для неподготовленных? — спросил он самым серьезным тоном.

— Мне кажется, что я подготовлен, ибо мое стремление к знанию бескорыстно.

— Чиста ли ваша жизнь, свободна ли от пороков? Свободны ли вы даже от тени корыстных амбиций? — снова спросил он.

— Жизнь моя чиста, с самого детства она была такой.

— Почему вы ищете знаний?

— Потому что этот поиск — истинная природа души, — сказал я.

— А не будете ли вы использовать свое знание для достижения порочных и эгоистических целей?

— Нет. Эго умерло во мне. — Когда я произносил это, то сам поразился силе своего ответа. Мои собеседники переглянулись, и мужчина продолжил:

— Если это знание принесет вам власть, как вы используете ее?

— На благо ближних и истины.

— И не иначе? Не судите ли вы опрометчиво?

— Только на благо и с уверенностью в правоте, никак иначе.

— Знаете вы свои силы? У вас есть самообладание?

— Надеюсь, что есть, — ответил я, вспомнив о даме в черном.

— Ваши слова выдают сомнение. Где кроется ваша слабость?

— Я не могу быть совершенно уверен. Возможно, я могу потерять контроль над сердцем, какие бы старания ни прилагал. — Будто прочитав мои мысли, женщина спросила:

— Любили ли вы когда-нибудь?

— Как дитя родителей — да; как брат сестру — да; как… — и я смешался.

— Но не как влюбленный, — подсказала женщина.

— Я в сомнениях. Это слово для меня имеет пока неопределенное значение, но, должен признаться, что одна из сестер оказывает на меня сильное и странное влияние.

— Кто она?

— Не знаю. Она всегда носит черное и никогда не снимает маску. Они переглянулись, и старец резко переменил тему разговора.

— Как вам стало известно, что человек — это семь минус два?

— Однажды я провел весь день в глубоких раздумьях об удивительном устройстве человека и был так погружен, в свои мысли, что пропустил время ужина. Заснув в кресле, я внезапно взлетел в пространство, понесся над океаном и, не обремененный тяжелой формой, перенесся быстрым движением мысли на Восток. В небесной синеве я увидел снежные пики, возвышающиеся над облаками. Затем каким-то чудом превратился в ученика, склонившегося над книгой в незнакомом одиноком скиту. Там я читал о разных чудесах, о необыкновенных вещах, словом, долго учился и многое постиг. А затем — провал… О, что бы я дал за возвращение этого знания! Но утром в памяти остался только этот факт и воспоминание о сне.

Та удивительная сокровенная энергия, которая на протяжении всей жизни с некоторыми интервалами открывалась во мне, сейчас пробудилась снова, и слова мои звучали вдохновенно. Собеседники, внимательно наблюдавшие за мной, заговорили сразу оба:

— Мы приветствуем тебя, ибо отныне ты — член шестого уровня! И она станет твоим учителем!

Я хотел спросить, кто это — «она», но старец приложил палец к губам, призывая к молчанию.

— Два пути берут начало в шестом уровне, — сказал он. — Оба они ведут к седьмому. Ты теперь должен носить маску, пока не изберешь один из них. Пусть никто не видит твоего лица, откроешь его, когда будет дано разрешение. А сейчас иди. Друг ждет тебя.

Когда патриарх закончил говорить, дверь отворилась, и по его знаку я вышел в зал. Звучал вальс, и я — на этот раз в маске и одетый рыцарем — уже собирался выбрать партнершу, когда монахиня под белым покрывалом и в белом же платье положила прекрасную руку мне на плечо. Знакомое волнующее чувство охватило меня, сердце сильно забилось при звуках ее голоса:

— Во имя мира и любви, сэр рыцарь, отбросьте оружие. Надеюсь, вы не вынашиваете замыслов жестокой войны, а ваши доспехи скрывают человека благородного сердца, человека чести?

— Прекрасная монахиня, — ответил я, — если бы все женщины обладали такой властью, какой обладает ваш нежный голос, на Земле воцарился бы мир, а все воины покорились бы любви. Но разве вы против рыцарей и кавалеров, которые сражаются за добродетель и любовь?

— Ах, моя память говорит, что не всегда дело обстояло так. Я хорошо помню, как в прежние времена рыцари, забыв о чести, умыкали бедных монахинь.

— Как вы можете помнить это, прелестная монахиня? Что значат ваши слова?

— Возраст тела это не возраст души. И вы, и я жили на Земле не однажды.

Что за странное чувство закралось в мое сердце? Откуда этот восторг в Душе? Я не мог променять эту беседу на танец, ведь она затронула величайший вопрос жизни и самые затаенные мои мысли. С никогда прежде не испытанной радостью я задал ей следующий вопрос:

— Если мы жили прежде, и вы помните это, отчего же не помню я? Возможно, я — тот рыцарь из былого, который вас умыкнул. Но если и так, это было ради любви. А если я любил вас тогда, то и сейчас люблю вас, ибо я тот, кто любит лишь один раз.

— Не будь таким самоуверенным, о, воин, вооруженный и покрытый кольчугой. Возможно, ты, неведомо для самого себя, говоришь правду, хотя бы отчасти. Но если тебя действительно интересует этот предмет, пойдем туда, где мы будем одни.

— С удовольствием, — ответил я, и монахиня, взяв меня за руку, повела к правой стене зала. «Она — настоящий ангел любви, — думал я. — Она должна была сменить черное на белое. У нее тот же необыкновенный, волнующий голос, какой я слышал, когда ехал к мадам Петровой! Но он совсем не похож на голос женщины в черном, встреченной в зале. Неужели та и эта — одно лицо?.. Если да, то что означает такая внезапная перемена?»

Меж тем мы вошли в комнату, убранную в белых тонах с золотом. Монахиня закрыла дверь и указала мне на диван, а сама, садясь рядом, отбросила покрывало и спросила:

— Не снимет ли рыцарь маску?

На миг я просто онемел, ибо ее удивительная красота превосходила все, виденное мною когда-либо. В то же время у меня возникло странное чувство, будто я уже видел это лицо прежде. Но где и когда?.. Огромные сияющие карие глаза были зеркалом поистине прекрасной души. Я залюбовался длинными ресницами, красиво очерченными бровями и ртом изящной формы. Но более всего прочего совершенным отображением божественной красоты ее делало выражение жемчужно-белого лица со здоровым нежным румянцем на щеках. Ничего удивительного в том, что она носила маску, избегая излишнего внимания; никто не мог бы увидеть это лицо и не остановиться.

Не опуская своих чудных глаз и, по всей видимости, не сознавая моего восхищения, она повторила свою просьбу. Всего несколько минут назад я дал обет не открывать лица и, вспомнив о нем, неуверенно произнес:

— Я обещал не снимать маски.

— Мы же одни, — сказала красавица.

После секундного колебания, совершенно очарованный ее улыбкой, я уже готов был подчиниться, но она со вздохом опустила вуаль и знаком остановила меня. И тогда я понял: это было испытание, и она заметила мою слабость. Мне говорили о друге и учителе, но не об искусителе.

— Господин рыцарь, — проговорила монахиня, — мы беседовали о прошлых жизнях, и вы спросили, почему о них не помните. Дело в том, что память мозга переменчива и ненадежна. Она регистрирует опыт только этой жизни, а прошедшие жизни записаны в душе. Тренировка пробуждает сознание души, в котором сохранены все воспоминания. А теперь, если вы будете любезны выслушать меня, я расскажу вам одну историю. Пожалуйста, позвольте своей душе пробудиться. — Она снова отбросила вуаль и, заняв место напротив, пристально посмотрев мне в глаза, продолжала своим тихим музыкальным голосом:

— Ясное весеннее утро. Легкий ветерок несет золотистые облака в небесной синеве. Фруктовые деревья покрыты бутонами и уже пышно распустившимися цветами. Воздух напоен их ароматом, и радостные птицы повсюду разливают свои трели. С одной стороны горизонт, окаймленный горами, с другой серебристые ручейки, бегущие по зеленым полям к ровному зеркалу моря, говорят, что мы находимся в древней Греции. Двое идут по тропинке, вьющейся у подножия холмов: молодой человек во всей славе силы и красоты, такие черты лица и формы редко встречались с тех пор, как закатилась звезда Греции; обок с ним красивая женщина-гречанка, — такую бы Фидий выбрал в натурщицы. Они направляются на игры — Олимпийские игры. Он, полностью уверенный в своих способностях и умении, она, счастливая от предвкушения его верной победы. Взявшись за руки, они весело шагают своей дорогой. Собирая цветы, она сплетает венок и возлагает на его кудри, а он в знак признательности останавливается, чтобы обнять ее и поцеловать розовые щеки. Так идут они, радостно распевая песни, им кажется, что боги, природа и люди объединились в любви и мире.

Но вот их настигает гонец, и они слышат его голос: «Ксеркс идет! Нужны люди для охраны тропы. Все истинные греки присоединяются к Леониду у Фермопил. Исполни свой долг!» Гонец понесся дальше. Ускорив шаги, юная чета подходит к толпе, собравшейся на игры. Поговаривают, что играми нельзя пренебрегать, даже когда близко враг, но среди этой толпы они находят группу людей, которые собираются немедленно выступить на защиту горного прохода. Юноша решает присоединиться к ним. Прелестная спутница, едва сдерживая слезы, убирает его волосы особым образом, как пристало тем, кто идет на смертный бой, и, целуя его на прощание, говорит: «Ради свободы Греции отпускаю тебя».

Его звали Клеомед, и той ночью его тело уже лежало там, где и тело Леонида, — на тропе, что вилась по горе Эет. В эту ночь Иола — подруга Клеомеда ищет останки своего возлюбленного на поле битвы. И находит. Лицо его, теперь холодное и белое, тем не менее, прекрасно и торжественно спокойно. Она хочет срезать один золотистый локон с его благородной головы, дабы вечно хранить память об их любви. В этот момент солдат восточной орды, отставший от своих, видит ее и бросается к ней, желая учинить насилие. Иола борется. В ярости враг наносит удар, и она падает, обливаясь кровью, на тело своего возлюбленного. Кровь их смешалась, и она умирает, а ночная тьма скрывает эту сцену.

Рассказчица умолкла. Я был зачарован, словно здесь свершалось волшебство. Каждое ее слово рождало в моем мозгу картины, и все они были мне странно знакомы. После недолгой паузы она продолжила:

— Миновало более тысячи лет, и произошли огромные перемены. Владычество Рима пришло и ушло, настала ночь цивилизации. Теперь сцена в Галлии. Юный монах, неизменно прилежный в делах милосердия и любви, склоняется над искалеченными телами, которыми полны поля Пуатье. Ночь. Бледная луна, выглядывая из-за облаков, кажется, создает фантомы, кружащие над этим ужасным, залитым кровью местом. Монах продолжает свой труд, забыв обо всем, он перевязывает раненых, не различая мавров и галлов. Утро застает его продолжающим бодрствовать и оказывать помощь страждущим. Не рассуждая, язычники они или нет, он трудится просто для людей.

Затем монах снова продолжает свое путешествие и приходит в женский монастырь в Пиренеях. Усталый и разбитый переходом, он останавливается отдохнуть. Юная аббатиса встречает его и приветливо принимает. Он остается. Аббатиса глубоко увлечена оккультными науками, монах тоже; он и теперь тайно направляется в Севилью, чтобы пройти обучение у мавританских алхимиков. Их души необъяснимо привлекают друг друга. Они полюбили и, наперекор своим обетам, живут как муж и жена, связанные крепкими узами. Некоторое время все идет хорошо, они счастливы вместе. Но кто в то время мог укрыться от шпионов Рима? Их союз обнаружен. Он брошен в застенок и много тягостных лет влачит жалкое существование, пока смерть — добрый друг не освобождает его. Она, бедная монахиня, преследуемая теми, кто не ведает о чести, ищет освобождения и бежит. Но рыцари ловят ее, и она умирает в подземелье, рядом со своим возлюбленным.

Красавица закончила. Ее белые руки, словно подчиняясь магнетическому влечению, оказались в моих и дрожали. Ее взгляд, проникающий в душу, был прикован ко мне, а я лишился дара речи. Какой-то неведомой силой настоящее соединилось с прошлым. Забытое и впрямь сейчас наполнило душу, смысл рассказанного ею предстал предо мной как откровение. Меня охватило желание обнять ее и снова заявить права на мою давно утраченную любовь, но другая мысль возобладала, и с дрожью в голосе я выдохнул:

— Бог мой! Это — история наших прошлых жизней? Неужели любовь, вечная любовь, свела нас снова?

Она ответила с удивительным самообладанием:

— Мой рыцарь-брат, успокойся. Чистая любовь поистине вечна. Что говорит тебе твоя душа?

— Моя душа затянута облаками, духовное зрение затуманено, оно пока не в силах пробиться через оболочку плоти. Я вижу, но не ясно.

— Что ж, дорогой брат, — она сжала мою руку, — все станет ясным лишь на следующей ступени. Тогда прошлое откроется тебе сполна.

— А ты уже принадлежишь к той ступени? — спросил я, приходя в себя.

— По праву — да, но по своему выбору — я здесь, — сказала она. И тут, не успев подумать, я предложил:

— Давай объединим наши усилия и пробьемся вместе! Посмотрев мне в глаза, она пожала мои руки и спросила очень серьезно:

— Ты уверен, что у тебя хватит сил?

— Да, любовь моя, душа моя! Если мы будем вме


убрать рекламу




убрать рекламу



сте, я все смогу. — Мои чувства искали выхода, и я говорил, повинуясь мгновенному наитию. Все еще держа мою руку, с необычайной нежностью в голосе она спросила:

— Ты знаешь первое условие?

— Нет, но если ты будешь со мною, я его выполню.

Она выпустила мои руки и спокойным серьезным голосом сказала:

— Что ж, брат, посмотрим. Но сначала ты должен пройти шестой уровень. От тебя потребуется многое, и я предстану в качестве твоего учителя при следующей встрече. Нам пора идти. Сейчас уже поздно, а ты еще должен встретиться с другими братьями и сестрами своей степени.

Говоря это, она поднялась. Надо признаться, впервые я ощутил укол эго: она называла меня, как и других, просто братом; мне же думалось, что наши прошлые взаимоотношения позволяли ей называть меня более нежным именем, и я желал этого. Мы вернулись в зал. Часы обучения закончились некоторое время назад, и здесь, как бывало всегда, царило оживление. Автоматически, по привычке я осмотрелся, отыскивая свою приятельницу-крестьянку.

— Кого ты ищешь? — поинтересовалась моя монахиня, заметив этот взгляд.

— Сестру-пастушку, которая была так добра ко мне, — ответил я.

— Пастушка стала монахиней, — произнес знакомый голос, к которому я так привык за минувший год. В изумлении я посмотрел на нее.

— Позволь, ты и она — одно?

— Одно, да не одно и то же. Я играла роль и, по-видимому, не без успеха, — призналась она.

— А кто же дама в черном? — спросил я, желая узнать, не играла ли она и эту роль.

— Черный — цвет уныния и имеет отношение к земле. Эта женщина, должно быть, носила траур. Надеюсь, она не печалится более, — сказала монахиня мягко и, как мне показалось, значительно.

— Разве и здесь есть место печали и скорби?

— Да, брат мой. На Земле нет места, куда бы скорбь не разыскала дороги. Все, что привязано к Земле, скорбит в большей или меньшей степени; и есть те, кто по праву выше земного, но задержался здесь ради медлительного брата. Однако, ты узнал сегодня вечером уже достаточно. Поскольку я должна быть твоим учителем, у нас будет много времени для бесед. Так что теперь давай познакомимся с друзьями.

Удивительно, но моя спутница и моя маска, казалось, сближали меня с остальными, которые также были в масках и вследствие этого должны были бы представляться далекими.

— Здесь все принимают новые имена, — сказала моя спутница, когда мы проходили по залу меж группами братьев и сестер. — Меня зовут Иола, а тебе я предлагаю взять имя Клеомед. Ты согласен?

— С той поры, как я услышал твой рассказ, никакие другие имена не могут быть более желанны для меня, дорогая сестра. Я с радостью буду звать тебя Иолой, а мое имя всегда станет напоминать мне сцену в древней Греции, о которой ты поведала. — Я нежно сжал ее руку, и она вернула пожатие. В этот момент мое внимание привлекла цыганка, опиравшаяся на руку мужчины в костюме турка.

— Позвольте, мой рыцарь, представить вам подданного султана, — сказала Иола, когда они подошли к нам. — Эль-Араб, это Клеомед, — обратилась она к турку, который поклонился и произнес восточное приветствие. — А это Рагула, Клеомед. — Я взял руку цыганки, нехарактерно белую для представителей ее племени, и вдруг ощутил странный трепет, одновременно заметив, что и она взволнована. Молча поклонившись мне, девушка плотнее закуталась в шаль. Ее необычное поведение удивило меня, и, вероятно потому, что я более пристально, нежели принято, стал смотреть на нее, Иола поспешно отозвала меня к другой группе…

Так проходил вечер, пока не настала пора прощания.

— Не позволит ли сестра рыцарю проводить ее в монастырскую обитель? — спросил я, когда мы направлялись к выходу.

— Верю, господин рыцарь, что вы — человек чести, и принимаю ваше предложение с удовольствием. Но вы должны воспользоваться моим экипажем, ибо никаким другим не дозволен въезд в монастырские владения, — предупредила моя спутница.

— Похоже, здесь всем распоряжаются женщины. И если вы настаиваете, мне придется подчиниться, — согласился я.

Карета быстро покатила по аллее. Я сидел рядом с красавицей Иолой, но какая-то сдерживающая сила обуздывала мое горячее желание проявить свои чувства. Мне было довольно одного ее присутствия, и в течение некоторого времени мы не проронили ни слова. Я был счастлив, тихая радость наполняла сердце. В нем жила надежда, что и она испытывает то же. Когда экипаж остановился, я выглянул в окно и увидел арку ворот, увенчанных фигурами тигра и держащего его на цепи купидона. Со времени первого визита сюда, когда дама под вуалью забрала такую власть надо мной, я пытался встретить ее, но не смог даже найти это место. И сейчас, чтобы окончательно развеять свои сомнения, спросил прямо:

— Иола, та женщина в черном — это ты?

— Она самая, господин рыцарь. А вы — тот святой отец, которого я отказалась признать.

— Зачем же нужна была такая жестокость?

— Тогда ты еще не принадлежал к моему уровню и потому не имел права свести со мной знакомство. Наши правила столь же строги, как и кастовые, с тою лишь разницей, что каждый, кто достоин, может быть принят. Ты узнаешь о них больше по мере продвижения. А сейчас мы расстанемся, мой экипаж отвезет тебя домой.

Я было собрался помочь ей выйти, но она знаком остановила меня, вышла сама и, пожимая руку на прощанье, сказала:

— Мы встретимся снова вечером следующего четверга. Нас ждет более серьезная работа. До того времени займись науками и учись искусству самоконтроля, ибо ты можешь подвергнуться суровому испытанию. Помни, что я говорила тебе во время нашей первой встречи: славен, кто умеет управлять телом, еще более славен тот, кто контролирует ум, но выше всех тот, кто контролирует сердце. — Она повернулась и ушла, махнув на прощание рукой. Экипаж развернулся и повез меня к особняку Дюранов.

«О Боже! Чтобы владеть своим сердцем, требуется поистине нечеловеческое усилие! — думал я, оставшись один. — И почему я должен контролировать его? Я люблю чистейшей любовью. Кто же вправе требовать, чтобы я подавил ее?» После многих лет идеалистических мечтаний любовь, таившаяся в моем сердце, сейчас рвалась на свободу. Она готова была излиться лавиной! Если бы не странная власть, которую эта девушка имела надо мной и которую я ощущал в ее присутствии, мои чувства могли бы превратиться в страсть и найти более неистовое выражение. Но ее воля, превосходящая мою, смирила бурю и обратила мою страсть в покой — покой высшей любви.

В ту ночь я мечтал об Иоле, да и всю последующую неделю мои мысли были полны лишь ею. Какие уж тут науки, какой самоконтроль! Я спрашивал себя снова и снова: «Почему я должен подавлять в себе любовь, такую чистую, такую сильную?» И не найдя ответа, решил, прежде чем предпринимать что-либо, узнать причину.

Глава 9. ЛЮБОВЬ

 Сделать закладку на этом месте книги

Наконец, настал вечер четверга, и я, горя желанием увидеть Иолу, одетый монахом, только на этот раз буддийским, помчался на назначенную встречу. Однако по вине своего возницы немного припозднился и оказался последним гостем — едва я вошел, как привратник запер за мной двери. Когда я предстал перед внутренней охраной, женщина сказала что-то старцу на санскрите. Я уже немного понимал этот язык, но она говорила так тихо, что мне не удалось уловить смысл, а только отдельные слова. Проверив карточку, оба приветствовали меня, затем женщина поднялась и вышла со мною в белую комнату, что была справа. Указав мне на стул, она села напротив, и несколько минут мы молчали в ожидании старца; ее проницательный взгляд был прикован к моему лицу. Наконец, он вошел и, достав книгу из складок своего облачения, сел за стол.

— Альфонсо Колоно, — начала женщина, — когда вы впервые появились здесь, мы составили ваш гороскоп и нашли его благоприятным. — Она замолкла на мгновение, а когда продолжила, в голосе ее появились жесткие нотки: — Но последующее развитие событий вызвало у нас тревогу. Опасаясь возможности того, что час рождения мог быть определен неправильно, мы хотели бы уточнить свои заключения. Нам необходимо защищать наших дочерей и удалять все негодное из священных чертогов; и если вы не сможете пройти испытание, то вам придется остановиться и ждать до той поры, пока не настанет ваше время. Лишь чистые могут быть связаны с теми, кто носит белые ризы.

Страх охватил меня; что же я сделал не так? Затем пришла уверенность в собственной чистоте, и в ней я обрел твердость и силу. Протянув руку, женщина сказала:

— Позвольте посмотреть вашу ладонь.

«Ах, вот оно что! Они хотят проверить мой гороскоп с помощью хиромантии», — сообразил я. Склонившись над моей рукой, она рассматривала ее долго и пристально. После, взяв другую руку, она сложила мои ладони вместе, затем развела их и, казалось, тщательно сравнивала. Каким-то инструментом, отдаленно напоминающим секстант, она измерила мой большой палец и суставы других пальцев, после чего, используя эти измерения в качестве стандарта, измерила линию жизни. Наконец, видимо удовлетворенная результатами своих исследований, поднялась и сказала старцу:

— Все в порядке, нет никаких противоречий. Его рука несет знаки особого благоволения небес. Кольцо на бугре Аполлона, а также длинная, глубокая, неровная, но непрерывная линия сердца с ответвлениями, идущими к бугру Юпитера, означают большую славу и сильную, отданную от всего сердца любовь. Сатурнова линия судьбы пряма. Линия головы — широкая, глубокая, хорошего цвета — расположена далеко от линии жизни: он бескорыстен. Нет пояса Венеры, нет крестов, знаменующих продолжительные болезни; Луна сильная, но не чрезмерно, дает оккультные способности. Двойной квадрат, ясно видимый на бугре Юпитера, говорит о двойной защите. Поистине, все знаки хороши, ему можно доверять. Если она сумеет обратить его сердце от любви к одному человеку к любви ко всем людям, можно сказать, что это — рука Мастера.

Старец, с одобрением воспринимавший каждое замечание, взял книгу и, когда женщина отпустила мою руку, указал мне на боковую дверь:

— Можете идти.

Но прежде, чем я вышел из комнаты, женщина предостерегла:

— Брат, охраняйте свое сердце. В нем ваша величайшая сила, но и величайшая слабость. Оно должно быть в вашей власти, иначе ум будет неустойчив. Не позволяйте мыслям об удовольствиях, кратких и преходящих, закрывать от вас мудрость, ведущую к Вечному. А теперь идите.

Дверь распахнулась, и, когда я переступил порог, будто по какому-то тайному сигналу подле меня возникла монахиня в белых одеждах.

— Языческий монах в христианской земле?! — воскликнула она с хорошо разыгранным изумлением.

— Будда не был язычником, сестра, он учил той же морали, что и ваш Христос, и трем величайшим истинам.

— Неужели? Когда же? Каким истинам, монах?

— За пять столетий до вашего Христа Будда и его истинные последователи обучали истинам Просветления, Закона и Эволюции, ведущим к совершенству.

— Что? Просветление в вашей отсталой стране? — она явно пребывала в необычно веселом настроении и старалась раззадорить меня.

— А когда она стала отсталой? Тогда, когда меч ислама завоевал ее престол, когда христиане-британцы разграбили и разорили ее, когда железный закон силы посягнул на учения Будды о доброте и добродетели!

— Ваша убежденность похвально тверда, монах. А что вы скажете о Законе?

— Закон таков: каждая причина порождает следствие, которое, в свою очередь, становится причиной. Все на Земле подчинено этому вечному закону, неизменному и несомненному.

— А что такое эволюция? Это — современное понятие, Будда не мог такому учить.

— Конечно же, он не учил материалистической эволюции в западном понимании, ибо разум не может родиться из холодной, мертвой материи, жизнь не может родиться из безжизненной формы. Будда утверждал бесконечную эволюцию, или раскрытие, посредством незримой и всепроникающей Сущности.

— Но буддисты — атеисты.

— Это не так. Ваши священники учили вас неверно. Должен согласиться, что восточные представления о Боге несколько отличны от тех, какие исповедуют на Западе. Буддисты считают, что личность, облеченная в форму, не может присутствовать повсеместно, но они верят в бесконечного и всепроникающего Брахмана.

— Ладно, не будем спорить. И Христос, и Будда — оба были замечательными личностями. И вообще, наша беседа слишком серьезна для бального зала. — Сказав это с присущей ей мягкостью, она взяла меня под руку.

— Тогда не дать ли нам отдых своим умам, приняв участие в танце? — отважился спросить я, когда зазвучали первые аккорды вальса.

— Только подумать: монах и монашка танцуют! Тут ничей ум не сможет сохранить серьезный настрой. Как бы и нам не впасть в легкомыслие, — засмеялась она.

— Ничего подобного не случится, — заверил я, — ум, обладающий силой, может заниматься разными вещами в разное время. Просто не стоит все сваливать в одну кучу, ибо результатом будет лишь замешательство, для мудрости не останется места. Потом, когда закончится танец, мы посвятим себя обсуждению учения, а сейчас пусть отдых освежит нас.

— Вы рассуждаете мудро, брат, посему монашка, хотя это и против правил, согласна танцевать с вами.

Она положила руку на мое плечо — и будто фея прикоснулась ко мне! Неужели это она была пастушкой? Трудно поверить. Неужели тогда эта девушка усилием воли могла сдерживать порывы души? Сейчас она была самой собой, ее сердце горело живым огнем, головка склонилась мне на плечо, я чувствовал биение ее сердца. И наши души под эту нежную музыку слились в гармонии здесь, на Земле. О, какая радость! Наши души едины… Но что это? Музыка кончилась? Как недолго все длилось! Как обманчиво счастье.

Иола первой пришла в себя. Лишь на время слившись со мной, а теперь вновь став отдельной личностью, она сказала:

— Пойдемте, брат мой, нам не следует более терять время, вернемся к нашим занятиям.

— Терять время! — возмутился я, идя, тем не менее, вслед за ней к двери учебного зала.

— Да, терять время, — повторила она жестко и добавила с искренней убежденностью: — Это было всего лишь временное единение, но есть вечное.

Мы вошли в учебный зал, она села напротив меня и задала вопрос:

— О чем ты думал с прошлой нашей встречи?

— Сестра, — я слегка запнулся на этом слове, — я думал, в основном, о тебе.

— Ничтожный предмет для размышлений, — отрезала Иола и, не дав мне возразить, продолжила: — До танца ты говорил мудро. Свидетельствует ли это о том, что ты способен сосредоточиться и контролировать свой разум?

— Я достиг некоторых успехов в этом еще до нашей встречи, — искренне сказал я, надеясь изменить направление ее мыслей.

— Значит, со времени нашей встречи ты не преуспел в этом?

— Должен сознаться, нет, — ответил я, смешавшись.

— Значит, я оказала на тебя дурное влияние. — В ее голосе прозвучала печаль, и я поспешил возразить:

— Нет! Никакого дурного влияния! Только мое сердце берет верх над разумом. Любовь завладела мной. Иола, моя давно утраченная возлюбленная, я люблю тебя. — Я протянул к ней руки, готовый заключить ее в объятия, но взгляд Иолы словно оттолкнул меня. Ее голос выдавал удивительное самообладание:

— Неужели весь прошлый опыт прошел для тебя даром? Неужели вся боль, все страдания, через которые мы прошли, не принесли никаких результатов? Разве должны мы, привязанные земными желаниями, продолжать жизнь за этой завесой ничтожества? Разве мы погибли на горе Зет, томились в монастырских застенках напрасно? Нет! Это было для искупления, изживания злых дел, сотворенных в еще более ранних жизнях. Это было для того, чтобы мы поняли: всякая эгоистичная любовь ненадежна. И теперь, с изжитыми кармическими долгами, со всеми переживаниями, записанными в наших душах, должны ли мы из-за своей слабости все еще медлить за завесой ночи и смерти, оставаясь жертвами перерождений?

Говоря это, она подалась вперед, ее вуаль была откинута, выразительные карие глаза сияли духовным огнем. Ее слова не обескуражили меня, наоборот, я ощутил прилив вдохновения и смог взять под контроль чувства.

— Ты вызвала воспоминания о моей любви к тебе в давно прошедшие времена, и это, в дополнение к настоящему, делает ее еще сильнее. Но знай, душа моя, любовь эта чиста. А что может быть выше чистой любви?

— Любовь, пока она пропитана мыслями о себе, не может быть абсолютно чиста. Чистая любовь принадлежит всему, охватывает все, забывая о себе. Что же ты любишь? Душу мою или тело?

— Душу. Я не думал о теле.

— Сполна ли ты осознаешь смысл своих слов? Если да, то можно надеяться на высшие планы любви.

— Я сознаю их смысл. Я люблю твою душу.

— Но способен ли ты любить, совершенно отрешившись от тела?

— Ты говоришь о высших планах… Если такая любовь возможна, я способен на нее. — Наверное, душа Иолы помогала моей подняться до собственных высот, ибо я ощутил вливающуюся в меня духовную силу.

— Это возможно, — сказала она. — Тому есть подтверждения. Мы можем любить разумом, душой, духом. Даже самая возвышенная любовь в земных союзах — не более, чем туманное предчувствие той великой любви. И я думаю, ты еще не до конца понимаешь ее природу.

— Тогда объясни мне, сестра, как достичь этого высшего плана любви.

— Хорошо, узнай то, что известно немногим. Каждый человек целостен сам по себе и не имеет недостатка ни в чем, если ищет в собственных глубинах. Любовь — это всего лишь желание души вновь обрести ту часть себя, которая ею утрачена и без которой ее счастье неполно. Не думай, что душа не может утратить части себя. Может. То, чем мы обладаем, хотя и не отдаем себе в этом отчета, может быть либо утрачено, либо спит — присутствует, но не проявлено. Совершенное же существо полностью самосознательно и отдает себе отчет в отношении своего состава и качеств. Такое совершенство и должно стать нашей целью. Знай, что ты — во мне, а я — в тебе; через тебя я осознаю тебя в себе, а через меня ты осознаешь меня в себе. Это — Непорочная Свадьба. Это — встреча невесты и жениха и единственный брак, ведомый на небесах.

Она умолкла. Необыкновенным восторгом наполнили ее слова мою душу! Какое величие и благородство! Как возвышенна идея божественной, вечной любви! И как же обесценились мои прежние мечты. Только теперь я пришел к пониманию того, чему учили меня родители. Наконец-то для меня раздвинулись горизонты вселенной, и пришло понимание беспредельности любви.

— Дорогая сестра-душа, — начал я, горя вдохновением этой минуты, — обещаю, что никогда более не погрузится мое сердце в нечистую любовь. Я и теперь уже ощущаю твою душу в моей, невидимые, они слились в согласии. Отныне и впредь я объединяюсь с тобой как истинный брат, чтобы трудиться ради общей великой цели.

Несколько мгновений мы сидели, глядя в молчании друг на друга, упиваясь нашей душевной близостью. Она нарушила тишину, радостно сказав:

— Долго ждала я этого момента, любовь моя! Долго я оплакивала тебя и ждала, не снимая черного платья. Теперь мы пойдем вперед вместе, увенчанные непорочной чистотой, которая приведет нас к свету.

— О, сестра, как ты добра! Спасибо, что ждала меня, еще не свободного от греховных уз. — Она только счастливо улыбнулась в ответ, но глаза ее говорили о многом.

— Брат, — наконец произнесла Иола, и никогда прежде я не слышал, чтобы голос ее звучал так нежно, — мы вкусили радость, которая принадлежит тем, кто совершенно чист, а теперь должны снова спуститься в мир и исполнить свой нынешний долг. Готов ли ты получить указания?

— Готов и полон внимания, сестра. — Я уже держал все эмоции под контролем.

— Итак, первое, что тебе надлежит сделать, — это полностью овладеть своим умом. Я знаю, что тело твое, пока это касается волевых действий, находится под контролем, иначе тебя здесь не было бы. Но помни: прежде чем сможешь пройти дольше, ты должен научиться контролировать мысли, ибо каждая твоя мысль создает соответствующее ей состояние в уме и теле. Мысли обладают большей властью и мощью, чем поступки. Дела — это всего лишь выражение мыслей. Сначала приходят мысли. Мы состоим из наших мыслей; мы окружены невидимыми силами и энергиями, которые созданы нашими мыслями и получают от них поддержку. Тебе необходимо обрести способность защищать храм своего разума и не допускать в него того, что нечисто. Одновременно с контролем над мыслями развивай способность концентрации; ты должен уметь зафиксировать, сконцентрировать ум на одном предмете, или идее, и держаться этого, исключив все остальное. Тогда твой ум станет отождествляться с сущностью предмета твоих размышлений, и придет истинное знание. Некоторые тайные правила, которые помогут в этой практике, будут тебе даны. Далее, ты должен контролировать свое сердце и овладеть всеми эмоциями, ибо в этом и будет заключаться твое величайшее испытание. Надо быть готовым к нему. Любишь ли ты меня?

— Всем сердцем и всей душой, — ответил я на этот внезапный вопрос.

— Тогда ты должен быть готов пожертвовать своей любовью, — заявила она с горячностью, поразившей меня.

— Таков твой приказ? — спросил я, не вполне владея собой, ибо Иола затронула жизненно важный для меня предмет.

— Это необходимо для твоего же блага.

— Хорошо. Но скажи мне, почему требуется столь великая жертва?

— Ради человечества и истины. Нет ничего важнее их. Все должно быть принесено в жертву на их алтарь.

— Но что, если я люблю тебя именно как воплощение всего этого?

— Тогда остерегайся. Лишь мало продвинутые души нуждаются в форме, которая помогала бы им постигать универсальность или абстракции. Поэтому многие люди и наделяют какую-то воплощенную личность собственными представлениями о ней, принимая ее за то, чем. она на самом деле не является. Нетренированный ум слаб, формы и символы, на которых могут концентрироваться его мысли, несомненно, помогают ему в восходящем развитии. И ты, сегодня вечером одетый восточным монахом, должен бы знать, что именно в этом смысл всех идолов Востока. Только неразвитый ум заблуждается относительно их значения. Вспомни того великого человека, Иисуса, которого последователи спутали со Вселенским Христом, одушевляющим его. Все это можно простить необразованным умам; их поклонение, если оно идет от сердца, никогда не пропадает втуне. Но от тебя ожидают гораздо большего! — Иола замолчала, словно хотела, чтобы я вдумался в сказанное, потом продолжила:

— Увы, наше время подошло к концу. Но прежде, чем мы расстанемся, позволь дать тебе последние предостережения. До сих пор у тебя было несколько испытаний, но отныне твой путь станет более сложным. Священные истины, дающие всю полноту власти, для тебя пока лишь едва обозначились в глубоких, темных и вызывающих трепет теснинах, окаймленных величественными горами. По этим теснинам ты должен будешь пройти один, никакая рука не сможет помочь, поддержать тебя. Ты должен найти внутренние силы, иначе не выдержишь, и тогда все потеряно. Берегись сомнений, страхов и мыслей о себе. Это и есть ловушки, расставленные на тропе, и тот туман, что застилает глаза. Будешь литы, брат, сильным, отважным и терпеливым?

— Буду, дорогая сестра, — решительно пообещал я, воодушевленный ее силой.

— Тогда идем. Помни эти мои последние слова: что бы ни случилось, верь мне и отбрось сомнения.

— Я верю и не усомнюсь.

Программа вечера завершилась, большинство членов уже разъехалось. Мгновения летели так быстро!

— Можно мне проводить тебя домой? — спросил я, когда мы проходили мимо привратника.

— На этот раз да, — сказала Иола так, словно бросила кому-то вызов. Сойдя по ступеням, мы сели в ее экипаж и вскоре уже катили прочь.

По молчаливому соглашению оба не проронили ни слова в течение почти всей поездки, довольствуясь возможностью чувствовать глубины душ друг друга и говорить на языке неизреченных мыслей. Лишь когда подъезжали к парадной лестнице ее дома, Иола нарушила молчание, впервые наедине назвав меня моим древним именем:

— Клео, на следующую неделю я велю тебе, в качестве испытания ментальной силы, выбросить меня из мыслей. А в какой степени это тебе удастся, покажет наша очередная встреча.

— Испытание велико, — сказал я, — но ради того, что последует, и подчиняясь твоему приказу, я сделаю все возможное.

В этот момент экипаж остановился у лестницы, и я простился с нею, лишь нежно пожав ее руку. Ни поцелуя, ни объятия, только «Доброй ночи». Но — Боже! — вам, кто в заблуждении зовет эгоистическую страсть любовью, вам неведом дивный восторг той могущественной любви, когда души встречаются в необозримой глубине! Впервые казалось, что нет разлуки, ведь ее душа была здесь, в моей, моя же с нею. Остаемся ли мы так навеки — нераздельно единые?

Глава 10. ИСПЫТАНИЯ

 Сделать закладку на этом месте книги

Всю следующую неделю я, в соответствии с инструкцией, старался изо всех сил установить власть над разумом и теперь впервые пришел к глубокому пониманию мощи человеческой воли. Как только мои мысли обращались к Иоле, я изгонял их с неизменной строгостью. Чтобы преуспеть в этом, избирал для раздумий серьезные научные, метафизические или философские проблемы и сосредоточивался на них, предпочитая те, которые были разъяснены мне лишь частично. А если мой ум обращался к другому предмету, то я возвращал его к объекту своих размышлений твердо и решительно. Таким же образом я практиковал сосредоточенность во всех мельчайших явлениях жизни, всеми доступными средствами стараясь преодолеть привычные наклонности ума блуждать, и стремился достичь того, что индийские йоги называют однонаправленностью.

В вечер, когда должна была состояться новая встреча, я получил от Иолы записку с приказом оставаться дома и продолжать всю следующую неделю делать то же самое, что и в течение прошедшей. В записке не содержалось никаких пояснений. Без замечаний и вопросов я вернулся в свою комнату и, чтобы остановить мысли, которые теперь разбегались, как никогда, выбрал предметом дальнейших размышлений эго. Следуя определенным правилам, я запер дверь, выключил лампу и сел в кресло. Несколько мгновений внутри ощущалось легкое волнение, но, поскольку я был настойчив, оно прошло, и мой ум сосредоточился на выбранной теме. Концентрация становилась все более устойчивой, легкая боль начала пульсировать в голове. Затем она прошла, и оцепенение, начавшись с ног, охватило все тело. В то же самое время между глаз возникло тянущее ощущение, и пылающий огонь залил мой мозг.

В этот миг я почувствовал какую-то сильную энергию с правой стороны, и меня охватил страх. Я открыл глаза, прежде закрытые для усиления концентрации, и — мой Бог! Вокруг меня сиял белый свет, а непосредственно за его пределами, во тьме, наполненной потоками красного цвета, кишели сонмы ужасных созданий — полулюдей, полуживотных чудовищных форм, черты их носили печать порока. С криком я вскочил. Свет тут же исчез, тени рассеялись, и я остался один в комнате. Все мое тело сотрясала дрожь. Я зажег лампу и постепенно успокоился. «Должно быть, я зашел слишком далеко, испытывая демонов воздуха, — сказал я сам себе. — Если таким образом вызывать элементалов, не обладая достаточной силой власти над ними, можно обречь себя на безумие».

Пролетела еще одна неделя. Я полагал, что хорошо справился со своим заданием. Подошел вечер четверга — время очередной встречи. Не получив никаких противоречащих этому указаний, я велел заложить экипаж и отправился в собрание. Женщина в маске указала мне пройти в дверь справа, как прежде, и, войдя, я очутился перед дамой, которую уже видел и знал как мадам Петрову. Не говоря ни слова, она жестом предложила мне сесть на стул и несколько минут рассматривала меня проницательными голубыми глазами. Я выдержал ее взгляд. Наконец, она произнесла:

— Брат, ваша наставница проинформировала меня, что вы хотите вступить в шестой уровень. Так ли это?

Я полагал, что уже являюсь его членом, но, будто читая мои мысли, она сказала:

— Нет, пока вы всего лишь соискатель. Вступление возможно, только когда имеется поручительство знающего вас члена Братства. Ваша руководительница, — нам она известна под именем Иолы, — поручилась за вас. Да будет вам известно: поступив так, она взяла на себя серьезную ответственность, так как, если вы потерпите неудачу, она разделите вами все неизбежные последствия. Итак, будьте откровенны: не просила ли вас ваша наставница сделать этот шаг?

— Разве лишь косвенно — рассказывая мне о величайших высотах, которых нужно достичь. Я обратился с прошением по своей свободной воле, а не по ее настоянию.

— Это хорошо. Значит, вы берете всю ответственность на себя?

— Да, — подтвердил я.

— Осознаете ли вы, какие обязанности и какую ответственность это влечет за собой?

— Я принимаю все, что бы ни произошло, я желаю испытаний и готов к ним.

— Любите ли вы своего учителя? — вдруг спросила она.

— Так сильно, как только может любить человек, — ответил я, не раздумывая.

— Тогда не допустите провала! Помните: если это случится, она тоже обречена. — И тут, будто по тайному сигналу, вошла Иола. На ней было привычное белое платье, но ее прекрасное лицо не скрывала вуаль, и длинные густые локоны спадали на плечи.

— Снимите маску, — приказала мне мадам и повернулась к Иоле. — Сестра, знаете ли вы его, принимаете ли, признаете ли как своего брата?

— Да, — ответила моя любимая без колебаний и пристально посмотрела на меня.

— Тогда наставьте его в учениях этого уровня. Мы возлагаем на вас ответственность за любую неудачу. — Мадам обернулась ко мне. — Брат, наша любимая дочь


убрать рекламу




убрать рекламу



и сестра обучит вас положенным тайнам. И если вы любите ее, как свою душу, никогда, пока живы, не разглашайте их. Пусть пытка — наложите печать на свои уста. Пусть наказание и позор — будьте тверды в своем молчании.

— Клянусь, что никогда не заговорю, пока не получу на то разрешения, — пообещал я торжественно.

— Тогда — вперед. Будьте настойчивы, преодолейте все преграды, и мы встретимся снова.

По ее знаку Иола провела меня в боковую комнату. Когда дверь закрылась, мы сели друг против друга за центральным столом, и она, подавшись вперед и глядя на меня ласково, попросила:

— Клео, расскажи мне об опыте, который был у тебя неделю назад в твоей комнате.

— Откуда ты узнала об этом? — удивился я.

— От той части меня, что есть в тебе, — ответила она, улыбаясь.

— Не могла бы ты объяснить подробнее?

— Лучше, если ты узнаешь обо всем из собственного опыта. Объяснять то, что доступно лишь чувствам, которые у тебя еще не раскрылись, значит, только усугублять таинственность. Ты едва ли поймешь вещи, выходящие за пределы твоего личного опыта. Когда же с нашей помощью пробудятся из латентного состояния и разовьются твои высшие способности, все тебе станет ясно. А теперь рассказывай.

Я поведал о том, что произошло, как на духу. Иола выслушала очень внимательно и сказала:

— Последние три моих предупреждения, брат, предназначались для того, чтобы ты избавился от страха, сомнений и эгоистической любви — трех величайших врагов знания. Ты, очевидно, забыл об этом или не смог сделать то, о чем я говорила, ибо страх, — а отсюда и мысли о себе, — вызвал это астральное видение. Помни: пока ты чист и мысли твои бескорыстны, тебе нечего страшиться. Тот белый свет, что сиял вокруг тебя, покуда бел, непроницаем для всех порочных внешних сил, видимых и невидимых, и защищает от них. Остерегайся зла, скрытого в тебе самом, и тогда не будет нужды бояться любого зла, которое может быть вовне. Боги не оставляют того, кто чист, без защиты; он находится под их опекой, даже если и не знает об этом. К тому же ты теперь являешься членом Великого Белого Братства, и могущественные Братья-Покровители всегда незримо присутствуют вокруг нас.

— Сестра, твои слова напоминают наставления моих родителей. Я очень хочу больше узнать о Великом Братстве, его Учителях, о моих отце и матушке, ждущих меня там.

— Всему свое время, брат, вечные положения закона нельзя отменить ради удовлетворения твоего нетерпеливого желания. В Великое Братство нельзя ввести, ты должен вырасти до него. Кое-что тебе уже сообщили о твоих благородных родителях, сейчас я могу лишь сказать, что они живы и являются членами возвышенной Третьей степени.

— А моя сестра Эсмеральда?

— Она тоже жива, и ты скоро встретишься с ней. А теперь перейдем к нашим занятиям.

Иола достала из складок своего одеяния и положила на стол свернутый в трубочку пергамент, похожий на тонкую кальку и выглядевший очень древним. На нем была странная комбинация цифр, знаков, букв, цветов, изображений растений и животных, а по углам — четыре аллегорические сцены.

— В шестнадцатом веке этот ключ принесен с Тибета Парацельсом, — сказала она. — Подобно всем оккультным работам этого великого мистика, он недоступен непосвященным.

Иола теперь говорила, как истинный наставник, и я весь обратился в слух.

— Схема, если понята полностью, раскрывает все тайны вселенной — от бесконечно малых до бесконечно великих. Она делает ясным таинственный закон — Закон соответствия; и когда ты усвоишь положения этого Закона законов, то будешь готов к высокой Третьей степени. Здесь представлена лишь часть знания, но эта часть, тем не менее, сделает тебя полноправным членом той степени. Смотри, вот эти знаки, известные всем астрологам, символизируют семь качеств, которые создают вселенную. Обрати внимание, — продолжала она, когда я, глубоко заинтересованный, подался вперед, — что эти три символа отделены друг от друга и между ними нет знаков соответствия. Но не надо заблуждаться, ибо на деле они являются наиболее близкими друг другу из всей совокупности элементов. Символически называемые Сера, Ртуть и Соль, они заключают в себе великую тайну состава человека.

Знай, что вселенная произошла из всепроникающей изначальной гомогенной субстанции, каждая частица которой потенциально содержит в себе все силы, какие только существуют или когда-либо будут существовать. И каждая частица нынешней гетерогенной и разнородной вселенной, — которая является всего лишь условным аспектом той однородной, от коей ведет свое происхождение, — тоже содержит внутри себя эти беспредельные силы, вечно ищущие самовыражения. Но активность этих сил обусловлена состоянием субстанции, в которой они действуют; и вся эта обусловленная деятельность, единая в реальности, творит жизнь, волю, разум и все силы природы. В основе всего присутствует троичность: это — дух, или воля, самодвижущая сила; субстанция, или эфир, — неотъемлемая часть этого же духа, который находится в движении; и третье — настолько же неотделимый факт движения. Дух, субстанция и движение составляют троицу, которая является единством. Указывая мне на другие необычные знаки, она продолжала:

— Итак, существует много разнообразных видов и уровней движения, или вибраций. Всякое движение, или вибрация, имеет соответствующие субстанцию, цвет, звук и число. Рассмотрим движения разного рода. Это имеет характер спирали, это — вихреобразный, это — вибрационный, это — колебательный, а это — привлечения и отторжения. Ученые с помощью микроскопов открыли невидимую жизнь, соответствующую всем им, и поняли, что даже формы выявляют принадлежность к определенным вибрациям. Но, вторгаясь в сферу оккультизма, следует остерегаться сгоряча объявлять научными вызвавшие множество насмешек суеверия древних. Древний оккультизм преподается сегодня под новыми именами…

Так в течение двух часов она рассказывала об одной этой схеме, с великим тщанием проясняя каждое положение. И в конце лекции я почувствовал, какой удивительный поток света пролился на мои знания, полученные прежде. Многое стало мне ясно, но как только бывшие тайны перестали быть таковыми, поле знаний расширилось, и новые загадки встали передо мной.

— Потрясающе, потрясающе, потрясающе! — восторженно повторял я. — Неужели знание действительно бесконечно?

— Бесконечно, — подтвердила Иола. — Чем выше мы восходим, тем дальше видим, границы, что связывали нас, постоянно раздвигаются, вечно расширяются, и придет пора, когда пределы человека и вселенной уступят место еще более великим пределам.

— О Иола, — воскликнул я, — как я тебе обязан!

— Ты получил лишь то, что тебе причитается. Со временем каждый человек сполна вознаграждается по своим заслугам, над ним свершается правосудие. Ты задержался, так как не владел своим сердцем, но когда прошлое стало тебе известно, пришла ясность. А теперь время урока закончилось, — сказала она, когда в комнате завибрировала музыкальная нота. — С тем ключом, который теперь передан, ты должен некоторое время заниматься самостоятельно. Я просто указываю путь, но всю работу надлежит исполнить тебе самому. Сегодня я попыталась показать беспредельность любви, знания и разума. Человек, обладая и сердцем, чтобы любить, и разумом, чтобы мыслить, представляет собой величайшее достижение мира — цель, к которой направлена эволюция, объект творения.

— Ты считаешь человека величайшим достижением? — спросил я.

— В человеке есть отражение всего живого, это совокупность всего. Он — вселенная в миниатюре. В человеке есть и Бог, и дьявол, небеса, земля и ад, звезды, солнца и планеты, духи, ангелы — целые сонмы существ.

— Тогда древняя аксиома — «Познай себя» — поистине обретает значение более важное, чем полагает большинство людей.

— Конечно, — подтвердила она. — Тот, кто познал себя, познал вселенную!

— Ты недавно говорила, что все со временем получают то, что заслужили. Но не бывает ли так, что человек страдает незаслуженно? Веришь ли ты в справедливость божественного суда?

— Нельзя с уверенностью сказать, что человек заслужил, а что — нет, ведь нам неизвестно его прошлое, которое простирается на многие минувшие жизни. Да, невинные страдают, да, в мире живет несправедливость. Но это оттого, что люди несправедливы по отношению друг к другу. Бог и природа неизменно справедливы и точны. Во власти человека идти наперекор законам, которые должны управлять его природой, и, поступая так, он извращает ее и создает состояния, не гармонирующие с божественным благом. Человеческий мир в определенной степени несправедлив, и в той мере, в какой люди отождествляются с ним, они становятся объектами его несовершенства. Но те, кто присоединяется к Богу и трудится в гармонии с природой, всегда находятся под защитой. Их не просто охраняют высшие силы — Великие Защитники, их образ жизни раскрывает мистерию белого света, который ты видел той памятной ночью. Никакие силы зла не могут проникнуть сквозь эту субстанцию, она защищает от всего внешнего, и лишь то, что внутри тебя самого, может причинить вред.

— Но как можно говорить о справедливости Бога и природы, когда в мире так много очевидных примеров неравенства? — настаивал я. — Как объяснить неравное положение, в котором люди оказываются с рождения? Почему один ребенок рождается чистым и добрым, с благородными устремлениями, а другой отличается нездоровьем, дурными характером и наклонностями? Могут ли грехи и заблуждения родителей отразиться на невинных детях по утвержденному Богом закону природы? Пусть человек властен извращать ее законы и пожинает плоды содеянного им самим, но, мне кажется, должны быть защитные силы, которые не позволяли бы ему этого, если результат может сказаться на других людях.

— Это тот вопрос, ответа на который ищет весь мир, но ищет слепо. Церковь, не зная его, избегает рассуждений на эту тему. Пессимисты ради подтверждения своих взглядов заявляют, что справедливости вообще не существует. И человечество, раздираемое сомнениями, вопрошает: «Почему человек должен быть справедлив, если справедливости нет в природе?» Но давай прольем свет восточных учений на этот предмет. Характер, или натура, каждого существа, приходящего в эту жизнь, является результатом того, что сотворено им в прошедших воплощениях. Грехи родителей не отражаются на невинных детях; это собственные грехи перевоплотившихся древних душ, чьи накопленные качества приводят их к родителям, которые дают им новое тело и то, что они заслужили.

— Ты приводишь в качестве доказательства учения о предсуществовании и перерождении?

— Без этих учений невозможно объяснить неравенство людей. Без них долг ничем не обоснован, а справедливость — просто выдумка. Без этих учений нет логики в продолжении жизни души, эволюция бессмысленна, а неравенство, проявленное в жизни, — оскорбление Творцу. Но, брат мой, все станет ясным для тебя, когда ты пройдешь этот уровень.

Она закончила свою речь, и мы пошли к выходу. Время пролетело так же быстро, как и в предшествующие вечера, мы опять уходили почти последними. Иола, несомненно, была замечательным человеком. Любя меня, — а я знал, что эта девушка любит всем сердцем, — она держала свою любовь под контролем железной воли, не позволяя ей проявиться; на протяжении всего вечера она вела разговор в добром, искреннем тоне, ни разу, однако, не явив признаков более глубокого чувства. Когда мы проходили портик, я заметил высокую фигуру в плаще, направлявшуюся к двери, из которой мы только что вышли. Иола, заметив мужчину, слегка поклонилась ему. Я ничего не сказал, но вспомнил, что так имел обыкновение одеваться Альварес. Когда экипаж тронулся, Иола, внезапно повернувшись ко мне, прервала молчание:

— Клео, брат, я вижу, как над тобой сгущаются тучи, и предупреждаю, что очень скоро тебе придется пройти испытания, для которых понадобится вся твоя сила. Будь бдителен, ты не должен потерпеть неудачу. Защити свое сердце, не допускай эгоизма, страха и сомнений. Что бы ни происходило, будь сильным, будь отважным, будь верным. Убей эгоизм вселенской любовью, убей сомнения знанием, убей страх силой. Чувствуешь ли ты в себе силу?

Она сделала особое ударение на последнем вопросе, и я ответил:

— Если я буду всегда таким же сильным, каким ощущаю себя в твоем присутствии, меня не сломить.

— Но ведь я же всегда с тобой, мой дорогой, — нежно сказала она, взяв меня за руку.

— О! Я порой забываю эту великую истину, душа моя.

— Ты не должен забывать о моей любви в этой жизни и во многих прошлых. — Она склонила голову на мое плечо.

Любовная лихорадка снова овладела мной; тихий покой высшей любви уступил место более неуемной энергии. Я сжал ее руку и, заглянув ей в лицо, увидел, как прекрасные карие глаза наполняются слезами.

— Иола, отчего ты так печальна, отчего твои глаза полны слез?

— Клео, — голос ее дрожал, — это говорят мои чувства.

— Моя дорогая, любовь моя! — Я обнял ее и осушал поцелуями слезы. — Мы будем счастливы в нашей любви.

О, какая радость! Ее голова покоится на моей груди, ее сердце бьется рядом с моим! Переполненные любовью, мы молчали. Бережно отведя с ее высокого лба чудные русые волосы, я покрывал это чело жаркими поцелуями. Нежные руки Иолы обвили мою шею, и она прошептала:

— Клео, мой дорогой, я люблю тебя, я люблю тебя. Но экипаж уже остановился возле дома.

— Ах, неужели мы должны расстаться так скоро? — вздохнула она.

— Это лишь ненадолго, любовь моя. Но, дорогая, почему ты сопротивлялась моей любви столько времени?

— Я должна была испытать ее, Клео, — ответила она, когда я помогал ей выйти из экипажа.

— Итак, отныне для нашей любви нет никаких преград. Ты будешь моей — моей вечно любимой женой. Согласна ли ты, Иола?

— Да, мой дорогой супруг.

Мы расстались счастливые, переполненные нежностью. Я вернулся домой. Все мои мысли превратились в один непрерывный сон о любви, о моей дорогой Иоле.

Так прошла неделя, и я вновь предстал перед внутренней охраной. Старец и дама в черном — оба смерили меня острым взглядом. Когда закончилась обычная проверка пропуска, доселе незамеченная мной дверь отворилась, и по их указанию я вошел в нее. Комната была отделана зеленым в сочетании с индиго. Вдоль стен располагалось несколько изолированных застекленных отделений, в каждом из которых находился большой диван, полка с книгами и стол. На каждой стеклянной двери стоял иероглиф. В центре комнаты за полукруглым столом, покрытым драпировкой, затканной мистическими символами, сидел мужчина неопределенного возраста. Его вьющиеся волосы, узкая темно-русая бородка и небольшие усики придавали ему вид юноши, что составляло странный контраст с покрывавшими лицо морщинами — знаком размышлений и опыта. Никого более не было в комнате. Когда я вошел, он указал мне на стул подле себя и сказал добрым тихим голосом:

— Брат мой, отныне и впредь я буду вашим учителем и, дабы вы знали причину замены Иолы моей персоной, скажу, что вы не выдержали определенных испытаний, необходимых для того, чтобы пользоваться этой привилегией.

— Не выдержал? — Я почти задохнулся, охваченный приступом страха.

— Да, не выдержали. Она стремилась ввести вас в седьмой уровень, членом которого сама является, исключительным способом. Вы же потерпели неудачу, потому что недостаточно развили свою волю для того, чтобы овладеть сердцем. Прежде, чем вы сможете подняться на уровень, на котором она находится сейчас, ваша воля должна стать верховным правителем.

Подозрение закралось в мой ум, и я спросил:

— Что я сделал? Когда выдержка изменила мне?

— Когда вы устремились навстречу ее любви и исполнению желаний своего сердца во время последней встречи, — ответил он.

Теперь все стало ясно: слова Иолы о любви были проверкой; она предупредила меня об испытании, я заявил о своей готовности встретить его, после чего она испытала меня, и я не выдержал. Те ее слезы вызвала любовь, смешанная с сожалением. Она должна была меня испытать и плакала не только от необходимости сдерживать свои чувства, но и от мысли о возможности моего провала. Затем, когда это случилось, она, зная, что произошло самое худшее, на мгновение приоткрыла двери своего сердца и забылась на моей груди. О Боже, какое это было испытание для человеческого существа! Разве оно по силам смертному? Повернувшись к своему новому учителю, я спросил, и губы мои дрожали от сдерживаемых чувств:

— Неужели какое-либо человеческое существо способно пройти подобное испытание и не стремиться к столь высокой любви?

— Брат мой, — ответил он торжественно, — уровень, на который Иола хотела ввести вас, сверхчеловеческий. Достигнув его, вы превзойдете себя — того человека, которого мы сейчас знаем.

Мгновение я раздумывал, а учитель молча наблюдал за мной.

— Означает ли это, что мы с Иолой должны разлучиться? — спросил я, стараясь овладеть собой.

— До той поры, когда у вас достанет сил встретиться с нею на ее уровне, вы должны быть разлучены. Ей более не будет позволено низойти и снова страдать ради вас. Отныне и впредь вы должны самостоятельно вести свои битвы, раскрывать собственные силы и полагаться только на них.

Когда он умолк, во мне возникла пламенная решимость, и я сказал:

— Наставник, заверяю вас, что отныне ничто более не остановит моего продвижения. Каким путем мне следует идти?

— Ваш путь теперь будет обычным. Хотя он более медленный, но верен и надежен. Вы должны трудиться, чтобы полностью овладеть своим умом, и по достижении этого ваша воля, получив развитие, станет достаточно сильной, чтобы держать сердце в узде. И сердцем, и разумом следует овладеть и держать их под контролем, прежде чем вы сможете перейти на следующую ступень.

— Я готов и вверяюсь вашему руководству. Какое обучение вы мне назначите? Что мне следует делать? Позвольте начать прямо сейчас.

— Стремящийся, ваш нетерпеливый пыл достаточно красноречив, — улыбнулся наставник, — но помните, что надежные достижения не приходят в спешке. Научитесь терпению и стремитесь осознать вечность времени. Ваше первое задание будет заключаться в уединенной медитации и учебе. В дополнение к инструкциям, которые вы уже имеете, я дам и другие; и уединившись в комнате, предназначенной для этой цели, вы должны размышлять, исполнясь веры, об их значении. Всякий раз на вечернем собрании будет прочитана лекция, а по ее окончании вы сможете уединяться в одном из этих отделений, которое будет оставаться исключительно за вами, и обдумывать полученные наставления. Если через шесть месяцев обретете достаточный контроль над своим умом, научитесь сдерживать его блуждания, вам будет дозволено пройти испытания следующего уровня. — Наставник поднялся со стула и продолжал:

— Хочу напомнить, что вы не сможете добиться успеха, пока не упорядочите свои привычки. Животную природу не преодолеть, если она постоянно стимулируется потреблением животной пищи, а жизненные силы не смогут найти выражения в высшей ментальной деятельности, коли не будут поддерживаться строжайшим воздержанием. Думаю, нет нужды давать вам более подробные указания. Ведь если бы вы допускали тут отклонения от правил, то никогда не имели бы возможности общаться с существом такой чистоты, как Иола.

В этот момент вернулись несколько учеников, которые, по-видимому, выходили из комнаты на время, и наставник начал лекцию.

«Братья и сестры, новый ученик присоединился к нам в поиске истины, и, давая ему инструкции, я вновь привлеку ваше внимание к тем профессиональным требованиям, выполнение которых необходимо для перехода на более высокий уровень. Мы ищем знаний не для того, чтобы копить их, прятать в тайники мозга, не используя. Мы ищем знаний, чтобы быть полезными миру. С этой целью нам непременно нужно изучать искусство, медицину и право.

Именно через искусство, через его разнообразные формы, цвета, символы мы можем передавать смысл наших благородных учений. Под покровом искусства, сквозь который не проникает лишь взор слепца, мы являем наши истины всем, кто ищет света. И даже те, кто предпочитает тьму, часто неосознанно попадают под его влияние.

Музыкой — этим возвышенным языком души — мы успокаиваем естество и приносим мир душе, погребенной в чувственном человеке. Таинственная сила звуков проникает в души самых униженных и поднимает их, хотя бы совсем немного, к высшей жизни.

Мы изучаем медицину, чтобы уметь облегчать страдания и исцелять великую боль мира. Здесь открываются огромные возможности творить добро, ибо в этом круговороте жизни боль и унижение сопряжены со смертью на горе миру. Великое счастье познает тот, кто облегчает страдания ближних, а посему во имя долга и счастья мы становимся врачами.

Мы изучаем право, дабы защитить беспомощных, отстоять невинных и утвердить справедливость в человеческом обществе. Мы должны вершить закон, не тот закон, что извращен оправданием жестокости и эгоизма, но закон правый, и тогда в судах слабый без страха встретит сильного, а чистота и бедность не будут оскорблены преступлением, алчностью и золотом.

Но знайте, что мы не ограничиваем себя узкими рамками, которые внешний мир установил для этих профессий. Для того, чтобы понимать их величие, человек должен сделать полем своих исследований всю вселенную и познать себя. Знайте, что нет науки без философии — без науки о самой сути всего сущего, науки о том великом единстве, чья троица известна нам как цвет, форма и звук».

Затем, перейдя на более доверительный тон, учитель прочел нам лекцию о таинстве великой триединой мистерии цвета, формы и звука, разъясняя все с помощью чисел. По окончании беседы он вручил каждому слушателю схему и ключ от одного из отделений.

Войдя в то, которое было указано мне, я разложил схему на столе и обнаружил, что это ключ к шифру, а взяв с полок книги, увидел, что они написаны теми же знаками и касаются духовной магии. Это и было заданием учебного курса, рассчитанного на шесть месяцев. На протяжении всех рабочих часов наставник сидел в центре комнаты и внимательно наблюдал за каждым учеником, а в конце занятий забирал у нас схемы и ключи. Все эти шесть месяцев с упорством, граничившим с жестокостью, я старался изгнать Иолу из своих мыслей, готовый, если необходимо, вырвать само сердце. Неодолимое нетерпение подгоняло меня, и я прокладывал свой путь в Царство Небесное силой. На двадцать седьмой вечер наставник сказал, что я могу, если желаю, пройти положенное испытание силы, которое подготавливает ко вступлению в следующий уровень. Исполненный решимости победить на этот раз, я с радостью согласился. «Тогда следуйте за мной», — коротко приказал он.

Теперь я представлял себе, каким будет испытание, и, значит, был лучше подготовлен к нему. Меня ожидала проверка способности к ментальной концентрации. Мне назовут предмет для размышлений, а затем последуют попытки с помощью шума, помех и других средств отвлечь мое внимание от него. Я вспомнил о Сократе, который целый день оставался погруженным в размышления, даже когда вокруг него маршировали армии, вспомнил об одном индийском йоге, что во время восстания сипаев часами сидел в молчании и неподвижности под грохот пушек и свист пуль. Словом, мой ум был начеку.

Учитель вывел меня в переполненный людьми бальный зал, предварительно велев скрыть лицо под маской. Живые звуки вальса разливались вокруг, и танцующие пары скользили мимо. Не поднимая взгляда от пола, готовый в любой момент направить все внимание в центр себя, я сел на диван, и наставник шепнул мне одно лишь слово: «Внутрь!» Не медля ни секунды, силой воли я собрал сознание в луч и нырнул в глубины своего существа. И сразу музыка, формы, время, пространство, окружающие меня люди и предметы — все исчезло. Сначала в ушах стоял гул, звон пульсировал в моей голове, а затем я провалился в пустоту. Все ощущения умерли, меня больше не было…

Я очнулся три часа спустя в классной комнате наедине со своим наставником. Как я попал туда, мне было неизвестно, но душу наполнял чудесный свет.

— Тайны вселенной не всегда должны раскрываться, — сказал учитель многозначительно. — Вы прошли это испытание, ни Иола, ни ваши родители не смогли отвлечь вас. Если и следующий экзамен пройдет так же, все будет в порядке.

В прежнем состоянии упоминание об Иоле и родителях, наверное, вызвало бы во мне возбуждение чувств, но сейчас полный покой и неподвижность царили внутри.

— Когда будут очередные испытания? — спросил я, ощущая прибывающую силу.

— Если хотите продолжать, напишите прошение, и я передам его тем, кому следует. Но помните, что вы идете на это по собственной воле, ибо я не рекомендую вам этого, — предупредил он.

Беспечность бесстрашия овладела мною.

— Я иду по своей воле, мой выбор неизменен, так что, пожалуйста, дайте мне форму прошения.

Наставник молча вручил мне бланк, и твердой рукой я заполнил его.

— Брат, — сказал он, взяв бумагу, — никто не узнает от меня о том, на что вы решились. Позаботьтесь и вы, чтобы не проговориться кому-либо, дабы не подвергать себя ненужной опасности. Сюда больше можете не приходить. Если совет седьмого уровня сочтет нужным удовлетворить ваше прошение, вы узнаете об этом непосредственно от его членов. Если же нет, исполняйте свой долг в миру и делайте все возможное ради блага ближних. Совет не обязан принимать каждого желающего. А это ваше прошение положило конец нашим отношениям, вы отныне не находитесь под нашей опекой и контролем. Нерушимо храните молчание о тех наставлениях, которые здесь получили. Возможно, мы когда-нибудь встретимся снова. А сейчас можете идти. Добрые мысли и чистые устремления будут хранить вас.

Со спокойствием, которое удивило меня самого, я покинул учителя и вернулся в свои апартаменты в доме Дюранов, нимало не думая о том, что ждет впереди.

Глава 11. ЧЁРНОЕ БРАТСТВО

 Сделать закладку на этом месте книги

Спокойствие и самообладание, каких я прежде никогда не испытывал, овладели мной. Утвердилось решение принимать все со стоическим безразличием и не удивляться ничему, что может произойти. Это состояние ума подверглось первому испытанию на следующее же утро. Спустившись к завтраку, я встретил за столом своего давнего друга Гарсию. Мы не виделись два с половиной года, я ничего не слышал о нем, и потому появление его было неожиданным. Гарсия встретил меня сердечным рукопожатием и на вопрос, где он пропадал все это время, ответил, взглянув со значением, что был на Востоке. Поскольку в правила входило не вести бесед о Братстве за столом, я прекратил дальнейшие расспросы. По окончании завтрака он вышел за мной в зал и, когда мы остались одни, сказал:

— Брат Альфонсо, мне необходимо сообщить вам очень важную информацию.

— Тогда пойдемте в мою комнату.

— Альфонсо, я проделал долгий путь из Абиссинии ради этой встречи, — начал мой друг, когда я плотно закрыл дверь. — Великий Учитель, который является Защитником вашим и ваших родителей, увидев, что вас окружают большие и, возможно, смертельные опасности, послал меня, чтобы я предостерег и подготовил вас. Вспомните, брат, что ваши отец и матушка не вверили бы свое дитя моему попечению, если бы я не имел соответствующих рекомендаций и не был достоин такого доверия.

— У меня нет ни малейших сомнений в вашей чести и искренности, брат мой, — заверил я. — Что вы хотели мне сообщить? О чем предостеречь?

— В Париже, — он понизил голос, — существует секта красных духов Непала — сборище колдунов. Прознав, что вы стремитесь к дальнейшим посвящениям в Белом Братстве, они измыслили заговор, дабы увести вас с истинной стези в свою красную банду.

— Как же им стало известно обо мне? — спросил я с осторожностью, памятуя о сохранении тайны и задаваясь вопросом: откуда сам Гарсия узнал о моем намерении?

— Брат мой, хотя все тайные школы хорошо охраняются и каждый обязуется хранить молчание, вам уже должно быть известно о том, как трудно порой защитить это знание. Те люди — колдуны и некроманты — весьма сведущи в черной магии. В своих подлых практиках они вызывают астральные образы умерших, духов стихий и заставляют этих невидимых посланников исполнять свои повеления. Так они получают информацию о том, что самым тщательным образом скрывается, и применяют это для достижения своих недобрых целей.

— Но почему они выбрали именно меня? Я не намерен и не стану служить темным силам.

— Тем более они будут добиваться вас. Они, преданные злу, следят за всеми, стремящимися в Великое Братство; они — враги всему, что благородно и чисто, и хотели бы завлечь вас в свои порочные дела.

— Странно, что их выбор остановился на мне, почитающем лишь чистоту и добро, — сказал я, стараясь ничем не выдать своего подозрения, что это, вероятно, новая проверка.

— Да, брат мой, на первый взгляд это может показаться странным. Но если только они обретут над вами власть, то сумеют извратить саму вашу природу, и тогда божественное знание, уже полученное вами, сделает вас более мощным орудием зла. Многие стремящиеся в Белое Братство были потеряны таким образом и ныне принадлежат к красной банде. Они применяют божественные силы для исполнения адских целей. Вспомните каббалистическую аксиому: «Demon est Deus inversus» («Дьявол есть Бог наоборот»).

— Что ж, благодарю вас за предупреждение. Я чувствую, что достаточно силен, чтобы встретиться с любым злом, даже с самим дьяволом и его дьявольским воинством. — И ощутив, как в меня вливается новая духовная сила, продолжил: — Я знаю, что божественен. Да, в этом теле-храме, что вы видите перед собою, обитает Сам Бог! А властен ли сатана над Богом?

— Хорошо. Я рад слышать, с какой уверенностью вы это говорите, но все-таки будьте начеку. Я передал предостережение, мой долг исполнен. Знайте верную примету: ни одно отделение или сек


убрать рекламу




убрать рекламу



ция истинной оккультной школы Белого Братства не требует ни гроша за обучение и не оценивает посвящение в денежном эквиваленте.

— Мне это известно, брат, ведь более двух лет я получал наставления, и с меня не просили платы!

— Альфонсо, до сих пор вы состояли во внешней секции истинного Белого Братства. Но мой Учитель не послал бы меня сюда, если бы над вами не нависла угроза. Вспомните слова своего отца: покуда вы чисты и бескорыстны, Великие Защитники будут охранять вас. И теперь я говорю, что пришел к вам с предостережением по приказу одного из них. Все, более я ничем не могу быть вам полезен и должен идти. Но еще раз скажу: остерегайтесь! — С этими словами, предупреждая мои дальнейшие расспросы, Гарсия поднялся и поспешно вышел.

Едва дверь закрылась за ним, слуга объявил, что какой-то господин ожидает меня в экипаже у ворот. «Неужели события разворачиваются так быстро?» — спрашивал я себя, подходя к карете. Тут дверца ее распахнулась, и человек в маске знаком пригласил меня садиться. Он произнес шепотом пароль шестого уровня, затем опустил занавески, закрыл дверцу, и экипаж немедленно рванул с места.

Какое-то время мы двигались в молчании, похоже, повернули несколько раз. Примерно через полчаса приостановились, и я услышал лязг открывающихся ворот. Потом карета поехала дальше. Через пять минут снова остановилась, и мой спутник впервые заговорил: «Будьте добры, наденьте этот колпак». Я без размышлений взял у него и надел на голову черный шелковый мешок, за исключением небольшого отверстия на уровне рта он полностью закрывал голову, не давая ничего увидеть. Сопровождающий взял меня за руку, мы вышли и поднялись по ступеням. Затем шли по голому твердому полу, и наши шаги отдавались эхом. Наконец, переступили какой-то порог, и тут с меня сняли колпак. Я огляделся и обнаружил, что стою в комнате, где нет ни одной двери, не видно было даже той, через которую мы вошли.

По очертаниям комната представляла собою правильный куб; ее голые, пустые стены были окрашены в черный, как ночь, цвет, а четыре красных светильника наполняли пространство неверным светом. Даже ковер на полу был черным. И как бы для того, чтобы сцена выглядела еще более мрачной, тринадцать фигур в масках, с головы до пят облаченных в черные одеяния, сидели вокруг длинного стола того же эбонитового цвета. Мой провожатый усадил меня у конца стола и сам занял место подле. Шесть фигур оказались справа от меня, шесть — слева, а тринадцатая — у противоположного края стола. До сих пор не было произнесено ни слова, но мрачность и необычность происходящего, как ни странно, благоприятно сказались на мне: вместо робости я почувствовал мощный прилив силы. Фигура в маске, сидевшая напротив, извлекла из складок своего балахона черный куб, поставила его на стол рядом с каким-то предметом, накрытым тканью, и заговорила торжественным голосом, звучавшим холодно и жестко:

— Земной человек, какое скоропалительное, легкомысленное решение заставляет тебя стремиться к вступлению в наше Братство?

Не смутившись его суровым обращением и таинственной обстановкой, я ответил:

— Поиск знания и жажда силы.

— Ты ищешь знание, чтобы иметь преимущества перед невежественными людьми, и силу, чтобы возвыситься на Земле?

— Нет, — возразил я, — знание мне нужно для служения и помощи ближним, а сила поможет делать это эффективно.

— Разве ты знаешь недостаточно для этого? Что еще ты желаешь узнать?

— То, что я знаю, — всего лишь малая частица непознанного, песчинка на морском берегу, капля в океане. Есть еще знание иного мира, души, духа и всей бесконечности.

— Ты думаешь, что человеческий ум способен осилить столь великое? Не кажется ли тебе, что сие бескрайнее знание принадлежит лишь Богу?

— То, что принадлежит Богу, принадлежит и богоподобному человеку. Разум, сопряженный с духом, не знает пределов, куда ему нет доступа, ему внятны глубочайшие тайны Божьи.

— Разум, сопряженный с духом? Как, по-твоему, этого можно достичь?

— Обеспечив условия, необходимые для этого союза, совершенствуя инструменты, соответствующие этим силам.

— Итак, ты полагаешь, что человек способен развить и явить более высокие способности, более совершенные инструменты для проявления знаний и, вероятно, неизвестные и не пробудившиеся чувства?

— Все, вместе взятое, — ответил я.

— Неужели ты думаешь, что это возможно, пока человек остается на Земле?

— Даже и на Земле, если он освобождается от земного и возвышается над плотским.

— Ведомо ли тебе об опасностях, что окружают тех, кто стремится раскрыть эти способности и высшие силы, не будучи правильно подготовлен?

— Многие опасности угрожают им, — отвечал я.

— Да, немногие готовы к ним. Поспеши, человек, вернуться, пока не поздно. Когда переступаешь порог, нет возврата. Берегись! Смерть, безумие, болезнь до конца жизни и несчастье — удел тех, кто потерпел неудачу. Вернись к мирским обязанностям, не вступай на опасный, неровный путь. Поражение приведет к разочарованию.

— Господа, — твердо сказал я, — вы получили мое прошение. Я не заберу его обратно. Я все обдумал и готов ко всему.

Поистине, нет силы, равной той, что дается осознанием присутствия Бога внутри. Внутренняя энергия вела меня вперед, и я решил следовать ее побуждениям. Все время в течение этого диалога двенадцать фигур в балахонах хранили молчание и неподвижность, однако, блестящие глаза, смотревшие из-под колпаков, не отрывались от моего лица. Но теперь в один голос, тихо и угрожающе, они произнесли:

— Спеши, человече, берегись, берегись!

Послушный своему внутреннему голосу, я ответил:

— Нет, не отступлю.

Тогда все они сложили руки странным образом на столе, а глава собрания спросил:

— Нуждается ли в твоей защите и поддержке кто-либо в мире: родители, жена, ребенок или родственник? Связан ли ты с кем-либо на Земле обязательствами?

— Ни с кем я не связан долгом, кроме долга перед всем миром; мои родители и все родственники ушли в мир иной.

— Готов ли ты отречься от себя и от мира ради истины?

— Все отдам за истину, — ответил я от всего сердца.

— Готов ли ты вынести людское презрение за истину?

— Все — за истину.

— Готов ли ты быть нищим на Земле, терпеть позор, страдания, гонения за истину?

— Все — за истину, — ответил я в третий раз.

Придвинув черный куб к себе, председатель снова обратился ко мне:

— Кандидат, знаешь ли ты, что означает этот куб?

— Черный куб — это символ низшего человека и четырех элементов и принципов, составляющих его земную природу.

— Это так, — подтвердил он, пустив куб вкруговую. Теперь я заметил, что в кубе было небольшое отверстие, и по мере того, как его передавали, каждый что-то клал в него. По-видимому, таким образом вопрос о моем вступлении был поставлен на голосование. Когда куб вернулся к председателю, он взвесил его в руке и сказал:

— Человек, мы не принимаем никого лишь по его заявлению. Ты должен, подобно Христу, сойти в ад, выстоять, преодолеть страдания и доказать, если сможешь, что достоин того знания и привилегий, к которым стремишься. — Затем, достав из складок балахона черную и белую карточки, он подал их мне через стол и продолжил:

— Мы даем тебе семь дней для принятия окончательного решения. Хорошенько подумай о своем пути! Если на седьмой день ты откажешься от своего намерения и примешь решение вернуться в мир, сожги белую карточку, если же продолжишь настаивать, сожги черную.

Закончив говорить, он сдернул покрывало со стола, и моему взору предстал череп, лежащий между скрещенными костями. Он сиял фосфоресцирующим светом и испускал дурманящий запах. По знаку председателя все поднялись и, указывая на меня руками в черных перчатках, произнесли странный куплет:

«Мертвец, мертвец в глубокой могиле, Дух твой затерян в полуночном мире. Уж солнце восходит и близится день, Но до вознесения тело ждет смерть, Но до вознесения тело ждет смерть».

Когда отзвучали последние слова, прежний провожатый набросил мне на голову колпак и спешно свел к экипажу, который быстро довез меня до особняка Дюранов. Мысли мои вернулись к Иоле, но на этот раз, поскольку ум находился под контролем, они стали источником силы. Тренировка не прошла напрасно, теперь я умел сдерживать волнение, которое прежде лишало сердце покоя и было моей слабостью. «Как она возвышенна и благородна, — думал я, — какое величие ума, какая удивительная воля! И в то же время какое любящее и полное заботы сердце! Ах! Иола — воплощение человеческого совершенства: сила, соединенная с нежностью, разум, единый с сердцем. Да, я достигну ее высокого уровня и стану смиренным братом, который трудится с ней вместе на благо людей».

На следующий день Гарсия снова поднялся ко мне в комнату и повторил свое предостережение.

— Альфонсо, — сказал он, — помни, что Великое Братство не требует никаких испытаний, кроме тех, которые по природе своей разумны и этичны.

— Хорошо, буду помнить об этом, брат, — заверил я, не заикнувшись, однако, о происшествиях последних нескольких дней.

…Неделя подходила к концу. Я ограничивал себя в еде и старался, по возможности, не покидать своих апартаментов, много времени проводя в общении с Богом. На седьмой день, съев легкий завтрак, я удалился к себе и все утро размышлял о божественности человека, дабы во всей полноте осознать собственную божественную природу и присутствие Вселенского Христа в каждом человеке. В полуденный час, когда солнце находилось над головой, я достал карточки из кармана и приготовился сделать выбор. Белая карточка представляла собой треугольник, а черная была квадратной формы.

«Если сожгу белую, то уничтожу божественного человека, Боготроицу, — сказал я сам себе. — Если же сожгу черную, уничтожу низшего, черный квадрат, или куб. Божественное Я воспрещает мне разрушать тебя, моя бессмертная душа, так что сожжена должна быть черная!» — Произнеся эти слова, я поцеловал белый треугольник и швырнул черный квадрат на пылающие угли камина.

Взметнулось яркое красное пламя, тошнотворный запах наполнил комнату. Не сумев справиться с собой, я упал в кресло перед камином, от которого не мог оторвать взора, и вдруг увидел, как мерзкая рожа выступила из языков пламени. Она была вдвое больше нормальных размеров, и, разглядывая ее со странным волнением, я узнал свои собственные черты. Но, Боже, какие порочные и низменные! Зловещий, надменный вид, жестокий, насмешливый взгляд и глубокие морщины порока… Ужасное лицо словно притягивало меня. Почувствовав, что впадаю в апатичное состояние, мощным усилием воли я поднялся на ноги и крикнул: «Прочь, прочь!» Сильная дрожь сотрясала все мое тело. И тогда с воплем — о, что это был за вопль! — чудовище исчезло в пламени.

Я бросился к окну, распахнул его и высунулся наружу, чтобы не дышать ядовитыми испарениями, которые наполняли комнату затем подошел к бюро, достал химический препарат, изобретенный мною и составленный в период моего обучения, и бросил его в пламя. Немедленно приятный запах наполнил пространство, и силы вернулись ко мне. Пришла мысль: «Надо быть начеку. Это, возможно, лишь прелюдия к тому, что меня ожидает впереди».

Наступил вечер. Я окончательно пришел в себя и не стал принимать никакой пищи, так как не испытывал голода. Сгустились сумерки. Я мерил шагами комнату, погруженный в мысли, во власти печали, когда услышал тихий стук в дверь. Не хотелось, чтобы меня беспокоили, и поначалу я не ответил. Тогда послышался условный стук, принятый в шестом уровне. Я открыл дверь, и прежде, чем мне удалось сказать хоть слово, в нее проскользнула фигура в черном, прошептавшая: «Запри дверь». Я узнал голос Иолы и, ни секунды не размышляя, подчинился.

— Клео, я пришла сюда, рискуя жизнью, — голос ее дрожал. — Если меня найдут или станет известно, что я была здесь, завтра мой труп найдут в Сене. Существует ли второй выход из твоей комнаты?

— Есть выход через гардеробную, соседнюю с этой комнатой. Но что случилось? Чем вызван этот странный визит?

— Я должна буду немедленно уйти отсюда незамеченной, если кто-нибудь появится. И ты ни за что никому не сообщай о моем посещении.

— Хорошо, — согласился я, спрашивая себя, не новая ли это проверка, и мгновенно приходя в состояние боевой готовности.

— Клео, я пришла втайне от Братьев, чтобы сказать тебе, что ты попал в руки черного ордена — западной ветви красных духов Востока. Братья сказали, что поставили тебя в известность об этом и более не станут ничего делать, что ты должен еще раз встретиться с этой бандой и либо проиграть, либо победить. Это ужасно! Я опасаюсь твоего провала, ибо эти чудовища одурманивают разум ядовитыми средствами, и ты не будешь самим собой. Поэтому, вопреки обычным правилам, хотя и не нарушая своей клятвы, я пришла предупредить тебя. Поступив таким образом, я сделалась мишенью для черных, и потоки ненависти, циркулирующие в астральном мире, теперь выливаются на меня. Но я выстою благодаря мощи своего вечного Я, а моя любовь к тебе не позволяет мне бездействовать.

— Благодарю тебя, моя дорогая сестра, — сказал я, глубоко растроганный, но все еще обуреваемый сомнениями, — благодарю от всего сердца за твою доброту и самопожертвование. Но если дело обстоит так, как ты утверждаешь, и меня вот-вот настигнет черное братство, пусть так и будет. С той силой и решимостью, которыми ныне обладаю, даже став членом этого адского ордена, я смогу привнести власть Бога в бездну ада. Если я им нужен, пусть поберегутся! Они не знают своей жертвы.

— О, брат мой, не обманывайся. Поддавшись их адским чарам и попав в окружение демонических духов, ты уже никогда не будешь свободен. Подожди, и Великое Белое Братство предоставит тебе возможность со временем войти в священные храмы. Я буду просить за тебя, обещаю. Через несколько минут член черного ордена может быть здесь; не ходи с ним, подожди!

— Нет, сестра моя, жребий брошен, и к жизни или смерти, к поражению или победе, я иду. Раньше ты просила меня верить тебе, теперь я прошу тебя верить мне. Ты боишься, что мне недостанет силы? Не тревожься, у меня есть все необходимое, и что бы ни произошло, самое худшее — всего лишь смерть. С намерением, которым одержим сейчас, я чувствую, что смерть будет вратами в новую, более возвышенную жизнь.

Тихий стук в дверь прервал наш разговор.

— Вот и он, — прошептала Иола и поспешно бросилась в соседнюю комнату. — Подожди, брат мой, подожди! Не ходи, не ходи.

Но охваченный какой-то неистовой решимостью, я отпер дверь, готовый идти вопреки советам Иолы. Фигура в черном балахоне и колпаке вошла в комнату и произнесла пароль.

— Мы одни? — спросил затем мужской голос.

— Да.

— Мне показалось, я слышал два голоса. — Он внимательно смотрел на меня сквозь прорези колпака.

— Иногда я разговариваю сам с собой, когда остаюсь один, — ответил я с непоколебимой готовностью защитить Иолу.

— Подобная привычка — знак гениальности или умопомешательства.

Вы уничтожили секретные документы, какие у вас имеются, или как-либо иначе позаботились о них?

— У меня нет никаких секретных документов. Покидая школу, я возвратил все бумаги.

— Хорошо. Написали ли вы завещание и не оставили ли каких-нибудь следов, указывающих на то, куда направляетесь?

Мой Бог! Мне подумалось, что он намекает на смерть, но, не выказав признаков беспокойства, я ответил:

— Сейчас меня не занимает завещание. Я не собираюсь умирать. А о том, куда еду, я и сам не знаю.

Ничего более не сказав, посетитель направился к выходу, и я последовал за ним. Выйдя за дверь, он шепотом велел мне запереть ее, потом мы быстро пересекли устланный ковром вестибюль, не издав ни звука. Мой проводник, который шел немного впереди и, казалось, превосходно знал этот путь к черному входу, увидел в конце коридора месье Дюрана и увлек меня назад, ожидая, пока тот пройдет. Затем, взяв за руку, он вывел меня через лужайку к боковым воротам, где нас ожидал экипаж. Я сел в него. Спутник шепнул что-то вознице, занял место рядом со мной, тут же закрыл дверцу и задернул шторы. Я услышал, как кучер хлестнул лошадей, и мы быстро покатили прочь. Положившись лишь на защиту некоторых знаков и паролей, я направлялся с абсолютно незнакомым мне человеком неведомо куда.

Глава 12. СМЕРТЬ — ЖИЗНЬ

 Сделать закладку на этом месте книги

Экипаж быстро ехал около пяти минут, затем приостановился, и я услышал, как кто-то взобрался на козлы к вознице. Потом мы двигались по меньшей мере три часа без перерыва, и все это время мой спутник молчал, как могила. Единственными признаками, по которым я мог хоть приблизительно определить маршрут, были повороты, ощущавшиеся при быстром движении экипажа, и звук, возникший, когда мы проезжали через мост. Наконец, лошади остановились, и я услышал тихий свист, за которым послышался ответный. Как и в прошлый раз, спутник протянул мне колпак и знаком велел надеть его. Я молча подчинился, и мы вместе вышли.

Одернув мой колпак, чтобы убедиться в том, что я действительно ничего не вижу, мужчина взял меня за руку и повел вверх по ступеням. Когда мы остановились наверху, я услышал тихий разговор, но не понял ни слова. Затем провожатый отошел, две пары сильных рук подхватили меня и повлекли куда-то почти бегом. Наши шаги гулко отдавались под сводами здания. Внезапная остановка, и с меня сняли колпак.

Оглядевшись вокруг, я увидел, что снова нахожусь в большой комнате, в которой не было видно никаких дверей, но эта была отделана в кроваво-красных тонах. Четыре светильника с красными круглыми плафонами наполняли ее тусклым болезненным светом. Вокруг красного стола в центре, как и в-прошлый раз, сидело двенадцать фигур, но только облаченных в пунцовые одежды, соответственно цвету комнаты. Первым привлек мое внимание большой черный гриф, который стоял в центре стола и ел из большой красной миски, наполненной кровавой плотью.

— Боже мой, — подумал я, — это уж точно черная магия.

Отвратительный запах заставил меня сделать непроизвольный шаг назад. Заметив это, сидевшие вокруг стола разразились самым что ни на есть дьявольским смехом. Затем один из них поднял руку, которая оказалась не рукой, а огромной обагренной кровью лапой, и, указав на меня, сказал холодным, бездушным голосом:

— Завтра твое тело станет его пищей. — И тогда все вокруг запели хором, будто радовались этому: «Ха, ха, ха, ха! Будешь его пищей, будешь его пищей завтра».

— Несчастный, — ледяным тоном сказал тот, кто говорил первым, — у тебя остался последний шанс вернуться назад. Воспользуйся им и уходи.

Мне вспомнились предостережения Гарсии и Иолы. Все вокруг выглядело и пахло омерзительно, но с решимостью, граничащей с отчаянием, я сказал:

— Нет, продолжайте!

Почти со скоростью мысли колпак снова был наброшен мне на голову. Две пары сильных рук опять схватили меня и бегом потащили по ступеням (я насчитал их около сорока). И вновь — внезапная остановка, колпак снят. Я был в комнате, точно такой же. как только что оставленная, но отделанной в зеленых тонах. Мои провожатые, похоже, мгновенно переоделись; сейчас на них, как и на одиннадцати фигурах, сидевших за столом в центре, были зеленые облачения. Они усадили меня на стул и разместились рядом. Человек в балахоне, восседавший у противоположного края стола, тут же достал какие-то бумаги и, обращаясь ко мне, спросил:

— Готов ли ты принести клятву?

— Да, — твердо ответил я.

Бумаги были переданы сидевшему справа от него, и тот торжественным голосом начал читать:

«Клятва. Я верую в вечное, неизменное, непреходящее и повсеместное господство и правление закона. Я не верю в прощение грехов, в возможность избежать их последствий или возместить какими-либо средствами, заменяющими или искупляющими эти последствия. Я знаю, что всякая греховная мысль, всякое греховное желание, всякое греховное слово и поступок возвращаются к человеку в полном соответствии с содеянным и страдания нельзя избегнуть. Я считаю, что даже Бог, ангелы, смерть и все силы, какие бы то ни было — небесные или адские, не могут предотвратить страдания, которые являются следствием греховных мыслей, желаний или действий.

Я считаю, что от малейшей молекулы самой низменной материи до высочайшей субстанции, пронизывающей разум Богоозаренных гениев, — все есть жизнь. Я верю в то, что каждый атом моей формы полон жизни и что все они сопряжены силой моей бессознательной воли для совместной работы на благо моего организма в целом. Я считаю, что, как тело мое наполнено множеством жизней, так и воздух, всепроникающий эфир и все материальное и нематериальное, видимое и невидимое, заполнено неисчислимыми сонмами существ, благих и злонамеренных.

Я обдумал все это, я понял, я верю, да, я подтверждаю. И ныне в присутствии всех собравшихся и тех, кто выше меня, я приношу торжественную клятву. В присутствии моей бессмертной души, в присутствии Бога и ангелов, в присутствии всего доброго и злого я клянусь никогда на протяжении всей вечности не открывать без позволения учения, имена людей, символы и ритуалы ложи ни словом, ни действием, ни знаком, ни намеком. Я также обязуюсь никогда не открывать знаков, паролей, рукопожатий, символов, времени и места собраний ложи и ее членов. Ручаюсь в том, что ни смерть, ни мучения, ни застенок, ни нож, ни дыба, ни огонь не смогут заставить меня нарушить мое священное и торжественное обязательство. Ни слава, ни бесславие, ни сила, ни обман, ни унижение не побудят меня пренебречь этой моей клятвой.

Услышьте и отметьте этот святой обет, клятву и утверждение — Бог, ангелы, демоны, услышьте! Я даю обязательство и сейчас в спокойствии и твердом рассудке скрепляю его призывом. О, жизни, наполняющие мою форму, если я когда-либо, сейчас или в вечности, нарушу этот торжественный обет, поглотите меня! Пожрите в медленной агонии мои самые важные органы. Пусть ужасный рак разъедает меня. И вы, демоны разрушения, обитающие в окружающей атмосфере, если я буду искать освобождения в смерти, схватите мою отлетевшую душу и насильно отправьте ее на Землю снова! И там заставьте ее страдать. И тогда пусть моя вечная жизнь наполнится ужасом отчаяния. В том клянусь и это призываю».

Читавший смолк. На мгновение повисла тишина. Затем председатель заговорил:

— Человек, ты слышал клятву. Понимаешь ли, принимаешь ли, подписываешь ли ты ее?

— Понимаю, принимаю и подписываю, — ответил я. Председатель передал бумагу через стол, и, внимательно перечитав ее, я подписал. Следом он подал мне чистый лист и велел:

— Пиши под мою диктовку.

Я взял бумагу, перо, и он продиктовал следующее: «Да будет известно всем заинтересованным лицам, что я, Альфонсо Колоно, устал от этой жизни и после серьезных размышлений решил утопиться в Сене».

— Подождите! — прервал я его, бросив перо. — Это не правда! Я покрою позором свое имя.

— Ах, тебя все еще беспокоит мнение света? — спросил председатель. — А мы считали, что ты вырвал с корнем все мысли о себе. Разве ты не сжег черный квадрат?

Я ничего не ответил, но вновь подумал о рискованности моего предприятия. Однако, решив рассматривать все как проверку, поднял перо и написал то, что было продиктовано, поставив подтекстом свою подпись.

— А сейчас подпиши вот это, — главный передал через стол следующую бумагу. Я поднес ее к глазам и обнаружил на ней поручение во Французский банк, которое гласило: «Перевести на счет графа Александра Никольского пятьсот тысяч франков».

Только теперь смысл предостережения Гарсии дошел до меня. «Бог мой, должно быть, он говорил правду, — мелькнула мысль. — Белые Мастера никогда не берут денег, им не нужны никакие материальные вознаграждения. Не черные ли это братья с крадеными знаками и символами?.. Ну что ж, я зашел слишком далеко, чтобы поворачивать обратно, и пойду дальше. Будь что будет! Ничто меня не остановит, даже смерть. Граф Никольский… Как же так? Это же знаменитый русский мистик, говорят, самый богатый человек в Европе. Возможно ли, чтобы свое состояние он приобрел с помощью черного ордена?»

Председатель заметил мою неуверенность и строго спросил:

— Такты подписываешь?

— Да, — ответил я и твердой рукой отписал все свое состояние незнакомому человеку.

— Хорошо. Если ты пройдешь испытание, деньги тебе не понадобятся. Если же потерпишь неудачу, твое прощальное письмо расскажет, чьи останки плавают в Сене.

Хладнокровно произнеся это, председатель спрятал все бумаги в складках балахона и вытащил колоду странно раскрашенных карт. Он перетасовал их и пустил через стол; каждый из сидящих в свою очередь тасовал колоду. Когда она обошла всех по кругу, ее положили на середину стола, и каждый по очереди вытащил по одной карте. Затем все разом перевернули их, и тут пронесся шепот удивления.

— Человек, — заговорил председатель грозно, — принадлежишь ли ты к какому-нибудь оккультному Братству?

— Нет, насколько мне известно, — ответил я.

— Ну, что же, Братство это или не Братство, но ты окружен невидимыми силами, и поэтому, вопреки установленному порядку, даже сейчас, так поздно, тебе дается возможность уйти. Мы не хотим принимать ответственность за то, что может произойти. Горе тебе, если ты потерпишь неудачу, но горе и ей, человече! — воскликнул он, и тон его голоса не сулил ничего хорошего. — Мы беспокоимся не о твоей мелкой, ничтожной жизни; выпавшие карты предупреждают о том, что в случае твоего провала наша невинная сестра, Иола, тоже обречена.

— Неудача не постигнет меня! Продолжайте.

Не успели эти слова слететь с моих губ, как все погрузилось во тьму, а комната наполнилась странными, приводящими в трепет звуками. Чьи-то сильные руки опять подхватили меня, тихий голос шепнул в ухо: «Беги». Я подчинился и вскоре обнаружил, что мы несемся по узкому сводчатому коридору. Шаги эхом отдавались от каменного пола. Все тонуло во тьме, но без колпака на голове я, хоть и смутно, различал свод над головой, ноги же сообщали мне, что мы спускаемся вниз. Вперед, вперед! Мои спутники тяжело дышали, а я почти изнемог. Остановимся ли мы когда-нибудь?..

Внезапно я споткнулся и начал падать. Руки, державшие меня, разомкнулись, кто-то с насмешкой сказал только одно слово — «Умри!», и я тут же ощутил, что пол уходит вниз — вниз, вниз, вниз, в самые недра земли. А вокруг сгущалась чернильная тьма.

Наконец, спуск прекратился. Оглядевшись, я увидел фосфоресцирующий скелет, стоящий у прохода в темный коридор. Он шевелился, в левой руке держал человеческий череп, из которого исходил красный свет, а правой манил меня следовать за ним. В тот самый миг, когда я усомнился, идти ли за этим жутким провожатым, голос, который, казалось, звучал внутри меня, произнес ясно и отчетливо: «Следуй за ним и ни за что не поворачивай назад. Позади все разрушено, единственная надежда — впереди».

Немного отдышавшись во время спуска, я пришел в себя и поднялся. Заметив это, скелет повернулся и, не касаясь пола, поплыл по коридору. Я двинулся за ним. Воздух становился влажным, холодным и насыщенным испарениями, но я продолжал следовать за своим унылым проводником. Неожиданно он испарился, как туман. Непроницаемый мрак окружил меня. Не зная, куда идти и что делать, я стоял и вдруг снова услышал тот же внутренний голос: «Иди вперед». Вытянув руку, я нащупал стену, она была мокрой и скользкой. Мне ничего не оставалось, как пробираться на ощупь. Но внезапно стена кончилась, и я чуть не упал на пол. Решив немного передохнуть на камне, в который уперлась нога, я уже было опустился на его холодную, скользкую поверхность, как послышалось шипение, и рука моя наткнулась на холодное змеиное тело. Я быстро вскочил. Большой нетопырь пролетел над моей головой, послышалось хлопанье других крыльев, видимо, целая стая их кружилась теперь в воздухе. Немного занервничав, но сохраняя удивительную ясность мышления, я опять двинулся вперед. Воздух был полон летучими мышами, а со всех сторон доносилось шипение змей.

«Боже мой, — воскликнул я, — неужели светлые силы и вправду покинули меня?» И снова таинственный голос заговорил: «Мы никогда не оставляем тех, кто призывает от чистого сердца и достоин нашей заботы». Это поддержало меня и побудило вспомнить о своем божественном Я. Но тут подползла змея и обвилась вокруг моей ноги. Охваченный ужасом, я ринулся вперед, споткнулся о камень и упал в яму, наполненную вязкой жидкостью. Меня потянуло вниз. Я отчаянно пытался выплыть, но не мог и начал тонуть: вот погрузился по грудь, вот уже по плечи. Жижа медленно поднималась, пока не подступила ко рту. «Боже мой! Боже! Неужели все оставили меня?» — что было сил закричал я, когда густая, подобная патоке масса была у самых губ. И будто в ответ на этот вопль погружение прекратилось — ноги коснулись дна.

И сразу мой ум снова обрел спокойствие. Осторожно нащупывая ногами менее глубокие места, я прокладывал путь в клейкой субстанции, с каждым шагом становилось все мельче, но вдруг — о, ужас! — снова оказался в водовороте, потащившем меня вниз. Тщетно сопротивляясь этой густой, вязкой жиже, я опять стал погружаться в нее. И во второй раз это прекратилось, ноги нащупали более мелкое место. Однако, лишь для того, чтобы при следующем шаге провалиться в очередное болото. И тут передо мной забрезжил свет истины: видимо, я проходил череду болот, как только выбирался из одного, попадал в другое. О, силы милосердные! Сколько же их? Найду ли я когда-нибудь другой берег? «Соберись с силами, не сдавайся», — приказал внутренний голос. Долго ли продолжалась эта борьба- не помню. Я не мог повернуть назад, ибо тогда все было бы потеряно надежда вела меня вперед, и я продолжал борьбу.

В четвертом бассейне жижа отличалась особой плотностью, а ее поверхность была покрыта гнилью, от тошнотворного зап


убрать рекламу




убрать рекламу



аха которой у меня перехватывало дыхание. Выбираясь из нее, я заметил вдали слабый мерцающий красный огонек и, вглядевшись в том направлении, различил приближающуюся ко мне лодку. В ней находилось какое-то существо. Двигалась она с помощью привязанной к ней черной веревки, которая была словно подвешена в воздухе и буквально облеплена множеством летучих мышей. Красный свет исходил из черепа, прикрепленного к шесту, и в этом свете я увидел, что нахожусь в большой пещере. Лодка подплыла ближе. Сидящий в ней мужчина был в красной одежде. Лицо его тоже было красным и носило печать порока, а красный колпак с крыльями летучей мыши придавал ему еще более зловещий вид.

— Несчастный, — сказал он, стараясь придать своему голосу вкрадчивость, — поручись своей душой в том, что исполнишь любое мое повеление, тогда я вытащу тебя из этого болота и сделаю царем Земли.

Подняв голову достаточно высоко, чтобы иметь возможность говорить, я спросил:

— Кто ты, требующий клятвы, прежде чем оказать помощь?

— Я — царь ночи, правитель Земли; материя является моей стихией, все материальное принадлежит мне.

— Уходи, — крикнул я, — не тебя я ищу. Моя стихия — дух, и я предпочту смерть, ибо она — врата в жизнь духа. Прочь!

Не говоря ни слова, он тронул веревку, лодка развернулась и быстро уплыла. Я снова остался один в кромешной темноте и тогда принял решение умереть, покончить со всем этим, так как совершенно изнемог. Но не успел поддаться этому желанию, как в меня влились новые силы, и внутренний голос громче прежнего заговорил: «Я — твой Бог, Христос в твоей душе, я с тобою. Продолжай борьбу! Работай! Работай! Работай!»

С новыми силами вернулся я к своим трудам, вознамерившись, если и умереть, то, по крайней мере, сражаясь. Шесть бассейнов остались позади, и я попал в седьмой. Не знаю, по причине ли моей возросшей силы или потому, что бассейны, следовавшие за четвертым, оказались наполненными не столь вязкой субстанцией, но пройти их было легче. И вот, преодолев седьмой, я, наконец, оказался на твердой земле. С моих уст сорвался возглас благодарности, и я уже был готов остановиться, чтобы передохнуть, как снова услышал внутренний голос: «Вперед! Вперед! Не мешкай, промедление опасно». Тогда, полностью положившись на своего внутреннего руководителя, я двинулся дальше и, как только сделал это, увидел впереди свет, отражающийся от стен пещеры.

Пещера отличалась гигантскими. размерами и, судя по тому пути, что я проделал, спускаясь вниз, должно быть, находилась глубоко в недрах земли. Бросившись вперед, к свету, я обогнул валун, стоявший на моем пути, и натолкнулся на тлеющий костер. Возле него сидела ведьма ужасающего вида и нежно поглаживала огромную змею, обвившуюся вокруг ее тела. Костер, по-видимому, привлекал тварей, так как к нему собрались еще и другие змеи и ящерицы, а летучие мыши постоянно сновали вокруг. Стоило женщине заметить меня, как она опустила змею и, поднявшись, приветствовала меня смехом, от которого кровь стыла в жилах.

— Ха-ха! — проскрипела она, протягивая руку с костлявыми длинными пальцами, похожими на когти хищной птицы. — Ха-ха, еще одна жертва. — Затем пригляделась ко мне, и ее поведение изменилось. Все тело ведьмы охватила дрожь, она заломила руки и разразилась горестными стенаниями:

— Человек! Человек! Вернись, вернись! Взгляни на меня — старую развалину. Десять лет назад я была молода и хороша собой, принцесса голубых кровей! Посмотри, что сталось со мной, с жертвой банды чудовищных убийц! — Она понизила голос, озираясь вокруг, будто боясь, что ее услышат: — Подобно тебе, я готова была отдать все, что имею, за знание и мечтала о Святом Братстве, но была обманута и попала в руки черного ордена. Как и ты, я прошла болота, но не смогла убить человека. Нет, нет! Я не могу убивать. Десять лет назад мое сердце обратилось в камень. Оно стало тверже камня. Но ты напомнил мне, какой я была прежде. Если они узнают, что я говорю это, мне придется расстаться с жизнью. А я хочу предостеречь тебя, потому что ты тронул мое давно умершее сердце. Ах, лучше умереть, чем жить среди этих кровопийц.

Я хотел задать ей вопрос, но, не дав мне вымолвить ни слова, ведьма подалась вперед и, прожигая меня взглядом, стала говорить шепотом:

— Слушай, они поджидают тебя дальше, в том коридоре, — она указала на узкий проход справа, — и прикажут тебе убить человека. Никто не может вступить в их братство, если не убьет человека. Их союз основан на крови. Но у тебя есть один шанс. Я отказалась убить, и они бросили меня здесь, в этой зловонной пещере жить жизнью, подобной смерти, среди мерзости земли. О, кто бы мог подумать, что я скажу такое, я, уродливая ведьма? Но ты тронул мое сердце. Многие души отправила я по этому темному коридору, а тебя — не могу. Послушай: долгие годы я была погребена в этом зловещем мраке, куда не проникает ни один солнечный луч, и однажды обнаружила проход, который ведет прочь из этой ужасной дыры. Он не охраняется, и это — твой последний шанс. Сообщая о нем, я рискую жизнью. Но сколько же жизней со времени своего первого отказа я помогла загубить! Их дьявольская власть сделала меня преступницей. Кровь! Кровь! Много жизней на моей совести. Не пора ли покончить и со своей? Ты пробудил давно умершее сердце. Что? Ты думаешь: неужели у ведьмы есть сердце?

В первый раз она сделала паузу и расхохоталась. Но я принял решение руководствоваться лишь своим внутренним голосом. А этот таинственный собеседник все время, пока я слушал дикие, несвязные речи женщины, говорил, не умолкая: «Иди направо! Иди направо!» Он звучал так громко, что мне казалось — она тоже может его услышать. И когда она стала вновь озираться по сторонам, я заговорил:

— Несчастная сестра, подай мне головню, чтобы я мог осветить свой путь. Я пойду дальше направо, вступлю в братство и позабочусь о том, чтобы ты была освобождена из этого ужасного плена.

— Пропал! Пропал! Пропал! — закричала ведьма и захохотала тем же демоническим смехом. — Хорошо! Я дам тебе факел; иди к своей смерти, иди! — Она осторожно освободилась от своих скользких питомцев, вытащила из костра горящую с одного конца головню и протянула мне. «Иди», — сказал внутренний голос, и сопровождаемый раскатами злобного смеха, я поспешил вперед. С моей одежды текли потоки воды.

Коридор был грубо вырублен в скале и изобиловал множеством поворотов. Освещая дорогу факелом, я шел по нему около трех четвертей часа, после чего, наконец, вступил в узкий туннель, ведущий вверх. Через пятнадцать минут он внезапно кончился — глухая стена перегораживала его. Подняв факел над головой, я не смог увидеть ни малейшего отверстия, но, опустив его вниз, нашел небольшой лаз в правой стене, почти у самого пола. Размером он был не более человеческого тела. Держа факел впереди, я протиснулся в него и очутился в большой черной комнате, где меня сразу окружили несколько фигур в черном.

Факелы освещали комнату. Осмотревшись, я увидел в центре ее свежевырытую в земляном полу могилу и рядом гроб. Перед отверстой могилой сидел человек, привязанный к стулу, и в моей памяти всплыли ведьмины слова. Неужели я действительно в руках черного ордена? Сомнения породили страх, и как только эти мысли утвердились в моем уме, меня охватила дрожь. Но, истово воззвав к своему внутреннему руководителю и попросив дать мне сил, я сумел ничем не выказать своей слабости.

— Дайте ему одежду, — велел один из людей, судя по облачению, главарь. Когда принесли черные костюм и плащ, он обратился ко мне, — кандидат, ты прошел первое испытание, однако, многое еще впереди. Сходи в купальню и перемени платье.

Я с радостью проследовал к ванне в глубине комнаты, подумав, что они, наконец-то, начинают проявлять некоторую заботу обо мне, и гадая: попытаются ли действительно заставить меня убить человека?

Смывший грязь и переменивший одежду под неусыпным наблюдением молчаливого сопровождающего, я снова был препровожден в центр комнаты. Двое вышли вперед, взяли меня за руки и подвели к связанному человеку, лицо которого наполовину скрывала маска, а вся черная ассамблея окружила нас. Главарь подошел ко мне, держа длинный, отвратительного вида кинжал, в то время как другая фигура, одетая в красное, вышла вперед с посудиной, на которой запеклась кровь.

— Кандидат, тебе дается привилегия утвердить свое посвящение, исполнив приговор над предателем, — сказал предводитель. — Этот человек нарушил данную им священную клятву и открыл наши тайны внешнему миру. Все, кому он сообщил их, должны теперь умереть. Но сначала кару понесет он. Тебе предоставляется величайшая честь свершить это дело и тем самым связать себя с нами кровью. Вырежи сердце предателя и положи в эту чашу. — Закончив речь, он протянул мне нож.

Я уже принял решение, как себя вести, и, выпрямившись во весь рост, сказал, вложив в свои слова силу и достоинство:

— Я не стану убивать человека! Никто не должен проливать человеческой крови, ибо всякая жизнь священна, а возмездие принадлежит Богу.

Поднялся ропот, и главарь шагнул ко мне:

— Ты отказываешься? Ты отрицаешь наши законы и приказы?

— Да, когда они противоречат законам Бога, вечным законам.

— Тогда ты сам умрешь, — прошипел он и уже поднял руку, чтобы ударить меня, но все вокруг подняли крик: «Стой! Он — трус! Похорони его заживо! Он хуже предателя, закопать его!» И дюжина сильных рук схватила меня.

— Истина превыше всего! — воскликнул я, когда меня связали по рукам и ногам.

Они встретили мои слова злобным шипением и, связанного так, что было невозможно даже пошевельнуться, бросили в открытый гроб. «Все кончено, — подумал я, — мне действительно довелось попасть в руки тех, кто служит тьме. Неужели мой поиск истины оказался всего лишь химерой воображения? Неужели моя буйная фантазия привела меня к полному краху? Что ж, да будет так. Если божественные силы не хотят защитить меня, зная чистоту моего сердца и цели, то, по крайней мере, я умру в поиске истины». Стоило этим мыслям пронестись в уме, как на меня сошел удивительный покой. В этот момент я рад был умереть, смерть даже казалась сладостной. Я совершенно спокойно наблюдал, как закрыли крышку гроба, в спешке разбив в ней стекло, как гроб подняли и опустили в могилу. «Такой конец ждет всех трусов», — донеслось до моего слуха, а затем на крышку посыпалась земля. Как ни странно, во мне не было ни страха, ни жалости к себе, ни протеста. «Все ради истины! Все ради истины!» — тихо повторял я.

Вдруг земля перестала сыпаться в могилу, и до меня донеслись возбужденные голоса. Прозвучала какая-то громкая команда, и ужасный шум наполнил комнату. Я почувствовал, что гроб поплыл вверх. Его подняли из могилы, крышку сняли, мои путы разрезали и мне помогли выйти. Оглядевшись, я не увидел вокруг ни одной фигуры в черном — все были одеты в индиго.

— Мы выкупили тебя, — сказал новый предводитель. — Один из наших членов согласился исполнить твою обязанность для черных, и теперь ты спасен.

— Я никого не просил делать что-либо за меня. Каждый сам должен выполнять свой долг, — возразил я. Он пристально посмотрел на меня и, повернувшись к своим людям, произнес:

— Похоже, это достойный кандидат. Если пройдет наши испытания, мы примем этого юношу. Отведите его к нам, определите номер и поставьте клеймо.

И снова на мою голову одели колпак, опять повели меня куда-то. И через несколько минут, когда колпак сняли, я обнаружил, что нахожусь в другой большой комнате с пылающей жаровней в одном конце ее. «Разденься», — велел один из сопровождающих, подводя меня к столу у стены. До сих пор я подчинялся — и все еще был жив, поэтому, решив подчиняться и дальше, использовать все шансы, разделся без единого слова протеста. «Позволь снять с тебя мерку», — сказал он, подводя меня к занятной схеме на стене. Схема была покрыта маленькими квадратами, образованными пересечением белых и черных линий на желтом фоне. Внутри квадратов были нарисованы буквы, символы, знаки и цифры разного цвета. Мне велели прислониться к схеме, и я стоял, соединив стопы, вытянув руки в стороны, пока человек в белой шапочке в форме куба отмечал мои данные на схеме.

— Какова его мерка? — спросил руководитель, когда я отступил в сторону.

— По черным линиям четыре длины, определяющие высоту, равны четырем, что соответствует ширине; таким образом, он являет собой совершенный квадрат. По белым линиям, семь из которых составляют высоту и равны тем, что составляют ширину, он представляет квадрат семи, или число 49.

— У тебя хорошая мерка, одевайся, — сказал руководитель. — Теперь нужно выжечь твой номер на руке. Достанет ли тебе силы воли, чтобы держать руку неподвижно, или тебя связать?

— Несите клеймо, — ответил я, полностью уверенный в силе своей воли. Клеймовщик тотчас подошел с раскаленным железом, и я положил руку на стол.

— Выжги цифру семь, — приказал руководитель, и раскаленное докрасна клеймо было приложено к моей руке. Острая боль пронзила меня, но, сжав руку в кулак, я не пошевелился. Однако, закончить они не успели, так как в комнате прогремел голос: «Стоять!» Человек с клеймом отпрянул, мой сопровождающий тоже.

— Кто смеет отдавать здесь приказания? — спросил руководитель.

— Государев посланник, — ответила фигура в белом облачении, подходя и вручая ему письмо.

— Кто донес ему до срока? — прозвучал следующий вопрос к вошедшему.

— Тайные каналы, что соединяют все мысли, — последовал ответ.

— Кандидат, — главный обернулся ко мне, — ты призван явиться пред государем. Его вестник проводит тебя, иди за ним.

По знаку посланника я поднялся и пошел следом. Мы направились прямо к глухой стене, но когда подошли, распахнулась потайная дверь, и мы проникли в небольшую, подобную прихожей, комнату.

— Сними черное и надень белое. Никто в черном не может пересечь реку и предстать перед государем, — сказал мой провожатый, открывая гардеробную, полную белоснежных шелковых одеяний, благоухающих приятными ароматами. «Ага! — подумал я. — Похоже, занимается день».

Белая одежда была мягкой, приятной на ощупь. Ощущение счастья охватило меня. Сердце мое будто вспыхнуло всепоглощающей любовью, и, несмотря на то, что я ничего не ел уже много часов, во мне пробудились новые силы. Воздушная легкость наполнила тело. Посмотрев на себя, я с радостью увидел, что весь стал перламутрово-белым. Мы вышли в пещеру, залитую ярким светом. Она была огромных размеров. Пол под ногами покрывал золотистый песок, густо усеянный ракушками, а впереди текла шумная река с кристально-чистой водой. Противоположный берег был скрыт от взора дымкой. Прислушавшись, я уловил рев водопада, доносящийся откуда-то снизу.

— Вот и река, — сказал вестник. — Этот поток ты должен пересечь в лодке без весел. Если сильна твоя вера в истину и справедливость, если ты не сомневаешься, что все чистое и доброе находится под защитой, то переплывешь ее, ничем не рискуя, ибо Белые Братья никогда не оставят тех, кто в сердечной чистоте полагается на добро, как на свою опору. Но если усомнишься, если твоя любовь к истине и чистоте недостаточно сильна, чтобы привлечь их мощь, тогда тебя отнесет к водопаду и ты низвергнешься в бездну, рев которой тебе слышен. Сильна ли твоя вера в справедливость, истину и правду? Крепка ли, чиста ли твоя любовь? Рискнешь ли ты предпринять переправу? — Когда он договорил, мы подошли к белой лодке, лежавшей на берегу, и я ответил:

— Да, я переплыву реку, я верю, что чистота движущих мною мотивов привлечет ко мне защиту Учителей. — Вера моя действительно была крепка, и великая любовь наполняла все существо. Мы спустили лодку на воду, и я вошел в нее.

— Благородный брат завтрашнего дня, — обратился ко мне мой спутник, — пусть силы твоего сердца и разума достигнут защитников добра. — С этими словами он сильно толкнул лодку, и она отплыла на стремнину, далеко от берега. Не успел глашатай исчезнуть из виду, как меня пронзила мысль: как же я переплыву столь быстрый поток, не имея весла? Но тут же возникла другая: Бог и Учителя защитят своего сына, если найдут его достойным. Последняя принесла мне спокойствие и бесстрашие. А лодка тем временем неслась, увлекаемая потоком. Я тихо лег на ее дно, наслаждаясь покоем, наполнившим меня. Все громче и громче был рев теснины, все быстрее и быстрее становилось течение, но, погрузившись в счастье внутреннего света, я ничего не замечал. Вот лодка устремилась вперед, будто живая, дрожа от быстрого движения, а я все предавался мечтаниям и не шевелился.

Внезапно звуки небесной музыки перекрыли рев воды. Я открыл глаза, приподнялся, чтобы оглядеться, и — о чудо! — лучистый свет вокруг меня был полон ангельских ликов, а ко мне быстро приближалась белая ладья. Она плыла, влекомая купидонами, которые держали в руках привязанные к ней золоченые тросы, убранные цветами. Когда ладья подошла вплотную, парящие в воздухе сонмы ангелов грянули хором: «Возлюби Братство и Истину!»

И вот, покуда я любовался этим зрелищем, на нос поднялась царственная фигура — моя дорогая Иола! Она зацепила мою лодку золотым якорем и протянула руки, приветствуя меня. Снова я был спасен у края бездны и более не был слепцом, ибо дух мой раскрылся. Сознавая свое право любить ее теперь как брат ее уровня, я перешел в ладью и заключил возлюбленную в объятия. Наши губы встретились, и нежный поцелуй скрепил самый непорочный союз двух душ, очищенных огнем. Рев теснины ослабевал, ладья быстро летела по воде.

— Мой благородный брат, ты одержал победу над всем земным, — сказала она с нежностью.

— Моя дорогая сестра, ты — царица любви и доброты, — откликнулся я со всем пылом сердца.

— Мы любим так, как Бог назначил любить всем, — прошептала она.

— Да, дорогая! В этой святой любви души к душе в глубинах духа нет места земным мыслям. Славься, божественность любви, чистой любви!

Глава 13. БЕЛОЕ БРАТСТВО

 Сделать закладку на этом месте книги

Время само по себе иллюзорно, оно зависит от состояния сознания. Когда я бился в черном болоте, каждое мгновение казалось мне часами, каждый час — днем. То же справедливо для людей, чей ум занят лишь земным и чьи мысли по природе своей чувственны. Секрет счастья заключается в забвении себя, и всякое, даже малейшее отвлечение, дело или занятие, приводящее к этому, приносит соразмерное счастье, но счастье, порожденное добровольным и сознательным забвением себя, превосходит все и приводит сознание в то состояние, в котором утрачивается всякое ощущение времени.

Пока лодка быстро рассекала воду, мы тонули в любви друг к другу. Мое сердце, как и ее, теперь стало восприимчивым к божественным вибрациям небесной души, и я испытал несказанное счастье. Наши мысли снова вернулись на землю, когда ладья уткнулась носом. в песчаный берег. В тот же миг ясновиденье и яснослышанье, открывшие мне присутствие небесных существ в эфире, покинули меня, и я более не наблюдал таинство невидимой жизни. Но Иола оставалась со мною, и, подняв глаза, я увидел на берегу группу людей, облаченных в белое.

— Идем, брат, твое испытание окончено, ты одержал славную победу, — сказала Иола. Взявшись за руки, мы ступили на песок. Люди в белом стояли с непокрытыми головами в знак почтения к святости нашей любви; и тут прекрасная женщина отделилась от них и шагнула мне навстречу. Крик радости сорвался с моих уст: «О, это же моя пропавшая сестра Эсмеральда!» Хороша она была в юности, но сейчас ее красота стала божественной. Подобно лицам всех собравшихся вокруг, ее лицо светилось духовной силой и любовью.

— Мой благородный брат, — сказала сестра, когда я нежно обнял ее, — я говорила, что мы встретимся, но ни ты, ни я даже не мечтали о такой встрече.

— Дорогая Эсмеральда, поистине, это неожиданное счастье! Могу ли я спросить об отце и матери?

— Они живы и продвинулись дальше, они теперь — члены Третьей степени, и мы встретимся с ними там. Однако, братец, мы виделись и раньше, — она лукаво улыбалась.

— Когда же и где? — Я был искренне удивлен.

— Помнишь простенькую цыганочку по имени Рахула, с которой ты познакомился на балу?

— Так этим объяснялись твои молчание и застенчивость, когда ты стояла рядом со статным турком? Но почему нужно было скрывать, кто ты?

— Мне было запрещено обнаруживать себя. Тебя ждали испытания, а та встреча была моим испытанием.

В этот момент мужчина благородного вида с длинной седой бородой, опоясанный широким золотым кушаком, вышел вперед и, низко поклонившись, сказал приветливо: «Брат, пусть сестры отведут тебя в покои государя». Затем он дал знак собравшимся, и все построились таким образом, что составили треугольник. Руководитель шел во главе, а мы с Иолой и Эсмеральдой — в центре. Как все переменилось с того момента, когда мне позволили облачиться в белое одеяние! Теперь все было прекрасно, испытания, казалось, остались позади.

Мы прошли через пещеру и вступили в широкий сводчатый коридор со стенами, облицованными мрамором и украшенными золотом и серебром. Все было залито рассеянным светом, проникавшим неведомо откуда, и я не уставал восхищаться лицами братьев и сестер, сиявшими в его лучах. Ровно половина из тех, кто сопровождал меня, были женщины.

— Теперь ты видишь людей, представляющих собой лучшие творения Божьи, чья совершенная форма соответствует их разуму и духу, — сказала Иола. — Глядя на них, более полно осознаешь величие философии, которая учит тому, что вселенная была создана для развития совершенного человека.

— Как и тому, что главная цель Бога — прославить человека, а главной целью человека должно стать прославление Бога, — продолжила Эсмеральда. — И второе может произойти лишь благодаря первому, ибо только через человека Бог может быть прославлен.

— Значит, — подал я голос, — если человек беззаветно служит ближнему, он служит Богу.

— Нет другой цели, человек должен служить ближним, — воскликнули они вместе.

Тут мы подошли к украшенным позолотой воротам, распахнувшимся перед нами, и вступили в огромный белый чертог шестиугольной формы с пирамидальной крышей. По верхней части его стен тянулся золотой фриз с рельефными изображениями двенадцати знаков зодиака. У стены против входа стоял белый престол, в центре которого на золотом троне сидел мужчина. На его замечательно красивом лице не было бороды, что придавало ему моложавый вид, но черты выдавали человека в возрасте и мыслителя. На непокрытой голове вились длинные золотые кудри, а голубые глаза сияли блеском, еще более чудным, чем глаза моих спутников. Облаченные в свободно ниспадающее греческое платье, его мужественные формы являли совершенный образец человеческого развития.

Справа от трона сидел человек, похожий на Аполлона; его фигура, также лишь отчасти скрытая свободными одеждами, поистине была символом силы и мощи. Очевидно, он представлял собой солнце — руки его покоились на дискообразном щите, центральная часть и края которого сверкали золотом. Слева от государя сидела женщина, брюнетка, красота которой восхищала взор. Ее темные глаза и волосы чудесно контрастировали с жемчужным оттенком кожи, прекрасные линии тела просвечивали сквозь легкое, струящееся платье. Ее белоснежные точеные руки держали большой серебряный серп, и она явно была символом луны.

Никто не дерзнул бы назвать эту сцену неприличной. Здесь были лишь те, кто чист и потому способен смотреть на человеческое тело, как на совершенный храм божественного, не заливаясь краской стыда, чей ум не отравляется нечистыми мыслями, а воображение не загрязняется скверной вожделения.

Ступая по белому, устланному полированным мрамором полу, мы подошли к длинному белому столу, стоящему перед престолом. Я занял место напротив государя, а Иола и Эсмеральда сели по обе стороны от меня. После этого все сестры, сопровождавшие нас, сели с левой стороны, а братья — с правой. И тут я заметил изображенное над престолом созвездие Льва, а в нем — соединенные солнце и луну. До сих пор все хранили молчание. Но вот седобородый поднялся и, поклонившись государю, заговорил:

— Великий и благородный владыка, взошла новая звезда, новое дитя родилось в нашем царстве, и мы привели его сюда, дабы он получил твое благословение и был усыновлен тобою.

Владыка-государь с улыбкой отдал поклон и обратился ко мне добрым и ласковым тоном:

— Дорогой брат, я с радостью приветствую тебя в царстве истинного братства. Мы испытываем огромную радость, когда еще одна душа присоединяется к нашему небольшому кругу. Все приветствуют тебя как брата.

И будто эхо его слов разнеслось, когда все собравшиеся обратили ко мне свои взоры и хором воскликнули: «Будь нам братом, мы приветствуем тебя!» «Насколько же отличается этот царь от царей земных, — думал я. — Он принимает меня как брата, и ему не кажется, что мягкая улыбка и ласковые слова несовместимы со строгостью и властью. Ни напыщенных речей, ни широких жестов». Меж тем он чуть наклонился вперед и продолжил спокойным, искренним, проникающим в душу голосом:

— Брат, более подробные пояснения и наставления даст тебе верный наставник, а сейчас я, образно говоря, лишь намечу основание, на котором строится наш храм. Слушай. Есть один Бог, один человек, одно Братство, одна истина; это — краеугольные камни, на них и возводим мы все здание. Бог-это бесконечный, всеохватывающий Дух, бесформенный и неизменный, вечный и непостижимый для всех, кроме Себя Самого.

Человек представляет собой индивидуализированное проявление Бога в добровольно принятых им самим условиях, центр в Беспредельной Субстанции, вокруг которого вибрирует Дух и через который течет и являет себя в мире форм и предметов.

Человечество — это единое Братство, сумма всех индивидуализированных центров Божественной деятельности, которые, будучи по видимости разделены, едины в жизни и по существу.

Истина — это полное, самосознательное выявление Бога в Его индивидуализированных проявлениях и просветление, что приходит к каждому с нею вместе. Бог воспринимает всю истину, и человек как индивидуализированный Бог способен воспринять всю истину через посредство Бога, Который живет в нем. — Он закончил речь, и его слова зарядили удивительной энергией сам воздух. Несколько мгновений царила глубокая тишина. Значение слов, отмеченных печатью духа, не может быть сполна передано буквами, звук же обладает силой, неведомой письменной речи.

Затем поднялся седобородый и, еще раз почтительно поклонившись государю, достал из складок своего одеяния белую коробочку. Встряхнув ее, он выбросил на стол четыре игральные кости. Трижды он встряхивал коробочку и бросал, после чего, повернувшись к владыке, сказал:

— Сумма бросков — 51, каждый раз выпадало 17; невидимые силы, управлявшие метанием жребия, повелели, чтобы наставления были переданы сестрой Иолой. — Он повернулся к Иоле и поклонился ей. Пожав мою руку, лежавшую на столе, она поднялась, грациозно и почтительно поклонилась государю и седобородому, а потом обратилась ко мне: — Номер моего брата 49? Я посмотрел на руководителя, тот кивнул головой, и я подтвердил.

— Тогда смысл этого выбора открывается, — произнесла Иола, обратив к государю твердый открытый взор. — Пятьдесят один плюс сорок девять составляют квадрат десяти, значение которого известно всем.

Седобородый бросил вопросительный взгляд на государя, который снова наклонился вперед и обратился ко мне:

— Брат, невидимые силы говорят, что ты стремишься к более высоким степеням. Так ли это?

— Я хочу достигнуть высочайшей вершины. Да, к Богобытию устремлена моя душа, — ответил я с удивительно легким сердцем и сознанием силы. Государь сделал знак рукой, и руководитель с Иолой сели на место. Тут заговорил Аполлон, сидящий одесную государя:

— Я представляю солнце — символ жизни, центр живительной силы, сердце солнечной субстанции, чье биение разносится по всей нашей солнечной сфере. Я есмь дух его действия и проявления в материи. Но мой знак скрывает тайну и имеет два значения. Познай этот секрет, и ты никогда не умрешь. — Он замолк, и раздался чистый, музыкальный голос женщины, сидящей слева от государя:

— Я представляю луну — символ тонкой материи, важнейшей субстанции, необходимой для формы и роста. Я есмь проводник духа и основа, без которой он не может действовать. Мой знак также заключает в себе тайну и имеет два значения. Познай его секрет, и твоя форма, став совершенной, не рассеется. — Она умолкла, и снова заговорил государь:

— Всегда, с того времени, когда мы встречались в колоннадах Фив и Мемфиса, Озирис и Изида пребывают с нами. Их совершенный и гармоничный союз в тебе сделает тебя Гором.

При этих словах все взгляды обратились к знаку зодиака над престолом. Я тоже посмотрел туда и увидел, что его окутала фиолетовая дымка. Когда эта субстанция обволакивала знак, в нем, казалось, оживали золотые атомы, которые двигались и быстро вибрировали. Облако задержалось лишь на секунду, затем исчезло, и знак стал виден снова. Но вместо солнца и луны, как прежде, там оказался золотой диск с белым крестом. Пока я задавался вопросом, с помощью какого неизвестного механизма произведен этот феномен, руководитель поднялся и отдал приказ: «В зал обучения!» Присутствующие встали, дружно поклонились государю и вышли двумя рядами.

Мы проследовали коридором, подобным тому, по которому сюда пришли, пока не оказались в следующем сводчатом зале. Его украшал фриз, изображающий зодиак с планетами, движущимися в разных знаках; великие звезды также не были забыты. Стены покрывали мистические символы, круги, треугольники, кресты, квадраты, линии, точки, буквы, аллегорические сцены и цифры. По четырем сторонам зала стояли четыре дивных статуи: золотой лев, человек из слоновой кости, гигантский орел и бык. В центре находился длинный низкий стол, сделанный из цельного куска мрамора, а на нем — кубы, сферы


убрать рекламу




убрать рекламу



и другие символы.

Были здесь и еще два весьма примечательных произведения искусства. У одного края стола стоял цельный куб самого черного мрамора, какой мне только доводилось видеть. Над ним, поддерживаемая четырьмя египетскими колоннами с капителями в виде цветов лотоса, стоявшими по четырем углам куба, находилась пирамида прозрачной белизны с квадратным основанием. В центре пространства между основанием пирамиды и верхней плоскостью куба располагались две фигуры около зеленоватой нити, которая соединяла пирамиду с кубом: сделанный из какого-то кроваво-красного материала демонического вида карлик с чертами, носившими отпечаток хитрости и злобы, пытался разрубить нить обагренным кровью мечом, а высеченный из слоновой кости человек благородного вида с лицом, искаженным страданием, отражал удары чудовищного карлика голыми руками, обагренными кровью. Это произведение искусства занимало все мое внимание, пока Иола не увлекла меня к столь же удивительной скульптурной группе у другого конца стола.

Здесь стояла созданная из перламутра фигура человека в полный рост, пригвожденного к черному кресту. Громадный змей, чье тело испускало красный фосфоресцирующий свет, кольцами обвивал его и пил кровь, сочившуюся из ран от гвоздей. Вздувшиеся жилы и каждая линия человеческого тела свидетельствовали о муке, но лицо говорило об удивительной силе духа. При виде этой скульптуры дрожь пронзила меня. Я отвел глаза и увидел посреди стола медитирующего Будду, который сидел на гигантском лотосе с лепестками из жемчуга. Спокойный взгляд мудреца, погруженного в медитацию, заметно контрастировал с выражавшим страдание взором человека на кресте.

Все это я рассмотрел в считанные минуты, до того, как по знаку руководителя человек средних лет со слегка вьющимися бакенбардами и длинными темно-русыми волосами выступил вперед и обратился ко мне:

— Брат, испытания, которые ты прошел, имеют глубокий смысл. Я разъясню его, дабы он запечатлелся в твоем сознании. — Сказав это, он указал на огромного грифа, высеченного из какого-то черного материала. — С того дня, когда мы покинули ныне утраченную Атлантиду ради нового дома в земле пирамид, гриф — истребитель всего, что разлагается, — был символом священной силы. Посвященные иерофанты Египта не без причин использовали этот символ; и каждый, кто входит сюда, тоже должен, подобно Прометею греков, позволить этой силе, так сказать, «поглотить свою печень». — На мгновение он замолчал, будто для того, чтобы слова произвели на меня впечатление, а затем продолжил:

— Иначе говоря, никто не может войти сюда, не убив предварительно все мысли о себе, не преодолев всякое эгоистическое устремление и все жизненные страсти, кроме тех, что направлены к бескорыстной цели. Испытания были устроены для проверки твоей гордыни и любви к жизни, а также для определения степени твоей стойкости. Когда посягнули на твое богатство, ты усомнился; там присутствовали люди, которые с легкостью определили это, ибо мысли твои не были скрыты от них. Знай, что здесь ни одна грешная мысль не может утаиться, ум твой — открытая книга. Знай, что сомнение — червь, который вечно плодит страх и парализует силу. Речь не о сомнении в формах, кредо и догмах, но о сомнении в вечном превосходстве и главенстве истины и справедливости. Тот, кто не усомнился в этих непреходящих принципах, станет неизменно поступать правильно, уверенный в том, что он — неважно, как это может выглядеть внешне, — в конце концов, преуспеет и одержит победу во всех испытаниях. Знай, что Братству не нужны твои деньги, то богатство, которое нам потребно, мы получаем, используя знание сил природы.

А теперь послушай объяснение значения твоих дальнейших испытаний. Когда ты прошел испытания эгоизма и отбросил мирские устремления, мы стали видеть в тебе человека доадамовых времен. Человек был тогда небесным существом, чистым и непорочным, но не обладал знанием. Однако, озаренный внутренней интуицией, догадывался о дремлющих в нем возможностях и стремился к мудрости и опыту. Это стремление вызвало вспышку света, и, вглядываясь в сияющие глубины космоса, он узрел образ, который мог воплотить.

На другом берегу черного и мрачного водоема, окруженного плотными облаками дыма и ядовитого смрада, он увидел сияющую сферу и в ней того, кто когда-то был подобен ему, но продвинулся к высотам совершенства и стал подобен богам, познав добро и зло и овладев всеми силами ума и воли. Тогда дремлющий в нем свет шепнул ему: «Тварь земная, в твоей власти стать таким же, познав все и осознав это знание. Но чтобы достигнуть этих высот, ты должен пересечь омут черной и мрачной материи, сойти в ее глубины и одолеть все ее ужасающие порождения. Лишь пройдя мир зла, сможешь ты узнать, что есть зло, и только с помощью этого знания сможешь понять добро».

«У меня нет познаний, и мне не ясно значение твоих слов, — отвечало небесное существо сокровенному духу, — но что-то внутри подсказывает мне послушаться тебя, и, ежели ты будешь сопровождать меня в пути, я доверюсь твоему водительству».

Внутренний свет ответил: «О существо, я пойду с тобою и сделаю тебя мудрым и богоподобным. Я не просто укажу путь, но даю тебе обещание — через тот страшный омут материи пойду с тобою и, если доверишься мне, всегда буду охранять тебя и вести к свободе, ожидающей на другом берегу. Однако, прежде чем ты дерзнешь отправиться в это путешествие, послушай мое предостережение. Два пути пролегли через омут: один — прямой, надежный и не слишком опасный по природе своей; другой — окольный, изобилующий западнями, что делают его весьма опасным и несущим горе. Первый проторен теми, кто взял меня в провожатые и познает природу страдания, симпатически отождествляясь со страдающими, но мудро оставаясь свободным от причин, порождающих его. К сожалению, многие из тех, кто вступил на путь со мною, потеряли меня из виду, когда туман сгустился вокруг них; и тогда, не слушая моего голоса, обманутые предательскими красотами, искушающими их непрестанно, они избрали второй путь.

Велики их страдания. Долог и горестен их путь. Некоторые из этих обманутых опускаются столь низко и отходят столь далеко, что более не могут слышать меня. Тогда они умирают, их порабощенная было материей субстанция возвращается во Всеединство, а я возвращаюсь, дабы помогать другим. Ибо — знай, небесное творение, — моя природа такова, что я стремлюсь стать существом, обладающим индивидуальностью, но лишь в союзе с тебе подобными я способен реализовать свое стремление и достичь другой стороны. Ты предаешься мне, а я — тебе, и вместе мы совершаем это путешествие. По отдельности: ты лишен разума, а я — всего лишь бесформенная энергия; когда же мы вместе, ты даешь мне индивидуальность, а я тебе — разум и знания».

Говоривший смолк, его глубокие и искренние слова взволновали мою душу, пробудили интуицию, и она открыла мне сокровенный смысл сказанного. Иола, сгоравшая от нетерпения услышать дальнейшее, сжала мою руку и держала ее, пока тот продолжал:

— Как во вселенской эволюции два пути ведут в Нирвану, так и здесь, внизу, два пути ведут в нашу обитель. Твоя любящая сестра стремилась повести тебя стезей любви и света, но, подобно большинству, ты заблудился, и тебе пришлось пройти темным нижним путем в глубины земли. Скелет, символизирующий смерть духа в гробнице материи, вел тебя, пока ты не достиг самого дна земли и не упал в болото. Но ты не полностью потерял из виду свое внутреннее Я и, послушавшись его, одержал победу.

Если бы тебя ослепили страх и сомнения и ты не послушался своего внутреннего голоса, душа твоя была бы потеряна. Когда царь земной искушал тебя, ты отказался от жизни и всех мирских желаний. Этот отказ от земного и обеспечил победу, ибо, придя к самоотречению, ты начал подъем, и дух придал тебе силы. Знай, о стремящийся, что желания и любовь к жизни являются господствующими страстями, что привязывают душу к Земле. Люди превозносят желания и во имя их пытаются оправдать свои корыстные сражения за власть и славу. Но что значат эгоистические амбиции по сравнению с более благородными устремлениями, когда человек, забыв о себе, трудится ради человечества?!

Готовый умереть, ты обрел жизнь и силу, перешел болото и встретил ведьму. Она сообщила тебе совершенную правду: ты должен убить человека, ибо никто не может войти сюда, не совершив этого. Но этот «человек» — низшее «я» того, кто стремится войти. Когда, послушный своему сокровенному духу, ты отказался лишить жизни подобного тебе, ты действительно убил свое низшее «я», похоронил его в могиле, и это принесло тебе покой. Мир в душе принес тебе Воскресение, ты вознесся на более высокий план, и дух твой воцарился в форме, что была могилой, а теперь является готовым орудием Высшего Я.

Тот путь, которым ты вошел, вел вниз, тот же, которым возвращался, повел вверх; чем глубже ты опускался, тем становилось темнее, чем выше поднимался, тем ярче был свет. И теперь мы все приветствуем брата высокой степени.

Он закончил, и собравшиеся повторили хором: «Мы приветствуем нашего новорожденного брата! Мы приветствуем нашего новорожденного брата!» Говоривший занял свое место в строю, а седобородый Учитель, поклонившись Иоле, сделал знак, и все немедленно, разбившись на пары, удалились.

— Я оставлю тебя с другой твоей сестрой, — сказала мне Эсмеральда, взяв за руку высокого светловолосого юношу.

— Куда лежит путь? — спросил наш руководитель, проходя мимо Иолы.

— Править будет Закон, — ответила она, и он вышел, оставив нас в зале одних.

— Теперь, дорогой брат, я объясню тебе некоторые символы. Но помни, что среди них есть такие, которые несут больше смысла, чем может вместить объемный том; эти символы дают много ключей, а потому и многозначны. — Иола подвела меня к белой пирамиде, соединенной с черным кубом тончайшей зеленой нитью.

— Вспомни слова, сказанные тебе недавно, и смысл этого символа станет ясен, — сказала она, пока я молча разглядывал эту поистине удивительную работу. — Белая пирамида символизирует Высшее Я, дух паломничества. Черный же куб — низшего человека, то есть небесное существо после того, как оно заблудилось в материи. Погружение в материю было столь глубоким, что теперь лишь нить соединяет его с Высшим Я, а страсти и желания, поднимающиеся от материи и символизируемые красным демоном, могут прервать даже эту тонкую связь и уничтожить душу. Белая фигура символизирует дух в форме, которую он принимает, находясь в материи. Она сражается и борется за сохранение этой связи, хотя, делая это, продолжает страдать. Но вместо того, чтобы возвратиться назад и начать новое путешествие, дух цепляется за свой деградирующий проводник до последнего часа в надежде, что таким образом сможет вернуть его на путь, с которого тот сбился.

Знай же, у того, кто однажды соединился с духом, отправившись в странствие, есть собственная воля, воля, которую дух не может одолеть, пока она не позволит. Дух всемогущ на собственном плане, но обусловлен человеческой волей, находясь в материи. Борьба кажется неравной: у белой фигуры нет оружия, кроме силы убеждения, но страсть ей непослушна, и жестокий меч карлика неутомимо наносит удары по ее окровавленным рукам. Смотри, весь ее вид говорит о пределе страдания! Многие, позволяют страстям и желаниям причинять мучения своей высшей природе до тех пор, пока, наконец, демон не победит, разрубив нить, и тогда душа оказывается потерянной навсегда.

Она смолкла, и я задал вопрос:

— Иола, разве может что-либо быть уничтожено?

— Материя и дух, как таковые, вечны, неуничтожимы, но их индивидуализированные, определенные сочетания не являются таковыми, если только воля, управляющая ими, не пожелает этого. При отделении низшего от высшего, или материи от духа, дух возвращается к Вселенскому Духу, а материя — во вселенскую материю, но при этом индивидуальность, рожденная их союзом, утрачивается. Знай: оккультное учение о том, что человек может утратить душу, является совершенно достоверным, только не всегда понятым правильно. Все души или достигают духовной индивидуальности и переходят к Богоподобному совершенству, или растрачиваются и разрушаются. На Земле обитает много людей, покинутых Высшим Я. Таковы чудовища, иногда появляющиеся под видом людей и потрясающие мир своими пороками. Но эта тема весьма обширна и глубока, это — учение о душе. Давай перейдем к другим символам.

Неподалеку лежал большой черный куб, и когда мы подошли к нему, Иола сказала:

— Этот черный куб символизирует четыре стихии, или принципа, составляющих низшего человека. Это — земля, вода, огонь и воздух, или та суть, что скрыта за этими символами. — Она нажала на потайную пружину, и раскрывшиеся стороны куба легли на пол, составив крест: четыре квадрата в высоту, три в ширину. — Видишь, если считать центральный квадрат дважды, то здесь семь квадратов, которые символизируют семь принципов, составляющих совершенного человека, — продолжала объяснять Иола. — Как черное геометрическое тело представляет собой орудие пытки для духа, который в нем обитает, так и крест, что перед нами, олицетворяет орудие пытки. Ведь человек, раскинувший руки в стороны, становится похожим на крест, или развернутый куб. Только человек с раскинутыми руками составляет квадрат, определенный четырьмя равными мерами: четыре — в высоту, четыре — в ширину, а четыре, умноженное на четыре, равно шестнадцати — совершенному квадрату или двум в четвертой степени. Такова мистическая математика.

Мы собрали из креста куб и перешли к другому чудесному символу. На мгновение Иола замерла в молчании, а потом заговорила глубоким, торжественным, проникающим в душу голосом:

— Эта скульптура объясняет таинство Христа, значение распятия и мистерию страдания. Черный крест, как я только что сказала, представляет собой низшую природу человека, наше тело, могилу духа и орудие пытки. Прибитый или привязанный к кресту, к плотской форме, Божественный Человек-Христос, Сын Божий. Змей, обвившийся вокруг него, это змей желаний и страстей, алчности, похоти и ненависти; а жив он, покуда кровь течет из этих ран. Как же похож этот символ на жизнь всех людей на Земле! Это — вселенский символ, применимый почти к каждому, ибо многие питают свою алчность и страсти, покоряясь низшей природе и тем распиная Христа в себе. Всякое злое дело, которое мы творим, всякая нечистая мысль, всякое порочное стремление или желание причиняет страдание божественному человеку в нас и питает ужасное чудовище желаний свежей кровью, которая есть ничто иное, как жизнь Христа, истекающая с пронизывающей болью.

Слушая ее, я подумал: «Как прекрасно, как патетично это толкование истории Христа! И как неверно понята эта чудесная аллегория, обучающая всеобщей, вселенской истине».

— Иола, веришь ли ты, что исторический Христос действительно существовал?

— В том, что некогда жил человек по имени Иисус, жизнь которого легла в основу истории о Христе, я не сомневаюсь. А Вселенский Христос — божественное в человеке — существовал всегда и никогда не умирал. Все древние Писания имели эзотерический смысл, за аллегориями и символами в них скрыты великие истины о вселенной и человеке, макрокосме и микрокосме; и покров тайны столь прозрачен, что всякий ищущий способен их обнаружить.

Парадоксально: то, что скрывается глубоко, наиболее открыто, но слепцы проходят мимо и не замечают ничего. Вселенная выстроена просто, однако поверхностный и эгоистичный ум не ведает смысла мира сего. Люди, ищущие чудес, проглядели истину, полностью доверившись рассудку. Они отказываются воспринимать философию в простых притчах о ежедневных событиях, хотя именно так учил Иисус. Ведь он использовал притчи постоянно и передавал ученикам философию человеческой жизни под их прозрачным покровом. Святой Павел, его замечательный последователь, учил в той же манере, а после него — Ориген и Климент Александрийские. Все гностики и неоплатоники учили так же; и вплоть до времени правления императора Константина было признано, что Священные Писания имеют скрытый смысл.

Она снова умолкла, и пока я стоял перед скульптурой — этим торжественным символом христианских мистиков, во мне росло чувство великого сострадания.

— Пойдем, — сказала Иола, — все это будет более обстоятельно объяснено когда-нибудь в другой раз, а сейчас давай продолжим осмотр.

Прежде чем покинуть зал знаний, мы долго ходили от одной скульптуры к другой. Она просто и подробно рассказывала, что означают человек, бык, лев, орел, и мне впервые по-настоящему стал понятен таинственный язык иудейских пророков. Если когда-либо я и сомневался в том, что знания приходят через раскрытие внутренних способностей, более у меня на этот счет не оставалось сомнений: во мне начинал выявляться их сокровенный свет. Иола же, казалось, уже обладала всеобъемлющим знанием, ибо не было ни одного вопроса, на который я не получил бы ответа. Так, продолжая наш разговор, настроенные в одном ключе, мы двинулись коридором в зал Выбора.

Глава 14. ЦЕЛОМУДРЕННЫЙ ДРУГ

 Сделать закладку на этом месте книги

Время само по себе иллюзорно, тогда разум вбирает в себя всю нашу энергию, мы забываем о теле. Есть люди, которые настолько углубленно мыслят, что если, скажем, им ампутировать в этот момент конечность, вряд ли они почувствуют боль. Те, кто находится в подобном интенсивном напряжении умственных способностей, могут трудиться с выносливостью, превосходящей обычный уровень.

Пока мы шли по коридору, я узнал от Иолы, что миновало уже восемнадцать часов после того, как она выскользнула из моей комнаты в доме Дюранов. Сейчас была середина дня, и я ничего не ел уже сутки, но, странно, — совсем не чувствовал голода. Неужели жизненные потребности с получением посвящения перестали заявлять о себе? Иола ответила на мой незаданный вопрос:

— Прежде, чем подвергнуться следующему испытанию в зале Выбора, тебе не мешало бы подкрепиться пищей.

— А ты тоже все еще нуждаешься в еде? — спросил я с улыбкой.

— Да. Хотя при нашем образе жизни потребление пищи существенно снижается, мы все же не настолько высоко продвинуты, чтобы вовсе от нее отказаться. Говорят, члены Третьей степени уже не имеют наших потребностей. Или почти не имеют. Они восстанавливают незначительный расход энергии в своих физических телах концентрированным эликсиром. Секрет же его известен лишь им одним. А мы, брат мой, еще многое должны совершить до того, как достигнем таких высот, так что сейчас я приму участие в твоем легком завтраке.

Все помещения, по которым мы проходили до сих пор, были освещены одинаковым рассеянным светом, казалось, что там светится сам воздух, а сейчас, открыв дверь и поднявшись по лестнице, мы оказались в зале, по обе стороны которого окна были распахнуты навстречу свету дня. Зал был устлан коврами и увешан картинами. Несколько братьев и сестер в белых одеждах встретили нас и сердечно приветствовали. Размеры здания, в котором мы находились, были очень велики, только этот зал — не меньше ста футов в длину. За окнами я увидел далеко простирающиеся сады с большими оранжереями, где в изобилии росли цветы. В конце зала человек в белом преградил нам путь. Иола прошептала что-то на ухо стражу, он поклонился, и мы прошли.

— Здесь есть охрана, — пояснила она, — и поскольку мне позволено, я передаю тебе пароли. При выходе следует использовать слово «Джнана», что означает «знание», другой пароль — для входа — «Нага», это слово на санскрите означает «змея». Произносить пароль надо шепотом.

Тем временем мы вышли во внутренний зал. Иола подвела меня к какой-то двери, нажала скрытую пружину в розетке у самого пола, дверь открылась, и мы вошли. Это были явно частные апартаменты. На одной стене висел портрет моей возлюбленной спутницы в полный рост. Заметив мой восхищенный взор, ибо картина была поистине произведением искусства, Иола застенчиво сказала:

— Не думай, что это — выражение тщеславия, брат мой. Церол настоял, чтобы я позировала. Мне не хотелось расстраивать его. Но, дабы помешать ему выставить эту работу на всеобщее обозрение, я повесила ее в своей комнате.

— Что за неуместная скромность? — возразил я. — Ты же лишила людей возвышенной радости, которую они испытали бы при созерцании столь совершенного произведения искусства и его не менее прекрасного оригинала.

— Остановись, брат мой, вспомни слова Сократа: «Лесть хуже стервятника, ибо последний пожирает мертвечину, в то время как первая набрасывается на живое». Возможно, тебе придется воспользоваться моим гостеприимством на некоторое время, — продолжила Иола, когда мы присели у небольшого столика, стоявшего возле стены. — Чувствуй себя, как дома. Каждый, кто принадлежит к нашей степени, доказал свою чистоту, и мы позволяем себе не придерживаться церемоний в общении друг с другом, необходимых в мире притворства.

— Как замечательно очутиться среди людей, которые руководствуются подобной свободой в мире, где все скованы формальностями и условностями и столько родных душ разъединены!

— Да, — согласилась Иола. Она протянула руку через стол и дружески пожала мою. В этот момент вошел молодой человек с подносом, уставленным закусками, по виду индус. — Обычно члены нашей степени едят в одиночестве, — сказала моя возлюбленная сестра, обворожительно улыбаясь, — таково одно из наших правил. Но коль скоро наша близость велика, мы можем принимать пищу вместе хотя бы один раз в день.

— Только один? Не чаще?

— Можно и чаще. Ведь отныне я — твоя послушная слуга, и что бы ты ни сказал, все будет исполнено.

— Прелестная кокетка, а не пытаешься ли ты снова искушать меня? Если так, тебя ждет неудача. Я поклялся стать монахом.

Она внимательно посмотрела мне в глаза и ответила:

— Нет, тебя больше не будут испытывать через меня: я выполнила свой долг по отношению к тебе, а ты — по отношению ко мне. Уловки, которые я должна была использовать, являлись испытанием для меня в той же степени, что и для тебя. Я была обязана обманывать тебя и пытаться довести до краха. Когда любишь, может ли быть более суровое испытание? Но долг исполнен, и сейчас мы встретились на том уровне, где стали равноправными. Ложь никогда более не придет через меня. Ты можешь быть спокоен.

Я хотел кое-что спросить, но она не дала мне такой возможности, продолжив:

— Ты хочешь стать монахом? Что ж, ими были благороднейшие люди Земли. Похоже, именно монашеская жизнь — самый короткий путь к высочайшему совершенству.

— Ты действительно все это время неукоснительно подчинялась указаниям братьев? Без вопросов и сомнений? — спросил я, наконец, стараясь не обнаружить своего восхищения.

— Да. Я нахожусь среди них уже много лет, и на протяжении всего этого времени они не научили меня ничему, что не было бы добрым и чистым. Их жизнь исполнена чудесной простоты и самоотречения, их дела неизменно благородны, и у меня не было повода усомниться в них. Помимо всего прочего они учили меня тому, что существуют защитные силы, осеняющие каждое существо, и мощь их пропорциональна божественной мощи, заключенной в человеке. Братья учили меня, что те, чьи устремления чисты, со временем непременно одержат победу, сколь бы ни были велики искушения. Я верю в эти учения не только потому, что они так велели мне, но потому, что мой рассудок и сердце принимают их. Эта вера в защитные силы принесла моей душе великий покой и стала источником энергии. Прежде мои представления о Боге были слишком… возвышенными, оторванными от жизни. Мне нужно было какое-то соединительное звено, и это учение о защитных силах — Учителях, Покровителях — удовлетворило мою потребность.

Иола говорила с глубокой искренностью. Я хранил молчание, не желая прерывать ее.

— Раньше мир казался мне жестоким, бездушным, несправедливым. Я не могла постичь, каким образом Бесконечное утверждает законы, управляющие вселенной, и не могла представить Бога, который, как некий рыцарь-гигант, в мгновение ока оказывается всюду, где необходимо охранять невинных и защищать беспомощных. Еще будучи ребенком, я спрашивала себя, как Бог может быть повсюду одновременно? Но узнав о Владыках и Защитниках — о людях из давно забытых рас, тех, кто достиг совершенства, чье развитие далеко превосходит все, известное миру, кто работает ради истины и справедливости, — я поняла, что это Учение полно смысла. Ведь если человек развивается, то кто может определить пределы его эволюции? Как мы превосходим дикарей, так есть и другие, кто значительно превосходит нас. Некоторые из этих возвышенных людей все еще живут на Земле, но в телах, не подверженных распаду. Неузнанные, они ходят по всему миру, вечно работая во имя добра, оберегая невинных, защищая беспомощных и смягчая страдания.

Над еще более высокими смерть тем более не властна, и они обитают в невидимом мире, отказавшись от привилегий нирваны. Они презрели небесное блаженство и витают над Землей, неустанно трудясь в мире разума, помогая возвышению всего человечества. Неизвестные никому, непризнанные, они живут ради людей, ибо сострадание их бесконечно.

Иола сделала паузу. Ее огромные карие глаза наполнились чудным светом, лицо сияло божественной любовью. Как красноречива сила того, что исходит из чистого, искреннего сердца!

— И ты верила, что эти могущественные силы — Защитники и Владыки — будут охранять меня, пока сердце мое чисто, а устремления благородны? — спросил я.

— У меня не было ни малейших сомнений в этом.

— Дорогая, скажи, позволено ли здесь любить, так сказать, по-человечески? Можно ли вступать в брак, или тут все — монахи и монахини?

Хорошо, что я достиг власти над собой и укрепил силу воли, ибо прежде ее ответ убил бы меня:

— Мы обучаем любви в значении, какое вкладывает в нее божественный человек, — любви души к душе. Я уже говорила об этом великом чувстве, и то, что было справедливо тогда, справедливо и сейчас. Сторонись любви, которая допускает хоть одну мысль о самом себе. — Она устремила на меня долгий и многозначительный взгляд, только затем продолжила:

— Брак в том смысле, который вкладывает в это слово весь мир, нам неведом. Здесь он заключается не по произволу человеческого закона, церкви или кого бы то ни было. Брак — это гармоничный союз двух одинаково настроенных душ, устремленных к чистой и святой цели — духовному развитию и созданию святилища для определенных душ, ищущих перевоплощения. Брака, как средства удовлетворения чувственных желаний, вожделения и страстей, мы избегаем. Брат, мне трудно говорить с тобой свободно о предмете, который невежество определило как неприличный. Мы придерживаемся мнения, что органы воспроизведения святы и непосредственно связаны с божественной созидательной энергией, потому всякое недостойное их использование является самым непростительным грехом.

Древние фаллические символы, в основном, восприняты неверно, и поверхностный ум не способен увидеть их священное значение. Ослепленные ложной благопристойностью люди ошибочно принимают невежество за добродетель. О, как нелепы их представления, исказившие и загрязнившие священное назначение этих органов! — Впервые в словах Иолы прозвучали ноты презрения. — Мир сегодня подобен огромному омуту дикарского вожделения. Пусть простят меня дикари за оскорбление, — быстро добавила она, будто оговорилась, выбрав неверное слово, — ибо только так называемый цивилизованный человек мог настолько извратить их священное назначение. Даже скоты не опускаются так низко, как он!

Глаза Иолы сверкали, что выдало ее: под обычным спокойствием этой девушки скрывалось пылкое сердце.

— Знаешь, — сказала она, подавшись вперед, — на месте мужчин я постыдилась бы требовать от женщин того, чем они сами не обладают, — чистоты, непорочности. Позор! Какой стыд, что человек узаконил подобную мораль! А женщина — да смилуются небеса над ее слепотой и невежеством! — позволяет свершаться злу, ибо прощает мужчине то, чего не прощает представительницам своего же пола. — Иола выпрямилась в кресле, и ее до этого оживленное лицо приняло печальное выражение. — Увы, страсть слепа, глуха и нема и не прислушивается к убеждениям, лишь страдание может убить чудовище. Да будет благословенно страдание!

— Моя дорогая, — сказал я, когда она умолкла, — я любил тебя и прежде, но теперь мое чувство возросло до бесконечности. Я соглашаюсь с каждым твоим словом и хотел бы, чтобы весь мир сделал то же самое. Ты сказала, что будешь слушаться меня и станешь моей смиренной слугой, не так ли?

Она испытующе посмотрела на меня:

— А будешь ли ты добрым хозяином? — Тон ее был серьезен. Я не вполне понял вопрос, но ухватился за возможность сказать:

— Я готов быть тебе хорошим мужем, любимая.

— Ты же собирался стать монахом, — быстро отозвалась она, не удосужившись ответить ни «да», ни «нет». — Кстати, я вспомнила, что не дала разъяснений по одному из твоих вопросов. Мы — не монахи и не монахини, хотя многие из нас являются ими по сути. Но это — монашество особого рода, и ты поймешь все позднее.

Иола уклонялась от ответа, но я решил проявить упорство:

— Ты действительно считаешь, что я должен стать монахом? — Такое решение можешь принять только ты сам. Но не здесь. У нас есть одно правило, с которым я должна тебя сразу же ознакомить: каждый обязан делать выбор по своей свободной воле, не спрашивая совета. Это одно из важнейших правил оккультизма.

— Что ж, мне остается только довериться собственному внутреннему голосу, — сказал я, одновременно задаваясь вопросом: кем же все-таки она хочет меня видеть?

— Нет руководителя лучше, — отозвалась Иола и, будто прочитав мои мысли, посоветовала, — никогда не старайся сделать что-либо в угоду другим, поступай по совести, так, как считаешь правильным. И чем меньше будет заботы о себе в твоем решении, тем оно вернее.

— Ты избрала совесть единственным ориентиром в жизни? Ведь со


убрать рекламу




убрать рекламу



весть — понятие относительное, а порой даже неопределенное.

— В обычном человеке совесть должна сочетаться со здравомыслием; у посвященного они — одно целое. Да, для большинства людей совесть и здравый смысл — понятия относительные, но не потому, что они действительно таковы, а потому, что таковы средства, которыми эти люди пользуются. И совесть, и здравый смысл сами по себе являются принадлежностью Бесконечного и, значит, совершенны. Но они получают окраску тех условий, в которых проявлены, поэтому и кажутся несовершенными. Великий музыкант не может извлечь совершенной музыки из негодного инструмента; Божественные совесть и здравый смысл тоже не могут найти совершенного выражения в несовершенном человеке. Чем выше твое совершенство, тем более совершенное выражение находят в тебе Божественные качества. Верно Иисус говорил: живя, познаешь учение. Тот, кто живет в чистоте и бескорыстии, сам воспитывает свой разум, и та информация или знания, которые он обретает, непостижимы для других, не обладающих таким же пониманием. Избавься от всего личного, потому что личность постоянно извращает истину. — Она бросила взгляд на часы. — Уже час. Я должна оставить тебя ненадолго. Чувствуй себя как дома, я скоро вернусь.

С этими словами Иола поднялась и вышла из комнаты. Пользуясь правом брата (Или будущего мужа?.. Я так и не представлял — кого же?), я решил ознакомиться со своим новым окружением. Кроме гостиной в распоряжении Иолы были две спальни с ванными и туалетными комнатами. «Вот уж поистине странные монахи и монахини, — подумал я, осматривая ее элегантно обставленные апартаменты. — Можно ли предаваться такой роскоши, когда в мире столько бедности и страданий? Как совместить все это?»

В спальне Иолы, на стене у постели я увидел портрет мужчины замечательно благородной наружности и не замедлил задаться вопросом: «Удалось ли мне преодолеть свою низшую природу настолько, чтобы не ощущать уколов ревности? Если она любит другого, смирюсь ли я с этим?» — И прислушавшись к себе, утвердительно ответил на собственный вопрос: «Если нужно, что ж, уступлю ее другому». Тут я обернулся и вдруг увидел себя в огромном зеркале, висевшем на противоположной стене. То, что отражалось в нем, приковало мой взгляд, я с трудом узнал себя. Как посветлело мое лицо! Но, возможно, таким его делали белые одежды? Однако, глаза… Они просто сияли. Были и другие явные перемены к лучшему, конечно же, вызванные внутренними изменениями; совершенная форма является символом проявления в ней Божественных качеств. Не в этом ли заключается секрет искусства Греции? Я вернулся в гостиную и рассматривал картину, которой прежде не заметил, с подписью Иолы в углу, когда вошла она сама. Как и все работы братьев и сестер, полотно было настоящим произведением искусства. Художница изобразила на картине ночной пейзаж — мрачное болото, по темным водам которого плыла лодка с тремя злодейского вида гребцами. Кроме них в лодке находилась прекрасная девушка в белом, связанная, как пленница. Плакучие ивы, тяжелые тучи и летучие мыши заставили меня содрогнуться, вызвав в памяти недавние переживания.

— Иола, как тебе пришла на ум идея написать столь мрачную картину?

— В основе ее сюжета лежит легенда, — сказала она, остановившись рядом со мной.

— Какая?

— Испытания, через которые ты прошел, должны были бы подсказать тебе, но я могу повторить. Эти три мрачных злодея — Страсть, Желание и Алчность, а девушка в белом — целомудренная природа человека. Черная с красным лодка представляет собой низшую человеческую природу, подвластную трем гребцам. Болото символизирует вечные муки, это — болото материи. В легенде говорится о том, что эти трое раз за разом берут в плен и пытаются утопить в болоте прекрасную деву. Но каким-то чудом она всегда выбирается, когда они уходят. Однако, снова и снова они подстерегают ее и привозят обратно. У легенды есть два конца, и разные люди склоняются к разным версиям. Некоторые говорят, что, отчаявшись покончить с ней, они надевают на нее черный мешок, привязывают огромный камень и бросают в болото, чтобы более она не смогла спастись. Другие утверждают, что однажды ночью злодеи заслушались ее пением, а пока она пела, вышла полная луна, и гребцы превратились в ангелов Любви, Добродетели и Милосердия. Они избрали ее своей царицей, и она увела их в далекую страну, где живут одни только Боги.

— Каким высоким смыслом наполнено здесь все искусство! — восхищенно произнес я.

— Всякое истинное искусство должно быть таким, ибо нет другого подобного ему учителя, столь же значительного и понятного всем. Велико воздействие, которое мы можем оказать на мир, используя язык искусства, полный таинств, значение которых часто недоступно рассудку, но почти всегда доступно душе. Однако, брат мой, я пришла, чтобы проводить тебя в зал Выбора, где нас ожидает совет. Идем. — Она открыла двери, и я последовал за ней.

Когда мы шли по коридору, я задал тревоживший меня вопрос:

— Иола, как сочетается все это дворцовое великолепие с требованиями гуманизма, с любовью к миру, погрязшему в нищете и страданиях?

— Брат мой, не обманывайся внешними проявлениями, — ответила она, — мир не может быть спасен с помощью денег и богатств, хотя они могут принести добро в отдельных случаях. Те сокровища, которые находятся в нашем распоряжении здесь, ни в коей мере не уменьшают того, что мы отдаем миру в других местах. — Сделав это замечание, она многозначительно улыбнулась. — Богатство и роскошь не должны принадлежать разве что тем, кто может стать их рабом. В отличие от алчных людей мы, окруженные богатством, не позволяем ему поглотить наши души. Мы ценим искусство, музыку, ароматические средства, красивые дома и многое другое, но не позволяем благополучию ослепить нас, ибо знаем, что все здесь, на Земле не вечно, все преходяще. Никакое великолепие не заставит нас забыть о бедных; мы живем надеждой в ожидании того времени, когда и они смогут разделить нашу радость. А то, хорошо ли богатство или дурно, определяется влиянием, которое оно оказывает на сердце и ум человека. Научившись управлять этими Божественными атрибутами и поддерживать их чистоту, мы не позволяем им увлекаться погоней за вещами материальными, как бы прекрасны они ни были. Помни: все, что есть на Земле, хорошо само по себе, лишь искажения несут зло.

— Ты сказала, сестра, что деньги и богатства не могут спасти мир. А что может?

— Преображение человека, очищение и возвышение сознания и сердца. Никакие внешние средства и поверхностные полумеры не дадут результата. Все объективные проявления мира происходят из субъективных. Для изменения видимого плана необходимы перемены на невидимом, а за это отвечают ум и сердце.

— Но разве невидимое не может меняться под воздействием видимого? Разве достойное внешнее окружение не будет способствовать достижению желаемого внутреннего состояния?

— До определенной степени это верно, — ответила Иола, — объективный и субъективный миры оказывают взаимное влияние друг на друга. Но в субъективном таится огромная мощь, поскольку разум и воля сильнее обстоятельств, а те, кто утверждает обратное, занимают вредную позицию. Обстоятельства жизни останутся неизменными, если прежде не произойдет перемен в сердцах и умах людей, — одно без другого невозможно. Человек, если проявит волю, способен, даже находясь в самых неблагоприятных условиях, стать выше любых внешних воздействий. Таково одно из величайших и важнейших учений оккультизма. Все его последователи верят во всемогущество этой Божественной стадии.

— А ты веришь в свободу воли? — спросил я.

— Это понятие часто толкуется неверно. Во всех своих делах человек испытывает как внешнее, так и внутреннее воздействие, а потому не является абсолютно свободным. Тем не менее, он обладает возможностью выбора, и эта возможность превыше всех влияний.

— Но ведь бывают исключения. Разве нет таких, кто пал столь низко, что утратил эту возможность?

— Есть, — с грустью согласилась Иола. — Падшая душа не имеет собственной воли, она руководствуется лишь волей своей демонической личности, питающей желания и страсти; этому чудовищу подчинена ее воля, его приказам она послушна, — и словно желая внести ноту надежды в свое последнее печальное замечание, добавила, — но пока тонкая зеленая нить соединяет пирамиду с кубом, у такой души есть возможность подняться.

Коридор повернул, и мы оказались перед дверями, у которых стоял брат в белом облачении.

— Петух пропел, — произнесла Иола пароль.

— Заря восходит, — ответил часовой, распахнул двери, и мы вошли в зал, отделанный в бело-золотых тонах. Семеро людей, одетых в белое, сидели вокруг стола. Лица их были открыты, и в человеке, возглавлявшем совет, я узнал государя. Справа от него сидел тот, кто изображал солнце, и еще двое мужчин; слева — красавица, представлявшая луну, и еще две женщины. Напротив царя было два свободных места, которые мы и заняли.

— Что скажет сестра? — спросил царь, обращаясь к Иоле тихим, мягким голосом.

— Закон правит, — ответила она.

— Брат, — обратился ко мне глава совета, — невидимый разум, представители которого управляют проявленными событиями жизни, изрек мистическим языком чисел, что ты достоин стать кандидатом в возвышенную Третью степень. Немногие принадлежат к избранным, из пятнадцати сотен миллионов людей, населяющих планету, найдется едва лишь тысяча. Это не означает, что ты стоишь выше остальных, а только то, что способен обрести духовное величие и возможность достичь этого за одну жизнь, поскольку изучал оккультные науки в минувших жизнях, о чем ныне не помнишь. Итак, брат, искренне ли твое желание ступить на стезю, ведущую к этой высокой степени?

— Да, — твердо ответил я.

— Помни, брат, мы не давали тебе совета предпринять этот шаг и не настаиваем на обратном, как делали ранее. Предполагается, что всякий, достигший этого уровня, достаточно мудр, чтобы принять самостоятельное решение. Понятно ли это?

— Да.

— Тогда пусть более не будет никаких секретов. Мы определили по цветам, понятным ясновидящим, что ты и твоя сестра Иола имеете один вибрационный ключ; ваши ауры сливаются в гармонии, она находится в совершенном сонастрое с тобой, а ты с ней. Следовательно, вы являетесь симпатическими, родными душами, отсюда и ваша любовь друг к другу.

Иола сжала мою руку, и я вернул это пожатие. А глава совета продолжал:

— Ваше чувство очевидно для нас, потому что и мы испытали его. Любовь не является тайной для тех, кто искренне любил сам. Сейчас перед тобой, брат, лежат два пути, и это — зал Выбора. Не торопись, мы предоставим тебе время, необходимое для размышлений. Первый путь-стать целомудренным мужем. В этом случае ты заключишь священный брак со своей возлюбленной сестрой. — Я взял руку Иолы, но она осталась безучастной. — Ваши души, слитые в единый гармоничный аккорд, дают естественные гарантии успеха такого союза и освятят его родительскими радостями. Чистота просвещенных родителей приведет в мир подобных им детей: сын и дочь принесут благословение вашему дому, научат вас красоте родительской любви и займут ваше место в мире после вашего ухода из жизни. И если вы взрастите их в любви, сделаете все, что в вашей власти, помогая раскрытию их внутренних сил, если приведете их к жизни в служении, то оба будете призваны и займете то высокое положение, к которому стремитесь.

Он сделал паузу, видимо, давая мне возможность сполна осмыслить сказанное, потом продолжил:

— Другой путь — стать целомудренным другом. — Снова я стиснул руку Иолы, и снова она не откликнулась на мое пожатие. — На этом пути вас ждет не обычный, земной брак, но чистый и самый возвышенный союз душ без единой мысли о плотском — брак, неведомый оскверненному миру. В течение семи лет вам предстоят тяжелые испытания, а затем, если стойко выдержите их, вы получите право уйти из жизни. Семи лет, отмеченных устремленностью, присущей высшей жизни, достаточно для того, чтобы в ваших телах произошли все необходимые изменения и все атомы, составляющие их, были замещены более чистыми.

Если вы изберете второй путь, то попадете под начало нашего совета, и его приказы станут для вас законом. Мы представляем еще более высокий совет и в течение семилетнего испытательного срока требуем подчинения нашим указаниям. Хорошенько поразмысли, брат. Первый путь даст тебе любящую жену, счастливую семью и прелестных детей. Представь себе дом, полный-солнца, сердечности и радости, где жизнь-это неизменная забота твоей любящей жены, где прелестные дети играют у тебя на коленях, затевают веселую возню и ищут твоей ласки. Слышишь их музыкальный смех, сливающийся с пением птиц, слышишь их лепет?.. Пофантазируй. Представь себя и своих любимых в окружении благоуханных цветов, впивай их сладкие ароматы и насладись всем прекрасным и добрым, что сотворено духовными силами природы.

Государь снова замолчал. Слова его обладали волшебной силой — они вызвали в моем мозгу картины, подобные миражам. И когда душа моя ощутила высшее счастье родительской любви, он продолжил речь, в голосе его зазвучали серьезные ноты:

— Но помни: всему этому придет конец, ибо все на Земле ограничено временем. Не забывай слова Иисуса, нашего Великого Брата, о том, что не станут его учениками те, кто не отречется от земного. Если ты хочешь преодолеть ограничения времени, то должен отказаться от всего. Не пойми превратно, это не является правилом для всего мира. Мы обращаемся только к тебе — человеку, который стремится стать членом Третьей степени. Предел мечтаний мирского человека-дом. Безупречный, прекрасный дом — самое святое на Земле, идеал, к которому устремлены благородные сердца, самая могущественная сила, способная очистить человеческие души и вести их к Богу, храм, где сердце может отдать себя бесконечной и вездесущей Любви. Мы, как организация, отдаем все свои силы на то, чтобы этот мир стал миром счастливых домов, наполненных любовью, радостью и покоем.

Но некоторое число великих душ должно трудиться в высших сферах. И они — избранники — обязаны отказаться даже от самого чистого счастья на Земле, пока, благодаря их влиянию на людей, все человечество не достигнет заветной цели — совершенства планеты. Братья Третьей степени исповедуют такое самоотречение. Их семьей становится человечество, их детьми — все люди. Они чужды земным радостям до поры, пока все души не смогут разделить их. Но пусть ничто из сказанного мной не повлияет на твой выбор. Оба пути теперь тебе известны. На стезе отречения может быть свершен более действенный и значительный труд, но не менее важна и стезя родительской любви.

Честно говоря, слова главы совета вызвали некоторый разброд в моих мыслях. Я не мог принять решение один, а Иола никак не дала мне знать, что думает сама. И словно поняв мое состояние, государь напомнил:

— Выбор можно сделать в течение семи дней, нет нужды спешить. Избрав путь целомудренного мужа, ты возьмешь свою сестру Иолу в жены и будешь неразлучен с ней в этом мире. Если же решишь идти стезей целомудренного друга, то, любя друг друга в Боге, вы останетесь едиными во Вселенской Душе, но в мире форм на время окажетесь разлучены. А для того, чтобы вы представили себе, какого рода приказы могут быть вам отданы, если вы изберете второй путь, скажу: близится конец великого цикла. Возбуждение, давно назревавшее в умах, скоро выплеснется. Уже сейчас это происходит на Востоке. На Западе тоже возникла угроза войны. До конца столетия правители и народы поднимутся в ярости и падут. Надвигаются тучи, пока невидимые, но ужасные. Война, болезни, голод и пожары принесут искупление накопившейся за многие века кармы. Когда настанут эти времена, вы будете трудиться незримо и вести людей к назначенной цели. Для такой работы нам нужны бесстрашные мужчины и женщины, которые знают, что жизнь вечна и нерушима, а личность — нет. Они должны быть свободны от всех личных связей. Таковыми и являются братья Третьей степени и их ученики на второй стезе.

Он смолк, на мгновение воцарилась абсолютная тишина, и взоры всех обратились ко мне. Затем торжественным голосом государь спросил:

— Стремящийся к Третьей степени, нужно ли тебе время на раздумья или ты сделаешь выбор сейчас? Если сейчас, то какую стезю ты избираешь?

«Какую же?» — спрашивал я сам себя, сжав руку Иолы в надежде на подсказку. Но она не отозвалась: рука ее оставалась неподвижной, лицо было бесстрастно, отрешенный взгляд прекрасных карих глаз устремлен вдаль. Наверное, моя растерянность была видна всем. Глава совета красочно и беспристрастно изложил достоинства обоих путей, видимо, стараясь, чтобы оба выглядели одинаково привлекательными. «Что же выбрать? — Мысли метались в голове. — В первом случае у меня будет дом, подобный дому моего детства, Иола станет любимой женой, а я — счастливым отцом семейства. Во втором нас ждет нескончаемая работа, возможно, на кровавых полях войны, жизнь в непрерывном тяжком труде и — разлука!» Ах, снова личность во мне боролась с долгом. Но тут вспомнились слова Иолы: «Забудь о себе!» Они мгновенно развеяли по ветру все сомнения, я повернулся к государю и твердо сказал:

— Я избираю второй путь.

Удивительный аккорд, будто исторгнутый каким-то гигантским инструментом, завибрировал в пространстве зала. Меня охватил трепет, в глазах потемнело, казалось, все молекулы моего тела готовы оторваться друг от друга; и, ощутив сжигающий меня внутренний огонь, я, теряя сознание, провалился в беспамятство.

Глава 15. МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

 Сделать закладку на этом месте книги

Придя в себя, я обнаружил, что лежу в тускло освещенной комнате, ощутил, как Иола целует меня в лоб, и услышал ее нежный шепот: «Дорогой мой брат, это было так благородно! Ты прошел и это испытание. Да благословит тебя Дух! Да благословит Он нас обоих!» — Она, видимо, не замечала, что я уже пришел в сознание. Понимая, что между нами не должно быть никакой, даже самой малой лжи, я не стал притворяться, чтобы еще немного насладиться ее лаской:

— Иола, мне уже лучше. Что произошло? Не поддался ли я слабости?

— Нет, брат, — заверила она. — То, что ты всего лишь потерял сознание, свидетельствует о высоком развитии и достаточном совершенстве твоего организма. Если бы это было не так, ключевая нота, выпустившая на волю гигантскую мощь звука, стала бы для тебя смертельной. В следующий раз ее воздействие скажется еще слабее, и мало-помалу твоя форма станет чистой звуковой субстанцией. Да будет тебе известно, что, если бы не воля членов совета, которые держали звук под контролем, он мог бы разрушить даже стены зала. Для обычного человека это означало бы мгновенную смерть, похожую на паралич. Звук убивает, не пролив ни капли крови. Делая выбор, ты берешь жизнь в свои руки, ибо никто не может вступить на избранный тобой путь, если не пройдет этого испытания, а кто дерзнет, не имея на то оснований, должен умереть. Но тебе сейчас необходимо отдохнуть, — сказала она, заметив, что мне не терпится задать следующий вопрос. — Спи, а утром я расскажу все, что тебя интересует.

Готовый безоговорочно подчиняться ее приказам, я откинулся на подушки, она выключила лампу и вышла из комнаты.

Меня разбудил яркий солнечный свет, лившийся через большое окно напротив кровати. Освеженный сном, я поднялся и обнаружил, что нахожусь в красиво меблированной спальне. На стуле подле кровати висел костюм из тонкого темно-синего сукна и лежала записка: «Когда будешь готов к завтраку, позвони два раза. Надень мирской костюм. Иола».

«Тот, кто выбирал одежду, знает мои вкусы и то, что я придаю большое значение цвету», — отметил я про себя, надевая дорогое шелковое белье небесно-голубого цвета и чистейшей белизны рубашку с запонками из пересекающихся черно-белых треугольников у воротника и с халдейскими свастиками на манжетах. Приятные сюрпризы на этом не кончились: костюм был сшит как по заказу, не забыты и галстук, и часы с цепочкой, у стула, блестя хорошо начищенной кожей, стояли туфли. Наведя последний лоск перед зеркалом, я позвонил.

Через несколько мгновений двери открылись, и появилась Иола с милой улыбкой и ласковым «Добро утро, брат». Выйдя с ней из комнаты, я очутился в ее гостиной, где побывал накануне.

— Неужели меня вселили в твои апартаменты? — поинтересовался я.

— Не без моего ходатайства, — сказала она. — Если ты не возражаешь и не считаешь это несовместимым с истинной благопристойностью, мы будем отныне и впредь жить вместе.

— Как брат и сестра?

— Как брат и сестра.

— А могу я как брат поцеловать тебя? — поинтересовался я, очарованный ее красотой, которую подчеркивало утреннее платье.

— Да, — ответила она, ласково улыбаясь.

— Как добры и прекрасны истинные братья и сестры, и как прекрасна ты, моя любимая! — воскликнул я, целуя ее.

Мы сели за стол, Иола убрала салфетку, которой были накрыты блюда.

— Я расскажу тебе о некоторых правилах питания, — сказала она, наполняя стакан хрустальной водой. — Первое, что надлежит делать после пробуждения, — это глубоко вдохнуть чистый воздух утра и выпить божественный напиток — воду.

— Хвала богам воды! — отозвался я, и мы осушили свои стаканы.

— Затем полагается съесть что-либо естественное, например, немного овсяной или пшеничной каши.

— И тут наши вкусы совпадают.

— И это объясняет наше сходство в остальном. Ведь пища, которую мы употребляем, определяет в значительной мере наши мысли и привычки. Если питаться продуктами, стимулирующими страстность, жизнь будет наполнена страстями, если же есть чистую пищу, то в голову станут приходить чистые мысли, и человек будет вести чистую жизнь.

— А что здесь говорится о мясе, дающем силы? — спросил я, притворяясь удивленным по поводу отсутствия того, чего сам ни когда в жизни не употреблял.

— Ему место лишь на человеческой бойне, именуемой миром, в особенности в той его части, которая называется миром христианским; здесь его нет. Мясо дает силы, как и масло, оно разжигает огонь — обжигает, но быстро сгорает. Действие его непродолжительно. Если есть его в больших количествах и органы пищеварения смогут выдержать напряжение почти постоянной работы, оно даст энергию. Но не рассчитывай совершить что-либо значительное в области умственной деятельности, коли желудок забирает все жизненные силы. Пока природа дарит нам злаки, овощи, фрукты и орехи, нет нужды устанавливать в наших телах красные вибрации и убивать животных, которые тоже проходят свои этапы развития.

— Считаешь ли ты, Иола, что животные в результате эволюции становятся людьми? — Мне был интересен ее взгляд на эту теорию.

— Нет. Те, кто утверждает такое, заблуждаются. Есть сущность животного, со временем эволюционирующая в человеческую форму; разум, таящийся в глубинах этой сущности, раскрывается, и в результате появляется человеческая форма с разумом, действующим в ней, — одним словом, человек. Но то, что постепенно разовьется и станет человеком, не может считаться таковым, пока процесс развития незавершен. В человеке есть все, что присутствует в низших царствах природы, даже в минеральном, но он, как таковой, никогда не принадлежал ни к одному из них. Вот одно из величайших таинств оккультного знания: благодаря тому, что в человеке есть все, что присуще каждому царству, он может познать их и даже управлять ими в значительной степени. Здесь-то и кроется секрет магии.

— Значит ли это, что ты считаешь, будто разум развивается из формы? — спросил я.

— Мне кажется, я уже высказалась по этому поводу, но ради внесения ясности повторю. Разум сам по себе — явление вселенского масштаба, он отделен и отличен от формы, но в то же время он нуждается в форме как в средстве проявления себя. Чтобы обрести самосознание, ему необходима индивидуализация, а, следовательно, форма. Заметь, что существование индивидуума не ограничивается только физическим телом, есть и другие тела различной формы, невидимые обычным зрением, например, астральное или акашическое. В общем, мозг, все формы и организмы — лишь средства, используя которые, разум действует более или менее успешно. Ученые-материалисты, заметившие, что разум проявляется все более совершенным образом, если усовершенствованы его проводники, пришли к ошибочному заключению, будто оболочка влияет на разум. В действительности происходит обратное: разум, давая импульс изнутри, вызывает изменение формы. Если бы это было не так, то не нужно было бы думать, учиться и размышлять. Осознав это, истинный ученик стремится к знаниям не ради того, чтобы накопить огромный запас информации, но потому, что, обучаясь, развивает свой мозг и делает его все более совершенным орудием разума. Развитие человека мыслящего далеко превосходит уровень того, кто просто запоминает информацию.

Новый вопрос готов был сорваться с моих уст, но Иола остановила меня:

— Наше пищеварение может пострадать, если мы во время еды будем направлять все свои жизненные силы на деятельность мозга. Обратное тоже справедливо, но всему свое время. Давай не забывать о долге по отношению к своим телам, в настоящее время мы нуждаемся в них для исполнения нашей работы.

До конца трапезы мы вели более легкую беседу, а затем она настояла на прогулке по цветущему саду. Я с радостью согласился и следующий час вместе с ней наслаждался красотами природы среди цветников и деревьев. Несмотря на нашу склонность к философии, некоторое время мы говорили на менее серьезные темы, а поскольку мне хотелось получить какую-нибудь информацию о своем новом окружении, то я воспользовался представившейся возможностью и спросил:

— Могу ли я узнать, где мы находимся?

— Конечно. Можешь задавать любые вопросы, я, если сумею, отвечу на них. Мы находимся в загородном дворце графа Эжена Дюбуа, в трех часа езды от Парижа.

— Иола, а ведь мне неизвестно ни твое происхождение, ни даже твое имя, нынешнее, конечно.

— О, Иолы вполне достаточно, — сказала она с улыбкой. — За прошедшие тысячелетия у меня было много имен, но ни одно не подходит мне так, как это, пришедшее из греческой древности.

— А из какой ты страны? Ты изъясняешься одинаково свободно на многих языках, и мне не удалось заметить ни малейшего акцента в твоем произношении.

— Что ж, я приложила максимум стараний, чтобы, по возможности, стать выше представлений о национальной принадлежности, и, надеюсь, до некоторой степени преуспела в этом. Я принадлежу одной стране, и это — вся Земля; я признаю одну расу, и это — все человечество. Когда я живу во Франции, я — француженка, в Англии — англичанка, и так где бы я ни находилась. Если хочешь большей определенности, считай меня арийкой из древней Арьяварты. А сейчас давай прервемся, пора отправляться в салон, чтобы ближе познакомиться с братьями и сестрами. В десять часов нам надлежит снова предстать перед государем.

Когда мы шли по залу, направляясь к салону, я спросил:

— А кто такая мадам Петрова, к которой ты однажды сопровождала меня?

— Это известно только членам Третьей степени. Она — загадочная женщина: сегодня — здесь, завтра — там. Несколько дней назад мадам уехала в Англию. Где она сейчас, никому неизвестно, но как только в ней возникает нужда, она тут как тут.

— А чей это был дворец, который я так и не сумел найти по причине чар, наведенных на меня тобою?

— А, ты имеешь в виду резиденцию графа Александра Никольского.

— Ты останавливаешься там, когда бываешь в Париже?

— Нет, с тех пор, как уехала мадам Петрова. — Продолжать Иола не стала, так как в этот момент мы вошли в зал, где собралось все общество.

Эсмеральда тоже была здесь. Она ласково приветствовала меня и познакомила со своим благородной внешности спутником — Генриком Ульсеном из Стокгольма. Время шло, в разговорах с новыми знакомыми я и не заметил, как быстро оно пролетело. Когда было около десяти, Иола напомнила, что нам пора к государю.

Мы миновали две стражи, прежде чем попали в его резиденцию. Было очевидно, что он принимает лишь тех, у кого есть важная причина для встречи с ним. Перед последней дверью Иола назвала пароль еще одному стражу, но тот сказал, что глава совета пока не освободился. Тогда она достала свои часы, и я увидел, что они показывали ровно десять. Наклонившись, она шепнула что-то охраннику, он поклонился и вошел в комнату, оставив нас снаружи. Я хотел задать вопрос, но она прижала палец к губам в знак молчания. Вскоре страж вернулся, попросил нас войти в приемную и обождать там, пока нас не вызовут.

Ждать пришлось всего несколько минут, затем дверь во внутренние апартаменты открылась, появился государь и пригласил нас войти. В дверях мы столкнулись с выходившим Альваресом — таинственным адептом. Я не мог ошибиться, это был тот же самый закутанный в плащ человек, с которым мы встречались в Мексике, Лондоне и в парижской Гранд Опера. Но, не подав виду, что узнал его, я вошел в комнату вслед за Иолой. Мужчина и женщина, представлявшие солнце и луну, сидели за столом в центре комнаты, и по уже сложившейся традиции мы заняли места напротив государя.

— Брат и сестра, — обратился он к нам, — вы оба теперь являетесь полноправными членами седьмого уровня четвертой степени и кандидатами в возвышенную Третью степень. Члены вашей степени по мере роста должны достигнуть единения, прежде чем войти в Третью. Итак, по меньшей мере, в течение года у вас не будет другой задачи, как только готовиться к трудам, которые выпадут вам на долю. Такая подготовка требует особого подхода и будет заключаться в следующем: вы должны жить вместе и сонастроиться друг с другом так, чтобы общаться, даже разделенные тысячами миль. Когда два существа настолько восприимчивы, как вы, достичь этого не составит труда. Единственная ваша цель — добиться, чтобы вибрации ваших умов совпали. А потому на протяжении всего этого периода вы должны быть почти не


убрать рекламу




убрать рекламу



разлучны. Вы должны научиться мыслить одинаково, есть одинаковую пишу, вставать в одно время, в одно время ложиться, в одно время медитировать. У вас не должно быть тайн друг от друга, вас должны объединять взаимная любовь и забота, и никакой разлад не должен встать между вами. Одним словом, вам следует стать единым существом.

Ваши услуги понадобятся нам в конце года. Заглядывая в будущее, мы знаем, что грядет. Дабы обеспечить наилучший результат и подготовить вас к исполнению важной задачи, совет постановил, что вам надлежит жить как мужу и жене. Отныне вы можете пользоваться всеми правами супружества, подчиняясь только тем ограничениям, которые налагают на вас ваши души. В течение этого подготовительного года вы будете выполнять определенную работу. Нам хотелось бы, чтобы вы свели личное и близкое знакомство с самыми просвещенными и передовыми людьми в столицах Европы. Назовите это, если хотите, свадебным путешествием, — сказал он с улыбкой. — Когда вы можете приступить к делу?

Услышав этот вопрос, я взглянул на Иолу, и она ответила:

— Завтра, Владыка.

— Очень хорошо. Сначала вы поедете в Берлин, затем в Санкт-Петербург, Москву, Вену, Константинополь и Рим. Я приготовлю рекомендательные письма, которые вам пригодятся. А сейчас можете идти и готовиться к отъезду. Объявляю вас мужем и женой, связанными священными узами в нашем Братстве.

— Свидетельствуем это, — сказали мужчина и женщина, которые до сей поры хранили молчание. Затем по знаку государя мы покинули комнату и направились к своим апартаментам. Радость полыхала во мне, и едва войдя в гостиную, я обнял Иолу, прижал к себе, шепча: «Моя любимая, моя милая жена».

— Да, теперь я — твоя жена и буду делить с тобой все, исполнять твои желания, — ласково отозвалась она. — Но известны ли тебе правила Братства на этот счет?

— Не все. Каковы они, дорогая?

— Я — жена тебе до тех пор, пока мы равны, имею равные с тобою права во всем и одна могу распоряжаться своим телом.

— Наш брак я и не воспринимаю иначе! Ни за что не женился бы на женщине, которая не стала бы требовать равноправия в том, что касается интимных взаимоотношений, — заверил я, убежденный в правдивости своего ответа.

— Мне известно это, дорогой. Так как, будем мужем и женой или целомудренными друзьями?

— Будем целомудренными друзьями, — не замедлил ответить я. Иола обняла меня, а я скрепил наш договор братским поцелуем.

На утро мы были готовы к свадебному путешествию.

— Я всегда беру в дорогу только самые необходимые вещи, — сказала Иола, указывая на свой небольшой кожаный чемоданчик.

— Браво! Никакой аспект твоего образования не был оставлен в небрежении, — восхитился я, представив себе багаж обычной невесты.

Мы как раз закончили завтракать, когда подошел официант-индус и сказал:

— Учитель желает вас видеть.

— Пойдем сейчас же, — отозвалась Иола, и мы поспешили в ту часть дворца, где находились апартаменты государя. На этот раз страж пропустил нас без промедления. Государь был один и, когда мы вошли, достал пачку писем.

— Эти письма откроют вам доступ к руководителям различных групп. Они написаны иероглифами, значение которых вы, Иола, объясните мужу. Несмотря на то, что их текст понятен только посвященным, следите, чтобы ни при каких обстоятельствах мои послания не попали в чужие руки, потому что написанное в подобной манере вызовет подозрение и может навлечь на вас неприятности. Первое письмо адресовано врачу берлинского двора, второе — личному врачу русского царя, третье — Николаю П., московскому губернатору, затем следуют письма военному министру в Вену, врачу итальянского короля и высокопоставленному должностному лицу из Ватикана. Как видите, пока мы сравнительно немногочисленны, но берем качеством, опираясь на поддержку влиятельных людей, рассеянных по всему свету, что позволяет нам создать невидимую силу, победить которую не представляется возможным. Поэтому последующие события в Европе вовсе не будут случайностью.

Произнося эти многозначительные слова, он вручил мне половину оторванной карточки, испещренной подписями:

— Если кто-либо когда-либо покажет вам вторую половину этой карточки, подчинитесь ему, как члену высшего совета, и полностью доверьтесь. И вот вам чек для Французского банка на 500 тысяч франков. Можете полностью распоряжаться всей этой суммой. — Государь с улыбкой смотрел на меня. — Мы весьма признательны за ваш любезный вклад в наше дело, но сейчас не испытываем крайней нужды. Иные даже говорят, что, будь на то наша воля, мы в течение двух недель смогли бы оплатить национальные долги всего мира. Так что нам не нужны ваши деньги. Третий же документ мы уничтожили. Теперь вы вольны ехать. Строго придерживайтесь данных вам указаний, внимательно наблюдайте все, с чем сталкиваетесь, старайтесь разузнать обо всем, что может пригодиться в будущем. Существуют определенные правила относительно периодической переписки со мной. Иола ознакомит вас с ними. Да сопутствуют вам силы Братства. — Он поклонился, и мы расстались.

Полчаса спустя подали карету, и вскоре мы уже быстро катили по дороге в Париж, пристроив на крыше экипажа мой саквояж и сундучок Иолы. Так началось наше необычное свадебное путешествие, длившееся почти год — год счастья и познаний. Иола и я стали единым существом. Наши вкусы совпадали. Наши желания и помыслы были схожи и устремлялись к одному и тому же. Нельзя и представить себе более гармоничного союза.

Мы посетили почти все основные европейские столицы и познакомились с членами различных лож, которые, подобно парижанам, являлись наиболее утонченными и интеллектуальными людьми своих стран. Политическую ситуацию на континенте можно было назвать какой угодно, только не спокойной. Среди недовольных масс почти повсеместно наблюдались революционные настроения. Волнения охватили даже правительственные круги. Мы отслеживали все эти события, и ничто не могло помешать нам выполнять предписания.

Все это время Иола и я жили как целомудренные друзья, как брат и сестра, хотя были супругами по закону и считались таковыми в обществе. Государь и его совет утвердили наши супружеские отношения, им не препятствовали ни законы природы, ни законы общества. Я знал, что малейшее желание с моей стороны не нашло бы отказа у Иолы, и все же сдерживал себя. Это была одна из моих величайших побед над владыкой зла, ибо, как сказал Будда: «Нет ничего более трудного, чем воздерживаться от того, что разрешено». Соблазн не властен над морально устойчивым человеком, если он знает, что, поддаваясь ему, нарушит закон морали. Поэтому я без гордости и тщеславия говорил «нет» всем соблазнам, поступая так во имя идеала — чистой любви, высшей жизни и знаний. Жаль, что мало кто осознает реальные возможности этой силы. Тот, перед кем всегда стоит чистый идеал, кто думает о нем, не собьется с пути под влиянием желаний. Его разум, впитавший в себя искреннее стремление к правде и знаниям, не погрязнет в нечестивых помыслах.

Мы уже покинули Рим и проводили прекрасный месяц май под Флоренцией, на загородной вилле сеньора Пароди — главы флорентийской группы. Однажды Иола и я осматривали достопримечательности города. День был чудный. Мы посетили большой собор, провели несколько часов в картинной галерее, познакомились со многими живописными полотнами во дворце Питти и около трех часов пополудни отправились обратно на виллу. Поднявшись на вершину холма в окрестностях города, мы остановили экипаж, чтобы полюбоваться открывшейся взору величественной панорамой. Стоял один из тех дней, какими может похвастать только Италия. Я всегда буду вспоминать его с удовольствием. Вверху — синее итальянское небо с разбросанными то тут, то там пушистыми облаками, отливающими всеми цветами радуги, внизу — громадное море крыш с возвышающимися над ними башней дворца, колокольней Джотто и куполом Брунеллечи.

— По этим улочкам прогуливался Данте, — сказал я, вспомнив строки «Ада» — великого произведения этого мало кем понятого поэта.

— Да, — откликнулась Иола. — А ты знаешь, что его «Ад» представляет собой одно из наиболее мастерски выполненных аллегорических описаний преисподней?

— Знаю. А каким представляешь себе ад ты?

— Ад — это состояние души или тела, это способ существования сознания, обусловленный состоянием их обоих, либо того или другого.

— Значит, ты не воспринимаешь ад как некое физическое место?

— Ад не имеет географического положения ни на Земле, ни в звездных глубинах космоса. Чтобы было понятнее, скажу: ад может быть испытан в двух планах-материальном и астральном. Земля представляет собой материальный план, где мы несем страдания за совершенное физическое и ментальное зло, неразрывно связанные друг с другом. Поэтому в некотором смысле Земля — это ад. Но после завершения земного воплощения мы вступаем в астральный план и страдаем от разрушения астрального тела, состоящего из всех тех страстей и желаний, которые владели нами в только что пройденной жизни. И мы несем наказание за совершенные деяния уже в тех планах, где действуют, причины, их побудившие. Наказание является следствием совершенного нами зла или неверных поступков. Оно ни в коей мере не налагается стоящим над всем этим Господом Богом.

— Скажи, а где находится астральный план, о котором ты говоришь?

— Первозданно чистая астральная материя находится повсюду, она пронизывает и окружает Землю. Но поскольку на планете то и дело возникают громадные вихри мук и боли, изначально чистая астральная субстанция тоже оказывается вовлечена в эти вихри страданий. И только в этом смысле слово «место» можно употребить применительно к аду. Когда ты умрешь, твое астральное тело будет притянуто одним из этих вихрей, который наиболее полно соответствует природе твоего астрального тела. Точно так же на Земле нас влечет к себе то окружение, которое нам импонирует, с той лишь разницей, что здесь мы вольны при желании покинуть любое общество, независимо оттого, насколько сильно его влияние на нас. В астральном же мире человек оказывается накрепко привязанным к вихрю родственных ему страстей и желаний и уже не властен его оставить.

— А как ты представляешь себе рай? — спросил я. — Рай — это тоже способ существования сознания, но его невидимый план лучше называть не астральным, а акашей.

— Выходит, когда человек умирает, его душа не улетает к какой-то далекой звезде, например, Альционе или Арктуру?

— Нет, душа просто погружается в акашическую субстанцию, заполняющую все космическое пространство. Потому и сказано: «Царство небесное внутрь вас есть». Эта фраза имеет не одно значение…

Иола не успела закончить мысль, мы почему-то оба сразу обернулись и увидели, что к нам быстро приближается крытый экипаж. Его пассажиров не было видно, но когда он проносился мимо, жена посмотрела на меня и спросила:

— Ты слышал что-нибудь?

— Да. — Она жестом остановила меня, когда я собирался продолжить, и сказала:

— Напиши, что ты слышал. — Затем достала два листа бумаги, один подала мне, на другом что-то написала сама. Мы обменялись бумагами и прочли одну и ту же фразу: «Немедленно дайте отчет».

Мы не слышали ни единого звука и, тем не менее, оба получили одну и ту же команду.

— В экипаже находится брат Третьей степени, и нам нужно незамедлительно отчитаться. Едем, — велела Иола.

Наша коляска нагнала незнакомый экипаж, лишь когда он подкатил к вилле сеньора Пароди. Из него вышел высокий человек в длинном плаще цвета индиго и быстро стал подниматься по дорожке.

— Это, несомненно, Альварес, — сказал я. — Полагаю, наш медовый месяц окончен, и адепт явился, чтобы призвать нас к дальнейшим трудам.

— Что ж, эта жизнь есть ни что иное, как долг, и нам не следует пренебрегать им. Исполнение его возносит нас на вершину блаженства. Независимо от того, насколько удалены друг от друга будут впредь наши тела, отныне и навсегда мы слиты в единой Великой Душе.

В прихожей дома нас действительно встретил Альварес. Не соблюдая церемоний, он жестом пригласил нас следовать в гостиную и, закрыв дверь с обычной тщательностью, свойственной всем членам Братства, сказал:

— Вряд ли мне нужно показывать вам вторую половину разорванной карточки или соблюдать формальности, произнося слова пароля, поскольку вы оба знаете меня в лицо. Вам надлежит немедленно явиться в Париж. Через неделю в Европе разгорится большой пожар. Поезд отходит из Флоренции сегодня в 9 вечера. В вашем распоряжении четыре часа, чтобы успеть на него. Вы знаете свой долг. А теперь найдите сеньора Пароди и скажите ему, что Альварес ожидает его в гостиной.

Зная, что адепт никогда не говорит без необходимости, мы молча принялись исполнять приказ. Иола ушла в комнату, чтобы уложить свой сундучок, а я направился на поиски сеньора Пароди. Два часа спустя мы увидели, как хозяин виллы и гость оседлали двух самых быстрых лошадей и ускакали по направлению к холмам. Никаких других инструкций больше не последовало. В 9 часов вечера мы сели в поезд, идущий в Париж, и через несколько минут уже мчались в сторону французской столицы.

Выглянув из окна во время стоянки в Милане, я увидел, как в наш вагон садится человек, одетый почти так же, как Альварес. Впереди нас как раз было свободное место. Мужчина занял его и украдкой сделал нам знак, известный членам седьмого уровня. Мы ответили, после чего он назвал пароль, а я — отзыв. Стало ясно: у него к нам серьезное дело. Осторожно оглядываясь, так, чтобы это осталось незамеченным для окружающих, незнакомец вынул из кармана небольшой сверток и передал его мне, прошептав: «Вручите это Эралю и ни в коем случае не позволяйте никому другому завладеть пакетом. В случае безвыходного положения дерните за шнур». Не говоря более ни слова, он прошел по вагону и сошел с поезда на следующей остановке. Мы видели, как он прошел сквозь толпу и исчез за углом здания станции, как раз когда поезд готов был вот-вот тронуться.

Все шло хорошо. Но перед самой французской границей в вагон вошли несколько человек в военной форме. Увидев их, Иола прошептала: «Дай мне пакет. Быстро». Я подчинился без возражений. «Сделай вид, что мы незнакомы», — добавила она, тотчас встала и прошла в дальний конец вагона. Недоумевая, что бы это могло значить, я остался на месте и притворился, будто рассматриваю мелькающие за окном пейзажи. Солдаты приближались, внимательно разглядывая каждого на своем пути. И вот что интересно: хотя все они молчали, я явственно слышал одно и то же слово — «шпион! шпион! шпион!» Когда старший группы подошел ко мне, на лице его появилось довольное выражение, и он рявкнул:

— Встать!

— По чьему приказу? — спросил я раздраженно.

— По приказу Его Величества короля Италии.

— А в чем дело? — настаивал я.

— Вы — шпион, перевозящий секретные документы, — заявил офицер, и его люди тут же начали ощупывать и обыскивать меня. «Видимо, Иола, благодаря какой-то неведомой силе, предугадала намерения солдат, прочитав их мысли. Станут ли они и ее обыскивать? Удастся ли ей избежать этих унижений?» — думал я.

— Странно, — сказал старший, когда его людям не удалось найти то, что они искали. — А где женщина?

— Вон его спутница, — указал на Иолу один из пассажиров.

— Обыщите ее, — приказал офицер солдатам. Страх пронизал меня, но, вспомнив правило — никогда ничего не бояться, я успокоился и, будто непричастный к происходящему, проводил солдат туда, где сидела Иола, убеждая их на ходу:

— Вас ввели в заблуждение, вы ошибаетесь.

— Посмотрим, — мрачно усмехнулся старший. Иола была само спокойствие.

— О, вы принимаете нас за шпионов? — спросила она, мило улыбаясь. — Ну что ж, это даже интересно. Можете обыскать меня, если хотите.

— Должно быть, нас неправильно информировали, — сказал старший, поглядывая на нас с некоторой долей подозрения, когда обыск был закончен и ничего не найдено, хотя солдаты тщательно обшарили наши места и весь багаж. — Видимо, нас действительно неверно информировали, — повторил он, и у меня едва не вырвался вздох облегчения.

— Где пакет, Иола? — спросил я, когда солдаты ушли, и мы были в безопасности на территории Франции.

— В надежном месте, — ответила она кратко. Я не стал задавать дальнейшие вопросы, но по ее настойчивой просьбе мы сели в конце вагона. Больше происшествий не было. А по прибытии поезда в Париж Иола встала и, не привлекая постороннего внимания, достала из ящика с углем вверенный нам пакет. Спрятав его в складках одежды, она сказала:

— Впредь мы всегда должны быть начеку и ни при каких обстоятельствах не терять самообладания. А теперь я хочу, чтоб ты поклялся, что никогда ни жестом, ни поступком не выдашь секрета, даже если будешь знать, что мне угрожают пытки.

— Клянусь, — ответил я.

Мы сошли с поезда. Поскольку о нашем прибытии было известно заранее, нас ожидала карета, быстро докатившая до резиденции графа Никольского. Давно я не проезжал под маленьким купидоном, удерживающим на цепи тигра. И когда снова увидел его, стоящего на золотом яйце, то напомнил Иоле о нашей первой встрече.

— Да, в то время победоносный купидон был символом нашей встречи. Но на этот раз, без сомнения, он является символом расставания, — не без грусти сказала она, словно читала наше будущее, и очень серьезно спросила, — готов ли ты лицом к лицу встретиться с новыми испытаниями?

— Никогда не бойся за меня и не сомневайся во мне, дорогая. Будь, что будет, я готов ко всему.

Карета подъехала к коринфскому портику. Когда мы выходили из нее, в дверях промелькнула высокая фигура в плаще с длинными золотистыми волосами.

Глава 16. СЕН — ЖЕРМЕН. ВОЙНА

 Сделать закладку на этом месте книги

Мы вошли в гостиную. Иола тотчас же послала брата, исполнявшего обязанности привратника, уведомить графа Никольского о нашем приезде. Брат вскоре вернулся и сообщил, что нас ожидают с отчетом в палате совета. Иола, хорошо знавшая дворец, провела меня через богато украшенную залу в комнату на втором этаже. Женщина в черном, одежда которой напоминала платье моей возлюбленной при нашей первой встрече, остановила нас у дверей. Обменявшись с ней паролем, мы вошли.

Вокруг стола в центре комнаты, отделанной в лазурно-голубых тонах, расположились семь человек, которые, как я узнал позднее, были самыми выдающимися личностями всех веков и народов. Напротив государя, известного нам под именем Эраль, сидела таинственная мадам Петрова. На этот раз ее облик чудесным образом отличался от того, который запомнился мне. Теперь ее бледное лицо было прекрасно, исчезли суровые черты, разгладились морщины, а голубые глаза сияли все тем же удивительным светом. Рядом с Эралем сидели двое мужчин. Впоследствии я узнал, что это граф Никольский и Эжен Дюбуа. По обе стороны от мадам Петровой сидели две являвшие полный контраст женщины: одна была брюнеткой со смуглыми восточными чертами, жемчужного цвета лицо другой обрамляли длинные золотистые волосы.

Во главе стола восседал человек, которого мы заметили, выходя из кареты, — высокий, худощавый, с золотистыми волосами до плеч и слегка вьющейся русой бородкой. Этот незнакомец, который, как я понял по его месту за столом, являлся здесь главным, не имел определенного возраста. На его бледном серьезном лице не было ни единой морщинки, хотя я чувствовал, что он немолод. Его голубые глаза сияли огненным блеском. Чтобы сразу снять с этой личности налет таинственности, скажу: это был небезызвестный граф де Сен-Жермен, который, как ошибочно предполагали, якобы умер за сто лет до описываемых событий. Будучи высоким посвященным, этот удивительный человек обладал властью и способностью отделять свое вечное тело от временной оболочки. Иола и я заняли два свободных места напротив этого великого адепта, который сделал знак Эралю.

— У вас есть посылка для меня? — спросил тот.

Иола молча вынула пакет и протянула через стол. Государь развернул шелковую ткань, в которую он был упакован, и взору всех присутствовавших предстала платиновая коробочка. После нажатия потайной пружины ее крышка открылась, и на стол выпала свернутая в тугой рулон бумага. Мадам Петрова передала Эралю чашу с какой-то жидкостью, стоявшую подле нее, и он погрузил туда бумагу. Вынув затем рулон из чаши, государь развернул его и несколько раз как бы разгладил руками, которые, однако, не касались листа. При этом он все время дул на бумагу. И через несколько секунд на до сих пор чистом листе проступил убористый текст письма, которое незамедлительно было прочитано вслух. Вот это послание, дающее первое представление о разведывательной деятельности братьев:

«Русско-германский союз заключен, подписаны и скреплены печатями все необходимые бумаги. Германские войска под предводительством фон Краля маршируют сейчас по направлению к Парижу через Брюссель, а русские готовы к атаке на Вену. Настроения правящей королевской семьи еще неизвестны, но народ Италии с нами. Австрийские и немецкие демократы присоединяются к Франции и Англии. Вивани — главнокомандующий итальянской армией, вне зависимости от позиции короля, на нашей стороне. Он собирается примкнуть к Максимилиану-австрийскому командующему и остановить русских у Кракова. Пусть французы встретят германские войска на исторических полях под Ватерлоо и отомстят за прошлое. Я сейчас покидаю Берлин. Сарой».

Ни единого признака удивления или других эмоций не было на лицах сидевших за столом, когда Эраль читал столь важные новости. Каждый хранил серьезность. И тут заговорил граф де Сен-Жермен:

— Выполнил ли Каро наш приказ поставить Наполеона Марлеона во главе французской армии?

— Да, — ответил Никольский, — Наполеон сегодня берет командование на себя, и они вместе с Каро ждут наших дальнейших приказаний.

— Тогда велите ему сейчас же выступить в сторону Ватерлоо, взяв с собой не менее двухсот тысяч солдат. Пусть Наполеон III, — гораздо более великий, чем Наполеон I, — превратит всю территорию Европы за пределами России в одну великую республику со столицей в Париже.

— Англия тоже определилась? — спросила мадам Петрова.

— Сегодня к нам должен прибыть гонец, который принесет новость, что Альберт отрекся от престола, опасаясь широкого распространения мятежа, и что наш человек — Оливер Харкли, лидер радикалов объявлен протектором. Норны трубят о победе народа, и я объявляю об этом как знающий.

Сен-Жермен вдруг умолк, жестом попросил тишины и замер неподвижно, будто в трансе. Все хранили молчание, пока он сидел без движения, с застывшим лицом, глядя в одну точку. Так прошло целых десять минут. Присутствующие затаили дыхание, стараясь не мешать ему. Наконец, граф вернулся в свое обычное состояние и сказал:

— На центральный вокзал только что прибыл француз — шпион, нанятый германцами. Это молодой человек 27 лет, 5 футов и 10 дюймов роста, худощавого телосложения. Под правой бровью у него едва различимая родинка. Лицо гладко выбрито, черные нафабренные усы. Одет он в светло-коричневый костюм. Передайте Каро, что необходимо схватить шпиона до того, как он войдет в дом номер N на улице Риволи, куда сейчас направляется. Для подстраховки пошлите человека, который должен позаботиться, чтобы он не уничтожил донесения, лежащие у него во внутреннем кармане пиджака. Кроме того, велите Каро последить за генералом Мороном, но не вызывая подозрений. Генерал — предатель, вступивший в сговор с нашими врагами, однако, арестовывать его пока не нужно. — После этих слов граф Никольский встал, поклонился и быстро вышел из комнаты.

— Ну, а теперь, — продолжал Сен-Жермен, — нам срочно нужны четыре сенситивные пары. Мне необходимо заняться другими делами. Вы не могли бы подобрать эти пары среди западных членов? Или мне поехать за ними на восток? — Он бросил на нас проницательный взгляд и, повернувшись к Эралю, спросил: — Может быть, эти брат и сестра будут первой парой?

— Думаю, да, — согласился государь.

— Сестра, вы разорвали все узы, связывающие вас с королевским семейством? — спросил Сен-Жермен Иолу к моему великому удивлению.

— Да, — ответила кратко она. И тут словно свет озарил мою память: ведь Иола и принцесса Луиза, свидетелем чудесного спасения которой я был в Лондоне, — одно и то же лицо! Вот почему ее черты при первой встрече в Париже показались мне такими поразительно знакомыми! Мимолетного взгляда, брошенного на Луизу, когда она стояла в экипаже, пытаясь сдержать летящих коней, оказалось достаточно, чтобы ее образ запечатлелся в моей памяти. Все последние годы я был братом и спутником особы королевской крови, и она в своей искренней простоте не дала ни малейшего намека на свое происхождение и не проявила никаких признаков гордыни! При этой мысли невозможно было не испытать восхищения. Тем временем граф, обращаясь к Иоле, продолжал:

— Тогда, сестра, вам следует отправиться в лагерь Наполеона Марле-она и сообщать ему все сведения, передаваемые вашим братом, которому нужно немедленно поступить на службу к фон Кралю. Ни один маневр противника не должен пройти незамеченным для Наполеона, а мы, как тайные силы, делающие таких людей великими, проследим, чтобы он не пропустил никакой информации. Благодаря силе единения ваших душ, ваш брат сможет без задержек информировать вас обо всех перемещениях германских войск, что никак не под силу шпионам и курьерам.

Граф повернулся к Эралю и распорядился:

— Нужно подобрать пары для связи с другими армиями и, если потребуется, по одной паре у каждого трона в Европе. Душа в этом состязании сильнее пороха, пушек и всех прочих материальных изобретений. Короли на тронах смеются над философией оккультизма, но не за горами время, когда они пожалеют об этом. Дайте брату и сестре необходимые указания. Меня же теперь зовут на Восток, — он поднялся и вышел из комнаты.

— Вы хорошо провели этот год, — сказал нам государь, когда дверь за Сен-Жерменом закрылась. — Все в вас говорит о том, что ваши души и разум едины, и вы развили способность мысленного общения, необходимую для выполнения дела, которое мы вам поручаем. Выслушайте же и запомните дополнительные инструкции. Если вам придется посылать письменные сообщения, опустите бумагу с текстом в особый раствор азота и положите ее в платиновую коробочку. И то, и другое мы вам дадим. Затем туда же положите небольшой ударный капсюль, срабатывающий, стоит только потянуть за шнур, конец которого должен свисать из коробки. Если вы будете схвачены, то таким образом всегда сможете в самый последний момент уничтожить послание. Но ни в коем случае не носите с собой и не передавайте письменных сообщений, когда информацию можно послать телепатически; при мысленной передаче не остается никаких следов и не зарождаются ненужные подозрения.

Если кому-либо из вас понадобится экстренно связаться с нами, либо если один из вас будет убит, вы сможете прибегнуть к исключительному способу связи, но он — лишь для самых крайних ситуаций. Способ весьма опасен, поэтому использовать его нужно с величайшей осторожностью. Каждому из вас мы дадим немного порошка, который в таком случае вы примете, когда никого не будет поблизости. Это поможет вам связаться с нами, где бы вы ни были. Но ни за что не принимайте порошки, если не уверены, что вас никто не потревожит, ибо это убьет вас. Одного часа для связи будет достаточно, и делать это лучше ночью. Если вам придется разделиться, сверьте часы и не переводите их во время своих перемещений. Так вы всегда сможете поддерживать связь своих душ. И далее: в целях предосторожности не признавайтесь, что знаете друг друга, даже под страхом смерти или пыток. Силой воли старайтесь контролировать себя. Ну, а теперь вы свободны. В 5 часов отходит берлинский поезд. Не берите с собой много багажа. Сядьте в один вагон, но подальше друг от друга. И что бы ни случилось, вы — незнакомы.

Взмахом руки он отпустил нас, а в заседании совета был объявлен перерыв. Трое из его членов так и не вымолвили ни слова, а таинственная мадам Петрова сделала лишь одно замечание. Тем не менее, по сосредоточенному выражению их лиц было видно, что ни одна фраза, ни один жест не ускользнули от них. Когда мы покинули зал заседаний, Иола, прекрасно ориентировавшаяся в этих апартаментах, провела меня в столовую и с видом хозяйки велела принести завтрак.

— Брат мой, готов ли ты к предстоящим испытаниям? — спросила она.

— Да, — ответил я, полный решимости.

— Я верю, что ни тюрьма, ни смерть, ни пытки не смогут заставить нас предать наше дело или забыть долг. — Она говорила так, будто предчувствовала какую-то беду. Чтобы успокоить ее, я сказал:

— Дорогая, не волнуйся за меня, у меня хватит сил выстоять, что бы ни случилось. — После этого до конца завтрака мы молчали. До отъезда в Берлин у меня оставалось немного времени, и я решил часок прогуляться по городу.

Улицы и площади были заполнены толпами возбужденных людей. В бюллетенях говорилось об объявлении войны. В больших листовках я прочел, что военный министр Каро совершенно неожиданно назначил командующим армией Наполеона Марлеона — артиллерийского капитана. Случай беспрецедентный. Пронаполеоновская лихорадка охватила население, в города стекались добровольцы всех национальностей. «Наполеон! Наполеон! Да здравствует Наполеон!» — скандировали на улицах. Когда моя карета проезжала по площади Согласия, людей вокруг было столько, что пришлось остановиться. Солдаты Национальной гвардии с новым командующим во главе маршировали по бульвару. Отовсюду неслись вдохновляющие слова новой военной песни «Свобода», полной огня и страсти.

Тут я впервые и увидел нового Наполеона. Это был молодой человек не старше 27 лет, ростом несколько выше своего знаменитого предшественника. Он сидел на великолепном белом скакуне, демонстрируя статную осанку. У него было бледное, почти бескровное лицо с крепко сжатыми тонкими губами, придававшими рту


убрать рекламу




убрать рекламу



выражение решимости. Холодный взгляд глубоко посаженных серых глаз переходил с одного предмета на другой, как у человека, рожденного повелевать. Когда гигантское шелковое знамя с изображением белой французской лилии затрепетало рядом с ним, суровые и решительные черты нового командующего озарились улыбкой, он приподнял шляпу и поклонился. И сразу из нескольких тысяч глоток вырвался крик: «Да здравствует Европейская республика!» Вера в реинкарнацию, распространяемая теософами и восточными учителями, была принята теперь многими на Западе, особенно во Франции. Эти люди считали, что их великий Наполеон Аустерлицкий родился заново, чтобы расквитаться за Ватерлоо и завершить преждевременно начатое.

Газеты были полны броских заголовков. Англия присоединилась к Франции, и в Гавре высадились 200 тысяч английских солдат под предводительством генерала Нельсона. В толпе то и дело раздавались призывы: «На Брюссель! На Берлин!» Я ехал и думал о том, как мало людей осознает, какая неведомая сила скрывается за этой суматохой и волнениями. Великие Учителя работают незаметно. Они не вмешиваются в деяния людей, но когда приходит час кармического возмездия, помогают направить его действие.

Размышляя над этим, я повернул к резиденции графа Никольского. В приемной дворца меня встретил граф де Сен-Жермен. Кроме нас, никого тут не было. Он подошел ко мне и сказал: «Альфонсо Колоно, в ближайшие пять лет вся Европа будет утопать в крови. Вам предстоит быть в центре этого конфликта, но позвольте сказать вам, как человеку посвященному, что ни вы, ни ваша сестра не пострадаете. Верьте тому, что я говорю. Как бы близка ни казалась смерть вам обоим, вы избежите ее. Вам надлежит выполнить очень важную задачу. Когда же война завершится, перед вами откроются новые высоты, и вы оба достигнете их». Пока он говорил это, его удивительные глаза неотрывно смотрели в мои и, казалось, читали мою душу. Я слушал молча и не успел даже поблагодарить его, поскольку, закончив, граф стремительно повернулся и ушел.

В комнате Иолы мы еще раз обсудили программу действий и в 5 часов вечера, не взяв с собой ничего, кроме ручной клади, выехали поездом в сторону германской границы. Иоле предстояло сопровождать меня до Берлина и вернуться с несколькими посланиями от доктора Ранкеля — врача германского королевского семейства, которого я встречал год назад и которому должен был передать конфиденциальные письма. Через этого же доктора, как сказал Эраль, я должен буду получить место хирурга при генерале фон Крале, что позволит мне быть в центре событий и не пропустить никакой информации.

Наш поезд вез войска в действующую армию. Но мы недолго следовали с ними, так как они направлялись в Брюссель. Полагая, что на территории Франции нам ничто не угрожает, Иола и я ехали вместе, пока не достигли германской границы. Здесь оба перешли на немецкий язык и сели в разных концах вагона. Повсюду царило волнение. Военные осуществляли надзор. Внешне стараясь выглядеть безразличным, я чувствовал некоторое беспокойство за Иолу, когда мы пересекали границу, так как она везла в Берлинскую ложу платиновую коробочку с донесениями. Подозревая, что ее наверняка будут обыскивать до того, как мы пересечем Рейн, я направился в дальний конец вагона, остановился около нее и заговорил на немецком. Она отвернулась и выглянула в окно, как если бы хотела уклониться от моей навязчивости, но украдкой передала мне записку. Возвращаясь на свое место, я прочел следующее зашифрованное послание: «Меня арестуют до того, как мы пересечем Рейн. Но в этом есть определенный смысл, поэтому все должно идти своим чередом. Согласно предписанию, я до последнего не буду уничтожать секретные донесения. Что бы ни случилось, не подавай виду, что мы знакомы. Помни об этом! Иола».

Способ, каким она заранее получила эту информацию, не составлял тайны для меня, ибо я знал, что она владеет даром предвидения. Сам я не обладал такой способностью, но мог угадывать мысли на расстоянии, сконцентрировав внимание на определенном человеке. На следующей станции в вагон вошел молодой немец и сел рядом со мной.

— Я думал, у вас есть попутчик, — фамильярно обратился он ко мне. Заподозрив неладное, я дотронулся до большого пальца (знак вызова седьмого уровня), но так как ответа не последовало, решил, что молодой человек — шпион, и спокойно сказал:

— Нет, я еду один. А что вас заставило так подумать? — Говоря это, я пытался прочесть его мысли, однако, безуспешно. Несколько озадаченный неудачей, размышляя над тем, не догадался ли незнакомец о моей принадлежности к Братству, я молча ждал, что он скажет. Через несколько мгновений немец ответил сигналом шестого уровня. Эраль предупреждал меня, что ни один из членов Братства, имеющий посвящение ниже нашего, не осведомлен о секретах движения, но все-таки решил ответить на его вызов. Очевидно, я не смог прочитать его мысли потому, что он уже прекрасно знал, как контролировать и охранять их. Немец назвал пароль и вручил мне паспорт, после чего мы приступили к беседе, которая закончилась на подъезде к Рейну.

Тут в вагон вошла группа военных, и офицер потребовал наши паспорта. «Что предпримет Иола? — думал я. — Если бы у нее был такой же паспорт, как у меня, ее бы не обыскивали». С этой мыслью я поднялся и начал продвигаться в ее конец вагона. Но военные опередили меня. Я хотел сам видеть, что произойдет дальше, поэтому подошел и сел с ней рядом.

— Ваш паспорт, — обратился к Иоле старший офицер.

— У меня нет паспорта, — ответила она.

— В таком случае вы не имеете права пересекать Рейн, — заявил офицер.

— Но мне нужно попасть в Берлин! — настаивала она.

— По какому делу вам нужно быть там? — Офицер старался разглядеть ее лицо под вуалью.

— Об этом я доложу в соответствующие инстанции, — ответила к моему удивлению Иола.

— Ах, вот как! Обыскать ее! — скомандовал офицер своим людям.

— Предпочитаю, чтобы меня обыскивали женщины, — сказала Иола с нескрываемым раздражением.

— А может быть, вы — шпионка?

— Я не шпионка, но у меня есть дело в Берлине.

— Что за дело?

Иола поманила офицера пальцем, он наклонился к ней, и странное выражение ликования возникло на его лице, когда она прошептала ему что-то на ухо. Он грубо сдернул вуаль с ее лица и крикнул:

— Это шпионка братства черной магии! Обыскать ее! Ха-ха! Один из ваших сумасшедших соратников предал сегодня утром ваше братство. Если бы этого идиота не хватил неожиданно удар, то нам стали бы известны все ваши гнусные планы! — И тут, видимо, сообразив, что сболтнул лишнее, он умолк, словно прикусил язык. Тем временем его люди грубо и беззастенчиво обыскивали Иолу. Видя это, огромным усилием воли я заставил себя сидеть на месте.

— Посмотрите под сидением, — велел офицер, когда они ничего не нашли ни в ее одежде, ни в сундучке с поклажей, стоявшем на полу. Солдаты подняли сиденье. Иола спокойно стояла, наблюдая за их действиями.

— А, вот оно! Нашел! — воскликнул один из солдат, извлекая платиновую коробочку из небольшого отверстия под сидением. В одно мгновение, так, что никто не успел угадать ее намерения, Иола выхватила коробочку и дернула за шнур. Раздался приглушенный взрыв, бока коробочки раздулись, крышка открылась, но внутри не осталось ничего, кроме горстки пепла.

— Дьявол! — выругался старший офицер. — Наденьте на дамочку наручники и не спускайте глаз. Сейчас отведем ее, куда следует.

— Что это за дьявольский механизм, которым она уничтожила свои донесения? — поинтересовался другой офицер, только что подошедший.

— А черт его знает, — ответил первый. — Эти французы всегда были в союзе с колдунами и теми, кто занимается черной магией. Ваш паспорт, — вдруг потребовал он, поворачиваясь ко мне.

— Пожалуйста. — Я протянул ему документ.

— Вы говорите по-немецки, но не похожи на немца. Кто вы по национальности? — спросил он, подозрительно изучая меня.

— По рождению я — американец, а по симпатиям — немец, — ответил я дерзко.

— Ну, что ж, будь по-вашему, — сказал он резко и пошел дальше. Иолу в наручниках повели в другой вагон, оставив меня наедине с моими мыслями. «Колоно, — сказал я себе, — вспомни слова Сен-Жермена, успокойся и поверь в себя». Потом задался вопросом: «Как немец, передавший мне паспорт, узнал меня?.. Ах, вот что! Он увидел знак Братства — кольцо на пальце. Может быть, есть смысл снять его? Нет, до сих пор оно служило мне верно. Пусть остается на руке. Но как теперь, когда Иола в лапах немцев, я свяжусь с французским командующим?.. Что Иола прошептала на ухо офицеру? Кто-то оказался предателем… Может ли статься, что Владыки специально напустили на предателя умопомрачение, чтобы защитить наше дело? Или его собственная клятва, будучи нарушена, вызвала разрушительные силы?..»

Размышляя таким образом, я спокойно дождался, пока поезд прибыл в Берлин. Познакомившись с городом еще год назад, я не стал терять время, даже не остановился посмотреть, что будет с Иолой, а быстро направился к резиденции доктора Ранкеля, намереваясь тотчас же рассказать ему обо всем. В ответ на мою записку доктор не замедлил явиться лично и пригласил пройти в его кабинет. Зная, что он — член Братства высокой степени, я, ни секунды не колеблясь, поведал ему о происшедшем. Выслушав меня, он сказал:

— Альварес и Сарой в городе. Я тотчас же уведомлю их об аресте Иолы, хотя, возможно, им это уже известно. Они сделают все необходимое в данных обстоятельствах. Что же касается вас, то вам следует немедленно отправиться в штаб-квартиру фон Краля. Я снабжу вас нужными бумагами и рекомендациями.

Ту ночь я провел у Ранкеля, а рано утром следующего дня доктор со значительной улыбкой вручил мне секретный отчет, сделанный кем-то для королевского двора. В нем говорилось:

«Вчера женщина, назвавшаяся Луизой Грей и оказавшаяся английской шпионкой на службе у французов, была схвачена в поезде по дороге в Берлин. При себе у нее были важные секретные донесения французским эмиссарам в нашей столице. Но, будучи поймана, она уничтожила пакет с донесениями с помощью некоего взрывного устройства. Эта женщина была немедленно отправлена под охраной офицеров, арестовавших ее, в императорскую тюрьму и водворена в одну из внутренних надежно охраняемых камер. Начальником тюрьмы был отдан приказ удвоить ее охрану. Все меры предосторожности были предприняты, но безуспешно, ибо прошлой ночью заключенная сбежала таинственным образом, не оставив никаких следов. Единственное объяснение, которое может привести в свое оправдание начальник тюрьмы, является весьма слабым доводом, потому он снят с должности и отстранен от службы, пока не будет проведено специальное расследование.

Он утверждает, что приблизительно в 10 часов вечера, когда он сам находился у наружного входа, к нему подошли двое незнакомцев. Один из них голосом, якобы обладавшим странной подчиняющей властью, приказал ему провести их к камере № 93, где сидела арестованная женщина. Не имея будто бы сил ослушаться, начальник тюрьмы сделал, как ему велели, в то время как второй незнакомец оставался у наружного входа. Начальник утверждает, что лишь смутно помнит происходившее. Он провел незнакомца к камере, открыл ее и проводил мужчину с женщиной обратно к выходу, отдавая по дороге приказания страже, суть которых вспомнить не может. Очнулся он часом позже в каком-то мертвенном оцепенении и лишь спустя несколько часов, уже на рассвете, смог окончательно прийти в себя.

Он клянется, что стал жертвой гипноза или черной магии. Стражники подтверждают его слова. Трое из них были найдены в комнате неподалеку от наружного входа в том же мертвенном оцепенении. Они помнят лишь, как окликнули незнакомца, который остановился у наружного входа. Больше им сказать нечего.

Достоверность их рассказу придают откровения германского оккультиста Кройца, которого внезапно постигло помрачение ума, прежде чем он успел завершить свои разоблачения. Этот любитель магии поведал, что франко-английский союз поддерживается группой магов и колдунов, обладающих сверхъестественной силой. Мы никогда особо не верили этим мистическим бредням. Однако за ними может стоять нечто большее, чем мы способны вообразить. В любом случае, все, кто узнал об этом, не имея достаточной информации, становятся суеверными и боязливыми.

В этой цепи доказательств существует еще одно звено: женщина перед арестом назвала офицеру секретный пароль, которым пользуются германские шпионы. Она беспрепятственно прошла бы через любые кордоны, если бы не откровения Кройца. Поэтому все пароли теперь заменены. Отдан приказ схватить любого, кто пользуется старым паролем. Кроме того, делается все возможное, чтобы проникнуть в центр этой организации. Но из-за возрастающего чувства страха среди населения необходимо запретить дальнейшее распространение подобной информации».

Когда я кончил читать, доктор Ранкель, улыбнувшись, сказал:

— Иола С Альваресом сейчас на пути к месту расположения французской армии, а Сарой выехал в Вену. Бедняга Кройц уже не причинит никому вреда своим маниакальным бредом. Да, страшное наказание ждет того, кто нарушает данную им клятву, призвав демонов разрушения.[4]

— Доктор помолчал, затем продолжил:

— Через несколько часов вы покинете город с дивизионом, который соединится с силами фон Краля. Когда доберетесь до места, сразу идите в его штаб и представьте эти бумаги. — Ранкель протянул мне пакет. — Ознакомившись с ними, он будет полностью доверять вам, вы станете его самым близким соратником. Кроме того, я даю вам экстрасенсорный анализ характера Краля и номер его организма, чтобы вы могли читать его мысли и при необходимости даже повлиять на них. Из-за вероломства Кройца изменены все пароли. Я дам вам новые пароли, которые сообщили мне Альварес и Сарой. В дальнейшем не отвечайте на знаки шестого уровня, поскольку его членам, кроме очень немногих личностей, не положено знать о нашем движении. Они пока что следуют своим личностным наклонностям, а мы связаны вместе, как единое целое. Теперь отправляйтесь в штаб дивизиона, а когда прибудете к фон Кралю, информируйте Иолу обо всех его передвижениях.

Я сердечно пожал доктору руку и, хорошенько спрятав документы, отправился в дивизионный штаб. Благодаря рекомендациям меня быстро приняли люди из ближайшего окружения генерала, и вскоре мы уже направлялись к полю военных действий.

В ту ночь дивизион раскинул лагерь в деревушке неподалеку от Берлина, и я попытался связаться с Иолой. Для продолжительной связи мы определили десять часов вечера и пять часов утра, но на протяжении всего дня могли контактировать друг с другом каждый час, если требовалось передать срочную информацию. До сих пор такой необходимости не было. И вот теперь я лежал, завернувшись в одеяла, терпеливо дожидаясь десяти часов. Наконец, время пришло. Заняв удобное положение, я сконцентрировал свою умственную энергию на сестре, одновременно посылая ей позывной сигнал. Усилия не остались безрезультатными — Иола ответила. Астральный ток начал пробиваться сквозь виски в мозг, и я услышал следующие слова:

«Все хорошо. Сарой уехал в Вену, мы с Альваресом направляемся в Брюссель. Я, переодетая крестьянкой, еду в переполненном поезде. Условия, конечно, не из лучших. Поэтому, если у тебя нет важной информации, я отключусь. Свяжемся завтра».

«Хорошо, моя дорогая сестра. Да хранят тебя добрые духи. Спокойной ночи».

«Через час мы встретимся в стране сновидений, любимый. Спокойной ночи», — ответила Иола. Как только поток энергии прекратился, я заснул.

Глава 17. НАПОЛЕОН ВЕЛИКИЙ

 Сделать закладку на этом месте книги

Прошли две недели — две недели быстрых переходов и сосредоточения сил. Мы вступили на историческое поле битвы под Ватерлоо. Я служил хирургом при германском главнокомандующем — генерале фон Крале, под началом которого было 400 тысяч солдат. Кругом царили дисциплина и муштра. По ночам в течение недели Иола регулярно связывалась со мной из палаток секретного совета при новом Наполеоне. Войска противников теперь стояли друг против друга, и ни у кого не вызывало сомнения, что уже следующий день станет свидетелем такой резни, какой свет еще не видывал.

Приближалось время очередной связи. У меня была важная информация для Иолы, поскольку на протяжении всего дня я читал мысли германского генерала. К вашему удивлению, я приобрел способность ясновидения что позволило мне видеть его мысленные образы. Пробило 10 часов принял удобную расслабленную позу под одеялами и, как только устроился, голос, идущий как бы изнутри моей гортани, произнес: «Все хорошо».

«Все хорошо», — отозвался я мысленно.

«Сначала изложи свою информацию», — услышал я в ответ.

Чувствуя ток, исходящий из меня, и зная, что Иола сейчас пассивно ждет сообщения, я активизировался и мысленно произнес:

«Фон Краль ударит завтра утром, если не случится ничего непредвиденного. Он повторит схему битвы при Марафоне: наступая слабым центром, маскируя свои силы, сосредоточит войска на флангах; позволит Наполеону проникнуть в самую сердцевину, заманив его в ловушку, устроенную, в отличие от Ватерлоо, в тылу. Ловушка представляет собой глубоко вырытую траншею с острой изгородью сзади. Когда французы пройдут в центр, он окружит их по бокам и с тыла и всех уничтожит. Никому пощады не будет вплоть до полного истребления. Таков его план. Все говорят, что его армия насчитывает 400 тысяч солдат. Он сам возьмет на себя командование правым флангом, а Френштайн возглавит левый. Если вы не готовы противостоять этой стратегии, то скажите слово — и восточное зелье превзойдет все оружие в мире».

Закончив, я перешел в пассивный режим. Ток пошел в обратном направлении, и я услышал:

«Мы не станем применять подобные средства. Люди есть ни что иное, как орудия кармы, и мы — агенты Владык — не можем изменить то, что должно произойти по злой воле отдельных лиц или групп. Мы можем лишь контролировать, направлять, удерживая события в определенных границах, и довести до уготованного конца этот ужасный вихрь кармического возмездия. Что посеешь, то и пожнешь. Ни Владыки, ни сам Бог не вправе отменить или обойти Закон. Когда наступит час, обозначающий границы этого возмездия, а эти люди будут продолжать свое неповиновение нашему приказу, мы сможем действовать, ибо тогда результат оправдает средства. Но мы не будем предпринимать никаких действий, пока не получим разрешение от тех, кому известны эти границы, — от Эраля и Сен-Жермена. А теперь я иду с докладом к Наполеону. Будь готов получить ответную информацию в полночь».

Связь прервалась, и я уснул, настроившись на пробуждение в 12 часов. В назначенное время я проснулся и почувствовал движение потока энергии, как и прежде.

«Все хорошо» — прозвучал позывной сигнал.

«Все хорошо», — ответил я.

«Наполеон — занятный человек. Он старается казаться бесстрашным и невозмутимым, но не может обмануть око, способное видеть и толковать его мысли. Мое донесение он выслушал с предельным вниманием, но при этом его бледные щеки слегка покраснели, губы сжались, глаза загорелись, выдавая волнение. Затем он посмотрел на меня с восхищением и спросил, какими силами я владею. Я отказалась обсуждать это, и он понял, что лучше не настаивать. Как ни странно, Наполеон не является членом Братства, но знает о его существовании, как и о том, что его члены обладают огромными сверхъестественными силами. Он говорит мало, однако для меня не секрет, что он прекрасно осознает: его сила поддерживается не только нами. Интуиция не обманывает его, хотя и смутно, он ощущает покровительство невидимых Владык.

Теперь я изложу тебе план, что созрел в его мозгу. Он сформирует мощный центр и лично возглавит его. Аналогичным образом будут сформированы мощные фланги. Между флангами и центром расположатся незначительные силы прикрытия, которые противник сможет легко прорвать. Фланги будут стоять на месте, а вот центр с прикрытиями станет продвигаться вперед, но только до тех пор, пока обе боковые линии прикрытия не окажутся развернутыми так, что спиной к спине встретят неприятеля и слева, и справа. Когда германцы прорвутся сквозь прикрытия, наш-центр стремительно развернется в единый фронт. Фланги захлопнутся с обеих сторон, образовав захват. Пощады не будет. Твоя безопасность в руках высших сил, они позаботятся о тебе и скажут, что делать. А теперь спокойно отдыхай, доброй ночи. Следующий сеанс связи в 5 утра».

«Спокойной ночи», — ответил я.

Некоторое время я лежал, думая о плачущих вдовах, о сиротах и опустошенных домах, об искалеченных, изуродованных людях и нерожденных детях, что всегда сопутствует жестокой войне. Почему люди упорствуют во зле и несправедливости? Почему позволяют корыстным лидерам толкать их на беспричинное убийство своих же братьев? Почему на Земле не может царствовать братство, наполняя ее миром и любовью? Почему людям домашний очаг и веселье праздников не милее бастионов и полей сражений?

Затем мои мысли обратились к религии, и я задался вопросом: «Как могут верующие во всемогущего Господа Бога считать, что Он дает молчаливое согласие на эту кровавую бойню? Нет, Бог тут ни при чем. Что бы человек или народ ни посеял, то он и пожнет. Закон причины и следствия вечен и непреложен. И даже сам Господь Бог не может обойти или нарушить его. Пока люди сеют семена, которые, прорастая, приводят к войнам, войны будут продолжаться. Нельзя простить следствия, к которым привели злые помыслы и поступки. Их можно искупить и исчерпать только страданиями. О, пусть эта ужасная бойня поглотит все ростки зла. Пусть черная туча, нависшая над миром, рассеется и духовный свет наполнит все сердца добротой и любовью, какую проповедовал смиренный и скромный назарянин Иисус. Пусть люди задумаются, почему война разразилась не среди народов многонаселенного Востока, хотя Запад то и дело провоцировал их на это своими интригами, не между язычниками стран восточного полушария, а среди так называемых христианских народов, которые, восхваляя имя Господа нашего на словах, порочат его своими деяниями».

Наконец, я заснул и увидел во сне грядущее сражение. Но мое внимание приковали к себе не столько толпы вооруженных людей, топчущих землю, злобно калечащих и убивающих друг друга, сколько нечто более ужасное, присутствовавшее на поле битвы. Воздух над ним был полон зловещими созданиями — полулюдьми, монстрами, чьи рты и руки были в крови, а черты невыносимо омерзительны. К каждому упавшему телу слетались дюжины этих вампиров, чтобы насытиться истекающей из него кровью. И чем больше крови они выпивали, тем ненасытнее становилась их жажда. А потом, искупавшись в человеческой крови, они разражались демоническим смехом и начинали драться друг с другом. И над этим кровавым месивом я увидел менее многочисленные сонмы духов в белых одеждах, созерцавших разгорающееся внизу побоище.

Внезапно я пробудился от сна; к моему удивлению надо мной склонился генерал фон Краль.

— Колоно, — сказал он, — сейчас же идите в мою палатку.

Недоумевая, что бы мог означать этот ночной визит, я посмотрел на часы, быстро оделся и последовал за генералом. Была половина пятого утра, приближалось время выхода на связь с Иолой. Дойдя до палатки, расположенной рядом с моей, генерал сказал:

— Доктор, у нас есть все основания считать, что наш лагерь полон шпионов. Я не знаю, кому доверять. У меня есть важное донесение, которое нужно срочно доставить королю. Вам я верю и хочу, чтобы вы отвезли эту депешу. Возьмите коня и отправляйтесь в Берлин как можно быстрее. Или идите на станцию и поезжайте специальным поездом. Так или иначе, действуйте, не теряя ни минуты. — Генерал вручил мне пакет, и я поспешил к ожидавшей меня лошади.

Вскоре все пикеты, расставленные по дороге в Берлин, остались позади. Возле узкой полосы леса я на мгновение придержал коня, чиркнул спичкой и увидел, что часы показывают без пяти минут пять. Даже в такой ситуации мне нельзя было пренебречь связью с Иолой, поэтому я свернул в лес, остановился, спрыгнул на землю и, заняв удобное положение под деревом, сосредоточил все свои мысли на сестре. Почти тотчас же пошел поток энергии и последовал вызов:

«Все хорошо».

«Все хорошо», — мысленно ответил я.

«Говори первый», — предложила Иола.

«Я сейчас на пути в Берлин с донесением королю от фон Краля. Я не смогу вернуться и информировать тебя. Можешь мне что-нибудь посоветовать?»

«Я спрошу у Сен-Жермена, он только что возвратился», — ответила Иола. Связь прервалась, поток энергии ослаб, но не совсем прекратился. Прошло несколько минут, прежде чем он стал пульсировать, как прежде, и я услышал голос Иолы:

«Твой пакет запечатан?»

«Да».

«Приложи его ко лбу, я прочитаю текст», — велела сестра.

Я выполнил ее указание, и она начала читать:

«Завтра Наполеон будет разбит. В следующий раз солнце взойдет над уже порабощенной Францией. Победа за нами. Да здравствует король!

Никогда больше восклицание „Свобода!“ не раздастся на территории Европы. Одержав здесь победу, я проследую к Парижу, разрушу его, сравняю с землей, а на руинах посею чертополох. Отправьте тотчас же Фредерика занять свой трон и посмотреть другую столицу».

«Это все, — сказала Иола, — можешь продолжать свой путь. Силы, оказывающие тебе покровительство, благодарят тебя за это донесение. До свидания».

«До свидания».

Связь прекратилась. Я вскочил в седло, вернулся на дорогу и поспешил в Берлин, где за быструю доставку пакета получил похвалу от короля.

И вот уже два дня я находился дома у доктора Ранкеля, не имея ни одной весточки от Иолы. На мои настойчивые попытки связаться с ней мысленно ответа не было. Неужели что-то случилось?

Быть может, она ранена? Стараясь успокоить себя, я решил ждать развития событий. Но вечером второго дня мною опять овладел страх, так как по городу поползли слухи, будто французы отступают с большими потерями, а фон Краль преследует их форсированным маршем на Париж. В Берлине все пришло в движение: играли оркестры, повсюду гремели салюты, фейерверки освещали улицы, толпы ликующих мужчин и женщин заполнили площади.

«Неужели действительно произошло то, о чем говорилось в доставленном мной донесении? — спрашивал я себя, без устали меряя шагами комнату. — Может быть, этим объясняется молчание Иолы? Может быть, она убита? Но разве мог Сен-Жермен ошибиться?» Задавая себе эти вопросы и вновь давая волю сомнениям, я запер дверь и стал ждать 10-ти часов. Желание во что бы то ни стало услышать весточку с фронта привело меня к решению принять порошок и связаться с Эралем в Париже, если Иола не ответит. Я помнил предостережение о неминуемой смерти, коли во время сеанса меня кто-нибудь потревожит, но был уверен, что в течение часа этого не случится. Наконец, наступило 10 часов. Сев на легкий стул, я сосредоточил всю свою умственную энергию на Иоле, страстно желая поговорить с ней. И — о радость! — тут же почувствовал пульсацию потока в голове. Моя дорогая сестра передавала:

«Мы на марше днем и ночью. Из-за необходимости дополнительных контактов с другими связниками мне пришлось на время отложить наши сеансы, ибо в них пока нет острой нужды. Я чувствую по состоянию твоего ума, что ты очень волновался последние два дня. Позволь мне вновь предупредить тебя: не волнуйся и не предавайся сомнениям и страхам, что бы ни происходило, воспринимай все спокойно. Не позволяй беспокойству или эмоциям завладеть тобой. А теперь слушай, что случилось.

Мы разбили германские войска почти полностью. Генерал фон Краль убит, а его солдаты разбрелись, кто куда. В настоящее время мы стремительно движемся на Берлин. Слухи о нашем поражении ложны и распространяются намеренно. Не заблуждайся относительно этого. Передай всем братьям приказ уйти из города, так как мы располагаем информацией, полученной по психическому каналу, что германцы сами разрушат столицу при нашем приближении. Твоя мать теперь здесь, она — член нашего тайного совета. Из донесений к ней твоего отца, находящегося сейчас на востоке, известно, что русские войска одержали победу и продвигаются на юг, располагая силами в 600 тысяч солдат. Максимилиан убит, его место занял Вивани. Все теперь зависит от Наполеона, который, как нам кажется, пока что является единственным инструментом, через который могут работать невидимые силы. Сен-Жермен полностью контролирует его и накануне битвы отдает ему тайные приказы. В наши планы входит завоевать всю Германию, свергнуть короля с трона. Мы доберемся до Берлина сегодня ночью, и уже следующим утром его жители узнают о-нашей победе. Предупреди об этом всех братьев и присоединяйся к нам. На сегодня все. Любовь моя, живи с миром».

Связь прекратилась. Я немедленно передал сообщение доктору Ранкелю, который, в свою очередь, быстро связался со всеми членами Братства. Мы едва успели сделать это, ибо город узнал правду еще до восхода солнца.

Люди, охваченные паникой, пытались бежать и поджигали свои дома. В ту ночь победоносная армия Наполеона была встречена морем пожаров. Король и все роялисты тоже бежали, вместе с ними покинул город доктор Ранкель. Социал-демократы, бывшие тайными союзниками французов и принявшие лозунг «Вся Европа — единая республика», попытались спасти столицу, но безуспешно. Многочисленные пожары сделали свое дело, и к рассвету значительная часть Берлина лежала в руинах.

Тайный совет, состоявший теперь из двенадцати человек, занял уцелевший дом, окруженный двойной охраной, куда никто не мог проникнуть без особого распоряжения одного из членов совета. Меня пропустили в здание по указанию Иолы, и вскоре я наконец-то увидел ее. Сестра встретила меня поцелуем и провела в свою комнату. Каждому члену совета было выделено отдельное помещение, а для разъездов — собственный экипаж, чтобы ничто не мешало их работ


убрать рекламу




убрать рекламу



е.

— Можно ли мне повидать матушку? — спросил я, вспомнив, что и она находится здесь.

— Все члены совета сейчас работают порознь, за исключением супружеских пар, так что ты вряд ли увидишься с ней, — сказала Иола. — Тем более, что она уже не та твоя земная мать, какую ты знал прежде; теперь она — член высокой Третьей степени.

Зная оккультные правила, которые необходимо выполнять каждому, кто хочет управлять своей индивидуальной энергией, я не показал разочарования, ибо был убежден, что все, что ни прикажут Владыки, является наилучшим. В тот вечер мы с Иолой допоздна наслаждались общением, а утром продолжили путь на восток.

Наполеон на белом коне скакал впереди. За ним следовали двенадцать золоченых дворцовых карет с членами совета. На каждой карете был герб, в центре которого красовалась пятиконечная золотая звезда — знак того, что эта армия действительно находится под покровительством могущественных сил. Офицерская охрана следовала по обе стороны вереницы экипажей, в каждом из которых сидел один человек. Лишь мы с Иолой ехали вместе. И наша карета возглавляла кортеж, как сказала сестра, по особой просьбе Наполеона. Под торжественные звуки песни «Свобода» мы проследовали через спаленный город. Унтер-ден-Линден — главная улица Берлина утратила вчерашнюю красоту, многие ее дома превратились в черные руины.

Еще в начале пути Наполеон подъехал к нашей карете и, обнаружив в ней меня, стал пристально рассматривать, как мне показалось, с неудовольствием.

— А, у мадемуазель появилась компания, — вяло произнес он.

— Месье Колоно, — представила меня Иола.

Когда прозвучало мое имя, лицо Наполеона смягчилось, он поблагодарил меня за неоценимую службу и сделал комплемент относительно наших экстрасенсорных способностей и достоинств моей попутчицы.

— За все благодарите Братство, — сказал я.

Он с нескрываемым интересом посмотрел на меня, но не произнес ни слова в ответ. Затем, повернувшись к Иоле, поинтересовался:

— Мадемуазель позволит мне изредка ехать рядом, когда она не будет занята?

— Спросите об этом Сен-Жермена. Я полностью подчиняюсь ему, — с некоторым колебанием ответила Иола.

Лицо Наполеона вновь заметно омрачилось.

— А что, здесь всем руководит Сен-Жермен?

— Да, — подтвердила Иола, не испытывая ни страха, ни малейшего благоговения перед этим человеком, явно пытавшимся продемонстрировать свое превосходство.

— Ну что ж, посмотрим, — сказал он многозначительно. — А мне казалось, что правлю здесь я. — Командующий резко рванул поводья и поскакал вперед.

— Неужели и этот Наполеон, как его тезка — предшественник, будет ослеплен тщеславием и из эгоистических побуждений неправильно использует предоставленную ему возможность? — высказала свои опасения Иола. — Неужели он думает, что велик сам по себе? Ни один человек не может быть велик сам по себе. Он становится таковым, когда выражает волю большинства. Лишь те, кто это понимает, воистину велики. Сей-час большинство людей жаждет свободы, и если Наполеон правильно воспользуется данными ему преимуществами и станет для большинства тем, чем является голова для тела, только тогда величие ему обеспечено.

— Дорогая, я уверен, что он просто-таки сражен тобою, — сказал я не без некоторого укола ревности. Большие карие глаза Иолы взглянули на меня с укоризной.

— Никогда не позволяй ревности зарождаться в твоем сердце. Пусть оно останется чистым и добрым, иначе в нем не будет места для благодати, — мягко упрекнула она.

Ближе к вечеру офицер вручил нам записку через окно кареты. Иола передала ее мне, и я узнал почерк своей матери. Текст гласил: «Граф де Сен-Жермен, находящийся в настоящий момент в восточных войсках, приказывает тебе через твоего отца, который только что связался со мной, чтобы ты как можно скорее отправлялся в Вену. Ты знаешь свой долг. Не теряй времени. Твоя мать и сестра Нина».

— Вот мы и опять расстаемся, — сказал я Иоле. — Мне велено срочно уезжать. Как бы там ни было, долг превыше всего.

— Ты прав, мой благородный брат, — ответила она с улыбкой, нежно целуя меня. — До свидания.

Выйдя из кареты, я послал эту записку Наполеону, и тот, подъехав и вопросительно посмотрев на меня, спросил:

— Кто этот граф Сен-Жермен?

— Король духовных адептов.

— В таком случае свяжитесь с ним сейчас же и сообщите ему мое мнение, что в это время в будущем году не останется никаких королей.

Мне не составило труда догадаться о скрытом смысле его реплики, но я предпочел не отвечать. Через час мой экипаж уже спешил в юго-восточном направлении. Прибыв в лагерь восточной армии, я незамедлительно явился в отдельную группу секретного совета, где меня встретил Сен-Жермен, как всегда, серьезный, даже строгий. В своих личных апартаментах он вручил мне два письма. В первом говорилось:

«Наполеону Марлеону. Подчиняетесь ли вы все еще тем, кто вас создал таковым, какой вы есть теперь, тем, кого я представляю, или стремитесь возглавить империю, став узурпатором? Не позволяйте ложной гордости и суетному тщеславию ввести вас в заблуждение. Мы сделали вас тем, что вы есть, и мы же можем совершить обратное. Мы выбрали вас как свой инструмент, и только наша сила поддерживает вас. Вы получите такую славу и почет, о которых только может мечтать человек, поэтому вам лучше верой и правдой служить нам. Нас не интересует ни величие, ни земное могущество. Нам важен результат. Мы довольствуемся тем, что работаем скрыто и незаметно для окружающих, лишь бы только желаемая цель была достигнута. И поскольку вы являетесь нашим инструментом, вам следует вести себя в определенных рамках, подчиняясь нашим приказам. Вся территория Европы южнее Балтийского моря и западнее Днепра должна стать единой свободной республикой со столицей в Париже. Все короли и престолы должны пасть ради того, чтобы править стал сам народ. Вас изберут первым президентом, если будете подчиняться нашим приказам. Вы принимаете это условие? Да или нет? Если да, ваша звезда продолжит подниматься. Нет — ее ждет закат. Ipse dixit.[5] Сен-Жермен».

Второе послание предназначалось Альваресу. В нем было всего две строки: «Если Наполеон ответит „нет“, сделайте так, чтобы его разбил удар. Сен-Жермен». Оно было написано на особой бумаге с впечатанным мистическим знаком.

— Доставьте это немедленно, — велел Сен-Жермен. — Альварес будет уже на месте, когда вы приедете. Ему известно содержание сообщения, но оно должно стать для него официальным разрешением. Как только Наполеон даст ответ, передайте его Альваресу.

Я тотчас же отправился обратно во французскую армию, которая теперь наступала на Варшаву, сметая все на своем пути. Король Германии остановился в Польше и, получив подкрепление из 200 тысяч русских солдат, ожидал битвы под Варшавой. Английские союзники под предводительством Нельсона двигались на север, к русской столице. Наполеон же располагал, считая новых рекрутов, 400 тысячами солдат и энтузиазмом, который всегда присущ победителям. Когда я прибыл и вручил ему письмо, он мгновенно изменился в лице, повернулся ко мне и произнес жестким голосом, исключавшим возражения:

— Передайте вашему руководителю мой ответ: нет! — Очевидно, радостные известия с фронтов о победах и новые солдаты, присоединяющиеся к нему по всей Франции и Европе, изрядно питали его раздувающееся тщеславие. — Если я и он («я» Наполеон поставил на первое место) можем быть друзьями и союзниками, прекрасно. Но если мы можем быть таковыми при условии беспрекословного подчинения приказам вашего Сен-Жермена, тогда наши отношения должны быть прерваны. Правлю здесь я.

— Это ваш официальный ответ?

— Да.

— Хорошо, так и передам. — Поклонившись, я уже хотел было выйти, но он окликнул меня и спросил:

— Что вам известно об этом Братстве?

— Все, что я знаю, так это то, что его члены обладают могуществом, стоят выше смерти и знают будущее. Если они примут решение свергнуть вас, никакая сила на земле не спасет от этого.

— А известно ли вам, что в моих руках здесь жизнь двенадцати членов вашего совета?

— Но ведь и ваша жизнь висит на волоске! — ответил я дерзко.

— Они что, угрожают мне? — На лице командующего появилась ироничная ухмылка.

— Не более, чем вы угрожаете им.

— Передай своему начальнику, что я бросаю ему вызов. Я возьму ваш совет в качестве заложников, дабы принудить его к миру, а та, которую ты любишь, станет моей королевой. Ступай!

Не говоря ни слова, я вышел и направился в расположение тайного совета, где и нашел Альвареса. Вручив ему второе послание, я пересказал разговор с Наполеоном. Адепт выслушал все с непроницаемым лицом, велел мне не покидать лагеря, ждать вызова командующего и ушел.

В тот вечер Наполеона разбил паралич, и вскоре меня спешно вызвали к нему. Войдя в комнату, я приказал всем приближенным, суетившимся вокруг впавшего в беспамятство вождя, удалиться и послал за Альваресом. Он приблизился к парализованному и, положив ладони на его сердце и голову, вернул в сознание, затем, сев подле, спокойно посмотрел на него. Когда удивительные глаза адепта встретились с глазами Наполеона, больной устало спросил:

— Что это значит? Ведь это — не паралич. Это вы напустили на меня какие-то злые чары?

— Глупец, — сказал адепт, — разве можно так относиться к силам, определяющим судьбы?

Командующий долго и пристально смотрел на собеседника горящими глазами, но тот спокойно выдержал этот взгляд.

— По какому праву вы берете на себя права Господа нашего? — спросил, наконец, Наполеон.

— По праву божественного просветления и многих тысяч лет работы во имя людей, — ответил Альварес.

— А вам известно, что по моему приказу вы и все члены совета, находящиеся здесь, будут казнены через час?

— Вам не удастся отдать такой приказ. Но даже если бы вы и смогли, он не будет выполнен. Здесь действуют силы, которые, хоть и невидимы, но настолько велики, что никакие ваши войска не в состоянии их одолеть.

— Шарлатаны всегда делают громкие заявления и таинственные намеки, только никогда не могут показать свое могущество, — надменно заявил Наполеон.

Вместо ответа адепт склонился над больным, протянул руки и поводил ими над его головой. И — может быть впервые в жизни — в глазах Наполеона появилось испуганное выражение.

— Остановитесь! Скажите, какими дьявольскими чарами вы обладаете? — воскликнул он, торопливо и не очень внятно произнося слова.

— Силами Господа, — спокойно ответил адепт.

— Я… я рассмотрю ваши требования… Конечно, если то, что вы говорите, правда. Только можете ли вы это доказать?

— Частично, — улыбнулся Альварес.

— Так предъявите мне свои доказательства! — раздраженно велел Наполеон.

— Спите! — скомандовал адепт. Больной сразу закрыл глаза и начал дышать ровно. Альварес поднялся, но прежде чем уйти, отдал мне распоряжение: — Скажите ему, когда он проснется совершенно здоровым и изменит ответ Сен-Жермену, что я уехал, дабы помочь взойти его звезде, приблизить момент, в который восхищенный народ провозгласит его великим.

Несколько часов командующий, глубоко дыша, продолжал спать. Согласно приказу, я никого не впускал и постоянно следил за ним. Около трех часов дня его дыхание начало замедляться. Оно все угасало и угасало, пока совсем не исчезло, и Наполеон впал в транс, внешне похожий насмерть.

«Так, — сказал я сам себе, — сейчас он ушел далеко». Зная природу этого его состояния, я дал строгие распоряжения не шуметь поблизости от дома. Утром, пока он все еще находился в трансе, я послал за Иолой. Она присутствовала при его пробуждении часом позже. При первых же проблесках сознания Наполеона стало заметно, что он изменился. Посмотрев на Иолу с приятной улыбкой, он сказал:

— А, это вы, сестра моя. Видите, я снова здоров. — Все последствия удара действительно исчезли. Легко встав, командующий повернулся ко мне и распорядился:

— Отправляйтесь сейчас же к Сен-Жермену и скажите ему, что все хорошо, я получил нужные доказательства. А вы, мадемуазель, останьтесь. Мне нравится ваша компания, — добавил он, обращаясь к Иоле в то время, когда я поклонился и пошел к выходу.

— Поскольку вы примкнули к Сен-Жермену, я теперь ваша сестра и не покину вас, — ответила Иола.

Прошло пять лет. Нет смысла подробно описывать эти годы кровопролития, смывшего грехи, накопившиеся в Европе. Достаточно сказать, что Наполеон, который теперь являл собой величайшего военного гения, продвинулся со своими войсками вперед, встретил и разгромил под Варшавой войска русско-германского альянса. На третий день кровавой битвы германский король был убит, город взят, и Наполеон с триумфом присоединил Польшу к вновь провозглашенной республике Европа. Затем, повернув на север, он уже собрался пойти по следам Бонапарта на Москву, но по приказу Сен-Жермена повернул на юг, разбил неприятеля на Днепре, провозгласив западный берег реки восточной границей республики. Теперь победоносного генерала называли Наполеоном Великим, чтобы историки могли отличать его от не менее известного предшественника.

Монархические Австрия и Италия, вначале ради собственной безопасности присоединившиеся к франко-английскому союзу, позже, встревоженные возрастающим могуществом Наполеона Великого, выступили против него. Однако, тщетно. Их войска перешли на сторону Наполеона в борьбе за европейскую демократию. И во всей этой огромной республике, простиравшейся от Днепра и Геллеспонта до восточного мыса Ирландии и от Средиземного моря до Балтийского, была провозглашена свобода.

Наполеона чествовали как освободителя. По совету Сен-Жермена, который продолжал держаться в тени, он в дипломатических целях сначала отказался выдвигать свою кандидатуру на президентский пост, но народ потребовал этого, и всеобщим голосованием Наполеон был избран президентом. В Париже в присутствии представителей множества государств состоялась его инаугурация. Был сформирован Великий Парламент Свободы, и новое столетие ознаменовалось принятием новой конституции. Газеты всего мира пестрели яркими заголовками, рассказывая о ней, а в самой республике ее расклеили на всех перекрестках, и ораторы говорили о ней на всех углах. В ней, в частности, говорилось:

«Воззвание двадцатого столетия.

Каждый человек рожден свободным и является полноправным хозяином природы. Если кто-нибудь присвоит себе больше, чем ему положено, он должен будет заплатить штраф или возместить эквивалент.

Нерушимо право каждого на владение и пользование землей и всеми ее природными ресурсами. Ни правительства, ни люди не должны посягать на это право.

Налоги должны взиматься таким образом, чтобы уравнивать все неравенства, возникшие из-за особых привилегий, захваченных некоторыми людьми, ибо никто не должен иметь привилегий.

Мужчины, женщины и дети, отдельно или в целом, должны иметь равное право ходить, делать и поступать, как они хотят, если этим они не наносят ущерба своим собратьям или любым созданиям, не приносящим вреда.

Настоящим провозглашаются свобода, правда, справедливость и братство».

Глава 18. ЛХАСА

 Сделать закладку на этом месте книги

Все это время Иола, благодаря влиянию, которое она приобрела на Наполеона Великого, была его постоянной спутницей. Его влюбленность в нее ни для кого не была секретом. Я тоже знал об этом, но, подавляя в себе пожар ревности, решил: пусть все идет своим чередом. Любя ее больше всего на свете, я понимал, что судьба заставляет меня выполнять мой собственный долг, поэтому всегда держал в памяти слова Иолы — «забудь о себе». За время пятилетнего военного конфликта куда только ни забрасывала меня судьба. Я был и простым связным, и войсками командовал, поднявшись до звания генерала и заслужив уважение своих соратников.

Когда война закончилась и наступил мир, я снова вернулся в Париж — Париж двадцатого столетия, в Париж — столицу Объединенной Республики Европа, Париж с его четырехмиллионным населением, с его бульварами и дворцами. На Елисейских полях напротив друг друга стояли две школы — живописи и философии, лучше которых не было нигде. Здесь собирались студенты, приехавшие со всех концов света. Лекции читались бесплатно. Философию преподавали учителя с востока, давно ведущие подвижнический образ жизни. Курс живописи можно было послушать в школе художников-мистиков под руководством Церола. Муниципальный совет принял постановление о том, что все фасады в городе должны быть облицованы камнем, преимущественно мрамором. И художники, пользуясь свободой в творчестве, быстро превратили столицу в город красоты и величия — образец ренессанса двадцатого столетия.

В очередной раз я оказался во дворце графа Никольского, где должно было состояться собрание совета перед отъездом Сен-Жермена на восток. Теперь, когда война окончилась и миновал кризис, ознаменовавший конец столетия, эта таинственная личность снова решила «умереть», вернувшись в свое истинное состояние. Итак, за столом собрались те семеро, которых я видел перед войной, и восьмой человек — смуглолицый мужчина восточной наружности с карими проницательными глазами, длинными черными волосами и бородкой. На голове он носил тюрбан. Незнакомец сидел рядом с Сен-Жерменом, глядя в пол, будто избегал смотреть на все окружающее. Помимо членов совета присутствовало еще несколько братьев и сестер, среди которых я с радостью увидел своих родителей, Иолу и Эсмеральду. В комнате царила полная тишина, пока не заговорил Сен-Жермен:

— Братья и сестры, — сказал он, — карма девятнадцатого столетия искуплена. Собран еще один урожай, восстановлен баланс. В свои права вступил золотой век, но наш долг еще не выполнен до конца. Наконец, настал день правления народа. Время королей и императоров окончилось. Лишь для русских, у которых своя судьба, оно пока еще не наступило. Но помните, братья и сестры, что народное правление может быть успешным только тогда, когда сам этот народ разумен и имеет достойных вождей. Теперь наши долг и обязанность — следить за тем, когда вожди становятся неугодными народу. Члены нашего Братства должны быть готовы занять их места везде, где это произойдет. Но не ради удовлетворения собственных амбиций и не в качестве награды за службу. Следует исходить из того, кто из братьев наилучшим образом подходит для работы на этих местах. Не должно быть ни единого случая, когда на должность назначается человек под давлением извне. Необходимо использовать только силы ума и сердца.

Разбросанные по всему миру, члены нашего Братства должны постоянно трудиться на благо человечества, завоевывая сердца и умы людей и лишь таким образом получая право править. Помните об этом, и тогда члены Братства и невидимые силы неизменно будут помогать вам, если труд ваш праведен и направлен на добро. Мы только что пережили кризис. Я был послан помогать вам. Но ныне конфликт исчерпан, и я могу удалиться, чтобы приступить к новому делу. У вас есть компетентные и достойные вожди. Если потребуется, они укажут вам верное направление. Но пусть каждый постарается достичь той точки в самом себе, откуда исходят все направления.

А теперь, прежде чем я покину вас, давайте рассмотрим кандидатуры тех, кто претендует на вступление в Третью степень. Пусть все, за исключением членов совета, выйдут и ожидают за дверью, когда их позовут.

Все вышли. Радуясь, что, наконец-то, снова оказались вместе, мы с Иолой прохаживались под руку по коридору, и я спросил:

— Любовь моя, чего ты ждешь от будущего?

— Я по-прежнему хочу достичь цели, ради которой живут все души на Земле, — совершенства и просветления, — ответила она с милой улыбкой, оставаясь при этом совершенно серьезной.

— Значит, как и раньше, мы идем в одном направлении, — констатировал я.

В этот момент мы подошли к приемной, и тут впервые мне было позволено увидеть близко и заключить в объятия своих родителей. Они расцеловали меня, вложив в это всю свою любовь. Но говорили мы мало: души, понимающие друг друга, не нуждаются в обилии слов, мысленно общаясь друг с другом. Едва успев поцеловать Иолу и Эсмеральду, которая также находилась здесь, отец и матушка были вызваны в комнату, где заседал совет. К нам они больше не вернулись.

В течение следующего часа вызвали одну за другой еще четыре пары. Мы же и Эсмеральда с ее светловолосым братом из Скандинавии все еще ожидали своей очереди. Пользуясь этой возможностью, я попросил сестру рассказать, как они с матерью спаслись во время шторма в заливе четырнадцать лет назад. Вот что она поведала:

— Альварес с еще одним братом явились на пароход как раз перед отплытием и велели нам вместе с ними отправиться на берег, когда судно подошло к первому же острову. Чтобы скрыть этот факт, мы пересели в лодку, добрались до суши и там переждали шторм. Поэтому никто ничего о нас не узнал. Когда же возобновили путешествие, Альварес попросил держать все это в тайне. Повинуясь его приказу, мы не связывались ни с тобой, ни с отцом. Позже я узнала, что это было испытание, не похожее на те, что проходили мы с тобой дома, — проверка, насколько сильно доверие отца старшим братьям, которые якобы увели на верную смерть его жену и дочь. Слава Богу, на протяжении всех лет отец ни разу не усомнился и продолжал преданно выполнять свою работу. Воистину, нам есть чему учиться у наших благородных родителей.

«Альфонсо Колоно и его сестра Иола», — вызвали нас. Взяв любимую за руку и направляясь к двери комнаты совета, я напомнил:

— Иола, что бы ни было, жизнь или смерть, забвение или слава, все это — во имя человечества.

— Да, мой верный брат. Если понадобится, мы вырвем из наших сердец последнюю мысль друг о друге и все свои силы сосредоточим на служении людям. — Мы на мгновение задержались перед дверью, поцеловались, как если бы виделись в последний раз, затем вошли.

— Брат и сестра, — обратился Сен-Жермен, когда мы заняли места за столом напротив него, — вы испрашиваете для себя наивысшую привилегию — привилегию, которой мало кто удостоился на Земле и которая может быть дарована лишь после многих жизней, наполненных бескорыстным умственным и физическим трудом, привилегию быть допущенными в Третью степень. Непростые задачи, которые вы выполняли до сих пор, не идут ни в какое сравнение с теми, какие налагает эта степень. Они поглотят вас целиком, ваша жизнь превратится в непрерывный труд. Хорошенько подумайте над тем, что я скажу сейчас. Третья степень, вместо удовольствия, принесет вам боль, но боль, дарящую радость. Ибо здесь вы поймете наивысшее блаженство страдания, когда результат ваших усилий будет приносить счастье другим. В этом заключается таинство страданий Иисуса. Награда Мастерам сострадания заключается в том, что для них боль, претерпеваемая во имя любви к ближнему, становится источником радости. Он говорил глубоким тихим голосом, задумчиво глядя на человека восточного типа, сидевшего рядом с ним, который, как я заметил, довольно пристально разглядывал нас.

— Брат и сестра, вам хорошо известно, что наша великая работа делается во имя человечества, поэтому мы трудимся во всех сферах, которые могут содействовать его процветанию, — продолжал Сен-Жермен. — Нам еще многое предстоит сделать в этом мире. Вы оба сможете найти себе достойные занятия и помогать Братству на видимом плане. Но если вступите в Третью степень, вам придется уйти из этого мира и трудиться совершенно иначе. Итак, что вы выбираете?

Движимые единым импульсом, мы в один голос ответили:

— То, что сделает нас наиболее эффективным орудием и позволит принести максимальную пользу человечеству.

— В таком случае перед вами открываются два поля деятельности. Брат, позвольте нам сначала узнать ваш выбор. Мы ясно видим вас в должности правителя Италии. На этом посту вы можете принести много пользы. А когда отработаете положенный срок, мы сделаем вас преемником Наполеона, то есть президентом Европы. И здесь ваши способности найдут широкое и полезное применение. Это — первый путь. Избрав же второй, вы станете странствующим монахом, обладающим целительной силой. Вы будете ходить из города в город, прося милостыню, исцеляя болезни и уча людей правде жизни. Так каков ваш выбор?

— Вы можете подобрать кого-нибудь другого на первое место? — спросил я.

— Наше Братство, хотя и немногочисленно, способно удовлетворить любые потребности, — последовал ответ.

— В таком случае пусть другие займут места славы и могущества.

Мне же позвольте скромно служить людям и быть целителем страждущих. Я выбираю второй путь.

Не отреагировав на мои слова, Сен-Жермен повернулся к Иоле:

— Сестра, мы можем предложить вам многое, но у нас есть просьба. Мы не настаиваем на ее выполнении, при желании вы вправе отказаться.

— Я выполню любую просьбу, в чем бы она ни состояла, — ответила Иола.

— 0, не давайте поспешных обещаний. То, о чем мы просим, может оказаться выше ваших сил. Поэтому слушайте. Наполеон любит вас. Этот могущественный человек считает, что в вашем лице он нашел женщину, достойную его любви. Вот почему вы способны оказывать на него столь сильное влияние. Он — не член нашего Братства, хотя мы и создали его. Наполеон эгоистичен по своей натуре. Если же вы станете его женой, то ваши справедливые, лишенные эгоизма желания и советы станут для него законом. Благодаря своему влиянию вы сможете принести много пользы, одновременно очищая и возвышая его душу. Готовы ли вы стать его женой?

Сердце мое почти разрывалось от боли, несмотря на все старания успокоиться. Неужели Иола, победившая великие соблазны, преодолевшая все испытания, прожила свою жизнь напрасно? Неужели теперь перед ней закроется высокая степень и моей любимой придется связать свою судьбу с этим человеком ради его спасения? «О Боже, — прошептал я, — все во имя человека».

— Если я смогу принести пользу в деле моих собратьев, я согласна выполнить вашу просьбу и стать женой Наполеона. — Ответ был четким и твердым, но в голосе ее звучала нота печали.

— А будете ли вы любить его?

— Я буду любить его так, как люблю всех остальных людей, — сказала Иола. — Однако, я не в силах полюбить его, как родную душу.

— Но в единой космической Душе все души родственны, — напомнил Сен-Жермен.

— Это так. Только вибрации делают их разными. Будь число души Наполеона равным моему, я полюбила бы его. Не потому, что пожелала бы этого, а из непреложности, ибо родные души не могут не любить друг друга.

— Истина говорит вашими устами, сестра моя, — подтвердил граф. — Если бы все мужчины и женщины привели свои души в сонастрой с единой космической Душой, то есть обрели одинаковую вибрацию, все любили бы друг друга самой чистой любовью, и не потому, что они этого захотели, а потому, что это соответствовало бы их сути.

На протяжении всего разговора незнакомец с востока не сводил с нас проницательного взгляда. И вот он впервые заговорил, обращаясь к Сен-Жермену:

— Этой сестре не нужно выходить замуж, тем более за Марлеона. У меня для нее есть другая работа. — Его четкий, чуть приглушенный голос заставил меня вздрогнуть. И было от чего! Слова его, даже произнесенные тихо, обладали какой-то странной силой. Сен-Жермен ответил ему низким поклоном и, повернувшись к Иоле, сказал:

— Слово Владыки — закон. С этого момента вы подчиняетесь ему. — Затем он повернулся ко мне и продолжил: — Брат Альфонсо, ваша сестра поедет на восток. Если вы будете упорно работать и исполните выбранный вами долг, то получите право присоединиться к ней позднее. Итак, отныне и всегда она будет трудиться в невидимом духовном мире. Но и отделенная от этого мира, она сохранит способность оказывать воздействие на людей и других земных существ. Великая Иерархия приняла ее в свою внутреннюю ложу, и она покидает вас до тех пор, когда вы сможете присоединиться к ней. Однако, помните: и разделенные физически, вы неразрывны.

Он замолчал и знаком отпустил Иолу, которая, прежде чем выйти из комнаты в сопровождении восточного Владыки, одарила меня долгим объединяющим души взглядом.

— А теперь, брат мой, — сказал Сен-Жермен, — вы переходите под начало Эраля и западного совета, сидящего перед вами. Вам надлежит встретиться с ними завтра утром в замке графа Дюбуа. Можете идти.

Я вышел из дворца и направился к особняку Дюрана. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как мне пришлось покинуть это свое прежнее жилище. Теперь я знал, что все Дюраны были членами Братства вот уже двадцать лет, а Камилла ныне стала мадам Калле. Она оказалась дома и встретила меня очень сердечно. Месье Калле, тоже член Братства, вел себя как старый знакомый, с увлечением рассказывал о выбранном им направлении в медицине. Проведя день в кругу старых друзей и обсудив некоторые вопросы с месье Дюраном, следующим утром я отправился в замок графа Дюбуа, совсем не рассчитывая еще хоть раз увидеть Иолу. Но когда моя карета подъехала к замку, она встретила меня у входа, взяла под руку и провела в наши старые комнаты.

— Мой дорогой Клео, великий Владыка разрешил мне передать тебе еще некоторые инструкции, — сказала она после того, как мы обнялись, радуясь этой непредвиденной встрече. — Знания и сила, которыми мы обладали до сих пор, мизерны по сравнению с теми, что ждут нас в будущем. Завтра мы разъедемся: я — на восток, ты — на запад.

Между нами проляжет полмира, и все же мы будем вместе. Если до сих пор мы общались мысленно на расстоянии, то с этого момента нам позволено встречаться в астральном мире. Наконец я узнала секрет — как выходить из физического тела и улетать далеко-далеко в астральный мир, находясь в абсолютно сознательном состоянии. В течение многих лет я могла покидать свою физическую оболочку, но при этом не умела сохранять полностью способность мыслить. Теперь мне это подвластно, а вскоре станет доступно


убрать рекламу




убрать рекламу



и тебе.

Итак, пока ты будешь на западе, я стану приходить к тебе и помогать в работе и самосовершенствовании. В этом состоянии, называемом сном, мы станем видеться каждую ночь. Я буду с тобой на западе, когда у тебя наступит день, а ты — со мной на востоке, когда у тебя наступит ночь, а у меня день. Это же прекрасно! Но вся наша жизнь теперь будет полна испытаний, ведь только преодолевая трудности, мы осознаем свою силу и могущество. Никто никогда не может почувствовать собственную силу, не испробовав ее. Так что страдания разовьют наши нераскрытые пока возможности.

Два года пролетят быстро, а после них завершится твой семилетний испытательный срок. До конца его тебе предстоит трудиться в Америке — земле древних атлантов и нести свет душам, ждущим раскрытия. Ты будешь один — нищий целитель без дома, без денег, путешествующий из города в город и делающий добро людям. Тебе потребуется не столько физическая сила, сколько сила ума и души, ибо люди, глубоко увязнув в мирской скверне, ослеплены блеском золота и власти. Когда они поймут, что ты работаешь не ради денег и не ищешь выгоды для себя, они, не способные понять этого, объявят тебя мошенником, а когда ты смягчишь тяжесть их страданий, то будешь ославлен шарлатаном. Ведь людям неизвестна сила оккультной медицины, поэтому они станут насмехаться над тобой, называть обманщиком. Поскольку ты нищий, то, возможно, будешь обвинен в бродяжничестве и подвергнешься преследованиям со стороны их кабального закона. Словом, сколько бы добра ты ни принес им своими наставлениями и делами, они, скорее всего, не поддержат тебя в трудную минуту.

Но будь настойчив и не теряй веры в истину и долг. Помни, Покровители всегда рядом, поэтому не стоит бояться зла. Среди всех испытаний и страданий ты обретешь внутренний покой. Радость и вдохновение снизойдут на тебя, когда ты осознаешь, что долг твой выполнен. Не проси справедливости у мира, пусть твоя совесть будет тебе судьей. Не ищи похвалы у окружающих, пусть похвала прозвучит из твоего сердца. Не обращай внимания на издевки и насмешки невежественной толпы, посочувствуй их заблуждениям и продолжай трудиться. Все учителя, несущие правду, страдают, но это страдание есть огонь очищения. Клевета, непонимание, злословие и оскорбления будут преследовать тебя все время. Ты станешь мишенью для злых языков. Но помни, что страждущие души этих людей порицают их собственные поступки. Пожалей их и не замечай их зла. Пусть сама твоя жизнь станет примером для людей, ибо пример жизни реального человека стоит всех учений.

Ты выбрал самоотречение, хотя тебе предлагали славу и могущество. Подобно Будде, ты отрекся от престола и любимой жены, чтобы трудиться на благо человечества. И как на Будду, покой и озарение снизойдут на тебя. Тяжек этот путь, но в конце его тебя ждет величие. Когда закончится испытательный срок, либо тебя призовут, либо я присоединюсь к тебе. Жизнь покажет. А теперь нам нужно расстаться. Отправляйся на запад выполнять свой долг и не позволяй никаким силам тьмы ослепить тебя или увести с избранной стези.

Так закончилась последняя лекция Иолы. Мы обнялись на прощание, и она вышла из комнаты, оставив меня одного. В течение последнего года я стал замечать изменения, происходившие в моем теле: оно как бы все более наполнялось воздухом, давая ощущение удивительной легкости. Казалось, чувство усталости навеки покинуло меня, и как это ни странно звучит, но день ото дня я все меньше и меньше ел. Сейчас, оставшись в одиночестве, я вдруг почувствовал какой-то новый уровень свободы, словно тело мое стало вовсе невесомым, но прежде, чем успел осознать это, погрузился в дремоту.

На следующее утро, не взяв с собой ничего, кроме того, что было на мне, закутавшись в длинный плащ цвета индиго с капюшоном, я отправился в странствия. В этом одеянии я прошел по городу, никем не узнанный. И уже в Гавре, купив газету «Дез Монд», прочел заметку о таинственном исчезновении Альфонсо Колоно. В ней говорилось, что «никому неизвестно место его нахождения, однако поползли слухи, будто он похищен тайным обществом, которое в настоящее время имеет большое влияние на Наполеона». Автор утверждал, что, «возможно, то же таинственное братство несколько лет назад похитило принцессу Луизу Английскую. По слухам она и Колоно часто встречались в Париже и были связаны с так называемыми оккультными адептами, одному из которых принцесса обязана жизнью, так как он спас ее много лет назад, когда лошади понесли по улицам Лондона карету, в которой она ехала». Далее следовала длинная статья об оккультных обществах и других таинственных похищениях, приводились имена известных людей, исчезнувших по непонятным причинам.

Я сел на пароход, чтобы продолжить свой путь, думая о том, сколько же загадок в истории мира и отдельных личностей могло бы прояснить Братство.

По прошествии четырнадцати лет я вновь пересек Атлантический океан, прибыл в Нью-Йорк и здесь, не называя себя, но пользуясь очевидным правом, какое давало мне мое положение, созвал членов американского совета и попросил их помощи в создании «Лиги справедливости и милосердия», девизом которой стали бы слова: «Справедливость — для невинных, милосердие — для страждущих и беспомощных».

Я ходил из города в город, посещал наши ложи, общался с врачами и юристами, чьей поддержки добивался в первую очередь, ибо эти люди, если намерения их чисты и возвышенны, как никто другой, способны творить добро. И многие представители этих профессий, чьи сердца не отравили жажда стяжательства и суетная погоня за выгодой, вступили в Лигу, готовые помогать страждущим. Я хотел, чтобы ни один, даже самый малый случай несправедливости или унижения человека мы не оставили незамеченным. Но как заниматься такой деятельностью, не имея денег? Ведь моим новым товарищам нужно на что-то жить, содержать близких. Как они могут в полную силу трудиться на этой стезе, не получая платы за свою работу?..

Однако, прошло немного времени, и мои тревоги развеялись. Открылась истина: люди не слепы, не безразличны к проблемам человечества и в сердцах своих добры. Когда стало очевидным, что мы работаем не из эгоистических побуждений, а для блага других, открылись шлюзы материального благосостояния. Многие люди почти утратили веру в своих собратьев, что грозило воцарением всеобщего эгоизма и недоверия; нам же удалось восстановить эту веру и зажечь в них угасающий огонь. И дело сдвинулось с мертвой точки.

С радостью в сердце увидев, что эта моя работа принесла желаемые плоды, я вновь исчез и продолжил свои странствия уже как монах. Скитаясь из одного места в другое, я исцелял больных и утешал несчастных, учил их великой правде любви, долга и товарищества. Я проповедовал единую религию, не переставая ломать барьеры, разделяющие народы, расы, вероисповедания, имущих и неимущих. Какой реакции можно ожидать, если провозгласить, что основные постулаты Кришны, Зороастра, Будды и Христа одинаковы? Я думал, что ответом будет ярость. Но нет! Простые люди стояли ближе к истине, чем предполагалось. Прежние учителя, ограниченные предрассудками, извратили суждения их сердец, но посеянные мной семена все же прорастали и давали всходы. Лишь недалекие да закоренелые фанатики страшились моих слов и действий и оказывали мне сопротивление. Ожесточившись сердцем, они потешались над попрошайкой и прогоняли его от своих дверей. Но, проходя все эти испытания, я чувствовал присутствие Покровителей.

Каждую ночь мой дух покидал тело, направляясь на восток. По мере того, как я трудился, мои силы и способности крепли и становились ощутимее. Иногда, правда, случались казусы. Как-то раз, выступая в Новом Орлеане перед толпой, собравшейся вокруг меня, я вошел в транс и увидел образ, напоминавший мою сестру, которая стояла рядом со мной, невидимая для окружающих. «Брат, позволь мне говорить с ними вместо тебя», — попросила она. Я молча кивнул и в следующий миг стал лишь слушателем, а из моего горла зазвучал голос Иолы. Изумленная толпа плотнее окружила меня, прислушиваясь к ее словам.

И тут другой голос скомандовал: «Следуйте за мной!» В то же мгновение я увидел Сен-Жермена. Не задав ни единого вопроса и даже не удивившись, я подчинился и почувствовал, что лечу сквозь пространство со скоростью мысли. Мое невесомое тело было связано с телом Сен-Жермена фиолетовой нитью какого-то туманного вещества. Нас окружала атмосфера аналогичной субстанции, Земли не было видно. Вдруг все куда-то провалилось; кажется, я на секунду утратил сознание, а когда очнулся, то почувствовал себя другим существом.

Сначала я ничего не понял, ибо находился в незнакомом месте и… в чужом теле. У меня не было больше мужских рук, вместо них были нежные женские руки, и одет я был в белое женское платье. Мне не доводилось прежде испытывать ничего подобного. Онемевший от неожиданности, я осмотрелся и увидел, что стою в колонном зале, который был каким-то странным образом знаком мне, но я не мог вспомнить, где и когда видел это место. Рядом был Сен-Жермен — все тот же Сен-Жермен из Франции, и все-таки не тот. Черты его лица были те же, но теперь они излучали божественный свет и красоту. Он одарил меня доброй улыбкой, придавшей мне уверенности, и я спросил:

— Где я, брат?

— По просьбе вашего второго «я» вам предоставлена возможность ознакомиться с Третьей степенью, — произнес он и подал мне зеркало. Я взглянул в него — из зеркала на меня смотрело лицо Иолы. Предваряя мой вопрос, Сен-Жермен мягко улыбнулся и объяснил:

— Путем изменения полярности вы вошли в тело своей сестры, а она — в ваше. Ваша душа и индивидуальность остались теми же, изменилась лишь внешность. Теперь вы должны чувствовать то, что чувствует Иола, а она чувствует то, что вы. Такую замену нельзя было бы произвести, если бы ваши души не были едины, а их число и вибрации не совпадали.

— А где Иола? — Я все еще не оправился от удивления.

— Она в Новом Орлеане, а вы в Лхасе.

— И сколько будет длиться эта замена?

— Пока вы оба не захотите обратно, в собственные тела.

— Но разве я соглашался войти в ее чистое святое тело и отдать ей свое несовершенное?

— Не сомневайтесь, согласились, — заверил Сен-Жермен, — в противном случае этого бы не произошло. Душа — владыка физической формы, в которой она обитает. Никакая сила не может извлечь ее из тела и поместить в другое без ее желания. Ваше тело очистилось благодаря вашему труду, иначе Иола — чистая душа — не смогла бы войти в него.

— Всегда ли полезны такие обмены? — спросил я.

— Те, которые разрешаем мы, всегда, но многие другие — нет, — ответил он. — К сожалению, люди часто, становясь пассивными и совершенно безвольными, либо изнуряя свое тело чувственными страстями, позволяют стихийным духам или бесплотным демонам входить в их тела. В результате мир безумствует во власти сил зла. Иногда, хотя и не часто, Владыки используют даже эти пассивные души, но только если их тела чисты и могут быть полезны.

— А откуда все эти странные воспоминания, удивительные знания и свет, разливающийся в моем разуме? — спросил я, почувствовав, что мой мозг воспринимает непрекращающийся поток мыслей.

— Сейчас вы, подобно всем членам Третьей степени, властны вызывать прошлое из громадного и безбрежного моря времени. Эти воспоминания глубоко запечатлены в каждой бессмертной душе, но недоступны для неподготовленных. Их память ограничена всего одной короткой жизнью, но и при этом они растрачивают множество драгоценных часов на бесполезное воспроизведение давно минувших сцен. Только те, кто осознает свою душу и научился проникать в ее глубины, могут прочесть эту бесконечную запись. Для нас, способных контролировать свой разум и настраивать его на душу, эти воспоминания и огромный запас знаний, накопленных за многие минувшие жизни, открыты. Туманны, неясны воспоминания, проходящие только через мозг. Значительная часть воплощений большинства людей пуста, и то, что они знают сегодня, назавтра забывается. В вечной же памяти души хранится весь огромный объем сведений о бесконечном процессе ее развития.

Сейчас вы, благодаря своим высоким достижениям, знакомитесь в этой памяти со своим нерожденным, нетварным «я». Но помните: ум надо держать в узде, иначе этот нескончаемый информационный поток смоет вас в забвение. Такая опасность подстерегает всех неподготовленных, не научившихся останавливать свой ум и контролировать мысли. Стоит лишь раз ослабить удила — и человек погиб, его ждет безумие. Тот, кто, не имея специальной подготовки, играет в оккультизм, играет с огнем и силами, разрушающими разум. Ну, а теперь, контролируя свой ум, устремите взгляд внутрь себя и прочтите свое прошлое. По мере того, как он говорил, прояснялись таинственные рассказы Иолы о прежних жизнях, ибо под пристальным взглядом Сен-Жермена мой разум устремился назад, в давно ушедшее. Вот я опять стал монахом-бенедиктинцем, вершащим свой труд на полях Пуатье. Вспомнилась вся та жизнь.

— Не допускайте, чтобы сожаления тревожили вашу душу, — предупредил меня Сен-Жермен, когда я увидел себя в монастыре в Пиренеях, — прошлое окончательно забыто. Продолжайте. — И будто по волшебству, я превратился в Клеомеда — сына прекрасной Аттики.

— Следите, чтобы эмоции не замутнили чистоту вашей души, — опять предостерег мой проводник, когда я продолжил путь в глубины памяти и вдруг увидел себя египетской жрицей в фиванском храме. Еще одна жизнь назад, и я — снова жрица, но уже в храме возле Нила. «Идите дальше», — донеслись слова наставника, и мои прошлые жизни замелькали, словно страницы перелистываемой книги. Оказывается, я воплощался женщиной из касты браминов в древней Арьяварте, а до того — кшатрием, еще же раньше — смуглолицым обитателем той великой страны, что омывалась волнами северной Атлантики.

— Возвращайтесь, — велел Сен-Жермен, и я снова очутился в колонном зале. — Теперь сосредоточьте свой ум на желтой чакре и отправляйтесь в любые места на Земле, в какие пожелаете.

Не успел адепт закончить фразу, как я уже смотрел на тело-мужчины, спящее в небольшом коттедже в Новом Орлеане. Это был я сам, точнее, мое земное тело с душой Иолы.

— Не задерживайтесь, — скомандовал Сен-Жермен, и я полетел из города в город, от континента к континенту, обозревая самые удаленные и экзотичные уголки планеты. Весь огромный мир был открыт моему взору. — Только не удаляйтесь в глубины космоса, ибо воля ваша еще недостаточно сильна, — предупредил наставник. — Позже вы сможете подниматься гораздо выше и там познавать тайны космоса, хотя изучить их можно и на Земле, в малом мире своего «я». А теперь возвращайтесь! — И я мигом очнулся в колонном зале.

— Вот вы и увидели некоторую, пока лишь незначительную, часть таинств жизни, — сказал Сен-Жермен.

— Но ведь если бы все люди получили доступ к этим знаниям, они бы сразу поняли величие жизни и возвышенность своей собственной природы! — воскликнул я, обращая свои мысли к слепому и порочному миру.

— Всему свое время, — возразил он.

— О, время тянется так долго, а развитие идет так медленно!

— Верно. Однако понемногу, одного за другим, мы подбираем людей в Великое Братство.

— А сколько новых душ приходит на место избранных?

— Число душ в современном космическом пространстве не меняется. Новые души не появляются, ибо трансмиграционный поток из космоса прекратился еще до нас. Теперь и впредь каждый человек, приходящий в Братство, — наша чистая победа. Ведь души не создаются для каждого вновь рожденного тела. Тело не может быть причиной рождения души, как дно не может стать причиной появления вершины. Может ли временное стать прародителем вечного? Может ли тело родить дух? Нет. Это дух способствует образованию тел. Если бы Бог должен был создавать душу для каждого тела, Он подвергался бы влиянию желаний и капризов людей, став раболепным исполнителем их воли. На деле все наоборот — тела создаются для душ. Если бы душа создавалась для тела, то есть к жизни ее вызывало бы тело, то с его смертью она тоже прекращала бы свое существование. Но такого никогда не происходит, и это свидетельствует, что тело создается как временный дом для бессмертной души.

— А могут ли дух или души побуждать некоторых людей к низменным действиям ради создания тел?

— Чистый дух- нет, чистая душа — нет, но искаженный дух, воспринятый как желание, или потерянная душа — да. Следует помнить, что те, кто проклял себя в прошлых жизнях, продолжают искать новые тела и способствуют чудовищным проявлениям порока. Горе тому, через кого эти заблудшие души работают, ведь они ищут только себе подобных. Однако, брат, ваш семилетний испытательный срок окончен, — сказал он, меняя тему разговора. — Теперь вы можете получить посвящение в Третью степень, несколько таинств которой сейчас наблюдали. Но и здесь, как в низших степенях, есть два пути. И вам предстоит выбрать один из них.

— А Иола уже выбрала? — спросил я.

— Да, и продолжает свой путь.

— Тогда позвольте мне, как ее спутнику, идти вместе с ней.

— Так никому не дозволено выбирать. Я назову оба варианта, а вы решайте. Первый — вы продолжаете трудиться на Земле, пока не настанет время естественной смерти, второй — уход в транс и продолжение жизни в астральном самосознании. Что предпочтете?

— Сен-Жермен замолчал, ожидая ответа. Мои колебания длились лишь мгновение. Подумав, что было бы эгоистично желать избавиться от тела до его естественной смерти, я сказал:

— Выбираю первый путь, буду и дальше работать в миру.

Глава 19. БРАТ ТРЕТЬЕЙ СТЕПЕНИ

 Сделать закладку на этом месте книги

Чем больше человек размышляет о каком-либо предмете, тем более искушенным в нем он становится. Но гораздо важнее мыслей о нем искреннее желание знать правду, свободную от предубеждений и пристрастий. Тот, кто ищет правды по эгоистическим мотивам, никогда не найдет ее, ибо его суждения будут искажены его же собственными желаниями, которые затуманят цель. Истина чиста и незапятнанна, и лишь человек с чистыми помыслами и сердцем может узреть ее во всей красе. Самой главной причиной существования заблуждений в мире являются предрассудки, это они искажают факты, чтобы привести их в соответствие с предвзятым мнением. А предрассудки берут свое начало в низшем «я» человека. Вспомнив свой девиз — «Забудь о себе!», я тотчас же выбрал путь, который, как мне казалось, потребует много труда. Любовь к истине, живущая во мне, определила этот выбор. Но верен ли он? Сен-Жермен развеял мои сомнения, сказав:

— Брат, вы с Иолой поистине едины. Вы избрали путь, по которому уже идет ваша сестра. Так не медлите и присоединяйтесь к ней. Две души, подобные вашим, должны трудиться вместе до конца. Но прежде чем вы пойдете дальше, мы поможем высвободить могущественные силы, скрытые в вашей душе и еще не до конца осознанные. Вам будет дана способность окружать себя непроницаемым щитом, становиться невидимым, передавать свои мысли, независимо от расстояния, совершать алхимическую трансмутацию металлов, знать прошлое и будущее, видеть предопределенное, читать в сердцах и умах людей, оказывать влияние на их мысли, подчинять стихии, изгонять демонов, силой воли исцелять больных, создавать из астральной субстанции видимые формы и с помощью Божественной мощи, заключенной в вас, управлять силами природы. Все эти способности вы получите, а точнее, — сами откроете в себе, ибо уже сейчас обладаете ими, не ведая о том. В противном случае вы никогда не смогли бы овладеть ими, поскольку ничто не приходит к человеку извне, все приходит изнутри. Однако прежде, чем я открою секрет, который позволит вам реализовать свой потенциал, у меня не должно остаться и тени сомнения в том, что вы никогда не используете эти силы ради достижения эгоистических целей, даже ради спасения своей жизни или жизни любимых вами людей. Знаю, вы лишены эгоизма. Об этом свидетельствуют не только состояние вашей души, какой она предстает перед моим духовным взором, но и последние семь лет вашей жизни. И все же остался последний долг, который надлежит выполнить, прежде чем я назову вам сокровенное слово. Ваше тело должно пройти полное и окончательное очищение, а для этого требуется, чтобы вы возвратились в него. Иола же вернется сюда и будет ждать окончания вашего жизненного срока. Это не продлится долго.

— Отмерен ли человеку определенный отрезок времени до момента его физической смерти? — спросил я.

— Каждый организм живет в течение определенного времени до своей смерти, — отвечал Сен-Жермен. — Но поскольку организм человека меняется, изменяется и срок его смерти; астрологические условия, определявшие этот срок до того, как человек изменил себя усилием воли, более не имеют на него прежнего влияния. За время своей жизни вы силой воли настолько изменили свое тело, что его физическая смерть произойдет при другом расположении планет. Эзотерическая астрология не исключает того, что воля, внутренние силы человека могут основательно изменить его природу.

— В таком случае, судьба — это переменная величина?

— Каждое волевое действие человека вносит перемены в так называемую судьбу, но лишь немногие делают это осознанно. Гораздо чаще люди слепо следуют порывам и привычкам своей натуры, поэтому жизни большинства, подверженные лишь незначительным переменам, имеют определенный, так сказать, жесткий срок. Но есть исключения. Например, трудно составить точный гороскоп человека, обладающего сильными разумом и волей, ибо он может в считанные часы изменить свой жизненный путь, а то, что является основной чертой его характера сегодня, завтра может быть заменено другой.

— Я правильно понял ваши слова, что мой жизненный срок скоро истечет?

— Да. Останься ваша телесная структура прежней, она не подверглась бы влиянию смерти до шестидесяти лет. Но ваше тело, каковым оно является теперь, встретится с силами, которые вызовут его разрушение уже через четыре года, когда вы достигнете мистического возраста — тридцати трех лет. Вы сократите свою земную жизнь, но тем скорее достигнете высшей жизни.

— Осталось всего лишь четыре года, а ведь еще столько нужно сделать! — воскликнул я, чувствуя, как трепещет мое сердце. Ласковая улыбка озарила лицо Сен-Жермена, и он сказал:

— Не беспокойтесь, после ухода с земного плана вам будет позволено трудиться незримо для людей или воплотиться вновь. А теперь обратите ум внутрь себя.

При этих его словах божественный восторг наполнил мою душу, чувство нарастало, казалось, все живые создания охвачены такой же упоительной любовью. Неописуемый покой воцарился внутри меня. Посмотрев на Сен-Жермена, я увидел, что его лицо лучится светом, черты Владыки казались ангельскими в своей красоте. И тут он отдал приказ: «Вернитесь обратно!»

Повинуясь его команде, я направил сознание в сокровенные глубины своего существа и почувствовал онемение во всем теле. Следом в левом боку появилось тянущее ощущение, а затем — мгновение пустоты, и я, очнувшись, увидел на стуле находящееся в глубоком трансе тело Иолы. Значит, я уже вышел из него. Захотелось рассмотреть свою новую оболочку, но мой разум и сознание, казалось, были всего лишь ядром вещества. Я снова принял прозрачную эфирную форму. Сен-Жермен, по-видимому, претерпел те же превращения, ибо плыл в аналогичной форме рядом. «Не будем задерживаться», — сказал он мысленно, и снова со скоростью мысли мы понеслись по космическому пространству сквозь облака текучей субстанции разных цветов и оттенков, которая искрилась жизнью, постоянно преображаясь. Я был бездыханен и невесом, а моя прозрачная оболочка, казалось, перемещается усилием воли. Вдруг меня как бы потянуло вниз, и в следующее мгновение я оказался у кровати, на которой лежало мое спящее тело, а подле него в прозрачной оболочке, подобной моей, плавала Иола.

— Ты вернулся окончательно? — спросила она мысленно, так как слова не произносились.

— Да, сестра. Отправляйся с Владыкой на восток. Когда окончится мой жизненный срок, мы встретимся снова.

Говоря это, я видел, как нити фиолетового цвета стали виться, соединяя наши тела и тело Сен-Жермена. Одна протянулась от Иолы ко мне через мое спящее тело, а две исходили из прозрачных оболочек Сен-Жермена и моей, исчезая где-то за нами в туманном облаке. Ток жизни струился по этому, казавшемуся хрупким, проводнику от Иолы к моему спящему телу. И тут меня потянуло к моей телесной оболочке, я вошел в нее и провалился в забытье. Очнулся я снова в теле Альфонсо Колоно в небольшом домике в Новом Орлеане. Но что за ужасные перемены произошли со мной?! Я не мог воспроизвести в памяти ничего из только что описанного, все события стерлись. Память была почти пуста, и ужасная тьма окружала меня. В мозгу роились лишь смутные разрозненные образы, и тщетны были все напряженные попытки как-то связать их: «Может быть, я повредился в уме? О Боже, что это значит? Кто я? Иола… Но кто такая Иола? Владыки. А кто они?.. Уж не сумасшедший ли я? Может, меня нет — ха-ха! Я — просто иллюзия, рожденная в мозгу перемещением чего-то. Разум! Разума тоже нет. То, что глупцы называют разумом, есть ничто иное, как секреция мозга. А душа? И души нет. Она — предрассудок, которому нет доказательства. Разве кто-нибудь когда-нибудь видел душу? На что она похожа? Имеет ли она форму? Может быть, это — тело? Ха-ха! Кто-нибудь видел что-либо без тела?..»

Наверное, я бредил. Господи, откуда эти мысли? Как-то странно, непохоже на себя, я встал, оделся, подошел к зеркалу и вскрикнул: «О Боже! Что это за демон?» Передо мной в зеркале был незнакомец с лицом Альфонсо Колоно, но странно искаженным и злым. Я отвернулся. Чувства мои обострились сверх всякой меры, все, до чего я дотрагивался, казалось, начинало двигаться. В ушах стоял глухой шум, в комнате слышалось постоянное постукивание. Холодные потоки касались моего лица, скользкие щупальца охватывали тело. В ужасе я пытался отогнать их, но безуспешно. Надев шляпу, я выбежал из дома на улицу — отвратительные ощущения преследовали меня и там.

Я быстро шел, не осознавая, что делаю, и не имея ни малейшего представления, куда направляюсь. Встречные прохожие при виде меня останавливались и шарахались в сторону. А в довершение ко всему в моих ушах звучал чужой, дьявольский голос: «Ха-ха-ха! Они боятся меня!» Так и не найдя облегчения, я вернулся к себе в комнату и весь день без устали ходил взад-вперед перед зеркалом, смутно помня, что я кем-то был, но потерял себя.

Настал вечер, а затем темная и душная ночь. Гнетущая тишина, окружавшая меня, делала слышавшиеся отовсюду постукивания и невидимые голоса еще более ужасными. Будто одержимый сумасшедшей идеей, несмотря на жару, я зажег огонь в камине и сел перед ним, уставившись на красные языки пламени. Вдруг они стали разрастаться и тянуться ко мне. И тут я вошел в транс, утратив способность двигаться. В тот же миг ужасное создание, которое я уже видел, когда жил в доме Дюрана, возникло в пламени передо мной. Но на этот раз отвратительный монстр не отталкивал, а привлекал. Я наклонился вперед и тут ясно понял, что его злобные, порочные черты — мои черты, он — это я сам.

С усмешкой вперив в меня взгляд, он стал приближаться, а я словно остолбенел, не имел сил оттолкнуть ужасное создание, которое теперь — о Боже! — приняло очертания живого скелета. Обтянутый сухой сморщенной плотью, отливавшей красновато-зеленым сальным блеском, скелет протянул руки, чтобы обнять меня. Я уже ощутил их прикосновение на шее и плечах, уже почувствовал его тошнотворное ядовитое дыхание. Но когда костлявые пальцы обхватили мою шею, словно пытаясь задушить, слабый луч света промелькнул в моем сознании, и я прошептал единственное слово: «Иола».

Ужасный демонический крик раздался в моих ушах. Это был стон отчаяния. Скелет начал исчезать в языках пламени. Он яростно сопротивлялся и тянулся ко мне, его дикий сатанинский взгляд неотрывно следил за мной из запавших глазниц. Однако теперь рядом со мной стояла белая фигура и, протянув руку, подталкивала монстра в огонь. Издав последний вопль, он рухнул в пламя и в тот же миг был поглощен им. И со мной произошла мгновенная перемена. Душа наполнилась светом, и, подняв глаза, я увидел лучистую форму своей возлюбленной сестры.

— Спасибо, Иола, спасительница моя! — выдохнул я, испытывая невероятное облегчение.

— Только тот, кто живет в тебе самом, — твой внутренний Христос, Кришна, Бог или Владыка мог спасти тебя, — передалась мне мысль Иолы. — Сейчас ты избавился от последних демонических теней в своей натуре, накопившихся в прошлых жизнях. Теперь ты совершенно чист. Все люди должны встретить и сразить своего демона перед уходом в другой мир, ибо этот демон ждет их у порога, не давая переступить через него. Призвав меня, ты обратился к Богу, ибо я есть ничто иное, как Его символ в твоей душе.

— Получив этот последний опыт, вы сможете распознавать состояние людей, полностью захваченных материей, — прозвучал следом другой голос, и перед нами появился Сен-Жермен. Не дожидаясь моего ответа, он продолжал: — Великий иерофант послал меня призвать вас на восток. Мы с вашей сестрой сейчас покинем этот дом, а вы спокойно уснете. Когда же настанет утро, отправляйтесь в путь. Сестра встретит вас в Калькутте, и вместе вы отправитесь по заповедным тропам в Теши-Ламбо.

— Мы покидаем тебя, но наши души всегда рядом, — сказала Иола, после чего туманное облако окружило и поглотило их. Я остался один. Нет, на этот раз не один. Божественный восторг заполнил все мое существо. В ту ночь я спал сном праведника, а утром с легкостью в сердце, какую может вызвать только дух, начал свое путешествие на восток. Покой и счастье исходили от меня. Душа, просветленная любовью, неизменно сеет умиротворение вокруг себя.

В Калькутте меня встретила Иола, одетая буддийской монахиней. Ее лицо закрывала вуаль, прятавшая лучезарную красоту черт моей любимой. Вместе мы добрались до Дарджилинг


убрать рекламу




убрать рекламу



а, а оттуда продолжили свое путешествие как пилигримы в Лхасу — уединенный город, закрытый для иностранцев. Здесь Сен-Жермен — Сен-Жермен французский, снова в телесной оболочке — встретил нас, чтобы проводить через незнакомую страну в священный приют. Мы шли много дней, не зная усталости и не торопясь, и наше путешествие превратилось в приятный процесс познания великого и прекрасного. Заснеженные Гималаи — открытые всем ветрам хребты, уходящие на север, настраивали на возвышенный лад, а лазурно-голубое небо с радужными облаками днем и бархатно-синее, усыпанное несметными созвездиями ночью, обращало нас к мыслям и беседам только о прекрасном и добром.

Наконец, мы пересекли тщательно охраняемую долину и приблизились к уединенному монастырю «Того, Кто знает». В поднебесье, на склоне горы, куда можно было добраться только по узкой тропе, возвышалось это массивное сооружение, построенное будто исполинами, недосягаемое для грабителей. Вокруг-лишь глубокие ущелья и снежные хребты. Но, едва войдя во внутренний двор, я понял, что уже видел это место прежде. Где и когда? Я видел его в своих видениях в Мексике и во Франции, а также во время моего астрального путешествия под руководством Сен-Жермена. Я подумал о посвящении своих родителей, и, как бы отвечая на мой мысленный вопрос, Иола сказала:

— Твои отец и мать — члены Третьей степени — сейчас вместе с Эралем ведут работу во Франции. Эсмеральда отправилась со своим братом Генриком учить людей в Скандинавии. Наш друг Гарсия — высокий учитель в Калифорнии, а доктор Ранкель — правитель Германии. Сеньор Пароди занимает высший пост в Италии, для Альвареса же стал домом весь мир.

— А Наполеон? — спросил я.

— Он проживет еще много лет, так как этому могущественному человеку назначено воплотить в республике определенные высокие идеалы.

— Иола, могу ли я теперь задать вопрос о твоих родителях?

— Я отвечу, — вступил в разговор Сен-Жермен. — Если бы не ваша сестра, вы бы ныне не дошли дальше Лхасы. За одну жизнь Иола пережила несколько инкарнаций. Когда Луиза Английская умерла, она еще до того, как тело принцессы было отмечено знаком смерти, воплотилась как Иола, то есть, покинула отслужившую свой срок телесную оболочку Луизы и перешла в новую, в которой сейчас и находится. Именно по ее просьбе вас отозвали, когда вы были посланы мною на запад еще на четыре года. Иола является приемной дочерью самого Великого Ламы, и у нее есть право приказывать, ибо ваше прошлое ей известно. Теперь, обладая силами, давшими вам возможность вспомнить свои прежние жизни, вы способны понять причину своего нынешнего возвышения.

— Да, я вижу, что в далеком прошлом был монахом-брамином, уже обладавшим достижениями адепта. Но мне тогда не хватало необходимого опыта, поэтому я и должен был воплотиться еще раз, на западе. Прошлое теперь для меня — открытая книга, и в моем сознании все прежние жизни отныне связаны в одну.

— Значит, мы с тобой готовы к нашему великому труду, — сказала Иола.

— Да, но удастся ли мне сделать тут больше, чем в западном мире? — спросил я.

— О, гораздо больше! — заверила Иола. — Ведь здесь мы работаем день и ночь: днем — в своих материальных телах, а ночью — в естественном состоянии транса, которое люди называют сном. Находясь в нем, мы невидимо трудимся в астральных планах среди наших западных братьев. Пусть внешний мир считает, что мы оставили его из эгоистического желания побыть в уединении, наша работа в мире мыслей и впредь будет продолжаться без остановок на отдых.

Тем временем мы вошли в гигантских размеров зал, облицованный белым гранитом, и оказались в присутствии смуглого человека восточного типа, которого я видел в Париже.

— Приветствую вас, брат, — сказал он, обращаясь ко мне. — Наконец-то, после многих утомительных инкарнаций скиталец вернулся к нам, и мы с радостью приветствуем его очищенную, просветленную душу! Вы мучились, страдали, испытывали боль и скорбь, но теперь ваша душа полна божественного сострадания и желания трудиться во имя человечества. Да будет так! Идите с нашей сестрой Иолой и научитесь использовать силы, какими теперь владеете, ибо еще один кризис угрожает западной стране, которую называют новой Атлантидой. А поскольку мы никогда не сидим без дела, вам следует приготовиться. — Он на секунду умолк, потом ответил на мой мысленный вопрос:

— Нет, приближающееся расставание с телесной оболочкой не помешает вашему труду. Вы присоединились к бессмертным, и если окажется, что ваше тело годится для еще одной жизни, мы, когда наступит час его кончины, поместим его в состояние, подобное трансу, в котором на него не окажут разрушительного воздействия жизненные силы. Ведь жизнь обычных людей есть умирание, ибо жизненная деятельность постепенно разрушает тело. Нет, вы не умрете. Вы оба будете иметь самосознающие тонкие тела и жить вечно в мира разума, в эфире. До тех пор, пока не пожелаете перейти в следующие две степени, лежащие выше. Эти степени слишком высоки для земного разумения. Даже вы сейчас можете лишь смутно осознавать их.

В следующей, Второй степени нет определенной оболочки, или тела. Каждое существо в пламени космического Духа с помощью собственной созидательной силы может создать для себя оболочку, соответствующую его желаниям и нуждам в любой части безграничного космического пространства. Подобно искре духа, это ядро без оболочки может перемещаться от звезды к звезде, от системы к системе, на месте создавая форму — проводник, удобный ему. По собственной воле оно может сбросить эту форму, развеять, а затем перенестись в другую вселенную и строить заново. Ибо такие существа, или духи, по сути, являются частью Божественного Духа и обладают всеми присущими ему свойствами. О Первой степени говорить не следует, потому что слова не способны передать ее слишком величественной для понимания идеи. Сейчас идите с сестрой в отведенную вам комнату. Сегодня вечером состоится ваше посвящение.

Когда он закончил, я покинул зал вслед за Иолой.

— Брат, я подумала, что наш опыт помог бы многим устремленным душам, если бы они узнали о нем, — сказала она.

— Да, — согласился я. — Знаешь, мне пришла в голову та же мысль. Ведь мы можем, не выдавая тайн, приоткрыть их лишь настолько, насколько это дозволено.

— Конечно. Мы просто поведаем миру о наших жизнях, но не станем передавать тайные учения. Великие истины так или иначе открываются всем, кто в поисках света позволяет своему разуму быть просветленным, тем, кто чист и бескорыстен сердцем. Но все должно идти своим чередом.

— Тогда, рассказывая нашу историю, я наброшу на учения покров, но достаточно легкий, чтобы всякий, серьезно ищущий, смог найти их. К сожалению, с невежеством мы пока ничего не сможем поделать, невежды будут смеяться и издеваться. Нам остается только сострадать их невежеству, а им — ждать, когда наступит их время.

В тот же вечер состоялось мое посвящение. Одетый в тончайшую шелковую ткань, я был подведен к престолу. Богочеловек одарил меня «магическим поцелуем», и дремлющий Христос пробудился, чтобы освободить деву из могилы.

О спящая, проснись! Вставай, та, которая спит. Поднимайся из могилы, Сойди с Креста, Взойди на трон. Разорви завесу в Храме.


Встань в потоке света,
Пусть Святая Святых
Не остается больше в ночи.
Воссоедини руки с Владыками —
Великими братьями свыше,
Которые неустанно трудятся
Во имя величия любви.
О человек, познай Спасителя,
Который живет в тебе,
Скрытый глубоко в твоем теле,
Огрубевшем в грехах.
Он — единственный Спаситель,
Этот дух Христа в тебе!

Прошло четыре года, или то, что люди называют годами. Четыре года Божественной любви и радости, которые неизменно приходят в трудах на благо человечества. Четыре года неземного блаженства, когда душа осознает, что обладает всем необходимым и ни в чем не нуждается.

Это было в священной обители. Иола и я сидели рядом на высоких жемчужного цвета стульях у изумрудного стола, вокруг которого заняли места великий Иерофант и члены его совета, в том числе Сен-Жермен и смуглолицый человек с востока.

— Скрестите руки на груди, — велел великий Владыка. Мы повиновались.

— Теперь вместе сделайте глубокий вдох, — последовал приказ.

Мы сделали, и в тот же момент отождествились друг с другом и со всеми, кто присутствовал в зале.

— Теперь устремите свой разум внутрь себя — в место Брахмы. Когда мы сконцентрировали свое сознание в этом духовном центре, мощные звуки священной мантры наполнили зал, а затем прозвучало священное слово. И тогда наша душа — наши две души, ставшие одной, — наполнилась неземной музыкой космического пространства. И мы вступили в вечность, только теперь по-настоящему осознав, что смерти нет.

Оставив свои тела, мы живем вечно в жемчужной субстанции высших форм. Мы оказываем покровительство всем, кто ищет света, и со временем придем к вам снова, чтобы помочь своей любовью.

Om, mani padme, hum!

СЛОВАРЬ

 Сделать закладку на этом месте книги

Акаша  — Изначальная, гомогенная, все проникающая субстанция, из которой создано космическое пространство и вся разнообразная материя. Наивысший эфир (не люминесцентный) западной науки.

Астральный  — Имеющий отношение к звездам; либо тонкая и, как правило, невидимая субстанция, которая окружает. Землю и звезды, проникая повсюду; парообразный эфир, который, пронизывая все вокруг, удерживает вместе молекулы.

Владыка  — 1) Божественное Я, или Бог в человеке. 2) Совершенный человек, в котором его Божественное Я является активным и единственным руководителем.

Йоги  — Название, данное в Индии тем, кто умеет концентрировать свой ум; люди, раскрывшие в себе определенные силы, но не обязательно факиры.

Карма  — Восточное название вселенского и всеобщего закона взаимосвязи причины и следствия, действия и реакции. Она включает в себя все поощрения и наказания, положенные нам за все добрые и злые поступки, совершенные нами как в этой, так и в прошлых жизнях.

Крияшакти  — Сила воли адепта, с помощью которой он может собирать, подчинять своей власти и формировать астральную субстанцию вокруг себя.

Кшатрии  — Члены касты воинов; одна из четырех каст, на которые делились люди в древней Индии, или Арьяварте.

Мантра  — Восточный напев, состоящий из особых звуков, которые, будучи правильно произносимы, пробуждают определенные оккультные силы в эфирах.

Оккультная наука  — Тайная, или эзотерическая, наука древних и средневековых розенкрейцеров; наука, имеющая дело с невидимой сутью вещей и объясняющая их таинственную природу.

Чакра  — Восточное название определенных энергетических центров в человеческом организме.

Элементалы  — Невидимые, но разумные энергетические сущности; атомарная жизнь; существа, живущие в астральном плане.


Примечания

 Сделать закладку на этом месте книги

1

 Сделать закладку на этом месте книги

Во время греко-персидской войны в 480 г. до н. э. 300 спартанцев во главе с Леонидом стойко обороняли Фермопилы от персов и все погибли в неравном бою.

2

 Сделать закладку на этом месте книги

4 октября 732 г. при Пуатье франкская тяжелая конница Карла Мартелла разгромила арабское войско, заставив арабов отступить.

3

 Сделать закладку на этом месте книги

Даймоний. греч. «daimonion» — божественный. Философское понятие, означающее способность отдельных людей предлагать рациональные решения в общих интересах. Это качество воспринималось как нечто божественное. Ксенофонт причислял сократовский Даймоний к искусству предсказания, Платон толковал его как совесть.

4

 Сделать закладку на этом месте книги

Кройц, посвятивший 25 лет науке, но не имевший высоких или альтруистических мотивов, неожиданно открыл один из великих секретов оккультизма. Это тотчас же стало известно в восточной штаб-квартире великих адептов. Но что они могли поделать? Кройц не давал клятвы, поэтому, будучи предоставлен самому себе, без озарения свыше, столь необходимого для правильного использования полученных знаний, он мог бы употребить свое открытие противозаконно или во зло, присоединившись к черному братству, которое действительно существует и является средоточием зла.

Существовали три варианта пресечения возможных последствий этого: смерть Кройца, вечное попечительство и усыновление. Первый отпал, потому что Владыки никогда не отнимают жизнь. Вечное попечительство потребовало бы держать Кройца постоянно под наблюдением, дабы избежать его откровений или неверного применения им силы, а это отвлекало бы Владыку-покровителя от всех других трудов. Поэтому оставался лишь третий путь — усыновление, то есть принятие его в одно из внешних отделений Великого Братства. Некоторые из известных оккультистов, тоже случайно, в результате своих трудов открывших определенные тайны, были в свое время таким образом приняты в Братство, где продолжали неустанно трудиться ради великого дела. В этом случае у Кройца была перспектива: узнав о реальном существовании Владык, стать их верным последователем и, дав клятву, обратиться к Богу. В случае же нарушения клятвы его могли настигнуть смерть или сумасшествие.

Итак, он был усыновлен. Но это не помогло ему избежать неисчерпанной кармы. Вместо того, чтобы овладевать контролем над собой, через боль и страдание изживать в себе зло, как это сделали самые известные оккультисты XIX века, он позволил злу взять верх и преступил данную им клятву. Конец был быстрым и неотвратимым. Наказали его не Владыки, а силы зла, разбуженные им, когда он нарушил клятву. Кройц потерял свою душу. А если бы прислушался к Владыкам, то воссоединился бы с Богом.

5

 Сделать закладку на этом месте книги

Я сказал (лат ).


убрать рекламу




убрать рекламу






убрать рекламу




На главную » Гарвер Уилл Л. » Брат Третьей Степени.