Название книги в оригинале: Бенджамин Хлоя. Бессмертники

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Бенджамин Хлоя » Бессмертники.





Читать онлайн Бессмертники. Бенджамин Хлоя.

Хлоя Бенджамин

Бессмертники

 Сделать закладку на этом месте книги

Посвящается моей бабушке, Ли Круг





THE IMMORTALISTS by Chloe Benjamin

Copyright: © 2018 by Chloe Benjamin


Перевод с английского Марины Извековой


* * *

Пролог

Гадалка с Эстер-стрит

 Сделать закладку на этом месте книги


1969. Варя

 Сделать закладку на этом месте книги

Варе тринадцать.

За последнее время она выросла на три дюйма, между ног уже темнеет пушок. Груди умещаются в ладонях, розовые соски — с мелкую монету. Волосы до пояса, русые — ничего общего ни с тёмным ёжиком Дэниэла, ни с лимонно-жёлтыми кудрями Саймона, ни с Клариными медно-рыжими локонами. По утрам она заплетает их в две французские косы; приятно, когда они на ходу хлещут по спине лошадиными хвостами! Нос пуговкой — ни на чей в семье не похож, так она пока думает. К двадцати годам он вытянется, обретёт орлиную величавость — точь-в-точь как у мамы. Но до этого ещё далеко.

Они шагают по кварталу дружной четвёркой: Варя, старшая; одиннадцатилетний Дэниэл, девятилетняя Клара и семилетний Саймон. Дэниэл впереди, ведёт их с Клинтон-стрит на Деланси-стрит, потом налево, на Форсайт-стрит. Они огибают парк Сары Рузвельт, держась в тени деревьев. Вечерами в парке буянят, однако во вторник утром здесь почти никого, лишь кое-где молодые люди валяются лицом в траву, отсыпаясь после антивоенных акций.

По Эстер-стрит они идут молча. Надо скорей миновать отцовское ателье «Мастерская Голда»; отец, конечно, их вряд ли заметит — Шауль обычно с головой погружен в работу, будто не брюки шьет, а вселенную творит, — и всё-таки он может разрушить очарование этого душного июльского дня, стать преградой на пути к зыбкой, призрачной цели, что маячит впереди на Эстер-стрит.

Саймон хоть и младший, но не отстаёт. На нём обрезанные джинсы, доставшиеся от брата; Дэниэлу в семь лет они были впору, а худенькому Саймону великоваты. В руке болтается сумка из китайки, затянутая шнурком, внутри шуршат банкноты да весело позвякивает мелочь.

— Где это? — спрашивает Саймон.

— Кажется, здесь, — говорит Дэниэл.

Они смотрят на старый дом, расчерченный зигзагами пожарных лестниц, на тёмные окна пятого этажа, за которыми, по слухам, обитает та, кого они ищут.


— Как туда попасть? — спрашивает Варя.

Дом почти такой же, как их собственный, только не коричневый, а бежевый, и этажей не семь, а пять.

— Давайте позвоним, что ли, — предлагает Дэниэл. — Пятый этаж.

— Ага, — кивает Клара. — А номер квартиры?

Дэниэл достаёт из заднего кармана скомканный магазинный чек. И краснеет.

— Не знаю точно.

— Дэниэл! — Варя, привалившись к стене, обмахивается: жара под тридцать градусов, лицо в испарине, влажная юбка липнет к ногам.

— Погодите, — просит Дэниэл, — дайте вспомнить.

Саймон садится прямо на асфальт, матерчатая сумка медузой плюхается между колен. Клара выуживает из кармана ириску, но едва успевает развернуть, как дверь подъезда распахивается и выходит парень в лиловых очках и распахнутой рубашке в «индийский огурец».


Он кивает Голдам:

— Хотите зайти?

— Да, — отвечает Дэниэл. — Пошли.

И делает шаг вперед, благодарит парня в лиловых очках и, не дожидаясь, пока дверь захлопнется, первым заходит в подъезд, подавая пример остальным, — Дэниэл, их бесстрашный незадачливый вожак, он-то всё и затеял.


На прошлой неделе он зашёл к Шмульке Бернштейну в лавку кошерной китайской еды — захотелось горячего пирожка с заварным кремом, вкусного даже в жару — и услыхал разговор двух мальчишек. Очередь длинная, вентиляторы на всю катушку — пришлось вытянуть шею, чтобы расслышать, что они говорили о постоялице с верхнего этажа дома на Эстер-стрит.

По дороге домой, на Клинтон-стрит, семьдесят два, сердце у Дэниэла подпрыгивало. В спальне Клара и Саймон играли на полу в «горки-лесенки»[1], Варя лежала с книгой у себя наверху. Зоя, чёрно-белая кошка, растянулась на батарее, нежась в солнечном квадрате.

Тут Дэниэл и выложил им свой план.

— Ничего не понимаю. — Варя упёрлась грязной подошвой в потолок. — Чем именно она всё-таки занимается?

— Я же говорил! — Дэниэл весь кипел. — У неё есть сверхсилы!

— Какие? — спросила Клара, передвигая фишку. Всю первую половину лета она разучивала карточный фокус «туз Гудини», но получалось пока не ахти.

— Говорят, — объяснил Дэниэл, — она судьбу умеет предсказывать. Знает, что тебя ждёт — хорошая жизнь или плохая. И кое-что ещё. — Дэниэл наклонился вперёд, упершись обеими руками в дверной косяк. — Она знает, кто когда умрёт.

Клара встрепенулась.

— Ерунда! — фыркнула Варя. — Этого никто сказать не может.

— А если может? — не сдавался Дэниэл.

— Тогда я не хочу знать.

— Почему?

— Потому что. — Варя отложила книгу и села на кровати, свесив ноги. — А вдруг что-нибудь плохое скажут? Вдруг она скажет, что ты умрёшь маленьким?

— Тогда уж лучше знать, — решил Дэниэл. — Чтобы все дела успеть доделать.

Все замолчали. И вдруг Саймон расхохотался, трепеща всем телом, как птичка. У Дэниэла вспыхнули щёки.

— Я не шучу, — сказал он. — Возьму да пойду. Ни дня больше не выдержу здесь, взаперти. С меня хватит. Кто, чёрт подери, со мной?

Может статься, вся затея кончилась бы ничем, не будь на дворе макушка лета — позади полтора месяца душной скуки, впереди ещё столько же. Кондиционеров в квартире нет, и вдобавок в тот год, 1969-й, им кажется, будто всё самое интересное в жизни проходит мимо. Другие упиваются в стельку в Вудстоке и горланят «Волшебника пинбола»[2], смотрят «Полуночного ковбоя» — фильм, на который детей Голд не пускают. Они устраивают беспорядки в «Стоунволл-инн»[3], вышибают двери парковочными счётчиками, бьют стёкла, крушат музыкальные автоматы. Их убивают самыми изуверскими способами — взрывают, расстреливают очередями по пятьсот пятьдесят пуль, — а их лица тут же, с немыслимой быстротой, появляются в телевизоре на кухне у Голдов. «Сукины дети, по луне ходят!» — сказал Дэниэл (с недавних пор он щеголяет крепкими словечками, но лишь на безопасном расстоянии от матери). Джеймс Эрл Рей[4] осуждён, Серхан Серхан[5] тоже, а дети Голд знай себе играют в камушки и вышибалы, да метают дротики, да вытаскивают Зою из её нового дома в дымоходе за плитой.

И ещё кое-что создавало нужный для паломничества настрой: в то лето они были едины, как никогда уже не будут. На следующий год Варя поедет в Катскильские горы с подругой Авивой, Дэниэл приобщится к тайным ритуалам дворовых мальчишек, а Клара и Саймон останутся неприкаянными. А сейчас, летом 1969-го, они близки, и братство их нерушимо.

— Я с тобой, — вызвалась Клара.

— И я, — подал голос Саймон.

— А как к ней попасть? — спросила Варя. К тринадцати годам она успела усвоить, что даром ничего на свете не даётся. — Сколько она берёт?

Дэниэл нахмурился:

— Узна́ю.


Так всё и началось — как тайна, как опасное предприятие, как предлог улизнуть от неповоротливой грузной матери, без конца что-то требовавшей, стоило ей застать их без дела в спальне, — то бельё развесить, то вытащить из трубы чёртову кошку. Дети Голд расспросили кого могли в округе. Хозяин магазинчика для фокусников в китайском квартале слыхал о женщине с Эстер-стрит. Она кочует с места на место, объяснил он Кларе, колесит по стране, предсказывает людям судьбу. Когда Клара уже собралась уходить, он поднял палец, исчез в чулане и вернулся с увесистой «Книгой гаданий». На обложке — шесть пар распахнутых глаз в окружении символов. Клара заплатила шестьдесят пять центов и с книгой в обнимку поспешила домой.

Кое-кто из соседей на Клинтон-стрит, семьдесят два, тоже слыхал о гадалке. Миссис Блюменстайн встречалась с ней в пятидесятых, на роскошном приёме — так она сказала Саймону. Она вывела на парадное крыльцо своего шнауцера, и тот оставил катышек величиной с пилюлю на ступеньке, где сидел Саймон, а миссис Блюменстайн даже не потрудилась убрать.

— Она прочла мне по руке. Сказала, что жить я буду очень долго. — Миссис Блюменстайн наклонилась к Саймону для выразительности. Саймон старался не дышать: изо рта у миссис Блюменстайн пахло тленом, будто она ещё при рождении запаслась воздухом и только сейчас, спустя девяносто лет, выдохнула. — Как видишь, мой мальчик, она не ошиблась.

Индусы с шестого этажа говорили, что она ришика , пророчица. Варя завернула в фольгу кусочек кугеля[6], что испекла Герти, и принесла Руби Сингх, своей соседке и однокласснице по школе номер 42, в обмен на тарелку тушёной курятины с маслом и специями. Они ели на пожарной лестнице, свесив голые ноги и глядя, как заходит солнце.

Руби знала про гадалку.

— Два года назад, — рассказывала она, — когда мне было одиннадцать, заболела бабушка. Врач сказал, сердце. И жить ей осталось месяца три, не больше. А другой врач говорит: сил у неё пока много, поправится, пару лет ещё протянет.

Внизу просвистело по Ривингтон-стрит такси. Руби, обернувшись, покосилась на пролив Ист-Ривер, бурозелёный от ила и нечистот.

— Индус умирает дома, — продолжала она, — в кругу семьи. Даже папины родные из Индии рвались сюда, но что бы мы им сказали — поживите у нас пару лет? А потом папа услыхал о ришике.  Пошёл к ней, и она назвала дату — день, когда дади[7]  должна умереть. Мы поставили кровать дади  в гостиной, изголовьем на восток.

Зажгли лампу и бодрствовали у её постели — молились, пели гимны. Папины братья прилетели из Чандигарха. Я сидела на полу с двоюродными братьями-сёстрами. Было нас человек двадцать, а может, и больше. Когда дади  умерла шестнадцатого мая, как предсказала ришика,  все мы плакали от облегчения.

— И не злились?

— А на что злиться?

— Что она не спасла бабушку, — объяснила Варя, — не вылечила.

— Зато дала нам возможность проститься, а это бесценно. — Руби доела последний кусочек кугеля, свернула пополам фольгу. — Да и не смогла бы она вылечить дади.  Она, ришика , знает будущее, но изменить не в силах. Она же не Бог.

— Где она сейчас? — спросила Варя. — Дэниэл слышал, она снимает квартиру на Эстер-стрит, но номера он не знает.

— И я не знаю. Она нигде подолгу не задерживается. Так безопаснее.

В квартире у Сингхов что-то упало и разбилось, кто-то закричал на хинди.

Руби вскочила, стряхнула с юбки крошки.

— То есть как — безопаснее? — спросила, тоже вставая, Варя.

— Таких, как она, всегда кто-нибудь да преследует, — объяснила Руби. — Мало ли что ей известно.

— Рубина! — позвала миссис Сингх.

— Мне пора. — Руби влезла в окно и закрыла его за собой, а Варя спустилась по пожарной лестнице на четвёртый этаж.

Варя удивилась: о гадалке идёт такая слава, но при этом знают о ней не все. Когда она спросила о пророчице у продавцов в лавке Каца, с вытатуированными на руках номерами, те уставились на неё в ужасе.

— Мелюзга, — сказал один, — вам зачем в это ввязываться? — Голос у него был резкий, будто Варя его оскорбила. Взволнованная Варя ушла, забрав свой бутерброд, и больше разговоров о гадалке ни с кем не заводила.


В конце концов те же ребята, чей разговор подслушал Дэниэл, дали ему адрес. Не прошло и недели, как он наткнулся на них на пешеходной стороне Вильямсбургского моста — те, свесившись через перила, попыхивали косячками. Они были старше, лет по четырнадцать, и Дэниэл заставил себя признаться, что подслушивал, а потом спросил, знают ли они ещё что-нибудь.

Ребята, похоже, были не в обиде. Номер дома, где, по слухам, жила гадалка, они назвали охотно, но как к ней попасть, не знали. Кажется, к ней нельзя с пустыми руками, следует что-то принести в дар. Одни говорят, деньги, другие — что денег у неё и так полно, надо выдумать что-нибудь этакое. Один мальчишка подобрал на обочине раздавленную белку — подцепил щипцами, положил в пакет, завязал и принёс. Но Варя возмутилась — мол, никому такая пакость не нужна, даже гадалке, — и они сложили в матерчатую сумку все свои сбережения в надежде, что им хватит.

Когда Клары не было дома, Варя достала из-под её кровати «Книгу гаданий» и залезла к себе на верхний ярус. И, лёжа на животе, повторяла вслух слова: гаруспиция (гадание по внутренностям жертвенных животных), ксероскопия (на растопленном воске), лозоискательство (с помощью прута). В прохладные дни трепещут на сквозняке родословные древа и старые фотографии, пришпиленные к стене возле Вариной кровати. Они помогают Варе постичь прихотливую тайную игру генов — те прячутся, а потом всплывают снова, передаются через поколение. Дэниэл, к примеру, уродился долговязым не в отца, а в дедушку Льва.

Лев прибыл в Нью-Йорк на пароходе с отцом, торговцем тканями, в 1905-м, после того как во время погромов погибла его мать. На острове Эллис их осмотрел врач, потом им задавали вопросы по-английски, а они отвечали, глядя на гигантский кулак железной статуи, равнодушно взиравшей на них со стороны моря, которое они только что пересекли. Отец Льва ремонтировал швейные машины, а Лев работал на швейной фабрике, хозяин которой, немецкий еврей, разрешил ему соблюдать шаббат. Лев дослужился до помощника управляющего, затем — до управляющего. В 1930-м он завёл своё дело — «Швейную мастерскую Голда», обустроившись в полуподвале на Эстер-стрит.

Варю назвали в честь бабушки — она работала у Льва бухгалтером, пока оба не отошли от дел. О родных по материнской линии она знает не так много — лишь то, что другую бабушку звали Кларой, как Варину младшую сестру, и что приехала она из Венгрии в 1913 году. Но бабушка умерла, когда Вариной маме, Герти, было всего шесть лет, мама о ней почти не рассказывает. Однажды Клара с Варей прокрались в спальню матери, поискать какие-то следы бабушки и деда. Словно ищейки, они чуяли тайну, окружавшую эту пару, пьянящий дух интриг и страстей — потому и сунули нос в комод, где Герти хранила бельё. В верхнем ящике обнаружилась небольшая деревянная шкатулка, лаковая, с золотым замочком. Внутри лежала стопка пожелтевших фотографий смешливой брюнетки — стриженая невысокая девушка с тяжёлыми веками. Вот она в трико с юбочкой, подбоченилась, подняв над головой трость. Вот скачет на лошади, выгнувшись назад, в амазонке с глубоким вырезом. Но самая, пожалуй, удачная фотография — где она болтается в воздухе, держась за верёвку зубами.

В том, что брюнетка на фото — их бабушка, они скоро убедились. Ещё на одной карточке, измятой, захватанной жирными пальцами, она стояла рядом с высоким мужчиной и маленькой девочкой. В девочке с пухлыми кулачками, цеплявшейся за руки родителей, Варя и Клара без труда узнали мать — это испуганное выражение лица ни с чем не спутаешь.

Клара тут же присвоила шкатулку вместе со всем содержимым.

— Чур, моё! — заявила она. — Меня в честь неё назвали! А мама всё равно туда не заглядывает.

Но, как очень скоро выяснилось, она ошибалась. Наутро после того, как Клара утащила шкатулку к себе в комнату и спрятала под кровать, из родительской спальни донёсся вопль, а следом — гневный голос Герти и виноватое бормотание Шауля. Спустя несколько секунд Герти ворвалась в детскую:

— Кто взял?! Кто?!

Ноздри её раздувались, а внушительные бедра заслонили весь свет, что обычно лился из прихожей. От ужаса Клару бросило в жар, она чуть не расплакалась. Когда Шауль ушёл на работу, а Герти вернулась в кухню, Клара прошмыгнула в родительскую спальню и водворила шкатулку на место. Но, оставаясь одна в пустой квартире, Клара неизменно разглядывала фото миниатюрной женщины. И, любуясь её дерзостью, клялась быть достойной своего имени.


— Хватит озираться, — шипит Дэниэл. — Ведите себя как дома.

Бежевая краска на стенах облупилась, в подъезде темно. Они взбегают по лестнице. На пятом этаже Дэниэл останавливается.

— Ну и что дальше? — шепчет Варя. Ей нравится подзуживать Дэниэла.

— Подождём, — отвечает Дэниэл. — Кто-нибудь да выйдет.

Но Варе не терпится. Дрожа от нежданного страха, она пускается вдоль лестничной площадки одна.

Варя ожидала, что волшебство хоть как-то себя проявит, но все двери на одно лицо, с исцарапанными медными ручками и номерами. Вот квартира номер пятьдесят четыре — четвёрка на двери покосилась. Внутри бубнит то ли радио, то ли телевизор: бейсбольный матч. Варя отходит в сторону — вряд ли ришика  станет интересоваться бейсболом.

Остальные разбрелись кто куда. Дэниэл застыл у перил, руки в карманах, разглядывает двери. Саймон, пристроившись к Варе, встаёт на цыпочки и поправляет покосившуюся четвёрку. Клара куда-то убрела, но вскоре возвращается, становится рядом. Вокруг неё облако аромата — шампунь «Брек Золотая Формула», Клара неделями откладывала на него карманные деньги; вся семья пользуется «Преллом» — в тюбиках, как зубная паста, серо-зелёным, как морская капуста. Варя хоть и посмеивается над Кларой — как можно спускать столько денег на шампунь? — но в глубине души завидует сестре, пахнущей розмарином и апельсинами. Клара тем временем стучит в дверь.

— Ты что? — шикает Дэниэл. — Мало ли кто там живёт! А вдруг…

— Кто там? — Голос за дверью басовитый, неприветливый.

— Мы к гадалке, — робко произносит Клара.

Тишина. Варя стоит не дыша. В двери прорезан глазок, такой узенький, что не вставишь и карандаш.

За дверью слышен кашель.

— По одному, — командует голос.

Варя ловит взгляд Дэниэла. Они не были готовы к тому, что им придётся разлучаться. Но посовещаться они не успевают: щёлкает задвижка, и Клара — о чём она только думает? — проскальзывает внутрь.


Никто не знает точно, сколько времени нет Клары, — Варе кажется, много часов. Она садится на корточки, вжавшись в стену, колени к груди. Ей вспоминаются сказки про ведьм, как те заманивают детей и съедают. Страх, зародившийся в сердце, прорастает, пускает корни. Наконец дверь приоткрывается.

Варя вскакивает, но Дэниэл оказывается проворней. Сквозь узкую щёлку не видно, что делается в квартире, но слышна музыка — ансамбль мариачи? — и звяканье кастрюль на плите.

Дэниэл, уже стоя в дверях, оборачивается.

— Не бойтесь, — подбадривает он Варю и Саймона.

Но как тут не бояться?

— Где Клара? — спрашивает Саймон, когда Дэниэл исчезает за дверью. — Почему не вышла?

— Там, внутри, — заверяет Варя, хотя её мучает тот же вопрос. — Мы с тобой зайдём, а они там, Клара и Дэниэл. Наверное, просто… ждут нас.

— Зря мы всё это затеяли, — бурчит Саймон. Его золотые локоны прилипли ко лбу. Варя старшая, должна его опекать, но Саймон для неё загадка; одна Клара его понимает. Он самый молчаливый из них. За ужином сидит насупившись, глаза стеклянные. Зато шустрый как заяц! Бывает, идёшь с ним в синагогу, и вдруг оказывается, что идёшь одна. Подумаешь, что забежал вперёд или отстал, но всякий раз кажется, будто испарился.

Когда вновь приоткрывается дверь — как в прошлый раз, самую малость, — Варя кладёт руку Саймону на плечо. Варя не из храбрых: хоть она и старшая, но предпочитает зайти последней.

— Смелей, Сай. Заходи, а я тут покараулю, хорошо?

Непонятно, зачем караулить — в подъезде всё так же пусто, — но Саймон как будто приободрился. Откинув со лба завиток, он заходит.


Одной еще страшнее. Варя отрезана от сестры и братьев, будто смотрит с берега, как исчезают вдали их корабли. Надо было их отговорить. Дверь открывается снова. Над верхней губой у Вари выступила испарина, пояс юбки влажен от пота, но отступать уже некуда, младшие ждут. Варя толкает дверь.

Крохотная квартирка так захламлена, что в первый миг среди скарба не видно хозяйки. На полу громоздятся стопки книг, словно игрушечные небоскрёбы, стеллажи в кухне вместо продуктов заняты газетами, а на длинном столе свалены припасы — крекеры, сухие завтраки, супы в банках, разноцветные пачки чая всевозможных сортов. Игральные карты, Таро, астрологические схемы и календари — один с китайскими иероглифами, другой с римскими цифрами, третий с фазами Луны. На пожелтевшем плакате — гексаграммы И-Цзин, знакомые Варе по Клариной «Книге гаданий». Ваза с песком, гонги и медные кубки, лавровый венок; тонкие деревянные палочки с резным узором; чаша с камнями, к некоторым привязаны длинные куски бечёвки.

Лишь крохотный закуток возле двери расчищен от хлама. Здесь приютились складной стол и два таких же стула. Рядом столик поменьше, с букетом искусственных алых роз и раскрытой Библией. Вокруг Библии — два белых гипсовых слоника, свеча, деревянный крест и три статуэтки: Будда, Дева Мария, а третья с табличкой, где написано от руки: «Нефертити».

Варю захлёстывает чувство вины. В еврейской школе им рассказывали об идолопоклонстве, и она внимательно слушала, как рабби Хаим читал отрывки из трактата Авода Зара[8]. Знай родители, что Варя здесь, были бы недовольны. Но ведь и Вариных родителей, и гадалку — всех создал Бог, разве нет? В синагоге Варя исправно молится, но Бог никогда ей не отвечает. А ришика , если на то пошло, хотя бы ответит.

Хозяйка, стоя возле раковины, насыпает заварку в изящный металлический шарик. На ней свободное хлопчатобумажное платье, кожаные сандалии, голова повязана тёмно-синим платком; длинные каштановые волосы заплетены в две тощие косицы. Хоть она и грузная, но движения легки и точны.

— Где мои братья и сестра? — спрашивает Варя хрипло, стесняясь своего голоса, в котором сквозит отчаяние.

Женщина достаёт с верхней полки кружку и опускает туда металлический шарик. Шторы задёрнуты.

— Скажите, — просит Варя, на этот раз громче, — где мои братья и сестра?

На плите свистит чайник. Хозяйка выключает горелку, наклоняет чайник над кружкой. Мощной чистой струёй льётся вода, аромат трав наполняет комнату.

— Вышли, — отвечает хозяйка.

— Неправда. Я ждала в подъезде, но никто не появился.

Женщина подходит к Варе. Дряблые щёки, нос картошкой, губы бантиком. Кожа смугло-золотистая, как у Руби Сингх.

— Если не доверишься мне, ничегошеньки у меня не выйдет, — говорит она. — Разувайся. А потом можешь сесть.

Пристыженная, Варя скидывает двухцветные туфли и оставляет под дверью. Может быть, гадалка права. Если ей не доверять, значит, зря они сюда пришли — зря рисковали, прятались от родителей, зря копили деньги. Она садится возле складного стола. Хозяйка ставит перед ней кружку чая, и Варе тут же приходят на ум зелья, яды, Рип ван Винкль, уснувший на двадцать лет. И тут она вспоминает о Руби Сингх. «Ришика  всё знает, — говорила Руби. — Это бесценно». Варя подносит кружку к губам и отпивает.

Ришика  садится напротив, оглядывает Варю — сведённые плечи, вспотевшие ладони, застывшее лицо.

— Тяжело у тебя на душе — да, детка?

От неожиданности Варя сглатывает, качает головой.

— Ждёшь, когда полегчает?

Варя сидит неподвижно, лишь сердце колотится.

— Что-то тебя гнетёт, — кивает женщина. — Ты измучилась. На лице у тебя улыбка, а на сердце тяжесть. Несчастлива ты, одинока. Верно?

Варя беззвучно шевелит губами в знак согласия. Сердце так и рвётся от нахлынувших чувств.

— Вот беда, — продолжает гадалка. — А теперь за дело. — И, щелкнув пальцами, указывает на Варину левую ладонь: — Руку.

Варя съезжает на краешек стула и протягивает ришике  руку; та берёт её в свои прохладные ладони, ощупывает проворными пальцами. Варя прерывисто дышит. Обычно она избегает касаться чужих людей, от посторонних её отделяет защитная преграда, словно невидимый плащ. Возвращаясь домой из школы, где парты испещрены отпечатками грязных пальцев, а на игровой площадке кишит сопливая малышня, она моет руки чуть не до мозолей.

— Вы правда такое умеете? — спрашивает Варя. — Вы знаете, когда я умру?

Варю пугают неожиданные зигзаги судьбы: обычные на вид таблетки, которые расширяют сознание и переворачивают мир вверх тормашками; или когда солдат, выбранных случайно, посылают в бухту Камрань или на гору Донг-Ап-Биа, где в зарослях бамбука и трёхметровой слоновой травы полегла в мае тысяча человек. Был у неё одноклассник в сорок второй школе, Юджин Богопольски, и троих его братьев отправили во Вьетнам, когда Юджину с Варей было по девять лет. Все трое вернулись, и семья устроила праздник в квартире на Брум-стрит. А через год Юджин нырнул в бассейн, ударился головой о цементное дно и погиб. Дата смерти — главное и, может быть, единственное, что ей хочется знать наверняка.

Гадалка смотрит на Варю, чёрные глаза блестят, как стеклянные шарики.

— Я могу тебе помочь, — говорит она, — изменить твою жизнь к лучшему.

И принимается изучать Варину ладонь: общий рисунок, пальцы — короткие, с квадратными ногтями. Осторожно оттягивает Варин большой палец, он почти не гнётся. Смотрит на промежуток между мизинцем и безымянным, ощупывает кончик мизинца.

— Что вы там высматриваете? — беспокоится Варя.

— Твой характер. Слыхала о Гераклите? (Варя мотает головой.) Греческий философ. «Характер — это судьба» — так он говорил. Характер и судьба идут рука об руку, как брат с сестрой. Хочешь будущее узнать? Загляни в зеркало.

— А вдруг я изменюсь? — Варе не верится, что судьба уже внутри неё, словно актриса, десятилетиями ждущая за кулисами выхода на сцену.

— Значит, ты особенная. Обычно люди не меняются.

Ришика  кладёт Варину руку на стол ладонью вниз.

— Двадцать первого января 2044-го, — сообщает она сухо, будто объявляет прогноз погоды или результат бейсбольного матча. — Времени у тебя хоть отбавляй.

Варино сердце будто взлетает на миг. В 2044-м ей будет восемьдесят восемь, возраст весьма почтенный. Тут Варя задумывается.

— Откуда вы знаете?

— Что я тебе говорила о доверии? — Ришика  хмурит кустистые брови. — А теперь ступай домой и подумай над моими словами. Послушаешься меня — и тебе полегчает. Только никому не говори, ладно? Ни про свою руку, ни про то, что я тебе сказала, — это между нами.

Они смотрят друг на друга, Варя и гадалка. Теперь, когда они поменялись ролями и Варя уже не ждёт оценки, а сама оценивает, происходит нечто любопытное. Глаза гадалки вдруг потускнели, перед Варей обычная полная женщина. Слишком уж счастливая судьба предсказана, наверняка обман. Видно, ришика  всем говорит одно и то же, никакая она не пророчица, не ясновидящая — шарлатанка, мошенница, вот она кто. Как волшебник из страны Оз. Варя встаёт.

— Мой брат за всех заплатил, — говорит она, обуваясь.

Встаёт и гадалка. Подходит к боковой двери — Варя думала, та ведёт в чулан; с дверной ручки свисает бюстгальтер, сетчатые чашечки размером с Варин сачок для бабочек, — но нет, наружу. Хозяйка приоткрывает дверь, Варя видит полоску красного кирпича, соломинку пожарного выхода. Снизу долетают голоса младших, и Варино сердце взмывает воздушным шариком.

Но ришика,  преградив Варе путь, щиплет её за руку.

— Всё у тебя будет хорошо, милая. — В голосе её звенит угроза, будто она силой добивается, чтобы Варя услышала, поверила. — Всё будет хорошо.

На руке у Вари остаётся белый след.

— Пустите меня, — просит она, и голос звучит неожиданно холодно.

Взгляд гадалки мгновенно заволакивается, будто занавесом. Посторонившись, она пропускает Варю.

Варя, стуча двухцветными туфлями, стремглав сбегает вниз по пожарной лестнице. Ветерок ласково обдувает руки, от золотистого пушка, недавно появившегося на ногах, щекотно. Спустившись в узкий проулок, Варя видит, что нос у Клары красный, на щеках дорожки от слёз.

— Что с тобой?

— Разве непонятно? — шмыгает Клара.

— Да, но ведь это непра… — Варя с надеждой смотрит на Дэниэла, но тот застыл с каменным лицом. — Неважно, что она тебе сказала, враньё это. Она всё выдумала. Верно, Дэниэл?

— Ага. — Дэниэл, развернувшись, шагает прочь. — Пошли.

Клара тянет за руку Саймона. Тот несёт матерчатую сумку, по-прежнему полную.

— Ты же должен был заплатить! — спохватывается Варя.

— Я забыл, — отвечает Саймон.

— Не заслужила она наших денег. — Дэниэл стоит на тротуаре, руки в боки. — Пошли!

Домой они возвращаются молча. Варя чувствует себя всем чужой, никогда раньше такого не было. За ужином она ковыряет говяжью грудинку, а Саймон и вовсе к еде не притрагивается.

— Что случилось, сынок? — беспокоится Герти.

— Есть не хочется.

— Почему?

Саймон пожимает плечами. Его льняные кудри при электрическом свете кажутся белоснежными.

— Ешь без капризов, что приготовила мать, — велит Шауль.

Но Саймон ни в какую — сидит, подложив под себя ладони.

— Да что же такое, м-м? — кудахче


убрать рекламу







т Герти, вскинув бровь. — Стряпня моя не нравится?

— Не трогайте его. — Клара треплет Саймона по макушке, но тот отшатывается, со скрипом отодвинув стул.

— Ненавижу вас! — Он вскакивает. — Ненавижу, всех ненавижу!

— Саймон. — Шауль тоже встаёт из-за стола. Он в костюме, недавно пришёл с работы. Волосы у него необычного оттенка — светлее, чем у Герти, с рыжинкой. — Нельзя так разговаривать с родными.

Роль строгого отца ему несвойственна. Дисциплину в семье поддерживает Герти, но на этот раз она молчит, разинув рот.

— А я разговариваю! — кричит Саймон. На лице у него застыло изумление.

Часть первая

Будешь танцевать, малыш

 Сделать закладку на этом месте книги


1978–1982. Саймон

 Сделать закладку на этом месте книги

1

Когда умирает Шауль, Саймон сидит на уроке физики, рисует концентрические круги, призванные изображать электронную оболочку атома, и сам не понимает, что они означают. Саймону, с его дислексией и витанием в облаках, учёба никогда не давалась, и что такое электронная оболочка — зачем эти орбиты электронов вокруг ядра атома, — он не улавливает. В этот самый миг его отец хватается за сердце посреди пешеходного перехода на Брум-стрит. Сигналит и останавливается такси. Шауль падает на колени, от сердца отхлынула кровь. Смерть его представляется Саймону столь же бессмысленной, как переход электронов от атома к атому: раз — и нет.

Из колледжа Вассара приезжает Варя, из Бингемтонского университета — Дэниэл. Оба в полном недоумении. Да, Шаулю приходилось нелегко, но худшие времена для Нью-Йорка — финансовый кризис, перебои с электричеством — наконец позади. Профсоюзы спасли город от банкротства, и жизнь налаживается. В больнице Варя спрашивает о последних минутах отца. Страдал ли он? Совсем недолго, отвечает медсестра. Он что-нибудь говорил? Никто не слышал. Жену и детей, привычных к его молчанию, этим не удивишь, и всё же Саймона будто обокрали, лишили воспоминаний об отце, таком же безмолвном в последние мгновения, как и всю жизнь.

Следующий день приходится на шаббат, поэтому хоронят Шауля в воскресенье. Встречаются в синагоге Тиферет Исраэль, где Шауль был прихожанином и жертвователем. У входа рабби Хаим протягивает каждому из Голдов пару ножниц для криа[9]. 

— Нет, не буду, — упирается Герти, которую приходится проводить через всю церемонию похорон за руку, как на таможне при въезде в чужую нелюбимую страну. Платье-футляр сшито для неё Шаулем в 1962-м: плотный чёрный хлопок, вытачки на талии, ряд пуговиц впереди, съёмный пояс. — Не дождётесь, — добавляет она, а взгляд мечется от рабби Хаима к детям, покорно разрезавшим себе одежду над сердцем, и сколько ни толкуй рабби Хаим, что не он от неё этого ждёт, а Бог, кажется, её и сам Бог не заставит. Наконец рабби протягивает ей чёрную ленту, и Герти, разрезав её, победно садится на место.

Саймону никогда здесь не нравилось. В детстве он думал, что под каменными сводами синагоги, тёмными и сырыми, обитают призраки. Службы, те были ещё хуже: бесконечное немое поклонение, горячие молитвы о возрождении Сиона. Сейчас он стоит у закрытого гроба, воздух холодит кожу сквозь разрез на рубашке, и Саймон понимает, что никогда больше не увидит лицо своего отца. Он представляет отцовские глаза, взгляд будто обращён внутрь, и улыбку, кроткую, почти женственную. Рабби Хаим называет Шауля «человеком большой души и твёрдой воли», но Саймону отец всегда казался чопорным и боязливым; всю жизнь он избегал неприятностей и ссор — человек без страстей, уму непостижимо, почему он выбрал в жёны честолюбивую, вспыльчивую Герти: на ней можно было жениться только по большой любви, но уж никак не по расчёту.

После службы все идут за гробом на кладбище Маунт-Хеброн, где похоронены родители Шауля. Девочки обе плачут: Варя — тихо, Клара — в голос, как мать; Дэниэл держится — видимо, машинально, из одного чувства долга. А Саймон не может плакать, даже когда гроб опускают в яму Всё, что он чувствует, — горечь утраты, скорбь не просто по отцу, а по тому настоящему Шаулю, которого уже не суждено узнать. За ужином они сидели на разных концах стола, каждый был погружён в раздумья. Когда кто-то из них поднимал голову и взгляды встречались, Саймона всякий раз словно ударяло током — вроде бы случайность, но их отдельные миры вновь объединял на миг общий стержень.

Сейчас общего стержня нет. Шауль, хоть дома и держался особняком, позволил им принять роли: он сам — добытчик, Герти — командир, Варя — примерная старшая дочь, Саймон — младший, беззаботный. Если отцовский организм, надёжный и внешне здоровый — холестерин ниже, чем у Герти, сердце как мотор, — попросту отказал, каких новых бед ждать? Что ещё может пойти прахом? Варя прячется от всех, забившись под одеяло. Двадцатилетний Дэниэл, еще совсем мальчик, встречает гостей, раскладывает еду, читает молитвы на иврите. Клара, чей угол в спальне самый захламлённый, драит кухню до блеска, так что руки болят. А Саймон присматривает за Герти.

До нынешнего дня всё было наоборот — Герти нянчилась с Саймоном больше, чем со старшими. В юности она мечтала о карьере учёного, любила лежать у фонтана в парке Вашингтон-сквер с томиком Кафки, Ницше или Пруста. Но в девятнадцать встретила Шауля, который, окончив школу, вошёл в дело отца, а в двадцать забеременела. Она ушла из Нью-Йоркского университета, где получала стипендию, и перебралась в квартиру неподалёку от «Швейной мастерской Голда», которая перейдёт к Шаулю, когда его родители отойдут от дел.

Вскоре после рождения Вари Герти устроилась в юридическую фирму администратором — до неприличия рано, по мнению Шауля. По вечерам она по-прежнему уверенно правила их семейной лодкой, а по утрам надевала платье, подкрашивалась румянами из круглой коробочки и, оставив детей у миссис Альмендингер, неслась со всех ног на работу. Зато когда родился Саймон, Герти вместо обычных пяти месяцев задержалась дома на девять, а там и на полтора года. Она везде носила его на руках, в ответ на его плач не выходила из себя, а тетёшкала, пела ему песенки — занятия, прежде для неё тягостные, теперь вызывали сладкую грусть. Ведь она знала, что это не повторится: вскоре после рождения Саймона, когда Шауль был на работе, Герти сходила к врачу, вернулась с пузырьком пилюль — «Эновид» было написано на этикетке — и спрятала его поглубже в ящик с бельём.

— Саймон! — завывает она как сирена. — Подай мне вот это! — И указывает на подушку, лежащую на кровати прямо возле её ног. Или зловещим шёпотом: — У меня пролежень — слишком долго с постели не вставала.

И Саймон, превозмогая отвращение, осматривает её заскорузлую пятку

— Это не пролежень, ма, — объясняет он, — это мозоль.

Но Герти уже не слушает, а требует текст кадиша, или кусочек рыбы, или шоколад с поминальной тарелки, принесённой рабби Хаимом.

Саймон мог бы подумать, что Герти нравится им командовать, если бы она не плакала по ночам — в подушку, чтобы дети не слышали, но Саймон всё равно слышал — и не лежала бы, сжавшись в комок, на постели, которую двадцать лет делила с Шаулем, и не выглядела бы беспомощной девочкой, словно в тот день, когда они встретились. Шива[10]  она соблюдает с неожиданным для Саймона рвением, ведь Герти всегда верила в приметы сильнее, чем в Бога: встретит похороны — трижды сплюнет; рассыплет соль — бросит щепотку через плечо, а когда была беременна, старалась не ходить мимо кладбища, и вся семья постоянно меняла маршруты с 1956-го по 1962-й. Шаббат она всегда встречала обречённо, как нежеланного гостя, однако всю траурную неделю не пользуется косметикой, не носит украшений и кожаной обуви. Будто бы в знак покаяния за отказ от криа,  день и ночь ходит в чёрном платье-футляре, не замечая пятна от подливки на юбке. Так как деревянных табуреток в доме нет, кадиш она читает, сидя на полу, даже Книгу Иова пытается читать, щурясь и поднося поближе к глазам Танах. Отложив книгу, она дико озирается, как потерявшийся ребёнок; затем следует крик: «Саймон!» — и какая-нибудь будничная просьба: принести фрукты, кекс, открыть или закрыть окно, подать одеяло, тряпку, свечу.

Когда в доме собирается достаточно людей для миньяна[11],  Саймон помогает ей застегнуть новое платье, подаёт домашние туфли, и Герти выходит на молитву С ними те, кто много лет прослужил у Шауля, — счетоводы, швеи, закройщики, продавцы и младший компаньон Шауля Артур Милавец, тридцатидвухлетний, тощий, с орлиным носом.

В детстве Саймону нравилось у отца в мастерской. Счетоводы давали ему для игры скрепки и лоскутки, и Саймон гордился, что он сын Шауля — по его светлому кабинету и всеобщему почтению ясно было, что Шауль здесь главный. Качая Саймона на коленях, отец показывал ему, как кроить и шить. Когда Саймон подрос, Шауль стал брать его с собой на ткацкие фабрики за твидом и шелками, что будут в моде в новом сезоне, и в магазин «Сакс Пятая авеню», где он покупал последние модели, чтобы взять их за образцы. После работы, когда мужчины собирались у Шауля в кабинете поиграть в черву или покурить сигары и обсудить забастовку учителей или ассенизаторов, Суэцкий канал или войну Судного дня, Саймону разрешалось посидеть рядом.

Тем временем мало-помалу проступило из мрака и предстало наконец перед Саймоном во всей неотвратимости его будущее. Дэниэл с детства мечтал стать врачом, а младшему, Саймону, всегда было неуютно даже в собственном теле, не говоря уж о двубортном костюме. Когда он стал подростком, женские тряпки ему прискучили, а от прикосновения к шерсти стали чесаться руки. Ему было не по себе от напряжённого внимания Шауля — он чувствовал, что не за горами день, когда отец удалится от дел, пусть в это пока и не верилось. Он огрызался на Артура, который всегда был на стороне отца, а его, Саймона, гонял туда-сюда, как собачонку. А главное, с сожалением понял, что мастерская для Шауля настоящий дом, а работники знают его лучше, чем родные дети.

Сегодня Артур явился с закусками и подносом копчёной рыбы. Вытянув длинную, как у гуся, шею, он целует Герти в щёку.

— Что же нам делать, Артур? — причитает Герти, уткнувшись ему в пиджак.

— Ужас, — откликается Артур. — Кошмар.

На его плечах и стёклах роговых очков поблёскивают дождинки, но взгляд цепкий.

— Слава богу, что есть вы. И Саймон, — говорит Герти.


В последнюю ночь шива , когда Герти уже спит, они вчетвером забираются на чердак. Все изнурены и подавлены, воспалённые глаза обведены тёмными кругами, животы свело. Острота горя не притупилась; Саймон и не верит, что горе может когда-нибудь отступить. Дэниэл и Варя устроились на рыжем бархатном диване с продранными подлокотниками, Клара, сев на пёструю оттоманку, доставшуюся от покойной миссис Блюменстайн, наливает бурбон в четыре щербатые чашки.

— Итак, ваши планы? — Саймон, сидя на полу по-турецки и помешивая пальцем янтарную жидкость, бросает взгляд на Дэниэла и Варю. — Завтра отчаливаете?

Дэниэл кивает. И он, и Варя едут утренним поездом каждый в свой университет. С Герти они уже попрощались, дав слово вернуться через месяц, сразу после экзаменов.

— Дальше тянуть некуда, провалюсь, — поясняет Дэниэл. — Кое-кого из нас, — он подталкивает ногой Клару, — волнуют такие пустяки.

Клара через две недели заканчивает школу, но уже объявила родным, что на выпускной не идёт. («Вышагивать друг за дружкой в ногу, как пингвины? Очень надо!») Варя изучает биологию, Дэниэл надеется стать военным врачом, а Клара учиться дальше не собирается. Она мечтает творить волшебство.

Клара провела уже девять лет в ученицах у Ильи Главачека, старого эстрадного актёра и иллюзиониста, и подрабатывает у него в магазине «Илья и К°: Всё для магии». В магазин она впервые попала, когда ей было девять — в тот раз она купила у Ильи «Книгу гаданий», а теперь Илья ей как второй отец. Чешский иммигрант, очевидец двух мировых войн, Илья — семидесятидевятилетний старик, похожий на тролля, скрюченный артритом, с белоснежным пушком на лысине — рассказывает невероятные истории о своей сценической жизни — о том, как разъезжал по мрачнейшим из паноптикумов Среднего Запада и его карточный стол стоял в шаге от заспиртованных человеческих голов; как в пенсильванском шапито он показывал трюк с исчезновением бурого сицилийского ослика по кличке Антонио, под шквал аплодисментов тысячи зрителей.

Да только больше века минуло с тех пор, как братья Дэвенпорт вызывали духов в салонах богачей, а Джон Невил Маскелайн заставил летать женщину в Египетском театре Лондона. Теперь самые удачливые фокусники Америки довольствуются театральными спецэффектами или устраивают замысловатые шоу в Лас-Вегасе. И женщин среди них можно по пальцам перечесть. Когда Клара зашла в старейший в стране магазин для фокусников «У Маринки», парень за прилавком презрительно оглядел её и указал на книжную полку «Чёрная магия». («Урод», — буркнула Клара, но «Кровавые обряды в демонологии» всё-таки купила, лишь затем, чтобы его позлить.)

Вдобавок Клару сильнее влечёт не на большую арену — не к ярким огням, вечерним костюмам и левитации с проволочной страховкой, — а к тем из фокусников, кто поскромнее, туда, где секреты мастерства передаются из рук в руки, как смятые долларовые бумажки. По воскресеньям она ходит в Центральный парк посмотреть, как выступает на своём обычном месте, у памятника Вальтеру Скотту, уличный фокусник Джефф Шеридан. Но сумеет ли она фокусами заработать на жизнь? Нью-Йорк уже не тот. У них в квартале на смену хиппи пришли хардкор-панки, на смену траве — тяжёлые наркотики. На Двенадцатой улице и Авеню А хозяйничают пуэрто-риканские банды. Однажды Клару ограбила на улице шайка молодчиков — могло быть и хуже, но мимо, на её счастье, как раз проходил Дэниэл.

Варя стряхивает в пустую чашку пепел.

— Ты всё-таки не передумала уезжать? Бросишь маму вот так?

— Я всегда хотела уехать, Варя. Давно собираюсь.

— Что ж, планы иногда меняются. Порой так нужно.

Клара вскидывает бровь:

— И что ж ты свои не поменяешь?

— Не могу, у меня экзамены.

Руки у Вари сжаты, спина прямая. Варя всегда была жёсткой, неуступчивой, шла по жизни как канатоходец, следя за каждым шагом. Когда ей исполнилось четырнадцать, она не смогла одним махом задуть все свечи на именинном торте, и восьмилетний Саймон, встав на цыпочки, задул оставшиеся три. Варя плакала так, что даже Шауль с Герти и те испугались. Она далеко не красавица, не то что Клара, равнодушна к нарядам и косметике. Единственная её гордость — волосы до пояса. Природный их цвет — буроватый, как пыльная дорога летом — ничем не примечателен, но Варя не желает его менять. Клара же красит волосы в кричащий химически-рыжий. Когда она приводит в порядок корни, вся раковина в кровавых подтёках.

— Экзамены! — отмахивается Клара, будто речь о ерунде, которую Варе давно пора перерасти.

— И куда же ты собралась? — интересуется Дэниэл.

— Пока не решила. — Голос у Клары спокойный, но лицо напряжённое.

— Боже! — Варя чуть не падает. — У тебя даже планов никаких нет?

— Я жду, — поясняет Клара. — Жду, когда мне откроется план.

Саймон смотрит на сестру. Он знает, как её пугает будущее. И знает, что она искусно прячет свой страх.

— Допустим, откроется тебе план, — говорит Дэниэл, — будешь знать, куда ехать. Как ты туда доберёшься? Денег на машину у тебя нет. На авиабилет и то не наскребёшь.

— Сейчас новая мода, автостоп, Дэнни. — Во всей семье одна Клара до сих пор называет брата Дэнни, как в детстве, с намёком на мокрую постель, кривые зубы и, хуже того, на семейную поездку в Лавалетт, штат Нью-Джерси, когда он наложил в вельветовые штаны, испортив первый день отдыха и заднее сиденье взятого напрокат «шевроле». — Все крутые ребята так ездят.

— Клара, умоляю тебя! — восклицает Варя, тряхнув головой. — Обещай, что не поедешь автостопом. Через всю страну! Тебя же убьют!

— Ну уж точно не убьют. — Затянувшись, Клара выпускает дым в сторону, подальше от Вари. — Но ради твоего спокойствия, так уж и быть, поеду автобусом.

— Автобусом ехать несколько дней, — замечает Дэниэл.

— Зато дешевле, чем поездом. И вот что ещё. По-вашему, я и вправду маме здесь нужна? Без меня ей, думаю, проще. — За известием, что Клара не собирается в колледж, последовали затяжные баталии между нею и Герти, а за ними — обиженное молчание. — Я же не одну её бросаю. Сай-то остаётся.

Клара тянется к Саймону, ласково сжимает его колено.

— Ты ведь не расстраиваешься, Саймон? — спрашивает Дэниэл.

Не то слово. Можно представить, каково ему будет, когда все разъедутся: он и Герти вдвоём, как в ловушке, — бесконечный траур — «Саймон!» — незримое вездесущее присутствие отца. Ночные пробежки — куда угодно, лишь бы подальше от дома. И дело — разумеется, дело! — теперь оно принадлежит ему по праву. Хуже того, он лишится Клары, своей союзницы. Но, чтобы её не огорчать, он пожимает плечами:

— He-а. Клара пусть делает что хочет. Жизнь-то у нас одна, верно?

— Насколько мы знаем. — Клара тушит сигарету. — А вы об этом никогда не задумываетесь?

Дэниэл поднимает брови:

— О жизни после смерти?

— Нет, — поправляет Клара, — о том, кто сколько проживёт.

Заговор молчания нарушен.

— Только не надо про ту старую ведьму! — морщится Дэниэл.

Клара вздрагивает, будто это её оскорбили. За все эти годы они ни разу не говорили о гадалке с Эстер-стрит. Однако сейчас Клара пьяна, Саймон чувствует это по блеску её глаз, по тому, как она слегка шепелявит.

— Эх вы, трусы, — заявляет она. — Ни у кого духу не хватает признаться.

— В чём признаться? — спрашивает Дэниэл.

— Что она вам сказала. — Клара тычет в него ногтем с облупленным красным лаком. — Валяй, Дэниэл! Что, слабо?

— Нет.

— Трус! — кричит Клара и, прикрыв глаза, криво ухмыляется.

— Даже если б хотел, не сказал бы, — отвечает Дэниэл. — Лет десять прошло, а то и больше. Вы всерьёз думаете, что я запомнил?

— А я помню, — признаётся Варя. — Двадцать первого января 2044-го. Вот так.

В два счёта осушив чашку, Варя ставит её на пол. Клара изумлённо смотрит на сестру. И, схватив бутылку бурбона за горлышко, протягивает сначала Варе, потом себе.

— Что-о? — переспрашивает Саймон. — Восемьдесят восемь?

Варя кивает.

— Поздравляю. — Клара щурится. — Мне она сказала, что я умру в тридцать один.

— Что за бред! — хмыкает Дэниэл.

Клара поднимает чашку:

— Надежда умирает последней!

— Ага. — Дэниэл пьёт до дна. — Двадцать четвёртого ноября 2006-го. Ты меня переплюнула, Ви.

— Сорок восемь, — подытоживает Клара. — Боишься?

— Ни капельки. Старая карга ляпнула первое, что в голову взбрело. Так я и поверил. Я же не дурак! — Он со стуком ставит чашку на дощатый пол. — А ты, Сай?

Саймон курит седьмую сигарету. Затягивается, выпускает дым, глядя в стену.

— Молодым.

— Молодым — это сколько? — допытывается Клара.

— Не ваше дело.

— Да хватит тебе! — успокаивает его Варя. — Вот глупости! У неё есть над нами власть, только если мы сами позволим, — а она мошенница, это же очевидно. Восемьдесят восемь? Я вас умоляю. С таким пророчеством можно и в сорок под грузовик угодить.

— Почему же остальным она ничего хорошего не предсказала? — недоумевает Саймон.

— Не знаю. Для разнообразия? Нельзя же всем одно и то же говорить. — Щёки у Вари полыхают. — Зря мы тогда к ней пошли. Вбила нам в голову всякие глупости, да и только.

— А всё Дэниэл, — встревает Клара. — Это он нас подбил.

— Без тебя знаю! — шипит Дэниэл. — А ты и рада, первая побежала!

В душе у Саймона закипает ярость. В этот миг он их всех ненавидит: и Варю, расчётливую, себе на уме, старше его на целую жизнь; и Дэниэла — тот много лет назад застолбил медицину, а ему, Саймону, осталось дело Голдов; и Клару — за то, что бросает его. Всех ненавидит. У каждого из них есть выход, а он в тупике.

— Ребята! — кричит он. — Хватит! Тихо все, ладно? Папа умер. Можете заткнуться нахер? — Властные нотки в собственном голосе удивляют его.

Даже Дэниэл и тот теряется. Но тут же откликается:

— «Саймон говорит…»[12]


Варя и Дэниэл идут в спальню, а Клара с Саймоном — на крышу, тащат туда подушки и одеяла и засыпают на бетоне, при свете затянутой дымкой луны. Их будят ещё затемно. Наверное, Герти — но нет, над ними склоняется худое, измученное Варино лицо.

— Мы уезжаем, — шепчет Варя. — Такси внизу.

Из-за её плеча выглядывает Дэниэл, смотрит холодно из-под очков. Под глазами круги, отливают синевой, как рыбья чешуя, в углах рта залегли морщинки-скобки — или всегда были?

Клара подносит руку к глазам:

— Уже?!

Варя отводит ладонь от Клариного лица, приглаживает ей волосы:

— Давай попрощаемся. — Голос у неё ласковый.

Клара приподнимается, её руки обвивают Варину шею плотным кольцом.

— Пока, — шепчет она.

Варя и Дэниэл уходят, и вскоре небо вспыхивает багрянцем, потом — янтарём. Саймон зарывается лицом в Кларины волосы — пахнут дымом.

— Не уезжай, — просит он.

— Надо, Сай.

— Что тебя там ждёт хорошего?

— Кто знает… — Кларины глаза слезятся от усталости, из зрачков будто струится свет. — В этом-то всё и дело.

Они встают, сворачивают одеяла.

— Поехали со мной, — добавляет Клара, пристально глядя на Саймона.

Саймон смеётся:

— Да уж, поехали! Бросить школу, недоучившись два года? Мама меня убьёт!

— Удерёшь подальше — не достанет.

— Нет, нельзя мне.

Клара подходит к краю крыши, облокачивается на парапет. На ней синий пушистый свитер и обрезанные джинсы. Она смотрит куда-то в сторону, но Саймон чувствует, что сестра напряжена. Можно подумать, лишь прикинувшись безразличной, Клара может сказать:

— Махнём в Сан-Франциско.

У Саймона перехватывает дыхание.

— Не надо об этом.

Нагнувшись, он берёт под мышки обе подушки. Ростом он метр семьдесят два, как Шауль, стройный, ноги быстрые, крепкие. Пухлые красные губы и русые кудри, наследие далёкого предка-арийца; девчонки в классе вздыхают, но совсем не о той публике мечтает Саймон.

Вагины его никогда не привлекали: бездонные дыры, складки, как у капусты. Он жаждет схватки с равным, жаждет ощутить кипучий натиск члена, нани-заться во всю длину Знает об этом только Клара. Когда родители ложились спать, Саймон с Кларой вылезали в окно и спускались по пожарной лестнице на улицу; у Клары в сумочке из искусственной кожи лежал газовый баллончик. Они шли в «Ле Жардин», где дискотеки вёл Бобби Гуттадаро, или ехали на метро на Двенадцатую Западную, где бывший цветочный магазин превратили в танцзал. Там Саймон и познакомился с танцором гоу-гоу, который рассказал ему про Сан-Франциско. Они сидели в саду на крыше, и танцор говорил, что там в городском совете есть гей и есть газета для геев, что геи могут занимать любые должности и сколько угодно заниматься сексом, ведь в Сан-Франциско нет законов против содомии. «Ты себе и представить не можешь», — сказал танцор, и с тех пор Саймон только и делал, что представлял.

— А почему нет? — Клара оборачивается. — Мама, конечно, разозлится. Но я представляю, что за жизнь тебя здесь ждёт, Сай, — не пожелала бы тебе такого. Да ты и сам не желаешь. Мама мечтает, чтобы я училась дальше, но хватит с неё Дэнни и Ви. Она должна понять, что я не она. А ты не папа. Господи, ну какой из тебя портной? Тоже мне портной! — Она многозначительно умолкает, чтобы слово отложилось у него в сознании. — Неправильно это. И несправедливо. Так что назови мне хоть одну причину. Хоть одну вескую причину, почему тебе нельзя жить по-своему.

Едва он даёт волю своим мыслям, мечта завладевает им целиком. Манхэттен — настоящий оазис, тут есть и гей-клубы, и даже бани, — но Саймону боязно утверждать себя в новой роли здесь, где он вырос. На его глазах въезжают в район художники и музыканты, ненавистные отцу «Фейгеле»[13], — буркнул как-то Шауль, мрачно наблюдая, как трое худощавых парней заносят инструменты — целый оркестр — в бывшую квартиру Сингхов. Подхватила это идишское словцо и Герти, и пусть Саймон делает вид, что не слышит, он всякий раз напрягается, будто речь о нём.

В Нью-Йорке он жил бы для родителей, а в Сан-Франциско заживёт для себя. И вдруг — пусть он гонит от себя эту мысль, всячески её избегает, — вдруг гадалка с Эстер-стрит была права? Стоит об этом подумать, и мир вокруг вспыхивает иными красками, и хочется побольше успеть, и каждый миг кажется бесценным.

— Господи, Клара! — Он подходит к парапету, становится с ней рядом. — А тебе-то туда зачем?

Клара, сощурившись, глядит на кровавый восход.

— Тебе больше некуда. А мне всё равно куда.

Лицо её ещё не утратило детскую округлость, зубы неровные, и улыбка слегка хищная, но при этом обаятельная. Сестрёнка.

— Смогу ли я кого-то ещё полюбить, как тебя? — спрашивает Саймон.

— Да ладно тебе! — Клара смеётся. — Полюбишь, никуда не денешься, и намного сильней, чем меня!

Они на седьмом этаже, а внизу по Клинтон-стрит бежит парень в тонкой белой футболке и синих нейлоновых трусах. Саймон смотрит, как ходит у него под футболкой грудь, как работают мускулистые ноги. Смотрит и Клара.

— Давай сбежим, — говорит она.


2

В вихре света и красок приходит май. В парке Рузвельта пробиваются из травы крокусы. В последний школьный день Клара врывается домой с пустой рамкой для аттестата, сам аттестат вышлют чуть позже, но Клара будет уже далеко. Герти знает о её отъезде, и Кларин чемодан стоит в прихожей. Но она не знает, что Саймон — его чемодан спрятан под кроватью — едет с Кларой.

С собой он почти ничего не берёт, лишь самое нужное или самое драгоценное. Две полосатые велюровые футболки поло, красную матерчатую сумку на завязках, коричневые вельветовые брюки клёш — в них он был, когда ему подмигнул в поезде незнакомый пуэрториканец, это пока что самый романтический эпизод в его жизни. Золотые часы с кожаным ремешком, подарок Шауля, и синие замшевые кроссовки «Нью Баланс 320», самые удобные на свете.

Кларин чемодан поувесистей, в нём лежит подарок, который она получила от Ильи Главачека в последний день работы. В ночь накануне отъезда Клара рассказывает Саймону историю подарка.

— Принеси мне вон тот ящик, — велел Илья.

Ящик, чёрный, деревянный, сопровождал его всюду, от интермедий до цирков, пока в 1931-м Илья не заболел полиомиелитом («Как раз вовремя, — шутил он, — к тому времени кино убило водевиль»). Илья всегда называл его просто «тот ящик», но Клара знала, что им он дорожил больше всего на свете. Клара послушно вынесла ящик и водрузила на прилавок, чтобы Илье не вставать с кресла.

— Возьми его себе, — сказал старик. — Ладно? Он твой. Пользуйся, радуйся. Он должен быть всегда в пути, милая моя, а не пылиться в чулане у старого калеки. Умеешь раскладывать? Иди, покажу. — Он встал, опираясь на трость, и на глазах у Клары превратил ящик в стол, как делал при ней множество раз. — Вот сюда кладёшь карты, сама стоишь вот здесь.

Клара попробовала.

— Вот так! — Старик улыбнулся лепреконьей улыбкой. — Тебе идёт!

— Илья… — Почувствовав, что плачет, Клара смутилась. — Не знаю, как вас благодарить.

— Просто пользуйся — и всё. — Илья махнул рукой и, стуча тростью, заковылял в чулан — сделал вид, будто переставляет товары на полках, а на самом деле ушёл погрустить в одиночку, догадалась Клара. Ящик она принесла домой и сложила в него все свои инструменты: три шёлковых платка; набор увесистых серебряных колец; кошелёк, набитый монетами в четверть доллара; красные шарики величиной с клубничину; три медные чаши и колоду карт, мягких от старости, как лоскутки.

Саймон знает, что Клара талантлива, но её одержимость чудесами его тревожит. То, что в детстве было мило, для взрослой девушки по меньшей мере странно. Саймон надеется, что страсть её угаснет, когда они приедут в Сан-Франциско, где жизнь куда интересней, чем её чёрный ящик.

В ту ночь он долго не может уснуть. Теперь, когда Шауля нет, запрет снят: отец так и не узнал правды о Саймоне, а дело мог бы возглавить Артур. Но как же мама? Саймон обдумывает доводы в свою защиту. Так уж устроен мир, твердит он себе, дети вырастают и покидают родителей, и, если на то пошло, у людей этот процесс растянут до неприличия. Лягушка-отец носит головастиков во рту, но те выпрыгивают, едва отвалится хвост. (Точнее, так думает Саймон — на уроках биологии он вечно витает где-то.) Тихоокеанские лососи рождаются в пресной воде и уходят в океан, а как настает пора метать икру и умереть — возвращаются за сотни миль обратно, в родные реки. Так и он сможет вернуться когда угодно.

Наконец его одолевает сон, и он видит себя лососем, прозрачной коралловой икринкой плывёт сквозь молоки в материнское гнездо на дне ручья. Вылупившись из икринки, хоронится в тёмных заводях, ест что придётся. Чешуя его темнеет; он проплывает тысячи миль. Вначале его окружают сотни других рыб, трутся скользкими боками, но постепенно стая редеет. Когда приходит пора возвращаться домой, он понимает, что забыл дорогу назад, в ручей, где появился на свет. Слишком далеко он уплыл, назад пути нет.


Просыпаются они чуть свет. Клара будит Герт


убрать рекламу







и, прощается, обнимает её. Спускается на цыпочках по лестнице с двумя чемоданами, пока Саймон завязывает шнурки. Он выходит в коридор и, переступив через скрипучую половицу, осторожно шагает к двери.

— Ты куда собрался?

Саймон оборачивается, сердце стучит как бешеное. В дверях спальни стоит мать, кутаясь в просторный розовый халат, который носит с Вариного рождения; обычно она спит в бигуди, но сегодня волосы у неё распущены.

— Я просто… — Саймон переминается с ноги на ногу. — За бутербродом.

— Шесть утра — какой бутерброд?

Щёки у Герти пылают, глаза от страха округлились и блестят, как две чёрные жемчужины.

Из глаз Саймона вот-вот брызнут слёзы. Герти стоит, как боксёр перед схваткой, широко расставив розовые ноги, толстые, как свиные отбивные. Когда Саймон был маленьким, они с Герти, проводив старших в школу, играли в игру, которую называли «Танцующий шарик». Герти включала радио «Мотаун» — при Шауле она эту волну никогда не слушала — и надувала красный воздушный шарик, не очень туго. Танцуя, они гоняли шарик по квартире, из ванной в кухню, стараясь, чтобы он не коснулся пола. Саймон был шустрый, Герти грузная; вместе они удерживали шарик на весу до конца радиопередачи. Вспомнив вдруг, как Герти ломилась через столовую и на ходу опрокинула подсвечник (с рёвом: «Ничего не разбилось!»), Саймон сдерживает неуместный смешок — если дать ему волю, он неминуемо перейдёт в рыдания.

— Мама, — говорит он, — я хочу сам решать, что мне делать.

Саймон злится на себя за умоляющий тон. Его вдруг неудержимо тянет обнять мать, но Герти смотрит в окно, на Клинтон-стрит. Когда она поворачивается к Саймону, в глазах у неё обречённость; никогда прежде Саймон не видел у неё такого взгляда.

— Ладно, топай за своим бутербродом. — Герти вздыхает. — Только зайди после школы в мастерскую.

Артур тебе расскажет, что и как. Ты должен туда заходить каждый день — теперь, когда отец…

Тут Герти умолкает.

— Ладно, мам, — отвечает Саймон, в горле пересохло.

Герти благодарно кивает, и Саймон, пока не передумал, летит вниз по лестнице.


Путешествие на автобусе представлялось Саймону сказкой, но до первой пересадки он почти всё время спит. Не в силах больше думать о своём последнем разговоре с матерью, он засыпает, положив голову Кларе на плечо, а Клара вертит в руках то колоду карт, то пару миниатюрных стальных колец, и он то и дело просыпается под тихое звяканье или шуршание. На другое утро в шесть десять они выходят где-то в Миссури и ждут автобуса до Аризоны, а в Аризоне садятся на автобус до Лос-Анджелеса. Оттуда до Сан-Франциско ещё девять часов пути. Когда они наконец на месте, Саймон чувствует себя мерзейшим существом на всём белом свете. Льняные волосы слиплись и потемнели от пыли, одежду он не менял три дня. Но над головой бездонное синее небо, прохожие на Фолсом-стрит с ног до головы одеты в кожу, и у Саймона ёкает сердце. Он смеётся, коротко и радостно. Так тявкает, бухаясь в воду, щенок.

На три дня их приютил Тедди Винкельман — когда-то они вместе учились в школе, а теперь он обосновался здесь. Он свёл дружбу с сикхами, называет себя Бакшиш Хальса. У него двое соседей по квартире: Сюзи продаёт цветы у стадиона Кэндлстик-парк, а Радж — смуглый, чёрные волосы до плеч — все выходные валяется на диване в гостиной с книжкой Маркеса. Квартира совсем не такая, как представлял Саймон: вместо затянутого паутиной викторианского дома — узкий коридор с рядом сырых комнат, почти как у них на Клинтон-стрит, семьдесят два. Обстановка, однако, отличается: к стене пришпилен окрашенный вручную кусок ткани, наизнанку, как звериная шкура, а дверные проёмы украшены гирляндами фонариков-перчиков. На полу пластинки и пивные бутылки, и так густо пахнет ароматическими палочками, что Саймон, входя в дом, всякий раз кашляет.

В субботу Клара обводит красной ручкой объявление в газете о сдаче квартиры: «2 спальни/1 ванная. $ 389/мес., светлая, просторная, паркет. Памятник архитектуры! ШУМНЫЕ СОСЕДИ». Они едут на трамвае «джей» в сторону Семнадцатой улицы и Маркет-стрит — и вот он, Кастро, маленький рай, которым Саймон бредил столько лет. Саймон смотрит на кинотеатр «Кастро», на коричневый козырёк над баром «Тоуд-Холл»; на пожарных лестницах и на каждом крыльце кучкуются парни с сигаретами, в узких джинсах и во фланелевых рубашках, а то и вовсе без рубашек. Так давно об этом мечтать и наконец обрести, когда тебе ещё так мало лет, — всё равно что заглянуть в будущее. «Это здесь и сейчас, — твердит он себе в пьяном восторге. — Вот твоя жизнь». Они с Кларой едут в Коллингвуд, тихий квартал с рядами пышных деревьев и разноцветных домиков в эдвардианском стиле. Останавливаются перед большим прямоугольным зданием. На первом этаже клуб, в этот час он закрыт, но в окна видны лиловые диваны, зеркальные шары, высокие платформы-пьедесталы. Название клуба выведено краской на стекле: «ПУРПУР».

Квартира прямо над клубом. Просторной её не назовёшь, и о двух спальнях речи нет, поскольку одной спальней служит гостиная, другой — чулан. Зато она светлая, с золотистым паркетом и окнами-фонарями, и за первый месяц им есть чем заплатить. Клара вытягивает руки, оранжевая блузка с рюшами задирается, обнажив розовую полоску кожи. Клара кружится — раз, другой, как фарфоровая чашка, как дервиш, его сестрёнка, посреди гостиной в их новой квартире.


Они покупают разномастную посуду в магазинчике на Чёрч-стрит, а мебель — на распродаже на Даймонд-стрит. На Дуглас-стрит Клара присматривает два односпальных матраса — новых, ещё в пластиковой упаковке, — и они, пыхтя, втаскивают их к себе наверх.

Отпраздновать новоселье решают в клубе. Перед выходом Бакшиш Хальса приносит траву и таблетки. Радж бренчит на гавайской гитаре, Сюзи устроилась у него на коленях; Клара, примостившись у стены, играет с волшебной рыбкой, что привезла от Ильи. Бакшиш Хальса что-то шепчет в ухо Саймону про Анвара Садата, но у Саймона всё плывёт перед глазами и тянет поцеловать Бакшиша Хальсу. Нет ни секунды на раздумья: они в клубе, танцуют в гуще народа, вспыхивают на лицах красные и синие огни. Бакшиш Хальса сдёргивает тюрбан, пряди волос хлещут его по лицу, как плети. Какой-то человек, рослый, плечистый, весь в красивых зелёных блёстках, носится как метеор, оставляя за собой огненный след. Саймон продирается сквозь толпу, тянется к нему, и их губы встречаются с неожиданной страстью. Первый поцелуй в его жизни.

И вот они мчат сквозь ночь в такси, стиснутые на заднем сиденье. Его спутник расплачивается. Луна будто качается на гвозде, как плохо прибитый к двери номерок, тротуар стелется под ногами ковровой дорожкой. Они заходят в серебристую многоэтажку, поднимаются на лифте куда-то на верхотуру.

— Где мы? — спрашивает Саймон, заходя следом за хозяином в дверь в конце длинного коридора.

Хозяин идёт на кухню, но свет не включает, лишь уличные фонари горят за окном. Когда глаза привыкают к полумраку, Саймон видит опрятную, обставленную по моде гостиную: белый кожаный диван, стеклянный столик с хромированными ножками. На стене напротив картина — яркие, светящиеся мазки.

— Финансовый район. Ты приезжий?

Саймон, кивнув, подходит к окну, смотрит на деловые здания с подсветкой. Улицы внизу почти пусты, пара бродяг да пара такси не в счёт.

— Что-нибудь принести? — кричит из кухни хозяин, держась за ручку холодильника. Кайф от таблеток почти улетучился, но даже на трезвую голову новый знакомый кажется привлекательным: стройный, мускулистый, с правильными чертами — модель с обложки.

— Как тебя зовут? — спрашивает Саймон.

Хозяин достаёт бутылку белого:

— Будешь?

— Ага. — Помолчав, Саймон добавляет: — Не хочешь говорить, как тебя зовут?

Новый знакомый подсаживается к нему на диван с двумя бокалами.

— В подобных случаях обычно не говорю. Но можешь звать меня просто Ян.

— Ладно. — Саймон через силу улыбается, хотя ему слегка тошно — и от сравнения с другими (сколько их было, «подобных случаев»?), и от скрытности Яна. Разве не затем съезжаются в Сан-Франциско геи, чтобы жить открыто? Но, возможно, придётся запастись терпением. Саймон представляет их будущие встречи: как они с Яном лежат на пледе в парке «Золотые ворота», как жуют бутерброды на пляже Оушен-Бич, а над ними кружат чайки, серые крылья вспыхивают на солнце, отливая рыжиной.

Ян улыбается. Он старше Саймона лет на десять, а то и на пятнадцать.

— У меня охренеть как стоит, — говорит он.

Саймон вздрагивает, внутри нарастает желание. Ян уже стягивает брюки, затем бельё, и вот он: пунцовый, с гордо поднятой головкой — член, достойный короля. Саймону тоже становится тесно в джинсах, он встаёт, чтобы их стащить, застревает ногой в штанине, срывает. Ян опускается на колени, к нему лицом. В узком закутке между диваном и стеклянным столиком он тянет Саймона к себе за ягодицы, и мгновенно — ничего себе! — член уже у Яна во рту.

Саймон стонет, тело его дергается вперед. Ян одной рукой упирается ему в грудь и сосет, а Саймон задыхается от изумления и долгожданного, запредельного удовольствия. В жизни это ещё приятней, чем он представлял, — мучительное, бездумное блаженство, этот рот на нем, словно густо печет солнце. Когда он уже на краю оргазма, Ян, отстранившись, хитро ухмыляется.

— Хочешь забрызгать сплошь весь этот прекрасный чистый пол? Хочешь обкончать этот прекрасный паркет весь сплошняком?

Саймон недоумённо вздыхает — совсем не того он хочет.

— А ты?

— А я хочу, — говорит Ян. — Да, хочу — И подползает на коленях, и член — багровый, почти пурпурный — нацелен на Саймона, будто скипетр. Вдоль ствола извилисто змеится набухшая вена.

— Слушай, — просит Саймон, — давай передохнём, а? Совсем недолго, секундочку?

— Ага, давай. Что нам стоит? — Ян разворачивает Саймона лицом к окну и, зажав в руке его член, дрочит. Саймон стонет, и вдруг тупая боль в коленях напоминает ему, где он находится, возвращает его к Яну, а тот настойчиво пытается раздвинуть ему членом ягодицы.

— Можно… — Саймон тяжко вздыхает, он почти дошёл до грани, и слова даются нелегко. — Можно, мы, ну?

Ян садится на корточки.

— Чего, смазки?

— Смазки. — Саймон сглатывает. — Ага.

На самом деле не смазка ему нужна, а способ потянуть время. Когда Ян выскакивает в коридор, Саймон переводит дух. «Запомни это, — говорит он себе, — за секунду до…» Он слышит шлёпанье босых ног, затем Ян плюхается рядом и ставит подле себя ярко-оранжевую бутылочку. С чавканьем выдавив смазку, натирает руки.

— Всё хорошо? — спрашивает Ян.

Саймон, собравшись с духом, упирается ладонями в пол.

— Всё хорошо.

Солнце светит сквозь шторы. Плеск воды в душе, запах чужих простынь, чужого тела. Саймон лежит голый на широкой двуспальной кровати, под толстым белым одеялом. Он приподнимается — ноги гудят, подташнивает, — прищурившись, оглядывает комнату. Закрытая боковая дверь — наверное, в ванную; фотографии в тонких чёрных рамках — городские пейзажи; стенной шкаф с рядами пиджаков и рубашек, подобранных по цвету.

Саймон выбирается из постели, ищет глазами на полу одежду — должно быть, оставил в гостиной. Ночь он помнит смутно, и она кажется ему самым ярким в его жизни цветным сном, а не явью. Джинсы и тенниска лежат скомканные под кофейным столиком, его любимые кроссовки брошены под дверью. Наспех одевшись, он смотрит в окно — внизу спешат куда-то люди с портфелями и стаканчиками кофе. Где-то в другом мире утро понедельника.

Плеск воды в душе стихает. Саймон возвращается в спальню, а из ванной выходит Ян, с полотенцем вокруг бёдер.

— Привет! — Улыбнувшись Саймону, он снимает полотенце, энергично вытирает голову. — Хочешь чего-нибудь? Кофе?

— Хмм, — медлит Саймон. — Да нет, не надо. — Он смотрит, как Ян роется в стенном шкафу, достаёт чёрные трусы, тонкие чёрные носки. — Где ты работаешь?

— «Мартел и Макрэй». — Ян застёгивает дорогую на вид белую рубашку и тянется за галстуком.

— Это что?

— Финансовое консультирование. — Ян хмурится, глядя в зеркало. — Да ты, я вижу, и вправду не знаешь ничего?

— Я же говорил, я приезжий.

— Да успокойся. — У Яна чересчур ослепительная улыбка адвоката.

— А на работе, — спрашивает Саймон, — знают, что тебе нравятся парни?

— Да ну! — Ян коротко смеётся. — И не хочу, чтоб знали.

Он отходит от шкафа, и Саймон пропускает его вперёд.

— Ну, я побежал. А ты будь как дома, хорошо? Главное, дверь за собой захлопни, когда будешь уходить. Она автоматическая, — объясняет Ян. Схватив из шкафа в коридоре пиджак, он задерживается в дверях. — Было здорово.

Оставшись один, Саймон застывает на миг. Клара не знает, где он. И Герти, наверное, с ума сходит. Восемь утра — значит, в Нью-Йорке одиннадцать; шесть дней, как он уехал. Что он за человек, поступать так с матерью? В кухне на столе он находит телефон. Слушая гудки, представляет телефонный аппарат у них дома — кнопочный, кремового цвета. Мысленно видит, как Герти спешит к телефону — мамочка, родная, надо ей всё объяснить, — как она нетерпеливо хватает трубку.

— Алло!

Саймон вздрагивает: Дэниэл.

— Алло, — повторяет Дэниэл. — Кто говорит?

Саймон откашливается.

— Привет!

— Саймон! — Дэниэл выдыхает, протяжно и шумно. — Господи! Какого хрена, Саймон! Где тебя носит?

— Я в Сан-Франциско.

— И Клара с тобой?

— Да, со мной.

— Ясно. — Дэниэл говорит не спеша, с расстановкой, будто обращаясь к капризному ребёнку — И что же ты делаешь в Сан-Франциско?

— Погоди. — Саймон потирает лоб, в висках стучит от боли. — Ты же должен быть на занятиях.

— Да, — произносит Дэниэл с прежним ледяным спокойствием, — да, Саймон, я должен быть на занятиях. Хочешь знать, почему я не на занятиях? Потому что мама мне позвонила в истерике в пятницу вечером, когда ты не вернулся домой, а я, как сраный примерный сын, как единственный, блядь, разумный человек в семье, приехал, чтобы быть рядом. Не миновать мне хвостов в этом семестре.

Голова у Саймона кругом. Не в силах всё это осмыслить, он лишь говорит:

— Варя тоже разумная.

Дэниэл будто не слышит.

— Так я повторюсь. За каким чёртом ты подался в Сан-Франциско?

— Мы решили уехать.

— Да, это я понял. Не сомневаюсь, было КЛЁВО! Поразвлекались, и хватит. Теперь подумаем, что тебе делать дальше.

Что делать дальше? Небо за окном — безбрежная синь.

— Смотрю расписание на завтра, — продолжает Дэниэл, — есть поезд из Фолсома, в час дня. Пересадка в Солт-Лейк-Сити, вторая в Омахе. Это тебе обойдётся в сто двадцать баксов — надеюсь, они у тебя имеются, ведь не с пустым карманом ты ехал через всю страну, — но если ты ещё глупее, чем я думал, переведу их на Кларин счёт. Тогда придётся тебе подождать и уехать в четверг. Договорились? Саймон? Ты слушаешь?

— Никуда я не поеду. — Саймон плачет: он понял, что назад пути нет — между ним и домом будто выросла стеклянная стена, прозрачная, но непреодолимая.

Голос Дэниэла смягчается:

— Ну-ну, малыш. Понимаю, на тебя столько всего навалилось. Как и на всех нас. Папы нет — немудрено, что на тебя накатило. Но имей же совесть! Ты нужен маме, нужен в мастерской. Нам нужна и Клара, но… но на неё уже рукой махнули, понимаешь? Вот что, я знаю, как она это умеет. Если она что задумала, то хоть кол на голове теши. Вот она тебя и уговорила. Но она не имеет права впутывать тебя в свои авантюры. То есть… Господи, тебе же в школе ещё два года учиться. Одно слово, ребёнок.

Саймон молчит. Издалека слышен голос Герти:

— Дэниэл! С кем ты там разговариваешь?

— Подожди, мам! — кричит Дэниэл.

— Я здесь, Дэн. Жду.

— Саймон, — продолжает Дэниэл строго, — ты хоть можешь представить, каково мне здесь? Мама совсем спятила, в полицию заявить хочет. Я тут стараюсь вовсю, говорю ей, что ты образумишься, но дальше тянуть некуда. Тебе всего шестнадцать, несовершеннолетний. И по закону тебя положено разыскивать.

Саймон всё плачет, привалившись к столу.

— Сай!

Саймон утирает ладонями щёки и осторожно вешает трубку.


3

К концу мая Клара успела заполнить десятки анкет для соискателей, но на собеседования её пока не зовут. Город меняется, и самого интересного она не застала — ни хиппи, ни театра «Диггеры»[14], ни ЛСД-тусовок в парке «Золотые ворота». Она мечтала играть на тамбурине и слушать Гэри Снайдера[15] на стадионе для поло, но сейчас парк наводнили гомосексуальные проститутки и наркоторговцы, а хиппи остались бесприютными. Деловой Сан-Франциско её не принимает, да ей и не надо. Она обходит феминистские книжные магазины на Мишен-стрит, но продавщицы презрительно косятся на её легкомысленные платьица; хозяйки кофеен — лесбиянки — даже цементные полы клали своими руками, а теперь им помощь не нужна и подавно. Скрепя сердце Клара обращается в бюро по найму.

— Нам нужно хоть как-то перекантоваться, — утешает она Саймона. — Нужно что-то несложное, чтобы быстро заработать. Необязательно что-то для нас значимое.

Саймон вспоминает про клуб на первом этаже. Он не раз проходил мимо вечерами, когда там полно молодёжи и пурпурный свет слепит глаза. На следующий день он курит на крыльце, и наконец к дверям подходит мужчина средних лет — не выше полутора метров, огненно-рыжий — со связкой ключей.

— Здравствуйте! — Саймон затаптывает окурок. — Я Саймон, живу здесь, наверху. — И протягивает руку.

Коротышка щурится, жмёт её:

— Бенни. Чем могу помочь?

Интересно, кем он был раньше, до приезда в Сан-Франциско? — думает Саймон. Смахивает на актёра, с ног до головы в чёрном — кроссовки, футболка, джинсы.

— Я ищу работу, — отвечает Саймон.

Бенни толкает плечом стеклянную дверь и, придержав её ногой, пропускает Саймона.

— Хмм… работу? Лет тебе сколько?

Он расхаживает по залу: щёлкает выключателями, проверяет дым-машины.

— Двадцать два. Я мог бы стоять за стойкой.

Саймон думал, что это звучит солидней, чем «быть барменом», но, как видно, ошибся. Бенни, усмехаясь, подходит к стойке, расставляет табуреты.

— Во-первых, — отвечает он, — не ври. Сколько тебе — семнадцать? Восемнадцать? Во-вторых, не знаю, как там у вас, а у нас в Калифорнии нельзя «стоять за стойкой», если тебе нет двадцати одного, а я не хочу из-за смазливого новичка лишиться лицензии. В-третьих…

— Ну пожалуйста… — Саймон в отчаянии: если он не найдёт работу, а Герти продолжит его искать, делать нечего, придётся вернуться домой. — Я здесь недавно, и мне нужны деньги. Я на любую работу согласен — полы буду мыть, печати на руки ставить. Я…

Бенни делает ему знак замолчать.

— В-третьих. Если б я и взял  тебя на работу, за стойку я бы тебя не поставил.

— А куда бы поставили?

Бенни молчит, упершись ногой в перекладину табурета. И указывает на одну из лиловых платформ, расставленных по залу через равные промежутки:

— Вон туда.

— Правда? — Саймон смотрит на платформы, каждая высотой больше метра и почти метр шириной. — И что я там делать буду?

— Будешь танцевать, малыш. Как думаешь, справишься?

Саймон улыбается во весь рот:

— Да, это я умею. И это всё?

— Да, это всё. На твоё счастье, Майки на прошлой неделе от нас уволился. Иначе у меня ничего бы для тебя не нашлось. Но мордашка у тебя славная, а в гриме… — Бенни наклоняет голову. — В гриме — да, будешь выглядеть старше.

— В каком гриме?

— А ты как думал? В пурпурной краске! С головы до пят! — Бенни достаёт из чулана веник и заметает следы прошлой ночи: гнутые соломинки, чеки, лиловый пакетик от презерватива. — Приходи к семи. Ребята тебе объяснят, что и как.


Их пятеро, у каждого свой шест. Ричи — сорокапятилетний старожил, мускулистый, стриженный по-армейски, под ёжик, — выступает за первым шестом, у окна. Напротив, за вторым, — Лэнс, выходец из Висконсина, добродушный, улыбчивый; над ним подтрунивают за канадский акцент. За третьим — Леди, трансвестит двухметрового роста; за четвёртым — Колин, тощий, будто поэт, с печальными глазами. Леди называет его исусиком. Адриан — смугло-золотой красавец, кожа без единого волоска — занимает пятый шест.

— Эй, шестой! — выкрикивает Леди, когда в гримёрку заходит Саймон. — Будем знакомы!

Леди чернокожая, скуластая, глаза тепло сверкают из-под густых ресниц. Все танцоры выступают в лиловых стрингах, лишь Леди разрешено носить кожаное платье в обтяжку — разумеется, пурпурное — и туфли на толстой платформе.

Она встряхивает баночку с пурпурным гримом:

— Развернись-ка, детка, я тобой займусь.

Адриан присвистывает, и Саймон послушно, с улыбкой поворачивается. Он уже успел напиться. Нагнувшись пониже, он трясет поднятым задом, и Леди визжит от восторга. Лэнс включает радио — группа «Шик», «Ле Фрик», — а Адриан достаёт из косметички тюбик пурпурного грима. Он красит Саймону лицо, наносит ему тональный крем вокруг ноздрей, на лоб, на мочки ушей. Когда они готовы, уже почти девять — время строиться и идти в зал.

Даже в столь ранний час клуб переполнен, и Саймон на миг слепнет. Даже в самых дерзких сан-францисских мечтах не смел он вообразить, что станет заниматься чем-то подобным. Если б не Кларина бутылка «Смирнофф», развернулся и удрал бы домой, как струсивший дублёр из научно-фантастического гей-порно. Но когда все расходятся по местам, Саймон становится позади платформы номер шесть. Леди, самая высокая, помогает каждому взобраться на стойку. Ричи, спортивный и мускулистый, скачет как мячик, размахивает кулаком, крутит в воздухе невидимое лассо. Лэнс простоват и обаятелен; вокруг его пьедестала уже толпятся поклонники — улюлюкают, подзадоривают, а он пляшет «автобусную остановку» и «прифанкованного цыплёнка»[16]. Колин, под кайфом от метаквалона, вяло покачивается. Иногда он, раскинув руки, водит ладонями, словно мим. Адриан двигает бёдрами взад-вперёд, поглаживает пах. Саймон, глядя на него, вот-вот кончит.

Леди подходит к нему сзади.

— Ну что, готов? Поднимаю? — шепчет она.

— Готов, — отвечает Саймон — и вдруг взлетает в воздух. Леди ставит его на пьедестал, крепко держа за талию. Когда она отпускает руки, Саймон замирает. Публика смотрит на него с любопытством.

— Поприветствуем новенького! — вопит через весь зал Ричи.

Жиденькие аплодисменты, свист. Всё громче музыка — АББА, «Королева танца». Саймон глотает воздух. Двигает бедрами влево-вправо, но пластики ему недостаёт, не то что Адриану, чувствует он себя скованно и неуклюже, как девочка-паинька на школьной дискотеке. Он пробует подражать Ричи, тоже прыгает — так получается более естественно, но слишком уж похоже на Ричи. Он машет рукой в сторону публики, поводит плечом.

— Зажигай, детка! — кричит чернокожий в белой майке и обрезанных джинсах. — Знаю, ты можешь лучше!

У Саймона пересохло во рту. «Расслабься, — шепчет у него за спиной Леди — она ещё не ушла на свою платформу — Плечи вниз». Саймон только сейчас понимает, что втянул голову в плечи по самые уши. Стоит их опустить, как и шея расслабляется, и ноги уже не такие деревянные. Он поводит бёдрами, запрокидывает голову. Он уже не подражает другим танцорам, а растворяется в музыке, и тело само находит ритм, как во время бега. Сердце бьётся часто, но ровно, будто электрический ток пульсирует от корней волос до кончиков пальцев, подгоняя его: ещё, ещё!


Когда он приходит в клуб на следующий день, Бенни протирает стойку бара.

— Ну как я, справился?

Бенни, не глядя на него, поднимает брови:

— Кое-как справился.

— Что значит «кое-как»?

У Саймона до сих пор голова кругом при воспоминании о том, как он танцевал бок о бок с накачанными красавцами, как ловил на себе восхищённые взгляды. На один миг, в гримёрке, он почувствовал себя среди друзей. Он не вспоминал ни о доме, ни о матери, не думал о том, как отозвался бы о здешней публике отец.

Бенни достаёт губку, вытирает со стойки засохший сахарный сироп.

— Ты раньше танцевал?

— Угу, танцевал. Танцевал, конечно.

— Где же?

— В клубах.

— В клубах! Там, где на тебя никто не смотрит, да? Там, где ты один из многих? Всё, забудь, здесь на тебя смотрят! Ну а мои ребята? Они танцевать умеют, они мастера. Мне нужно, чтобы ты, — он машет губкой в сторону Саймона, — не отставал.

Саймон уязвлён. Да, поначалу он был слегка скован, но под конец расслабился и вошёл во вкус, разве нет?

— А Колин? — спрашивает Саймон, лихо передразнивая его шаткую походочку, повадки мима. — Он не отстаёт?

— У Колина, — объясняет Бенни, — есть изюминка. Педики из мира искусства его обожают. И у тебя должна быть изюминка. А ты вчера что делал? Переминался с ноги на ногу, будто тебя клопы кусают. Так не пойдёт.

— По-вашему, я не в форме? Я же спортсмен, бегом занимаюсь!

— Ну и что? Бегать всякий может. Посмотри на Барышникова, на Нуреева — разве они бегают? Они летают! Вот почему они — артисты. Ты симпатяга, спору нет, но у здешней публики планка высокая, на одной внешности далеко не уедешь.

— А что ещё нужно?

Бенни вздыхает:

— Индивидуальность нужна. Притягательность.

Саймон смотрит, как Бенни выдвигает кассовый ящик и пересчитывает выручку с прошлой ночи.

— Так вы меня увольняете?

— Нет, не увольняю. Но я хочу, чтобы ты подучился, понял, как надо двигаться. На углу Чёрч-стрит и Маркет-стрит есть школа танцев — балет. Ребят там полно, не будешь один среди девчонок.

— Балет? — смеётся Саймон. — Да ну! Это не по моей части!

— А клуб по твоей части? — Бенни вытаскивает две толстые пачки банкнот, перетягивает резинками. — Ты и так вышел за привычные рамки, малыш. Что тебе ещё один шаг?


4

Снаружи Балетная академия Сан-Франциско — всего лишь узкая белая дверь. Саймон взбирается по крутым ступеням, сворачивает на лестничной площадке направо и оказывается в небольшой приёмной: скрипучий паркет, пушистая от пыли люстра. Саймон не ожидал, что артисты балета такие шумные. Стайки девушек щебечут вовсю, разминаясь у станков, а юноши в чёрных трико переругиваются, массируя бёдра. Администратор записывает его в смешанную группу на двенадцать тридцать — «Пробное занятие бесплатное» — и протягивает пару чёрных парусиновых тапочек из корзины с забытыми вещами. Саймон присаживается, чтобы обуться. Через миг за его спиной хлопает стеклянная дверь и высыпает толпа девочек-подростков в тёмно-синих трико, волосы стянуты так туго, что глаза чуть не вылезают из орбит. Позади них — зал, просторный, как школьная столовая. Саймон вжимается в стену, пропуская девочек. Приходится собрать всю волю, чтобы пулей не кинуться вниз по лестнице.

Остальные танцоры, подхватив сумки и бутылки с водой, бодро шагают в зал. Здесь веет стариной: высокие потолки, истёртый паркет, фортепиано на подмостках. Ученики выносят в центр зала тяжёлые металлические станки, и тут заходит немолодой преподаватель. Позже Саймон узнает, что это сам директор академии, Гали, эмигрант из Израиля, — когда-то он выступал в Балете Сан-Франциско, но его карьера оборвалась из-за травмы спины. На вид ему под пятьдесят. Упругая походка, поджарое тело гимнаста, голова бритая, и ноги тоже. На нём тёмно-бордовый гимнастический комбинезон с шортиками, кожа на бёдрах гладкая, мышцы рельефные.

Гали кладёт руку на станок, и в зале повисает тишина.

— Ноги в первой позиции, — говорит он и показывает: пятки вместе, носки врозь. — Теперь руки; раз — плие, два — выпрямились. Подняли руку — три, приседаем, гран-плие — четыре, пять — руки en bas[17],  шесть, семь — вверх. На счёт восемь переходим во вторую позицию.

С тем же успехом он мог говорить по-голландски. Не успели закончить с плие, а у Саймона уже болят колени, ноют пальцы ног. Чем дальше, тем заковыристей упражнения: дегаже и рон де жамб, размашистые круги ногой на полу, затем в воздухе; пируэты и фраппе; девлоппе — согнуть и разогнуть ногу — и гран-батман, чтобы размять мышцы бёдер и подколенные сухожилия перед сложными прыжками. После сорокапятиминутной разминки, столь изнурительной, что Саймон не представляет, как выдержит ещё столько же, танцоры уносят станки, выходят в центр зала и разучивают групповые движения. Гали расхаживает по залу, напевая нечто невразумительное: «Ба-ди-да-дам! Да-пи-па-пам!» — но во время пируэтов он вдруг вырастает у Саймона за спиной.

— Боже! — Глаза у него тёмные, запавшие, но в глубине танцуют огоньки. — Что у нас сегодня — большая стирка?

Саймон в той же полосатой футболке поло, в которой ехал на автобусе в Сан-Франциско, и в спортивных трусах. После занятий он бежит в туалет, сбрасывает чёрные тапочки — на ногах уже мозоли, — и его рвёт в унитаз.

Вытерев рот туалетной бумагой, он, задыхаясь, приваливается к стене. Он не успел закрыться в кабинке, и другой танцор, зайдя в туалет, застывает как вкопанный. Саймон в жизни не видал таких красавцев, тот будто высечен из оникса — кожа тёмная, почти чёрная. Лицо круглое, выступающие скулы изгибаются как крылья, в ухе блестит крохотная серебряная серёжка.

— Эй! — Со лба у него струится пот. — Всё в порядке?

Саймон, кивнув, протискивается мимо. Преодолев длинную лестницу, он ошалело бредёт по Маркет-стрит. Плюс восемнадцать, ветрено. Повинуясь порыву, Саймон снимает рубашку, вытягивает руки над головой. Ветерок холодит грудь, и нежданная радость обжигает Саймона.

То, что он сделал сейчас, — изощрённое издевательство над собой, даже ещё труднее, чем полумарафон, который он выиграл в пятнадцать лет: подъёмы и спуски, топот ног, и посреди всего этого — Саймон, бежит по набережной Гудзона. Он нащупывает в заднем кармане чёрные тапочки. Они будто дразнят его. Он должен стать как другие танцоры — умелым, виртуозным, неутомимым.

В июне Кастро расцветает. Листовки п


убрать рекламу







ротив «Поправки номер шесть»[18] кружатся в воздухе, как листья; всюду цветы, такие пышные, что почти противно от их изобилия. Двадцать пятого июня Саймон идёт с танцорами из «Пурпура» на Парад свободы. Он не представлял, что в городе и в стране столько геев, сейчас здесь собрались двести сорок тысяч человек, смотрят, как разъезжают «Дайки на байках»[19], как взвивается в воздух первый радужный флаг. Из люка на крыше «вольво» на ходу высовывается Харви Милк[20].

— Джимми Картер! — вопит Милк сквозь рёв толпы, высоко задрав красный рупор. — Ты говоришь о правах человека! В нашей стране пятнадцать-двадцать миллионов геев и лесбиянок. Когда же ты заговоришь об их правах?

Саймон целует Лэнса, виснет на шее у Ричи, охватив ногами его широкую мускулистую талию.

Впервые в жизни Саймон начал ходить на свидания — так он это называет, хотя обычно подразумевается только секс. Есть танцор из клуба «Ай-Бим» и бармен из кафе «Флор», вежливый тайванец, который так шлёпает Саймона, что у того потом долго зад горит. Саймон сильно влюбляется в парнишку-мексиканца, Себастьяна, сбежавшего из дома, проводит с ним три блаженных дня в парке «Долорес», а на четвёртый день просыпается один, рядом валяется мягкая шляпа Себастьяна, зелёная с розовым, — больше Саймон никогда своего мексиканца не видел. Но вокруг столько других: и бывший наркоман из Алапахи, штат Джорджия; и сорокалетний репортёр из «Кроникл», вечно на спидах; и австралиец-бортпроводник — такого огромного члена Саймон даже вообразить не мог.

По будням Клара встаёт в седьмом часу утра, надевает скучный бежевый костюм — жакет с юбкой из комиссионного магазина, таких у неё два — и идёт на работу. Работает она полдня в страховой компании, полдня в зубной клинике, возвращается злющая, и Саймон старается ей не попадаться, пока она не выпьет. Она жалуется на своего начальника-стоматолога, но почему-то срывает злобу на Саймоне, когда тот прихорашивается перед зеркалом или приходит из «Пурпура» — усталый, разгорячённый, весь в потёках лилового грима. Может быть, дело в сообщениях на автоответчике, а они поступают каждый день: слёзные послания от Герти, прокурорские речи Дэниэла, мольбы Вари, с каждым разом всё более отчаянные, — после выпускных экзаменов она перебралась домой.

«Если ты не вернёшься, Саймон, мне придётся отложить аспирантуру. — Голос её срывается. — Кто-то  же должен присматривать за мамой. И не понимаю, почему всегда я».

Иногда он застаёт у телефона Клару с проводом, обмотанным вокруг запястья, та умоляет кого-то из родных войти в их положение.

— Они же тебе не чужие, — твердит она потом Саймону. — Рано или поздно тебе придётся объясниться.

Только не сейчас, думает Саймон, в другой раз. Если он с ними заговорит, их голоса вторгнутся в тёплый океан, где он блаженствует, и его, мокрого, задыхающегося, выбросит на берег.

Однажды в понедельник, в июле, Саймон возвращается из академии, Клара дома — сидя на матрасе, играет с шёлковыми платками. За её спиной к оконной раме приклеена фотография бабушки по матери — странной женщины, чей крохотный рост и огненный взгляд всегда внушали Саймону страх. Есть в ней что-то от ведьмы из сказки — нет, ничего зловещего, но она будто не имеет ни пола, ни возраста: не ребёнок и не взрослая, не женщина и не мужчина, а нечто среднее.

— Что ты здесь делаешь? — удивляется Саймон. — Почему не на работе?

— Я ухожу.

— Уходишь? — повторяет Саймон с расстановкой. — Почему?

— Осточертело всё, вот и ухожу. — Клара прячет один из платков в левом кулаке, вытаскивает с другой стороны — платок уже не чёрный, а жёлтый. — Разве непонятно?

— Придётся тебе искать другую работу. За квартиру надо платить, один я не потяну.

— Знаю. Будет у меня другая работа. Для чего я, по-твоему, тренируюсь? — Она машет платком у Саймона перед носом.

— Не смеши меня.

— Да пошёл ты! — Скомкав оба платка, Клара прячет их в чёрный ящик. — Думаешь, ты один имеешь право жить как тебе угодно? Ты трахаешь целый город! Танцуешь стриптиз и балет — балет! — и я ни слова против не сказала. Не тебе, Саймон, меня отговаривать.

— Я деньги зарабатываю, разве нет? Исполняю свою часть обязательств.

— Вам, пидорам из Кастро, — Клара тычет в него пальцем, — на всех плевать, кроме самих себя.

— Что? — Саймон разгневан: впервые он слышит от Клары подобное.

— Сам посуди, Саймон, у вас в Кастро сплошной сексизм! Кругом одни мужчины, а женщины где? Где лесбиянки?

— А ты-то при чём? С каких это пор ты у нас лесбиянка?

— Нет, — отвечает Клара почти с горечью и качает головой, — никакая я не лесбиянка. Но и не мужчина-гей. И вообще не мужчина. Так куда мне податься?

Клара смотрит на него, но Саймон тут же отводит взгляд.

— А я почём знаю?

— Ну а я почём знаю? Если подготовлю свою программу, то хотя бы смогу сказать, что не сидела сложа руки.

— Свою программу?

— Да! — огрызается Клара. — Свою программу! Не понимаешь, ну и ладно. Я и не жду, что ты беспокоишься хоть о чем-то, кроме себя.

— Ты же сама меня сюда вытащила! Думала, так они нас и отпустят, без боя? Разрешат здесь остаться?

Губы у Клары плотно сжаты.

— Я об этом не думала.

— Тогда о чём же, чёрт подери, думала?

На загорелых Клариных щеках выступает коралловый румянец. Обычно только Дэниэлу удаётся вогнать её в краску, однако на сей раз она молчит, будто щадит Саймона. Вообще-то сдержанность ей несвойственна, как несвойственно и прятать взгляд, но сейчас она отвернулась и чересчур сосредоточенно запирает свой чёрный ящик. Саймон вспоминает их майский разговор на крыше. «Махнём в Сан-Франциско», — предложила она тогда, будто всерьёз не задумываясь над своими словами, будто ей только что пришло это в голову.

— В том-то и дело, — продолжает Саймон, — ты никогда не задумываешься. Вечно во что-нибудь влипаешь и меня впутываешь, но никогда не думаешь о последствиях. А если и думаешь, то тебе до них нет дела, пока не станет слишком поздно. И теперь винишь меня? Вот сама и возвращайся, раз тебя совесть грызёт!

Клара встает и шагает на кухню. Груда немытых тарелок уже не умещается в раковине. Открыв кран и схватив губку, Клара принимается за работу.

— Я знаю, почему ты не хочешь вернуться, — продолжает Саймон, пристроившись рядом. — Это значило бы, что Дэниэл прав: нет у тебя никаких планов, ты не можешь устроить жизнь сама, вдали от семьи. Вернуться — значит признать поражение.

Саймон пытается побольней задеть сестру, вызвать на разговор — Кларино молчание для него страшнее, чем её вспышки, — но Клара не говорит ни слова, сжав губку в побелевших пальцах.


Саймон сознаёт, что поступает по-свински. И всё равно мысли о семье целыми днями с ним, будто кто-то жужжит над ухом. И в академии он учится, можно сказать, для родителей: доказывает, что в его жизни, помимо излишеств, есть место и дисциплине, и работе над собой. Своё чувство вины он умеет переплавить в прыжок, в полёт, в виртуозный пируэт.

Шауль, конечно, ужаснулся бы, узнав, что Саймон занялся балетом. Но Саймон убеждён: если бы отец, будь он жив, пришёл на него посмотреть, то понял бы, какой тяжёлый это труд. Саймону понадобилось шесть недель, чтобы научиться правильно ставить ноги, и ещё больше — чтобы усвоить, что такое пируэт. К концу лета, однако, тело уже не болит так сильно, и Гали стал уделять ему больше внимания. Саймону по душе размеренная жизнь студии, ему нравится, что есть куда идти. В редкие минуты ему кажется, что здесь он дома — или почти дома, как и многие из них: и Томми, семнадцатилетний красавец, бывший студент Лондонской Королевской академии балета; и Бо из Миссури, который крутит по восемь пируэтов подряд; и Эдуардо с Фаузи, близнецы-венесуэльцы, приехавшие сюда на попутном грузовике с соевыми бобами.

Эти четверо танцуют в труппе академии под названием «Корпус». В балете мужчины обычно довольствуются ролями слащавых принцев, а то и вовсе служат мебелью, но у Гали современная хореография, сложная акробатика, и семеро из двенадцати артистов «Корпуса» — мужчины. Среди них и Роберт, который застал Саймона, когда того тошнило в туалете, и Саймон с тех пор не смеет поднять на него глаз. Впрочем, вряд ли Роберт это заметил: перед занятиями все танцоры разминаются вместе, а он — один, у окна.

— Сноб, — тянет Бо с певучим южным акцентом.

На исходе август; холодный ветер принёс на Кастро туман с бульвара Сансет, и Саймон натянул спортивный свитер поверх белой футболки и чёрного трико. Морщась от боли, он массирует правую лодыжку

— Что он за птица?

— Ты хочешь сказать, педик он или нет? — спрашивает Томми, поколачивая кулаками бёдра.

— Вопрос на миллион долларов, — мурлычет Бо. — Хотел бы я знать!

Роберт выделяется не потому лишь, что держится особняком. Он ещё и прыгает выше всех, а по части пируэтов даже Бо заткнёт за пояс («Вот гад», — бурчит Бо, когда Роберт делает восемь оборотов подряд против его шести), и вдобавок он чернокожий. Мало того, что он чёрный в белом Кастро. Он чёрный балерун — и вовсе экзотика.

После занятий Саймон остаётся посмотреть, как репетируют «Рождение человека», новое творение Гали. Пятеро танцоров образуют туннель: спины согнуты, колени соприкасаются, руки сплетены над головами. Роберт — Человек. Ведомый Бо, Повитухой, он пробирается через туннель, а выйдя из туннеля, почти обнажённый, в одних тёмно-коричневых трусах, исполняет трепетное соло.

«Корпус» выступает в «чёрном ящике»[21] на территории Форт-Мейсона, бывшего военного объекта в заливе Сан-Франциско. Когда начинаются репетиции, Саймон вызывается помогать — пишет под диктовку Гали, размечает сцену. Как-то раз, выйдя освежиться, он застаёт на причале Роберта с сигаретой. Тот оборачивается на звук шагов Саймона и вполне дружелюбно кивает. Расценивать ли это как приглашение, не совсем понятно, но Саймон подходит к краю причала и садится рядом.

— Будешь? — Роберт протягивает пачку сигарет.

— Ага. — Саймон изумлён: Роберта все считают помешанным на здоровом образе жизни. — Спасибо.

Над головой носятся с криками чайки; запах моря, резкий и солёный, щекочет ноздри. Саймон кашляет.

— Здорово ты танцевал!

Роберт качает головой:

— Тяжело даются мне эти туры.

— Тур жете? — переспрашивает Саймон, довольный, что не переврал название. — По мне, так было потрясающе!

Роберт улыбается:

— Ты меня щадишь.

— А вот и нет. Это правда.

Нет, не стоило этого говорить. Как навязчивый идиот-поклонник!

— Ну ладно. — Глаза у Роберта блестят. — Подскажи тогда, над чем мне стоит поработать.

Саймон лихорадочно соображает, как бы его поддеть, но, на его взгляд, Роберт — танцор без слабых мест. И Саймон говорит:

— Ты мог бы быть дружелюбнее.

Роберт хмурится:

— Я, по-твоему, недружелюбный?

— Ну да, не слишком. Разминаешься всегда один, а мне за всё время и двух слов не сказал. Впрочем, — добавляет Саймон, — я тебе тоже за всё время двух слов не сказал.

— Справедливое замечание, — кивает Роберт. Они сидят в лёгком дружеском молчании. Деревянные сваи торчат из воды, как пеньки. Изредка то на одну, то на другую садится чайка, властно кричит и снова взлетает, шумно хлопая крыльями. Саймон смотрит на чаек, и вдруг Роберт, наклонившись к нему, целует его в губы.

Саймон потрясён. Он боится дохнуть, будто Роберт вот-вот вспорхнёт и улетит, как чайка. Губы у Роберта полные, сочные, на вкус отдают потом, табаком и чуть-чуть морской солью. Саймон закрывает глаза. Если бы не причал внизу, он рухнул бы без чувств прямо в воду. Когда Роберт отстраняется, Саймон подаётся вперёд, будто ища его снова, и едва не теряет равновесие. Роберт, смеясь, придерживает Саймона за плечо, чтобы тот не упал.

— Я не знал… — Саймон встряхивает головой, — не знал, что я… тебе нравлюсь.

Он собирался сказать «что тебе нравятся мужчины». Роберт пожимает плечами, но в его жесте нет легкомыслия. Он задумался; взгляд, отрешённый, но сосредоточенный, направлен куда-то вдаль, на залив. Затем Роберт вновь поворачивается к Саймону и отвечает:

— И я не знал.


5

В тот вечер Саймон возвращается к себе поездом. Он так разгорячён воспоминаниями о поцелуе Роберта, что только об одном и мечтает: добраться до дома, захлопнуть за собой дверь и дрочить, вспоминая поцелуй, чувствуя его беспредельную власть. Но, пройдя полквартала, он ещё издали видит под своими окнами полицейскую машину.

Рядом, опершись на капот, стоит полицейский — худощавый, рыжеволосый, на вид совсем мальчишка, чуть старше Саймона.

— Саймон Голд?

— Да, — отвечает Саймон, замедляя шаг.

Полицейский, открыв заднюю дверь, церемонно раскланивается:

— Прошу сюда!

— Что? Зачем?

— Все ответы в участке.

На языке у Саймона вертятся вопросы, но он боится сболтнуть лишнее: если полицейский ещё не знает, что он, несовершеннолетний, работает в «Пурпуре», то и не должен узнать. Саймон силится сглотнуть, но в горле застрял ком, твёрдый, будто кулак. Заднее сиденье жёсткое, из чёрного пластика. Рыжий полицейский, сев за руль, оглядывается и, сверкнув на Саймона глазами-бусинками, закрывает защитный барьер. Они подъезжают к участку на Мишен-стрит, и Саймон следует за своим провожатым внутрь, через лабиринт кабинетов, мимо людей в форме. Наконец они оказываются в небольшом помещении с пластмассовым столом и двумя стульями.

— Садись, — велит полицейский.

На столе обшарпанный чёрный телефон. Полицейский достаёт из кармана скомканную бумажку, свободной рукой нажимает на кнопки и протягивает трубку Саймону, а тот косится на неё с подозрением.

— Ты что, тупой? — бурчит полицейский.

— Да пошёл ты! — цедит Саймон.

— Что ты сказал?

Полицейский толкает его в плечо. Стул опрокидывается назад, и Саймону приходится бороться за равновесие. Когда он падает обратно к столу и берёт трубку, левое плечо гудит от боли.

— Алло?

— Саймон.

Как он сразу не догадался? Какой же он дурак — так бы и дал себе по башке! Полицейский вдруг куда-то исчез, исчезла и боль в плече.

— Ма.

Это невыносимо: Герти рыдает, как на похоронах Шауля, хрипло, басовито, будто рыдания можно выдавить, извергнуть из себя.

— Как ты мог? — твердит она. — Как ты мог так поступить?

Саймона передёргивает.

— Прости меня.

— Стыдно тебе? Надо полагать, значит, ты домой едешь.

Горечь в голосе Герти ему знакома, но никогда ещё мать не обращалась таким тоном к нему. Первое воспоминание детства: ему два года, он лежит у мамы на коленях, а мама перебирает ему волосы. «Одно слово, ангел, — воркует она. — Херувим!» Да, он их предал — всех предал, — но в первую очередь маму.

И всё же.

— Мне и вправду стыдно. Прости, что я так поступил — бросил тебя. Но я не могу… не хочу… — Осекшись на полуслове, Саймон начинает снова: — Ты сама выбрала, как тебе жить, ма. Вот и я хочу решить сам, как мне жить.

— Никто не решает, как ему жить. Я уж точно не выбирала. — Скрипучий смешок. — В жизни так устроено: мы делаем выбор, а он предопределяет следующий. Наши решения решают за нас. Ты поступаешь в университет — да господи, хоть школу-то закончи! — и это способ улучшить расклад. А при твоей нынешней жизни… не представляю, что с тобой будет. Да ты и сам не знаешь.

— Нов том-то и дело! Не знаю, и ладно. По мне, так лучше не знать.

— Я дала тебе время, — продолжает Герти, — велела себе подождать. Думала, если дать тебе время, ты и сам придёшь в себя. Но так и не дождалась.

— Я и пришёл в себя. Моё место здесь.

— Ты хоть раз задумался о деле?

Саймона бросает в жар.

— Выходит, дело тебе важнее меня?

— Имя… — говорит, поколебавшись, Герти, — имя сменилось. Была «Мастерская Голда», стала «Мастерская Милавеца». Артур теперь хозяин.

Саймона захлёстывает чувство вины. Но Артур всегда убеждал Шауля идти в ногу со временем. Излюбленные фасоны Шауля — габардиновые брюки, пиджаки с широкими лацканами — вышли из моды ещё до рождения Саймона, и теперь он с облегчением думает: мастерская в надёжных руках.

— Артур справится, — заверяет он. — С ним мастерская от жизни не отстанет.

— Мне нет дела до моды, для меня главное — семья. У нас есть обязательства перед теми, кто заботился о нас.

— А ещё есть обязательства перед собой.

Никогда он не позволял себе так дерзить матери, но убедить её — для него жизненная необходимость. Он представляет, как Герти приходит в академию на него полюбоваться, как аплодирует его прыжкам и пируэтам, сидя на складном стуле.

— Ах да! Для себя ты пожить успеваешь. Клара говорила, ты танцор.

Её презрение прорывается через трубку с такой силой, что слышно в кабинете — полицейский и тот прыскает со смеху.

— Да, танцор. — Саймон сердито сверкает глазами. — И что?

— Я не понимаю. Ты же ни дня в жизни не танцевал!

Что ей ответить? Для него самого загадка, как занятие, прежде ему чуждое, источник боли, усталости и постоянного стыда, стало для него мостиком в другой мир. Вытягиваешь ногу — и она будто вырастает на несколько дюймов. А во время прыжков паришь над землёй, точно за спиной у тебя крылья.

— Ну, — отвечает он, — теперь танцую.

Герти вздыхает шумно и прерывисто, потом долго молчит. И в её молчании вместо привычных нравоучений, а то и угроз Саймону слышится обещание свободы. Если бы в Калифорнии сбежавших из дома подростков преследовали по закону, он был бы уже в наручниках.

— Раз ты для себя уже всё решил, — говорит Герти, — домой можешь не возвращаться.

— Что?..

— Можешь, — повторяет Герти, отчеканивая каждое слово, — не возвращаться домой. Ты сделал выбор — бросил нас. Вот и расхлёбывай. Оставайся.

— Да что ты, ма, — бормочет Саймон, прижав к уху трубку, — хватит преувеличивать.

— Я не преувеличиваю, Саймон. — Герти, умолкнув, вздыхает. Тихий щелчок — и разговор обрывается.

Потрясённый, Саймон застывает с трубкой в руке. Разве не об этом он мечтал? Мать предоставила ему свободу, отпустила в мир, частью которого он стремился стать. И тут же укол испуга: его будто лишили страховки, выдернули из-под ног защитную сетку, и долгожданная головокружительная свобода внушает ужас.

Полицейский ведёт его к выходу. Снаружи, на крыльце, хватает за шкирку и дергает вверх с такой силой, что ноги у Саймона отрываются от земли.

И говорит:

— Вы, бегуны, у меня уже в печёнках сидите, знаешь?

Саймон хватает воздух, пытаясь ногами нащупать опору. Глаза у полицейского светло-карие, водянистые, ресницы жиденькие, на щеках веснушки. На лбу, возле корней волос, несколько круглых шрамов.

— Когда я был мальцом, — продолжает полицейский, — вашего брата привозили пачками каждый божий день. Я-то думал, до вас наконец дошло, что вас здесь не ждут, а от вас всё отбоя нет, засоряете город, как жир забивает сосуды. Пользы от вас никакой, город вас кормит, как паразитов. Я родился на бульваре Сансет, и родители мои, и их родители — и так далее, вплоть до наших предков-ирландцев. Хочешь знать моё мнение? — Он наклоняется к самому лицу Саймона, розовые губы — как туго стянутый узел: — Всё, что с вами случается, — по заслугам.

Саймон, кашляя, вырывается. Краем глаза он видит огненную вспышку — рыжее пятно — сестру. Клара стоит у подножия лестницы в чёрном мини-платье с рукавами-фонариками и в тёмно-вишнёвых ботинках «Доктор Мартинс», волосы развеваются, словно плащ. Клара точь-в-точь как супергерой, лучезарный и грозный. Она похожа на мать.

— Как ты сюда попала? — выдыхает Саймон.

— Бенни мне сказал, что видел полицейские машины. А ближайший участок здесь. — Клара взлетает по гранитным ступеням на крыльцо и застывает лицом к лицу с полицейским. — Какого хрена вы тут вытворяли с моим братом?

Полицейский хлопает глазами. Что-то пробегает между ним и Кларой — искры, жар, ярость, оставляющая во рту едкий металлический привкус. Клара обнимает Саймона за плечи, и молоденького полицейского передёргивает. Вид у него такой прилизанный, добропорядочный, чужеродный в этом современном городе, что Саймону его почти жаль.

— Как вас зовут? — Клара косится на значок на его голубой рубашке.

— Эдди, — отвечает он, задрав подбородок. — Эдди О’Донохью.

Сильная Кларина рука лежит на плече Саймона, все их недавние беды позади. Её защита и тепло напоминают Саймону о Герти, и горло распирает. Между тем Эдди не спускает глаз с Клары. Щёки у него порозовели, лицо слегка вытянулось, будто он видит мираж.

— Что ж, запомню, — говорит Клара. И ведёт Саймона вниз по ступеням крыльца, а оттуда — в самое сердце Мишен-стрит. Жара под тридцать градусов, лотки на тротуарах ломятся от фруктов — настоящий райский сад, — и никто не пытается их остановить.


6

— Что будешь пить? — спрашивает Саймон.

Он роется в тесной кладовой — это даже не кладовая, а стенной шкаф, где на узеньких полках хранятся припасы: крупы, супы в банках, алкоголь.

— Сделать тебе коктейль? Могу водку с тоником, виски и колу…

Октябрь: короткие серебристо-серые дни, тыквы на парадном крыльце академии. Скелет из папье-маше нарядили в мужские балетные трусы и поставили в приёмной, возле стойки администратора. Саймон и Роберт уже не раз уединялись в академии — целовались в мужском туалете или в пустой раздевалке перед занятиями, — но Роберт ещё никогда не был у него дома.

Роберт откидывается в кресле с бирюзовой обивкой:

— Я не пью.

— Совсем? — Саймон высовывается из чулана, держась за ручку двери, и ухмыляется. — У меня где-то травка есть — это по твоей части?

— Не курю. Уж точно не травку.

— Никаких пагубных пристрастий?

— Никаких.

— Не считая мужчин, — уточняет Саймон.

За окном качается на ветру ветка, заслоняя солнце, и лицо Роберта вдруг гаснет, будто лампа.

— Это не порок.

Встав с кресла, Роберт пробирается мимо Саймона к раковине, плещет в стакан воды из-под крана.

— Да ну, — говорит Саймон, — Ты же сам прячешься!

Перед занятиями Роберт по-прежнему разминается один. Как-то раз Бо их застукал, когда они вместе выходили из туалета, и аж присвистнул им вслед в два пальца, но в ответ на его расспросы Саймон сделал вид, будто не понял. Он уверен, что если бы разболтал, Роберт не одобрил бы, а минуты наедине с Робертом — его низкий воркующий смех, ласковые ладони — слишком ему дороги, чтобы рисковать.

Роберт стоит, облокотившись на раковину.

— Если я не болтаю об этом на каждом углу, это ещё не значит, что я прячусь.

— А в чём разница? — Саймон просовывает пальцы Роберту за ремень. Ещё недавно он даже не думал, что отважится на подобную дерзость, но Сан-Франциско для него как наркотик. За те пять месяцев, что он здесь прожил, Саймон повзрослел лет на десять.

— Когда я в студии, — объясняет Роберт, — я на работе. Я молчу из уважения — к моей работе и к тебе.

Саймон привлекает его к себе, тесно прижимается бёдрами, шепчет ему в самое ухо:

— Так наплюй на уважение.

Роберт смеётся.

— Неправда, ничего ты такого не хочешь.

— Хочу. — Расстегнув Роберту молнию, Саймон лезет к нему в джинсы, хватает и стискивает член. Они так до сих пор и не переспали.

Роберт отступает:

— Ну хватит, не будь таким.

— Каким?

— Пошлым.

— Горячим, — поправляет Саймон. — У тебя же стоит!

— Ну и что?

— И что? — повторяет за ним Саймон. «И всё, всё сразу! — хочет он сказать. — И — пожалуйста!» Но вместо этого у него вырывается: — Трахни меня как сучку.

Так сказал однажды Саймону репортёр из «Кроникл». Роберт как будто снова готов рассмеяться, но лишь кривит рот.

— Думаешь, чем мы с тобой тут занимаемся? Ничего здесь постыдного нет. Ничего.

У Саймона горит шея.

— Да, понимаю.

Роберт хватает со спинки бирюзового кресла пиджак, набрасывает на плечи.

— Понимаешь? Я порой не уверен.

— Слушай, — тревожится Саймон, — мне не стыдно, если ты это имел в виду.

Роберт медлит на пороге.

— Вот и хорошо, — отвечает он. И, аккуратно закрыв за собой дверь, сбегает по лестнице.


В день убийства Харви Милка Саймон сидит в гримёрке «Пурпура», ждёт начала общего собрания. Понедельник, полдвенадцатого утра; танцоры недовольны, что их созвали в неурочное время, и ещё сильнее недовольны, что Бенни запаздывает. Все ждут, работает телевизор. Леди лежит на кушетке с пакетиками чая на глазах; Саймон пропускает занятия в академии.

Настроение мрачное, обречённое: неделю назад проповедник Джим Джонс организовал в Гайане массовое самоубийство.

Когда на экране вырастает лицо Дайан Файнстайн и она срывающимся голосом объявляет: «Мой долг — сообщить вам, что мэр Москоне и член Наблюдательного совета Харви Милк застрелены», Ричи вопит так истошно, что Саймон подпрыгивает на стуле. Колин и Лэнс потрясённо молчат, Адриан и Леди плачут навзрыд, и когда наконец врывается Бенни, бледный, запыхавшийся, — в нескольких кварталах близ района Сивик-Сентер перекрыто движение, — глаза у него заплаканы. «Пурпур» закрывают на весь день, повесив на дверь чёрный шарф Леди, а вечером они вместе с жителями Кастро выходят на марш.

Конец ноября, но улицы согреты теплом тысяч людей. Толпа такая огромная, что даже в магазин за свечами Саймон идёт в обход. Продавец даёт ему двенадцать штук по цене двух и в придачу бумажные стаканчики для защиты от ветра. За пару часов к шествию присоединились полсотни тысяч человек. К зданию мэрии шагают под бой одного-единственного барабана, а те, кто плачет, плачут беззвучно. Щёки у Саймона мокры от слёз. Он плачет о Харви, но не об одном Харви. В толпе взрослых людей, рыдающих, как осиротевшие дети, Саймон думает о родителях, теперь для него потерянных навсегда. Когда хор геев Сан-Франциско поёт гимн Мендельсона — «Прибежище моё, Бог мой», — Саймон никнет головой.

Где его Бог, его прибежище? В Бога Саймон не верит, но опять же, верит ли Бог в него? Согласно Третьей книге Моисеевой, он «мерзость перед Господом». Что же это за Бог, который создал человека, столь ему отвратительного? На ум приходят лишь два объяснения: либо нет никакого Бога, либо он, Саймон, — выродок, ошибка природы. И неизвестно ещё, что страшнее.

Когда Саймон вытер щёки, остальные танцоры из «Пурпура» уже затерялись в суматохе. Вглядываясь в толпу, Саймон вдруг замечает знакомое лицо: добрые карие глаза, при свете яркой белой свечи блестит в ухе серебряная серёжка. Роберт.

Они не обменялись ни словом с того октябрьского вечера в квартире у Саймона, но сейчас пробираются друг к другу сквозь толчею, протягивают руки и наконец встречаются посреди людского моря.


Однокомнатная квартирка Роберта затерялась среди кривых улочек близ Рэндалл-парка. Роберт отпирает дверь, и они вваливаются в прихожую, на ходу расстёгивая друг другу рубашки и ремни. На двуспальной кровати у окна Саймон трахает Роберта, потом Роберт трахает Саймона. Только слово «трахать» тут вряд ли уместно: едва минует первый порыв страсти, Роберт становится нежен, внимателен, ласкает Саймона с таким чувством — или всё из-за Харви? — что Саймона сковывает несвойственная ему робость. Роберт берёт в рот член Саймона и сосёт. Когда Саймон вот-вот взорвется от наслаждения, Роберт поднимает на него глаза, и они смотрят друг на друга так напряжённо, что Саймон подаётся вперед и, взяв лицо Роберта в ладони, кончает.

Потом Роберт зажигает ночник. Против ожиданий Саймона, обстановка у него в доме далека от спартанской — квартира полна сувенирами, привезёнными из первых международных гастролей «Корпуса». Здесь и хохломские миски, и японские статуэтки-журавлики. Презервативы и те в лакированной коробочке. Напротив кровати — деревянная полка с книгами: «Сула»[22], «Человек футбола»[23], — а в крохотной кухоньке висят сковородки. Вход в спальню сторожит картонная фигура — футболист в прыжке, в полный рост.

Они курят, облокотившись на подушки.

— Я его как-то раз видел, — говорит Роберт.

— Кого — Милка?

Роберт кивает.

— После его поражения во второй кампании — кажется, в семьдесят пятом? Видел его в баре рядом с фотоателье. Толпа его качала, а он смеялся, и я подумал: вот кто нам нужен. Тот, кто не падает духом. А не старый нытик вроде меня.

— Харви был старше тебя. — Саймон улыбается, но улыбка гаснет, едва он понимает, что говорил сейчас о Харви в прошедшем времени.

— Да, старше. Впрочем, держался он по-молодому. — Роберт пожимает плечами. — Вот что, на парады я не хожу. И в клубы не хожу. А в бани и подавно.

— Почему не ходишь?

Роберт вглядывается в лицо Саймона:

— Много ли ты здесь видишь таких, как я?

— Попадаются чернокожие. — Саймон краснеет. — Но не так уж много.

— То-то и оно! Не так уж много, — подтверждает Роберт. — А попробуй-ка отыщи хоть одного в балете. — Роберт тушит сигарету. — Тот полицейский, который тебя задержал… подумай, как бы он поступил, будь ты как я.

— Знаю, — кивает Саймон, — я бы так легко не отделался.

Роберт так ему нравится, что Саймон не желает признавать пропасти между ними. То, что оба геи, в глазах Саймона их уравнивает. Но Саймону легко скрыть, что он гей. А расу не спрячешь, тем более что почти все в Кастро белые.

Роберт опять закуривает.

— А ты почему не ходишь в бани?

— Кто сказал, что не хожу? — переспрашивает Саймон, но Роберт в ответ лишь фыркает, и Саймон подхватывает. — Сказать по-честному? Побаиваюсь. Для меня это, пожалуй, слишком.

Может ли удовольствия быть через край? При мысли о банях Саймону видится разгул плоти, дно, преисподняя: засосёт — и уже не выплывешь. Роберту он не солгал: он чувствует, что для него это слишком, и в то же врем


убрать рекламу







я боится, что войдёт во вкус и похоть его будет безмерна, неутолима.

— Понял тебя. — Роберт морщит нос: — Гадость.

Саймон приподнимается на локте:

— Так почему ты переехал в Сан-Франциско?

— В Сан-Франциско я переехал, потому что выбора у меня не было. Я из Лос-Анджелеса — район под названием Уоттс, слыхал?

Саймон кивает:

— Да, там беспорядки были.

В 1965-м, когда Саймону было почти четыре года, Герти повела их с Кларой в кино, пока старшие дети были в школе. Что за фильм, он забыл, зато хорошо помнит кинохронику перед сеансом. Весёленькая заставка «Юнивёрсал Студиос» и знакомый ровный голос Эда Хёрлихи — ни то ни другое совершенно не вязалось с чёрно-белыми кадрами, что за этим последовали: тёмные улицы в дыму, горящие здания. И под зловещую музыку Эд Хёрлихи пустился расписывать, как чёрные громилы кидаются кирпичами, как снайперы стреляют с крыш в пожарных, как мародёры тащат всё, от бутылок с вином до детских манежей, — но Саймон видел лишь полицейских в бронежилетах и с револьверами, шагавших по пустым улицам. Под конец показали двух негров, но то были явно не громилы, которых описывал Эд Хёрлихи: в наручниках, под конвоем белых полицейских, они шли обречённо, с достоинством.

— Да. — Роберт тушит сигарету о голубое блюдце. — Учился я неплохо — мама у меня учительница, — но, главное, я был сильный. В футбол играл. В десятом классе меня взяли в сборную школы. Мама надеялась, что мне выделят стипендию и я поступлю в колледж. А когда к нам приехал футбольный агент из Миссисипи, стал надеяться и я.

Другие любовники Саймона не говорили с ним по душам. Саймон, если на то пошло, с ними тоже не откровенничал, тем более о семье. Впрочем, такая уж в Кастро публика — люди без прошлого, застывшие во времени, словно мухи в янтаре.

— Ну и как, дали тебе стипендию?

Роберт медлит с ответом, будто испытывает Саймона.

— Я очень сблизился с одним пареньком из нашей команды, — продолжает он, — Данте. Я был защитником, а Данте — принимающим игроком. Я чувствовал, что он отличается от других. И он тоже чуял, что я не такой, как все. Ничего между нами не было до одиннадцатого класса, до последней тренировки перед каникулами. Данте в то лето собирался уезжать, ему предложили стипендию в Алабаме. Я думал, мы с ним больше не увидимся. Мы дожидались в раздевалке, пока все разойдутся, нарочно долго натягивали уличную одежду. А потом снова разделись.

Роберт затягивается, выпускает дым. За окном до сих пор светло — шествию нет конца. Каждый огонёк свечи — один человек. Мерцают белые язычки, точно опустились на землю звёзды.

— Ей-богу, я не слыхал, чтобы кто-то зашёл. Но наверное, всё-таки зашёл. На другой день меня выгнали из команды, а Данте лишили стипендии. Даже барахло из шкафчиков забрать не дали. В последний раз я его видел на автобусной остановке — шапка на глаза надвинута, подбородок трясётся. И смотрит на меня так, будто убить готов.

— Боже… — Саймон ёрзает на постели. — Что с ним стряслось?

— Его подстерегли ребята из нашей команды. Меня тоже подкараулили, но я легко отделался. Я был крупнее, сильнее — защитник как-никак. Другое дело Данте. Ему лицо изуродовали, бейсбольной битой сломали позвоночник. А потом оттащили на поле и привязали к ограде. Сказали, что убивать не собирались, да какой мудак им поверил бы?

Саймон качает головой, от страха его мутит.

— Судья, вот кто поверил, — продолжает Роберт. — Я знал, что если там останусь, то с ума сойду. Вот и приехал в Сан-Франциско. Стал учиться танцам — из балета не выгоняют за то, что ты гей. Нет ничего на свете голубей балета. Но ведь недаром Линн Суонн[24] танцами занимается. Нагрузка адская. И делает тебя сильнее.

Роберт залезает под одеяло, прячет лицо на груди у Саймона, и Саймон прижимает его к себе. Как ему утешить Роберта — взять за руку? Поговорить с ним? Погладить по голове? Новое, взрослое чувство ответственности за другого человека пугает его; здесь гораздо легче допустить промах, чем в сексе.


В апреле Гали звонит Саймону и вызывает в театр, срочно. Саймон хватает спортивную сумку и, не пожалев денег, едет на такси. Гали встречает его у служебного входа.

— Эдуардо получил травму на репетиции, — сообщает он. — Делал со-де-баск[25] и подвернул ногу. Нелепая случайность… ужасно. Надеемся, это всего лишь растяжение, а не что похуже. Даже если так, он выбыл из строя на месяц. — Гали кивает Саймону: — Ты знаешь хореографию.

Его не спрашивают — ему предлагают партию в «Рождении человека». У Саймона сжимается сердце.

— То есть… да, знаю. Но я…

Он хочет сказать: «Но я не потяну».

— Будешь стоять последним, — распоряжается Гали. — Выбора у нас нет.

Саймон следует за ним по длинному коридору к гримёрным. Эдуардо скрючился на полу, нога на деревянном ящике, на лодыжке пакет со льдом. Глаза у него красные, но при виде Саймона он всё-таки находит силы улыбнуться.

— Хотя бы, — шутит он, — костюм для тебя подбирать не надо.

В «Рождении человека» весь костюм танцора — балетные трусы, ягодицы и те наружу. В этом смысле «Пурпур» — неплохая школа: на сцене Саймон полностью раскован, нагота не мешает сосредоточиться на движениях. Огни рампы светят так ярко, что не видно зрителей, и Саймон внушает себе, что их и вовсе нет, только он сам и Фаузи, Томми и Во, все направляют Роберта на пути сквозь рукотворный туннель. Когда они выходят кланяться, Саймон так стискивает руки товарищей, что ладони горят. После спектакля они как были, в гриме, едут в клуб «Кью-Ти» на Полк-стрит. Саймон в порыве восторга хватает Роберта и целует при всех. Все их подбадривают, и Роберт улыбается так смущённо и радостно, что Саймон снова его целует.

А осенью Саймону дают партию в «Крепком орешке», «корпусовской» версии «Щелкунчика». После хвалебной статьи в «Кроникл» продажи билетов вырастают вдвое, и Гали по такому случаю устраивает вечеринку у себя в Аппер-Хайт. Коричневая кожаная мебель; апельсины в золотой вазе на камине благоухают на весь дом. Пианист из академии играет Чайковского на «Стейнвее» Гали. Дверные проёмы увиты омелой, и то и дело средь общего гула раздаются радостные вопли, когда случайным парочкам приходится целоваться. Саймон приходит с Робертом, тот в бордовой рубашке и нарядных чёрных брюках, вместо серебряной серёжки в ухе сверкает бриллиант размером с горошину перца. Посреди беседы со спонсорами Роберт уводит Саймона из-за стола с закусками в коридор, а оттуда — через стеклянные двери в сад.

Они садятся на деревянный настил. Даже в декабре сад стоит в цвету: толстянки, настурции, калифорнийские маки — здешние туманы им нипочём. Саймон вдруг ловит себя на мысли: вот бы и мне такую жизнь — успех, свой дом, любимый человек. Он всегда считал, что всё это не для него, что он создан для другой жизни, не столь благополучной и чистой. И дело не только в том, что он гей, а ещё и в пророчестве. Саймон мечтал бы о нём забыть, но все эти годы оно разъедало ему душу. Он ненавидит и гадалку за то, что предсказала ему такое будущее, и себя за то, что поверил. Если пророчество — ядро на ноге, то его вера — цепь; будто кто-то ему нашёптывает: «Скорей! Беги! Не жди!»

Роберт говорит:

— Я переезжаю.

На прошлой неделе он откликнулся на объявление о сдаче квартиры на Эврика-стрит. Квартира с кухней и палисадником, оплата фиксированная. Саймон ходил смотреть её вместе с Робертом и дивился стиральной машине, посудомойке, остеклённой веранде.

— Сосед у тебя уже есть? — спрашивает Саймон.

Настурции весело кивают рыжими головками. Роберт, сев поудобнее, улыбается:

— Хочешь жить со мной?

Звучит так заманчиво, что Саймона пробирает дрожь:

— Это рядом с академией. Машину подержанную купим, в дни спектаклей будем вместе в театр ездить. Сэкономим на бензине.

Роберт смотрит на него так, будто Саймон признался, что он не гей.

— Хочешь жить со мной, чтобы экономить на бензине?

— Нет! Нет… При чём тут бензин? Не в бензине дело, конечно.

Роберт качает головой, по-прежнему улыбаясь и не сводя с Саймона глаз:

— Не хватает духу признаться?

— В чём признаться?

— Как ты ко мне относишься.

— Да запросто!

— Ну давай. Как ты ко мне относишься?

— Ты мне нравишься, — отвечает Саймон слишком уж поспешно.

Роберт хохочет, запрокинув голову.

— Врун из тебя херовый!


7

Они в новой квартире, распаковывают вещи — Саймон, Роберт и Клара, которая была не против переезда брата. Она даже как будто рада, что квартира на Коллингвуд-стрит останется в её распоряжении. На смену тёплому декабрю пришли холода, столбик термометра не поднимается выше плюс десяти. Для Нью-Йорка это обычная зимняя погода, но Калифорния изнежила Саймона, потому он бегает между квартирой и грузовиком, надев под спортивный костюм гетры. Проводив Клару, они целуются в закутке за посудомоечной машиной. Роберт крепко обнимает Саймона за талию, Саймон ласкает ягодицы Роберта, член, гордое лицо.

1980-й: новый год, новое десятилетие. Здесь, в Сан-Франциско, Саймона не волнуют ни мировой экономический спад, ни ввод советских войск в Афганистан. Они с Робертом покупают на общие деньги телевизор, и пусть вечерние новости слегка их тревожат, Кастро для них как бомбоубежище, Саймону здесь спокойно и безопасно. Его репутация в «Корпусе» упрочилась, и к весне он уже не дублёр, а полноправный член труппы.

Клара снова работает, днём — администратором в зубном кабинете, по вечерам — официанткой в ресторане на Юнион-сквер. По выходным корпит над сценарием своего шоу, каждый месяц откладывает деньги, хоть по чуть-чуть. По воскресеньям Саймон с Кларой вместе ужинают в индийском ресторане на Восемнадцатой улице. В один из воскресных вечеров Клара приносит с собой папку из манильской бумаги, перетянутую резинкой и набитую фотокопиями: зернистые чёрно-белые фото, вырезки из газет, старые программки и рекламные листовки. В разложенном виде они занимают весь стол.

— Это, — объясняет она, — бабушка.

Саймон склоняется над столом. Мать Герти ему знакома по фотографии над Клариной кроватью. На первом снимке она вместе с высоким брюнетом стоит на спине у скачущей лошади — низенькая, плотная, в шортах и блузке-ковбойке, завязанной узлом на животе. На следующем — это титульный лист программки — у неё осиная талия и крохотные изящные ступни. Одной рукой она придерживает край юбки, в другой сжимает шесть поводков, на каждом по мужчине. Внизу текст: «КОРОЛЕВА БУРЛЕСКА! Посмотрите, как мисс КЛАРА КЛАЙН исполняет ТАНЕЦ ЖИВОТА, и мускулы её дрожат, как холодец на ветру, — из-за этого ТАНЦА потерял голову сам Иоанн Креститель!»

Саймон хмыкает:

— Мамина мама?

— Ага. А это, — Клара указывает на наездника, — мамин отец.

— Ничего себе! — Красавцем его не назовёшь — толстые брови, густые усы, крупный нос, как у Герти, — но есть в нём некое властное обаяние. Он чем-то похож на Дэниэла. — Как ты узнала?

— Собирала материалы. Бабушкиного свидетельства о рождении я не нашла, но знаю, что прибыла она на остров Эллис в 1913-м, на корабле «Альтония». Она была из Венгрии, и, думаю, сирота. Тётя Хельга приехала позже. А бабушка приплыла с женской танцевальной труппой и жила в пансионе — «Доме баронессы де Хирш для трудящихся девушек».

Клара показывает листок с копиями нескольких фотографий: большое каменное здание; столовая, где сидят девушки, — целое море тёмных голов; портрет суровой дамы — той самой баронессы де Хирш — во всём чёрном: блузка с воротником-стойкой, перчатки, квадратная шляпка.

— Подумай, что бы с ней стало — еврейка, без родных. Если бы не пансион, она, скорее всего, оказалась бы на улице. Но место это было и вправду приличное. Девушек там учили  шитью, готовили к раннему замужеству, а бабушка была не такая. В конце концов она оттуда сбежала — и занялась этим, — Клара указывает на программку бурлеска, — стала артисткой водевиля. Выступала в танцзалах, паноптикумах, парках развлечений и в пятицентовых помойках, так называли тогда дешёвые кинотеатры. А потом встретила его.

Клара бережно достаёт спрятанный под программкой листок и протягивает Саймону. Свидетельство о браке.

— «Клара Клайн и Отто Горски», — читает вслух Клара. — Он был наездник-ковбой в цирке Барнума и Бейли, чемпион мира. Итак, моя теория: бабушка встретила Отто на гастролях, влюбилась и пошла работать в цирк.

Очередная фотография: Клара-старшая съезжает вниз из-под купола цирка на верёвке, держась за неё зубами. Внизу подпись: «Клара Клайн и её „Хватка жизни“».

— Для чего ты мне всё это показываешь? — не понимает Саймон.

У Клары пылают щёки.

— Готовлю программу, фокусы плюс смертельный трюк. Учусь делать «Хватку жизни».

Саймон давится овощным карри.

— Ты с ума сошла! Ты же не знаешь, как она это делала! Наверняка есть какой-то секрет.

Клара качает головой:

— Нет никакого секрета — всё было по-настоящему. А Отто, бабушкин муж? Упал с лошади и разбился насмерть в 1936-м. После этого бабушка с мамой вернулись в Нью-Йорк. В 1941-м она делала «Хватку жизни» на Таймс-сквер — съезжала на верёвке с крыши «Эдисон-отеля» на крышу театра «Палас». И на полпути сорвалась. И погибла.

— Боже! Почему мы ничего не знали?

— Мама никогда не рассказывала. В те времена это был большой скандал, и, мне кажется, мама всегда стыдилась бабушки. Ведь та была не такой, как все. — Клара кивком указывает на фото, где мать Герти скачет на лошади в ковбойке, завязанной узлом на животе. — Да и дело это давнее — маме было всего шесть лет, когда бабушка погибла. После этого маму взяла к себе тётя Хельга.

Саймон знает, что Герти растила бабушкина сестра, старая дева с ястребиным носом, говорившая в основном по-венгерски. На все еврейские праздники она приходила к ним на Клинтон-стрит, семьдесят два, приносила карамельки в цветной фольге. Но ногти у неё были длинные, острые, и пахло от неё как из шкафа, который не открывали лет десять, и Саймон всегда её побаивался.

Он смотрит, как Клара складывает фотографии обратно в папку.

— Клара, не надо. Ты рехнулась.

— Умирать я не собираюсь.

— Откуда ты, чёрт подери, знаешь?

— Знаю, и точка. — Клара открывает сумочку, прячет туда папку, застёгивает молнию. — Отказываюсь умирать, и всё тут.

— Да, — отвечает Саймон, — как и все на свете люди до тебя.

Клара молчит. Она всегда так, если что-то вбила в голову. «Как собака с костью», — говорила Герти, но это не совсем точно. Просто Клара замыкается в себе, до неё не достучаться, будто уходит в другой мир.

— Вот что, — Саймон касается её руки, — а название ты уже придумала? Для своей программы?

Клара улыбается по-кошачьи: острые клычки, блеск в глазах.

— «В поисках бессмертия», — заявляет она.


Роберт держит лицо Саймона в ладонях. Саймон только что проснулся в ужасе после очередного дурного сна.

— Чего ты так боишься? — спрашивает Роберт.

Саймон качает головой. Четыре часа дня, воскресенье, и почти весь день они провалялись в постели, не считая получаса, когда ели яйца в мешочек и хлеб с вишнёвым вареньем.

Слишком уж всё хорошо — хочет он сказать, — это ненадолго. Следующим летом ему исполнится девятнадцать — долгая жизнь для кошки или птицы, но не доя человека. Он никому не рассказывал ни о гадалке с Эстер-стрит, ни о её приговоре, а срок как будто приближается с удвоенной скоростью. Однажды в августе он, прыгнув в тридцать восьмой автобус, доезжает до парка «Золотые ворота» и шагает по каменистой тропе до мыса Лендс-Энд. Кипарисы, полевые цветы, развалины купален Сатро. Сто лет назад здесь был настоящий человеческий аквариум, теперь от него остались руины. Но ведь были же они роскошными когда-то! Даже рай — в первую очередь рай — и тот не вечен.

Зимой «Корпус» начинает готовить весеннюю программу, «Миф». В первой части Томми и Эдуардо изображают Нарцисса и его Тень, в точности повторяя движения друг друга. Затем следует «Миф о Сизифе»: девушки исполняют ряд движений, что-то вроде рондо. В заключительной части, «Мифе об Икаре», у Саймона первая в жизни главная роль: он — Икар, Роберт — Солнце.

На премьере он парит вокруг Роберта. Круги сужаются. За спиной у него пара широких крыльев из воска и перьев, как те, что сделал доя Икара Дедал. Оттого что приходится танцевать с девятью килограммами за спиной, у Саймона кружится голова, и он рад, когда Роберт наконец снимает с него крылья, пусть это и означает, что воск растаял, а Саймон — Икар — должен погибнуть.

Когда музыка — «Варшавский концерт» Ричарда Аддинселла — близится к кульминации, душа Саймона будто взмывает над землёй. Тоска по родным теснит ему сердце. «Видели бы вы меня сейчас!» — думает он. Но никого из родных рядом нет, и он льнёт к Роберту, когда тот выносит его на руках в середину сцены. Свет вокруг Роберта затмевает всё: и зрителей, и других артистов, что смотрят на них из-за кулис.

— Я тебя люблю, — шепчет Саймон.

— Знаю, — откликается Роберт.

За громкой музыкой никто их не слышит. Роберт опускает Саймона на пол. Саймон ложится, как учил Гали: ноги поджаты, руки тянутся к Роберту. Роберт, прикрыв Саймона крыльями, отступает вглубь сцены.


Так проходит два года. Саймон варит кофе, Роберт стелет постель. Всё для Саймона ново — но вскоре уже не ново: и поношенные тренировочные брюки Роберта, и его стон наслаждения, и еженедельная стрижка ногтей — аккуратные полупрозрачные полумесяцы в раковине. И чувство собственности, непривычное, хмельное: он мой! мой! Когда Саймон оглядывается назад, ему кажется, что эта пора пролетела как миг. Мелькают в памяти сцены, как кинокадры: Роберт на кухне, готовит гуакамоле. Роберт разминается у окна. Роберт выходит в сад нарвать тимьяна и розмарина, что растут у них в глиняных горшках. По ночам фонари светят так ярко, что и в темноте виден сад.


8

— Твои движения, — учит его Гали. — Должны. Быть. Цельными.

Декабрь 1981-го.

На мужском занятии учатся делать фуэте — вращение на одной ноге, стоя на пальцах, другая нога открывается в сторону. Саймон уже два раза падал, и вот Гали стоит позади него, положив одну ладонь ему на живот, другую на спину, а остальные смотрят.

— Подними правую ногу. Не расслабляй центр. Держи равновесие.

Легко держать равновесие, когда обе ноги на земле, но стоит Саймону поднять ногу, как поясница выгибается, корпус откидывается назад.

— Видишь? Вот в чём штука. Поднял ногу — и твоё эго перевешивает. Надо начинать с опоры.

Гали выступает в центр, чтобы показать. Саймон стоит, руки на груди.

— Всё, — объясняет Гали, глядя на танцоров, — всё взаимосвязано. Смотрите. — Он становится в четвёртую позицию и приседает. — Вот с чего начинается подготовка. Вот что главное. Грудная клетка и бёдра работают как одно целое. Колени и подушечки пальцев — тоже. В теле есть стержень, есть целостность, понятно?

И когда я отталкиваюсь, — подняв ногу, он поворачивается, — моё движение цельно. Непринуждённо.

Томми, мальчик-звезда из Англии, ловит взгляд Саймона. «Непринуждённо?» — шепчет он одними губами, и Саймон ухмыляется. Томми прыгун, фуэте — его слабое место, и он охотно сочувствует Саймону.

Гали всё кружится.

— Контроль, — продолжает он, — рождает свободу. Напряжение рождает гибкость. Ствол, — приложив руку к корпусу, другой рукой он указывает на выпрямленную ногу, — рождает ветви.

Глубоко присев, он поднимает раскрытую ладонь: видите?

Саймон всё видит, но поди повтори. После занятий Томми, обняв Саймона за плечи, идёт с ним в раздевалку, постанывая на ходу. Роберт косится на них. Дождь бьёт в стёкла, но в раздевалке жарко от потных тел, почти все танцоры без рубашек. Когда Саймон уходит обедать с Томми и Бо, Роберт остаётся.

Они идут на Семнадцатую улицу, в кафе «У сироты Энди». Саймон твердит себе, что ничего дурного не сделал, большинство ребят в академии любят пофлиртовать, и не его вина, что Роберт сторонится. Роберта он любит — конечно, любит. Роберт умный, серьёзный, необыкновенный. Классической музыкой он интересуется не меньше, чем футболом, и, несмотря на молодость — ему нет ещё и тридцати, — больше любит поваляться в постели с книгой, чем ходить с Саймоном в «Пурпур». «Он шикарный», — отозвалась о Роберте Клара, когда с ним познакомилась, и Саймон так и сиял от гордости. Но здесь кроется и источник трудностей: Саймон любит грубый секс, ему по душе непристойные взгляды, шлепки, минет. Его тянет к разврату — по крайней мере, в представлении его родителей, — и эту тягу он наконец начал осознавать.

После обеда они идут в аптеку за папиросной бумагой. Саймон расплачивается, а Томми и Бо ждут снаружи. Когда он возвращается, оба глядят на окно аптеки.

— Боже, ребята, — говорит Томми, — видели это? — И показывает на приклеенную к стеклу самодельную листовку: «РАК ГЕЕВ». Под заголовком полароидные снимки. На одном юноша задрал рубашку, а на теле — лиловые бляшки, шелушащиеся, как ожоги. На другом разевает рот, а во рту такая же бляшка.

— Да ну тебя, Томми! — Томми мнителен до крайности, вечно жалуется на боли в мышцах, о которых другие слыхом не слыхивали, но в голосе Бо отчего-то звенит страх.

Они курят, сбившись в кучку под навесом бара «Тоуд-Холл». Саймон затягивается, однако влажный сладковатый дым, против ожиданий, не приносит покоя. Саймон места себе не находит, и весь остаток дня в голове теснятся картины — эти жуткие бляшки, лиловые, как сливы, — и приписка на листовке, в самом низу, красными чернилами: «Берегитесь, ребята. Что-то неладное».


Ричи просыпается с красным пятнышком на белке левого глаза. Саймон подменяет его в клубе, чтобы тот сходил к врачу; Ричи хочет вылечиться к Рождеству, к традиционному «Вечеру бубенчиков и члена». Из завсегдатаев «Пурпура» мало кто уезжает в праздник навестить родных, и танцоры щеголяют в красном и зелёном гриме, с бубенчиками на резинках трусов.

— Мне говорят: «Наверное, конъюнктивит», — рассказывает на другой день Ричи, брызгая Адриану на ягодицы пурпурной краской из баллончика. — Лаборанточка — славная, лет девятнадцати — спрашивает: «Не было ли у вас контакта с фекалиями?» А я ей — прижав руку к сердцу: «Да что вы, милочка, я к этой дряни не подойду на пушечный выстрел!»

И все заливаются, и Саймон запомнит Ричи таким — басовитый хохот, армейский ёжик с лёгкой проседью. К двадцатому декабря Ричи уже нет в живых.

Как описать этот ужас? Бляшки появляются у цветочника из парка «Долорес» и на изящных ступнях Бо, который когда-то откручивал по восемь пируэтов подряд, а теперь его, в судорогах, везут  на машине Эдуардо в городскую больницу Сан-Франциско. Таковы первые воспоминания Саймона о «Палате 86» (хотя имени у нее не будет еще год): скрип тележек с едой, медсёстры у телефонов, их непробиваемое спокойствие («Нет, мы не знаем, как это передаётся. Ваш любовник сейчас с вами? Он в курсе, что вы едете в больницу?») и мужчины, мужчины — все молодые, лет по двадцать-тридцать, на койках и в креслах-каталках, с дикими глазами, будто видят галлюцинации. «Редкая разновидность рака обнаружена у 41 гомосексуала», — сообщает «Кроникл», но как заражаешься, никто не знает. И когда у Лэнса разбухают лимфоузлы под мышками, он, отработав смену в «Пурпуре», с газетой в рюкзаке едет в больницу. Десять дней спустя опухоли уже величиной с апельсины.

Роберт мерит шагами комнату.

— Нам нельзя выходить из дома, — заявляет он.

Продуктов им хватит на две недели. Оба не спали несколько суток.

Но Саймона мысль о карантине вгоняет в дрожь. Он не хочет быть отрезанным от мира, отказывается прятаться, отказывается верить, что это конец. Он же ещё не умер! И всё-таки он знает, знает наверняка или, по крайней мере, боится — как же тонка грань между страхом и предвидением, как легко маскируется одно под другое, — что гадалка была права и двадцать первого июня, в первый день настоящего лета, его не станет.

Роберт против его работы в «Пурпуре».

— Там небезопасно, — повторяет он.

— Везде небезопасно. — Взяв косметичку, Саймон направляется к двери. — А мне деньги нужны.

— Ерунда, в «Корпусе» тебе платят. — Роберт догоняет Саймона, хватает за руку. — Признайся же, Саймон, тебе там нравится. Тебе это нужно как воздух.

— Да уймись ты, Роб! — Саймон сдавленно смеётся. — Не будь занудой.

— Занудой? Это я-то зануда?

Злой огонёк в глазах Роберта будит в Саймоне страх пополам с желанием. Он тянется к Роберту, хватает за член.

Роберт отшатывается:

— Не заводи меня. Не смей ко мне прикасаться.

— Пойдём со мной. — У Саймона заплетается язык. Он пьян, и Роберта это возмущает почти так же, как и его работа в «Пурпуре». — Почему ты никогда никуда не ходишь?

— Я везде чужак, Саймон. И среди вас, белых, и среди чёрных. И в балете, и в футболе. И у себя в Лос-Анджелесе, и здесь. — Роберт говорит с ним как с ребёнком, чуть ли не по слогам. — Вот и сижу дома, не высовываюсь. Иное дело балет. И даже тогда — всякий раз, когда выхожу на сцену, — уверен, что в зале наверняка есть те, кто никогда не видел чёрного танцора.

Знаю, не всем это нравится. Мне страшно, Саймон. Каждый день. Теперь и ты знаешь, каково это. Ты же и сам боишься.

— Не понимаю тебя, — хрипло отвечает Саймон.

— Всё ты прекрасно понял. Ты впервые в жизни чувствуешь то же, что и я, — опасность повсюду. И тебе это не по душе.

У Саймона стучит в висках. Правда в словах Роберта пригвоздила его, как булавка мотылька, и он отчаянно бьётся.

— Ты просто завидуешь, — шипит он. — Вот и всё. Ты бы и сам мог жить, как я, если б попытался, но ты палец о палец не ударишь. Вот и завидуешь — завидуешь! — что я так могу!

Роберт, слегка пошатнувшись, резко отворачивается. Потом снова смотрит на Саймона, глаза налились кровью.

— Ты такой же, как все, — цедит он, — как все эти манерные педики, художники и сраные «медведи»[26]. Вы твердите о своих правах и свободах, орёте на всех парадах, а на самом деле ваш предел мечтаний — отыметь какого-нибудь байкера в притоне на Фолсом-стрит или обкончать пол в бане. Вы отстаиваете право на беспечность, хотите быть как прочие белые мужчины — любые гетеро. Но вы не такие. Тем и опасен «Пурпур»: там вы забываетесь.

Саймон весь горит от унижения. «Иди ты в жопу, — хочет он сказать. — В жопу, в жопу, в жопу!» Но речь Роберта повергла его в молчание, наполнив стыдом и гневом, — почему эти чувства столь нераздельны? Развернувшись, он выходит из дома и устремляется в туманный вечерний Кастро — туда, где огни и где, кажется, его всегда ждут мужчины.


Новички в «Пурпуре» — жалкое зрелище: лет по шестнадцать, перепуганные, танцевать не умеют. И народу мало, всего несколько парочек жмутся по углам или толкутся возле платформ. После смены Адриан на взводе. «Уёбываем из этого проклятого места», — бубнит он, вытираясь полотенцем. Саймон с ним согласен. Он садится к Адриану в машину, и они объезжают клубы Кастро, но хозяин клуба «У Альфи» болен, а в «Кью-Ти» так же уныло, как в «Пурпуре», и Адриан, круто развернувшись, направляется в деловой район.

Все тамошние дыры, Свободные бани, закрыты. Останавливаются у магазина эротики на Фолсом-стрит. «ВСЁ ДЛЯ УДОВОЛЬСТВИЯ», — гласит реклама, но кабинки для просмотра видео заняты, а в салоне никого. В банях «Бут Кэмп» на Брайент-стрит пусто. Под конец оказываются в «кожаном»[27] клубе «Звери» — ни у Адриана, ни у Саймона нет кожаных костюмов, зато здесь хотя бы есть люди, и то хорошо. Они оставляют одежду в раздевалке, и Адриан ведёт Саймона сквозь тёмный лабиринт комнат. Мужчины в кожаных гамашах и собачьих ошейниках седлают друг друга, пляшут  на стенах тени. Адриан исчезает за углом с парнишкой в конской сбруе, а Саймон не может себя заставить ни к кому прикоснуться. Он ждёт Адриана у входа, тот возвращается через час — зрачки расширены, губы влажные, красные.

Адриан везёт его домой, Саймон еле дышит. Всё в порядке, ничего непоправимого он не совершил — пока что. Они останавливаются в квартале от дома Саймона и Роберта, пару секунд смотрят друг на друга, прежде чем Саймон тянет руки к Адриану, — так всё и начинается.


Клара стоит на сцене в круге голубого света. Сцена — небольшой помост для музыкантов; зрители сидят за столиками и на табуретах у стойки бара. Трудно сказать, кто из них пришёл сюда ради Клары, а кто просто завсегдатаи. Клара в мужском смокинге, брюках в тонкую полоску и вишнёвых «мартинсах». Все трюки она выполняет умело, но ничего сверхъестественного в них нет; фокусы хитроумны, изящны, работает она чисто, но по-заученному, как выпускница на защите диплома. Саймон помешивает соломинкой мартини, раздумывая, что ей сказать. Больше года подготовки — и что в итоге? Фокусы с платками в единственном заведении, где согласились её принять, — джаз-клубе на Филмор-стрит, чьи гости уже расходятся, исчезая в прохладе весенней ночи.

Осталась лишь горстка, когда Клара достаёт из-за ближайшего пульта верёвку и вставляет в рот небольшую коричневую капу. Верёвка привязана к тросу на подъёмном блоке, укреплённом на трубе под потолком, — блок Клара устанавливала сама, и сейчас другой конец троса держит в руках хозяин бара.

— Ты ему доверяешь? — спросил Саймон на прошлой неделе, когда Клара растолковывала ему подробности. — Хочешь, я тебя буду страховать?

— Для меня работа — отдельно, удовольствие — отдельно.

— Это я-то удовольствие?

— Ладно, нет, — ответила Клара. — Ты семья.

И вот на его глазах Клара взлетает к окнам второго этажа. Во время небольшого антракта она переоделась в бежевое платье без рукавов, расшитое золотыми блёстками, юбка с бахромой — до середины бедра. Клара болтается на верёвке, описывая призрачные круги, сжимается в комок — и вдруг превра


убрать рекламу







щается в оранжево-золотую вспышку: волосы, блёстки, вихрь света. А приземляясь, вновь становится Кларой; лоб в бисеринках пота, подбородок слегка дрожит. Чуть подогнув колени, она касается ногами пола и, выплюнув капу в ладонь, кланяется.

Звон льда в бокалах, скрип стульев — и шквал аплодисментов. То, что сделала Клара, — вовсе не фокус. Никакого секрета здесь нет — лишь сплав силы и странной, нечеловеческой лёгкости. То ли левитация, то ли виселица, думает Саймон.

Пока готовят сцену для следующего номера, Саймон ищет Клару и находит её в артистической. Он ждёт за дверью, пока Клара разговаривает с хозяином — грузным, за пятьдесят, в спортивном костюме. Тот жмёт ей руку, а другой рукой обнимает за талию, похлопывает по заду, и Клара каменеет. После его ухода, мельком глянув на дверь, она направляется к стулу, где он бросил кожаную куртку. Из кармана выпирает пухлый бумажник. Клара выуживает оттуда пачку банкнот и прячет под платье.

— Ты что? — ахает, входя в комнату, Саймон.

Клара вздрагивает, и стыд на её лице сменяется праведным гневом.

— Он говнюк. И заплатил мне гроши.

— Ну и что?

— Ну и что? — Клара набрасывает на плечи смокинг. — У него там сотни! А я взяла полтинник.

— Очень благородно.

— Ты серьёзно, Саймон? — Клара, развернув плечи, укладывает реквизит в чёрный ящик Ильи. — У меня премьера, я готовила программу несколько лет — и это всё, что ты можешь сказать? Не тебе меня учить благородству!

— К чему ты клонишь?

— К тому, что слухи ходят. — Клара, захлопнув ящик, прикрывается им, как щитом. — Я работаю с двоюродной сестрой Адриана. На той неделе она мне говорит: «Кажется, мой брат встречается с твоим».

Саймон бледнеет.

— Ну и чушь!

— Хватит врать! — Клара наклоняется к Саймону, её волосы щекочут ему грудь. — Роберт — лучшее, что у тебя было в жизни. Хочешь всё испоганить — дело твоё, но имей хотя бы совесть, расстанься с ним по-человечески.

— Не указывай мне! — вспыхивает Саймон, но страшнее всего то, что о его похождениях Клара не знает и половины. Утренний съём в парке «Золотые ворота»; случки с незнакомцами в долине Спидвэй, в общественных туалетах на Сорок первой и в Университете Джона Ф. Кеннеди. Дрочка на задних рядах кинотеатра Кастро, под пение сиротки Энни с экрана. Спящие вповалку мужчины на пустыре близ Оушен-Бич.

И самая страшная ночь: май, Тендерлойн. Трансвестит в усыпанном блёстками серебряном платье и туфлях на толстой платформе приводит его в номера на Хайд-стрит. Чей-то сутенер хватает Саймона за шкирку, начинает обшаривать в поисках кошелька, но Саймон, двинув его коленом в пах, ковыляет вверх по лестнице. Они заходят в номер, зажигают ночник, и Саймон видит: перед ним — Леди. Из «Пурпура» она пропала на несколько недель, все решили, что и её скосил «рак геев», и сейчас Саймон облегчённо вздыхает. Но Леди его не узнаёт. Из кармана платья она достаёт миниатюрную водочную бутылку. Бутылка пуста, горлышко обёрнуто фольгой. Леди бросает на дно кристаллик и вдыхает.


Первое июня, Саймон стоит под душем. На вчерашнем представлении «Мифа» он впервые за последние дни касался Роберта, стоял с ним рядом без пререканий. Саймон пробует мастурбировать, думая о Роберте, но кончить удаётся, лишь вызвав в памяти образ Леди, вдыхающей из своего самодельного «шатла»[28].

Схватив пузырёк шампуня, Саймон с силой запускает его в полочку для туалетных принадлежностей. Полочка, подпрыгнув, ударяется о лейку душа, и душ, сорвавшись с подставки, дико раскачивается, струя хлещет в потолок. Наконец этот треклятый душ удаётся выключить, Саймон сползает в ванну и, облокотившись на холодный эмалированный бортик, рыдает. Зловещее тёмное пятнышко на животе так и не исчезло… хотя, если присмотреться, похоже на родинку. Да, наверняка родинка. Саймон встаёт, вешает на место полочку, вылезает на коврик. Всё залито солнцем. В дверях стоит Роберт, но Саймон замечает его, лишь услышав голос.

— Что это? — Роберт смотрит на живот Саймона.

Саймон хватает полотенце.

— Ничего.

— Так уж и ничего! — Роберт, положив руку Саймону на плечо, сдёргивает полотенце. — Боже!

Несколько мгновений они молча глядят. Саймон застывает, повесив голову.

— Роб, — бормочет он, — прости меня. Прости, что я всё испортил. — И шепчет как в горячке: — Сегодня спектакль. Нам надо в театр.

— Нет, малыш, — возражает Роберт, — ни в какой театр мы не поедем.

И тут же вызывает такси.


9

В городской больнице Сан-Франциско Саймона кладут в палату на двенадцать коек. На вращающейся двери табличка: «МАСКА ХАЛАТ ПЕРЧАТКИ ГЕРМЕТИЧНАЯ КОРОБКА ДЛЯ ИГЛ БЕРЕМЕННЫМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН», а внизу другая, поменьше: «С цветами не входить».

Клара и Роберт дежурят у постели Саймона по ночам, спят на стульях. Между его койкой и соседней тонкая белая занавеска. На соседа, бывшего шеф-повара из ресторана, Саймон смотреть избегает — тот похож на живой скелет, никакая еда ему не впрок. Спустя несколько дней койка пуста, занавеску колышет ветер.

Роберт уговаривает:

— Надо рассказать родным.

Саймон качает головой:

— Лучше им не знать, что я вот так умер.

— Ты же не умер! — кипятится Клара. На её коленях лежат листовки — «Если у друга рак», «Принять, а не отвергнуть»; глаза её влажны. — Ты здесь, с нами.

— Да. — Говорить Саймону тяжело, миндалины распухли.

Однажды вечером, когда Роберт с Кларой уходят за едой, Саймон подползает к краю койки, дотягивается до телефона. К стыду своему, он даже не помнит номера Дэниэла, но Клара оставила на стуле груду вещей, среди них тоненькая красная записная книжка. Дэниэл берёт трубку после пятого гудка.

— Дэн, — говорит Саймон. Голос у него хриплый, левая нога дёргается, но его переполняет радость.

Дэниэл отвечает не сразу.

— Кто это?

— Это я, Дэниэл. — Он откашливается. — Это Саймон.

— Саймон?

И снова молчание, такое долгое, что Саймон вынужден первым его нарушить:

— Я заболел.

— Заболел? — В трубке щелчок. — Что ж, жаль.

Дэниэл говорит с ним сухо, как с чужим. Сколько они уже не разговаривали? Интересно, как он выглядит сейчас? Ему уже двадцать четыре.

— Чем занимаешься? — спрашивает Саймон. Неважно, о чём говорить, лишь бы брат не повесил трубку.

— Учусь на медицинском факультете. Только что пришёл с занятий.

Саймон представил: хлопают двери, снуют туда-сюда студенты с рюкзаками. От этой картины так и веет покоем — пожалуй, сегодня даже удастся вздремнуть. Невралгия и судороги не дают ему спать по ночам.

— Саймон, — спрашивает, смягчившись, Дэниэл, — я могу тебе чем-то помочь?

— Нет, — отвечает Саймон, — ничем. — И остаётся лишь гадать, обрадовался ли Дэниэл, когда он наконец повесил трубку.

Тринадцатое июня. За ночь в отделении умерли двое. Новый сосед Саймона по палате — парнишка-хмонг[29]лет семнадцати, очкастый, без конца зовёт маму.

— Одна женщина, — признаётся Саймон Роберту, сидящему с ним рядом, как обычно, — мне сказала, когда я умру.

— Женщина? — Роберт придвигается ближе. — Что за женщина, малыш? Медсестра?

Саймон едва не теряет сознание. Чтобы облегчить боли, ему дают морфин.

— Нет, не медсестра — гадалка. Она приезжала в Нью-Йорк. Когда я был маленький.

— Сай! — Клара, которая сидит на стуле и помешивает ему ложечкой йогурт, вскидывает голову. — Не надо, прошу!

Роберт внимательно смотрит на Саймона:

— И она… что она тебе сказала? Помнишь?

Что он помнит? Узкую дверь, бронзовый покосившийся номер. Как его удивила мерзость квартиры — а он ожидал от нее ощущения безмятежности, как рядом с Буддой. Помнит колоду карт, из которой гадалка велела ему выбрать четыре. Помнит выбранные карты, четыре пики, и дикий ужас, когда она назвала ему дату. Помнит, как ковылял по пожарной лестнице, держась за перила вспотевшей ладонью. Помнит, что она и не заикнулась о деньгах.

— Я всегда знал, — говорит он. — Всегда знал, что умру молодым. Потому и сделал так.

— Что именно сделал? — переспрашивает Роберт.

Саймон поднимает палец:

— Ушёл от мамы. Это первое.

Он поднимает второй палец, но забывает, о чём думал. Говорить для него сейчас всё равно что тонуть в океане. Он будто идёт ко дну и знает, что там, на дне, но не может объяснить тем, кто на берегу.

— Тсс! — Роберт откидывает с его лба прядь волос. — Теперь уже неважно. Как и всё остальное.

— Нет, ты не понимаешь. — Саймон барахтается, как щенок, захлёбывается. Он должен высказаться во что бы то ни стало. — Всё важно.

Когда Роберт выходит в туалет, Клара садится к Саймону на койку. Глаза у неё опухли.

Клара спрашивает:

— Смогу ли я кого-то ещё полюбить, как тебя?

Клара ныряет к нему под одеяло. Саймон так исхудал, что на узкой больничной койке им просторно вдвоём.

— Да ладно тебе, — говорит Саймон. Её же слова, сказанные в самом начале, тем утром на крыше, когда всходило солнце. — Полюбишь, никуда не денешься, и намного сильней, чем меня.

— Нет, — Клара задыхается, — не смогу. — Она кладёт голову Саймону на подушку, и когда поворачивает к нему лицо, её волосы щекочут ему плечо. — Что она тебе сказала?

Разве теперь важно?

— В воскресенье, — отвечает Саймон.

— Ох, Сай… — Сдавленный визг, будто рвётся с цепи собака. Поняв, что это ее, Клара зажимает ладонью рот. — Если бы… если бы…

— Никаких «если», — перебивает Саймон. — Смотри, что она мне подарила!

— Вот что! — Клара указывает взглядом на бляшки у него на руках, на его торчащие рёбра. Даже его светлые кудри поредели, и всякий раз, когда сиделка его купает, слив забит волосами.

— Нет, — отвечает Саймон, — вот что. — И указывает на окно. — Я никогда не уехал бы в Сан-Франциско, если бы не она. Никогда бы не встретил Роберта. Не научился бы танцевать. Так и сидел бы дома, ждал, когда моя жизнь наконец начнется.

Он зол на свою болезнь, люто её ненавидит. До сих пор он ненавидел и гадалку. Как могла она напророчить столь страшную судьбу ребёнку? Но теперь он воспринимает её иначе, как вторую мать или божество, ведь это она распахнула перед ним дверь и велела: иди!

Клара будто окаменела. Саймон помнит выражение лица, которое часто видел у неё первое время после переезда, — странную смесь досады и нежности. Теперь он понял, что в нём необычного. Клара смотрела на него точь-в-точь как гадалка: наблюдая за ним, ведя обратный отсчет. Любовь к сестре расцветает в нем, точно бутон. Он вспоминает Клару на крыше — как она стояла на краю и говорила, не глядя на него: «Назови хоть одну причину, почему тебе нельзя жить по-своему».

— Тебя не удивило, когда я сказал про воскресенье, — говорит Саймон. — Ты знала с самого начала.

— Твой день… — шепчет Клара. — Ты сказал «молодым». Я хотела, чтобы у тебя было всё, о чём ты мечтал.

Саймон сжимает Кларину руку. Ладонь у неё мягкая, розовая.

— У меня уже всё есть, — отвечает он.

Иногда Клара оставляет Саймона и Роберта вдвоём. Когда больше ни на что нет сил, они смотрят видеокассеты, взятые напрокат в публичной библиотеке Сан-Франциско, выступления великих танцоров — Нуреева, Барышникова, Нижинского. Кто-то из добровольцев «Шанти»[30] притаскивает из общей комнаты телевизор, и Роберт ложится рядом с Саймоном на койку.

Саймон любуется им. «Какое же счастье, что я тебя встретил». Будущее Роберта его тревожит.

— Если он тоже болен, — просит Саймон Клару, — пусть он участвует в испытаниях новых лекарств. Обещай мне, Клара, — обещай, что позаботишься об этом.

В отделении ходят слухи о новом лекарстве, об успешных испытаниях в Африке.

— Хорошо, Сай, — шепчет Клара. — Обещаю. Постараюсь.

Почему все годы жизни с Робертом ему так тяжело давались слова любви? Сейчас, долгими летними вечерами, Саймон твердит вновь и вновь: я люблю тебя, я люблю тебя — пароль и отзыв, столь же необходимые для жизни, как пища, как воздух. И лишь когда он слышит ответ Роберта, сердце бьётся ровнее, глаза закрываются — теперь он наконец-то уснёт.

Часть вторая

Протей

 Сделать закладку на этом месте книги


1982–1991. Клара

 Сделать закладку на этом месте книги

10

Клара умеет превращать чёрный платок в алую розу, а туза — в даму. Делает центы из пенни, из центов — четвертаки, а доллары — из воздуха. Умеет делать пас Германна, бросок Тёрстона, фокус с подъёмом карт и бэк-палм. Блестяще исполняет классический фокус с чашей и шариками (этот секрет передал ей Илья Главачек, а ему — канадский мастер Дэй Вернон) — ослепительную, головокружительную иллюзию, когда пустая серебряная чаша наполняется шариками и игральными костями, а под конец в ней появляется настоящий, безупречный лимон.

Лишь одно ей не под силу — пусть она и не теряет надежды — вернуть брата.


Первое, что делает перед выступлением Клара, — готовит сцену для «Хватки жизни». Найти ночной клуб с высокими потолками не так-то просто, поэтому она выступает и в ресторанах, и в мюзик-холлах, а иногда подрабатывает как независимый артист в небольшом цирке в Беркли. И всё же она предпочитает клубы, мрачные, прокуренные, — там можно выступать одной, и ходят туда взрослые, её любимая публика. Взрослые обычно заявляют, что в чудеса не верят, но Клара знает цену их словам. Если бы не вера в чудо, к чему тогда играть в постоянство — влюбляться, заводить детей, покупать дом, — ведь очевидно, что ничего вечного на свете нет? Фокус не в том, чтобы убедить их. Фокус — заставить их признать очевидное.

В туго набитом рюкзаке она привозит реквизит: верёвку для спуска и страховочный трос, гаечный ключ и зажим, капу на шарнирах, плетёный шнур. Двух одинаковых залов не бывает, учил её Илья, и Клара всякий раз оценивает высоту потолка, ширину сцены, конструкцию и прочность пола. От успеха до провала один шаг — один миг может решить судьбу, — и сердце трепещет, когда, стоя на стремянке, крепишь страховочный трос, прилаживаешь предохранительное устройство. На сцене Клара отсчитывает метр семьдесят пять от пола: свой рост, метр шестьдесят семь, плюс небольшой зазор.

«Срыв» она начала исполнять два года назад. Её помощник натягивает верёвку, пока Клара не окажется под потолком с капой в зубах. Но вместо того чтобы съехать плавно, как она делала вначале, она бросается вниз, когда верёвка ещё не натянута. Зрители всякий раз думают, что это несчастный случай, ахают, кто-нибудь визжит, но Клара вдруг резко тормозит. Она почти привыкла к хрусту шейных позвонков, к тому, как дёргается челюсть, принимая на себя вес тела, как болят глаза, щиплет в носу, закладывает уши. Ничего не видно, лишь белые слепящие огни, и наконец она опускается ещё на пару дюймов, ноги касаются пола. Подняв голову и выплюнув капу в ладонь, она впервые по-настоящему видит публику — изумлённые лица, раскрытые рты.

— Я всех вас люблю, — шепчет она, раскланиваясь. Говард Тёрстон повторял эти слова перед каждым выступлением, стоя за занавесом и слушая увертюру — Всех вас люблю, люблю, люблю.


11

Необычно холодной февральской ночью 1988-го Клара стоит на сцене в «Комитете», бродвейском кабаре, где обычно выступает комедийная труппа с тем же названием. Сегодня, в понедельник, зал сдали в аренду Кларе, и за право выступить здесь она заплатила столько, что и не мечтает окупить аренду. На каждый столик она положила визитку — «В поисках бессмертия», написано на ней, — но народу негусто, в основном те, кто перекочевал сюда из «Кондора» и «Горячей леди» или собирается туда. Клара с блеском исполняет трюк с шариками и чашей, но всех интересует только «Срыв», да и тот уже утратил новизну.

— Хватит уже фокусов, крошка! — слышен крик. — Покажи сиськи!

Когда её выступление заканчивается и готовится к выходу бурлеск-труппа, Клара надевает длинный чёрный плащ, концертный, и подходит к стойке бара. По пути в дамскую комнату вынимает из кармана у крикуна кожаный бумажник, а на обратном пути возвращает его на место пустым.

— Эй!

У Клары падает сердце. Она оборачивается, ожидая увидеть веснушчатое лицо, водянистые глаза цвета виски, униформу и полицейский значок, но перед ней высокий человек в футболке, мешковатых джинсах и рабочих ботинках. Он поднимает руки, будто сдаётся.

— Виноват, напугал, — говорит он, а Кларе кажутся смутно знакомыми и смуглое лицо, и блестящие волосы до плеч.

— Где-то я вас уже видела.

— Я Радж.

— Радж… — И воспоминание, яркое, как вспышка. — Радж! Боже… Сосед Тедди! То есть Бакшиша Хальсы, — добавляет Клара, вспомнив длинные волосы и стальной браслет Тедди.

Радж смеётся:

— Мне этот парень никогда не нравился. С чего вдруг белый станет носить тюрбан?

— Если он хипарь и тусуется в Хайт-Эшбери[31], то почему бы и нет?

— Они уже не те. Работают в Кремниевой долине или подались в юристы. С очень короткими стрижками.

Клара смеётся. Ей нравится живость Раджа, его пытливый взгляд. Публика в зале редеет; открывается входная дверь, и в просвет видно ночное небо, россыпь звёзд, неоновые вывески стрип-клубов. Обычно после представлений она возвращается тридцатым автобусом из Стоктона в китайский квартал, в свою одинокую квартирку.

— Чем ты сейчас занят? — спрашивает она.

— Чем занят? — Губы Раджа, тонкие, но выразительные, лукаво кривятся. — Прямо сейчас — ничем. Планов никаких.

— Десять лет прошло. Ты можешь поверить? Целых десять! И ты один из первых, с кем я познакомилась в Сан-Франциско.

Они сидят в «Везувии», итальянском кафе через дорогу от книжного магазина «Огни большого города». Кларе здесь нравится, потому что сюда когда-то захаживали Ферлингетти[32] и Гинзберг[33], сейчас, однако, здесь обосновалась шумная компания австралийских туристов.

— А мы никуда не делись, — отзывается Радж.

— Никуда не делись. — Перед Кларой встают смутные картины первых дней в Сан-Франциско: квартира, где они с Саймоном недолго жили; Радж на диване, читает «Сто лет одиночества»; Радж печёт на кухне  блинчики вместе с длинноногой блондинкой Сюзи, что продавала цветы возле бейсбольного стадиона.

— Где сейчас Сюзи?

— Сбежала с каким-то христианским спиритом. С семьдесят девятого её не видел. Ты ведь сюда с братом приехала? Как он?

Клара, крутившая в пальцах тонкую ножку бокала с мартини, вскидывает голову:

— Умер.

Радж давится виски:

— Умер? Твою ж мать, Клара. Ужасно. От чего?

— От СПИДа, — отвечает Клара. Хорошо, что сейчас для болезни есть хотя бы слово, есть имя — появилось оно лишь спустя три месяца после смерти Саймона. — Ему было двадцать.

— Вот блядство! — Радж снова качает головой. — Та ещё зараза, СПИД. Забрал у меня друга в прошлом году.

— Кем ты работаешь? — спрашивает Клара, лишь бы переменить разговор.

— Я механик. Машины в основном ремонтирую, но и собирать приходилось. Отец мечтал, чтобы я стал хирургом. Говорил я ему, что вот уж вряд ли, но он всё равно меня сюда отправил. А сам остался в Дхарави — это трущобный квартал Бомбея, — полмиллиона людей на одном пятачке, в реке дерьмо плавает, но дом есть дом.

— Тяжело тебе пришлось — в чужой стране, без отца, — замечает Клара, глядя на Раджа. Брови у него густые, но черты тонкие: мягкий овал лица, красиво очерченные скулы, чуть заострённый подбородок. — Сколько было тебе?

— Десять. Я жил у Амита, папиного двоюродного брата. В нашей семье он был самый умный, в шестидесятых получил стипендию и уехал в Калифорнию по студенческой визе, учиться на медицинском факультете. Отец мечтал, чтобы я стал как он, а у меня с наукой никогда не ладилось. Людей лечить не люблю, зато люблю лечить машины, так что папа мой, он хоть наполовину был прав. Но наполовину — это, пожалуй, маловато. — У Раджа нервный смех и небольшой акцент, почти незаметный, если не вслушиваться. — А ты? Давно выступаешь?

— Ммм… — задумывается Клара. — Лет шесть.

Поначалу работа заряжала ее энергией, но теперь выматывает: в одиночку навешиваешь страховку; завернувшись в плащ, мчишь на метро в Беркли под хип-хоп из чужого магнитофона. Дома — в час ночи, а то и в три, если едешь из восточной части города.

Лежишь в ванне и слушаешь, как внизу оживает китайская пекарня. По ночам на дрянной швейной машинке пришиваешь обратно к платью эти треклятые блёстки, на новую машинку нет денег, и эти блёстки всюду — между диванными подушками, на лестнице, в ванне.

Год назад она сильно расшиблась во время «Срыва». Девушка-ассистентка, нанятая по объявлению в «Кроникл», отпустила верёвку, не проверив страховку, и Клару протащило по полу почти на метр. Очнулась она стоя на четвереньках, по голове словно дубиной ударили, а ступни распухли, как два лиловых воздушных шара. Медицинской страховки у неё не было, и почти все деньги, доставшиеся от Шауля, ушли на лечение. Полтора месяца проходила в гипсе — и в ярости. Последний год она работала с девятнадцатилетним пареньком из цирка, но в марте он уходит от неё в «Барнум».

— Тебе, я вижу, нравится, — усмехается Радж.

— Ох… — вздыхает с улыбкой Клара. — Раньше нравилось. И сейчас нравится. Но я устала. Трудно одной, и помещение искать тяжело. Не так уж много мест, где станут со мной работать, да и надолго задерживаться нигде нельзя. Выступаешь где-то год, другой, о тебе узнают, поднимается шум, потом стихает, а ты всё там, понимаешь, — так и цепляешься за верёвку зубами.

— Отличный трюк, с верёвкой. В чём секрет?

— Нет никакого секрета. — Клара пожимает плечами. — Держишься, и всё.

— Впечатляет! — Радж поднимает брови. — Страшно?

— Не так страшно, как раньше, да и то пока не выйдешь на сцену. Всё из-за ожидания. Стоишь за кулисами и чувствуешь… видимо, страх сцены, но ещё… ещё радость: сейчас я покажу людям то, чего они не видели.

Сейчас они по-новому увидят мир, хоть на час. — Клара хмурится. — Перед фокусами с платками или чашей я не волнуюсь, на них я выросла. Но публике больше по душе «Срыв».

— Так почему бы не изменить программу? Мелочовку убрать, сосредоточиться на крупном.

— Это не так-то просто. Нужно оборудование и настоящий, постоянный ассистент. Надо придумать, как перевозить большие декорации. Да и мои любимые фокусы — те, о которых я только в книжках читала… Видно, придётся самой разбираться, в чём их секреты. Фокусники — народ скрытный.

— Ну так представь, как будто можешь делать всё что угодно. Что бы ты выбрала?

— Всё что угодно? О боже. — Клара усмехается. — Скажем, трюк де Кольта с исчезающей птичьей клеткой. Он поднимал в воздух клетку с попугаем, и — раз! — клетки нет! Наверняка прятал в рукав, но как — поди догадайся!

— Скорее всего, клетка была складная. А прутья на шарнирах? Посредине толще, чем на концах?

— Не знаю, — отвечает Клара. Она раскраснелась, говорит взахлёб. — А ещё есть «шкаф Протея». Небольшой шкафчик, вертикальный, на высоких ножках и вертится, чтобы зрители видели: никаких потайных дверей там нет. Ассистент поворачивает шкаф, открывает-закрывает дверцы — и вдруг изнутри раздаётся стук. Двери открываются, и ты выходишь.

— Зеркала, — догадывается Радж. — Поверхности не видно, только отражение.

— Это и я знаю. Но все дело в углах, геометрия должна быть безупречной, в этом-то и фокус — в расчётах. — Кларин бокал давно пуст, но в кои-то веки она не замечает. — Но самая заветная моя мечта, самый мой любимый номер — «Ясновидение». Придумал его иллюзионист Чарлз Моррит. Зрители давали ему предметы — золотые часы, к примеру, или портсигар, — а ассистентка с завязанными глазами узнавала, что есть что. Нечто похожее делали и другие, с кодовыми фразами: «Интересный предмет, передайте, пожалуйста», а на деле это не просто фраза, а шифр, но Моррит каждый раз говорил: «Да, спасибо» — и только. Секрет он унёс в могилу.

— Повязка была прозрачная.

— Ассистентка стояла лицом к стене.

— Зрители подставные.

Клара качает головой:

— Ни в коем случае, иначе фокус не стал бы таким знаменитым. Над разгадкой бьются уже больше века.

Радж смеётся:

— Чёрт знает что!

— Я же говорила! Сама не один год бьюсь.

— Тогда, пожалуй, — отвечает Радж, — надо нам биться усерднее.


12

Однажды, когда они всей семьёй отдыхали в Лавалетте, штат Нью-Джерси, Шауль разбудил их на рассвете. Герти, вставшая последней, ворчала, а он повел их из домика с жёлто-голубыми ставнями по тропинке, ведущей к пляжу. Все шли босиком, некогда было обуваться, и едва добрались до воды, Клара всё поняла.

— Море как кетчуп, — заметил Саймон, хотя ближе к горизонту оно алело, точно спелый арбуз.

— Нет, — поправил Шауль, — как Нил. — И смотрел на море с такой верой, что Клара с ним согласилась.

Спустя несколько лет, уже в школе, Клара узнала, что такое «красные приливы»: из-за скоплений морских водорослей прибрежные воды меняют цвет и становятся ядовитыми. Новое знание, как ни странно, опустошило ей душу. Нет больше в красном море никакой тайны, нечего ломать голову над разгадкой. Ей дали знания, но взамен забрали нечто другое — чудо преображения.

Когда Клара достаёт у зрителя из уха монету или превращает шарик в лимон, цель её — не обмануть людей, а одарить иным знанием, расширить их представление о возможном. Она стремится не перечеркнуть реальность, а снять завесу, показать жизнь со всеми противоречиями и странностями. Лучшие фокусы — те, что мечтает показывать Клара, — они не лишают жизнь реальности. Они наполняют жизнь тайной.

В восьмом веке до нашей эры Гомер рассказал о Протее, морском боге и пастухе тюленей, умевшем принимать любую наружность; пойманный, он мог предсказывать будущее и, чтобы этого избежать, менял облик. Спустя почти три тысячи лет изобретатель Джон Генри Пеппер продемонстрировал в Лондонском политехническом институте новую иллюзию под названием «Протей: мы здесь, но нас нет». Спустя ещё столетие Клара и Радж ищут доски на свалке строительного мусора на Рыбацкой пристани. В столь поздний час вокруг никого, морские львы и те спят, выставив из воды носы, — и они увозят на грузовичке Раджа девять досок. В полуподвале дома на бульваре Сансет, где Радж с четырьмя товарищами снимает квартиру, Радж мастерит ящик метр на метр восемьдесят. Клара оклеивает ящик изнутри обоями, белыми с золотым узором, как у Джона Генри Пеппера. Внутри Радж устанавливает две зеркальные створки, тоже оклеенные с одной стороны обоями, так что в сложенном виде их не отличишь от стенок. Когда створки открыты и края соприкасаются, внутри образуется свободный угол, в самый раз для Клары, а в зеркалах отражаются боковые стенки.

— Красота! — ахает Клара.

Ни малейшего изъяна! Клара исчезает средь бела дня. Здесь, в нашем привычном мире, существует другой, невидимый глазу.

Прошлое Раджа ничуть не напоминает сказку. Мать его умерла от дифтерии, когда ему было три года; отец был старьёвщик — рылся в грудах мусора в поисках стекла, металла, пластика и продавал их торговцам утилем. А самые негодные обломки приносил Раджу, и тот мастерил из них крохотных изящных роботов и выстраивал рядком на полу в их однокомнатной квартире.

— Он болел туберкулёзом, — рассказывает Радж, — вот и отправил меня сюда. Он знал, что умирает, знал, что больше у меня никого нет, и если он хочет меня вытащить, то надо поторопиться.

Они лежат нос к носу в Клариной постели.

— Как ему удалось?

Радж отвечает не сразу.

— За деньги. Заплатил одному типу, тот сделал фальшивые документы, по ним получалось, что я брат Амита. Другого пути не было, и отец истратил всё, что имел. — В глазах у него новое выражение — то ли тревога, то ли беззащитность. — Теперь уже я легальный, если ты об этом хотела спросить.

— Нет, не об этом. — Клара, переплетя пальцы с его, сжимает руку. — А отец к тебе сюда приезжал?

Радж качает головой:

— Он прожил ещё два года. Но так и не сказал мне, что болен, не хотел, чтобы я приехал с ним проститься. Наверное, боялся, что если я вернусь, то так и останусь подле него. Я один у него был.

Клара представляет своего отца и отца Раджа. В её воображении они друзья, где бы ни были сейчас: играют в шахматы в призрачных парках, ведут богословские споры в дымных райских барах. Клара верит в христианский рай, хоть ей и не положено. Иудейская версия — Шеол, страна забвения, — кажется ей совсем уж беспросветной.

— Что бы они о нас подумали? — спрашивает Клара. — Еврейка с индусом!

— Недоиндус, — Радж щиплет её за кончик носа. — С недоеврейкой.

Радж придумывает себе новую мифическую биографию. Он — сын сына легендарного факира, передавшего самому Говарду Тёрстону секреты индийской магии: как за несколько секунд вырастить из косточки дерево манго; как сидеть на гвоздях; как взбираться вверх по верёвке, подброшенной в воздух. Так и будет он рассказывать антрепренёрам и организаторам выступлений, так и будет написано в программках, и всякий раз его радость будет омрачена стыдом. Ведь неизвестно, на кого он больше похож на самом деле. То ли, как вымышленный внук факира, забирает то, что принадлежит ему по праву, то ли, как жулик Говард Тёрстон, унес с Востока на Запад краденые секреты.

— Не понял, — говорит Радж. — Почему «В


убрать рекламу







поисках бессмертия»?

Они сидят на Кларином диване. Апрель, четыре утра, моросит дождик, но из пекарни внизу поднимается жар, и они открыли окно.

— Что же тут непонятного? — Клара в мешковатой футболке и трусах-боксерах Раджа, её босые ноги на его коленях. — Я никогда не умру.

— Хвастунишка! — Он сжимает её икру. — Я знаю, что ты имеешь в виду. Только не пойму, с чего ты взяла, что играешь именно в это.

— Во что же я играю?

— В перевоплощение. Платок превращается в розу. Шарик — в лимон. Венгерская танцовщица, — он шевелит бровями — Клара рассказывала ему о бабушке, — в звезду американского цирка.

У Раджа большие планы: новые костюмы, новые визитки, более вместительные залы. Он разучивает индийский трюк с иглами: иллюзионист глотает горсть иголок и нитку, открывает рот — публике на обозрение, — а затем выплёвывает те же иголки уже нанизанными на нитку. Он даже договорился о выступлении в театре «Зинзанни», чей хозяин — один из его клиентов в автомастерской.

Клара не помнит точно, когда Радж решил войти в дело, и не помнит, когда фокусы стали для них «делом». Но опять же, она много чего забывает. Зато она любит Раджа, его неуёмную энергию, чудесное умение оживлять предметы. Любит его тёмные прямые волосы, что вечно лезут в глаза, любит его имя, Раджаникант Чапал. Для трюка с исчезающей клеткой он смастерил механическую канарейку, гипсовую, с полым корпусом и настоящими перьями, и приводит её в движение с помощью трости. Кларе нравится, как птица оживает в его руках.


Вершина мастерства Клары — не «Хватка жизни», а сила воли, что позволяет ей не обращать внимания на публику, их пейджеры, их варёные джинсы. На сцене она поворачивает время вспять, к тем дням, когда люди верили в чудеса, а спириты общались с мёртвыми, когда считалось, будто мёртвым есть что сказать живым. Уильям и Айра Дэвенпорт — братья из Рочестера, штат Нью-Йорк, вызывавшие духов, сидя в шкафу со связанными руками, — самые знаменитые медиумы Викторианской эпохи, но вдохновили их сёстры Фокс. В 1848-м, за семь лет до первого выступления Дэвенпортов, Кейт и Маргарет Фокс услышали стук в спальне фермерского дома в Хайдсвилле. Дом Фоксов вскоре прозвали «нехорошим», а девочки стали разъезжать с гастролями по стране. В Рочестере врачи, осматривавшие сестёр, утверждали, что звуки, которые слышатся в их присутствии, они производят сами, щёлкая коленными суставами. Однако другая группа исследователей, побольше, не нашла убедительного объяснения ни звукам, ни системе, которую сёстры использовали для перевода посланий, — шифру, основанному на счёте.

Однажды в мае Клара врывается в ванную, когда Радж стоит под душем:

— Время!

Радж приоткрывает запотевшую дверь душевой кабинки:

— Что?

— «Ясновидение», трюк Моррита! Его разгадка во времени! — И Клара смеётся — до того всё просто, до того очевидно.

— Тот самый трюк с чтением мыслей? — Радж отряхивается по-собачьи, обдав стены фонтаном брызг. — Как они это делали?

— Он и ассистентка, оба одновременно считали, — на ходу развивает свою мысль Клара. — Он знал, что публика ждёт шифра, основанного на словах. Как обойти эту ловушку? Нужен код, основанный на молчании — на длине пауз между словами.

— И паузы соответствуют… буквам? Подумай, сколько времени уйдёт на то, чтобы составлять целые слова.

— Нет, не буквам. Возможно, у них был список, список самых ходовых предметов. Ну, знаешь, кошельки, бумажники, шляпы и прочее… И если Моррит говорил «спасибо» спустя двенадцать секунд, ассистентка знала: это шляпа. А чтобы угадать, какая шляпа, у них был другой список — список материалов: одна секунда — кожаная, две — фетровая, три — вязаная… Можем попробовать, Радж. Знаю, у нас получится.

Радж смотрит на неё как на чокнутую, и он недалёк от истины, да разве это её остановит? Даже спустя годы, когда они исполняли этот трюк уже сотни раз, — даже когда Клара была беременна, даже после рождения Руби, — никогда Радж не казался ей ближе, чем во время «Ясновидения». Вместе они балансируют на грани провала: Радж держит предмет, а Клара ждёт, ждёт условного знака, перебирая в памяти нумерованные списки. Кроссовка «Рибок». Пачка презервативов. Резкий всеобщий вздох — угадала! Немудрено, что после представления ей нужно бокала два-три, чтобы успокоить нервы, и лишь спустя несколько часов, когда все чувства притупятся, она сможет наконец уснуть.


За два дня до премьеры в театре «Зинзанни» Радж приходит к Кларе, отработав смену в мастерской. Им предстоит всю ночь репетировать «Исчезающую клетку».

— Купила проволоку? — кричит Радж, швыряя куртку на стул.

— Не помню. — У Клары перехватывает горло. Радж просил её сходить в магазин для художников на Маркет-стрит за толстой медной проволокой, чтобы он мог доделать клетку. — Кажется, забыла.

— Что значит «кажется»? Одно из двух: или ты ходила в магазин, или нет.

Клара не рассказывала Раджу о провалах в памяти. Вот уже несколько месяцев их не было, но вчера Радж работал сверхурочно, и некому было отвлечь её от мыслей, что кишат в мозгу, когда она остаётся одна: о смерти отца, о разочаровании матери. Как бы хотелось, чтобы Саймон увидел её сейчас — не на крохотной, тускло освещённой сцене клуба на Филмор-стрит, а на большой арене, с декорациями, с партнёром! И Клара пошла в бар на Керни-стрит и пила, пока мозг не отключился.

— Да, забыла, — отвечает Клара, внутренне негодуя: такой уж он, Радж, никогда ничего не забывает. — Проволоки нет — значит, не купила. Завтра куплю.

Клара идёт в спальню, для вида поправляет гирлянду на окне. Радж догоняет её, хватает за руку:

— Не лги мне, Клара. Не купила — так сразу и говори. У нас премьера на носу, и мне иногда кажется, что для меня она важнее, чем для тебя.

Радж придумал и новые визитки — «В поисках бессмертия, с Раджем Чапалом», — и Кларины новые костюмы. Купил на складе одежды смокинг, попросил портниху подогнать его для Клары. Для «Хватки жизни» он заказал платье из каталога для фигуристов, всё в золотых блёстках. Клара заартачилась — мол, дешёвка, совсем не водевильное, — но Радж уверял, что при свете прожекторов оно будет искриться.

— Мне это важно как никому другому, — шепчет Клара, — и я ни за что не унизилась бы до лжи.

— Ладно. — Радж щурится. — Завтра так завтра.


13

В июне 1982-го, через несколько дней после смерти Саймона, Клара приехала на похороны на Клинтон-стрит, семьдесят два. Прилетев ночным рейсом из Сан-Франциско, она стояла у ворот дома, и её била дрожь. Как так вышло, что она столько лет не виделась с родными? По пути наверх по длинной лестнице ей чуть не сделалось дурно. Но когда дверь открыла Варя, бросилась ей на шею — «Клара!» — и прильнула к ней всем своим худеньким телом, нескольких лет разлуки как не бывало. Они сёстры, и это главное, всё остальное неважно.

Дэниэлу исполнилось двадцать четыре. Он учился в Чикагском университете, готовился поступать в медицинскую школу, тренировался в спортзале. Когда он снял футболку, Клара вспыхнула, мельком увидев его бледную мускулистую грудь с двумя кустиками тёмных волос. Юношеские прыщи у него ещё не сошли, но подростковая серьёзность сменилась твёрдостью: шишковатый лоб, волевой подбородок, крупный орлиный нос. В нём проступили черты Опто, их деда.

По настоянию Герти хоронили Саймона по еврейскому обряду. Когда Клара была маленькой, Шауль разъяснял им еврейские законы спокойно и терпеливо, как Иосиф римлянам. Иудаизм — не суеверие, говорил он, а путь к праведной жизни; быть евреем — значит жить по закону, который принёс Моисей с горы Синай. Но Клару законы мало интересовали. В еврейской школе она любила истории — о Мириам-пророчице, чей чудодейственный колодец сопровождал евреев сорок лет во время их скитаний в пустыне; о Данииле, вышедшем невредимым из логова львов. Истории эти наводили на мысль, что человеку доступно всё. Зачем же тогда каждую неделю сидеть по шесть часов в подвале синагоги и зубрить Талмуд?

К тому же это был клуб для мальчиков. Когда Кларе было десять лет, двадцать тысяч женщин, оставив детей и пишущие машинки, вышли на Пятую авеню на демонстрацию за равноправие. Герти с губкой в руках смотрела репортаж по телевизору, и глаза её сияли, как две серебряные ложки, но, когда пришёл домой Шауль, она сразу же выключила старенький «Зенит». И всё-таки Кларину бат-мицву[34] праздновали не отдельно в шаббат, как совершеннолетие братьев, а во время пятничной вечерней службы, не столь торжественной, вместе с десятью другими девочками, и ни одной из них не позволили читать вслух отрывок из Торы или Хафтары[35]. В тот год Комитет по еврейским законам и нормам разрешил учитывать женщин в миньяне,  однако вопрос, может ли женщина быть раввином, по их мнению, оставался спорным.

В тот день, когда она стояла рядом со своей поредевшей семьёй и слушала, как Герти читает на иврите Эль мале рахстим[36],  что-то в ней перевернулось. Будто открылся шлюз и хлынула исполинская волна скорби — или облегчения? — стоило Кларе услышать знакомые с детства слова. Точного перевода она не помнила, но знала, что молитва соединяет мёртвых, Шауля и Саймона, с живыми — Кларой и Варей, Герти и Дэниэлом. Здесь, в молитве, никто не забыт. Здесь вся их семья вместе.


Спустя три месяца Клара вернулась в Нью-Йорк на Дни трепета[37]. Находиться рядом с людьми для неё было мукой, всё равно что тереть наждачной шкуркой ожог, и всё-таки она добыла денег на авиабилет: если на то пошло, лучше  быть рядом с теми, кто тоже любил Саймона. Вначале друг с другом они обращались бережно, к середине недели, однако, от их мягкости не осталось и следа.

Дэниэл резал яблоки, яростно стуча ножом:

— Мне кажется, будто я его вовсе не знал.

Клара выронила ложку, которой черпала мёд:

— Почему? Потому что он был голубой? Так вот кто он для тебя — просто голубой, и всё?

У Клары заплетался язык, Варя глянула на неё брезгливо. В тот вечер Клара отлила водки в пластиковую бутылку и спрятала в корзине под раковиной, среди старых шампуней и гелей для душа.

— Тише, — одёрнула Варя. Герти была в постели — лежала целыми днями, вставала только на молитву.

— Нет, — сказал Дэниэл, обращаясь к Кларе, — потому что он нас вычеркнул из жизни. Ни черта нам не рассказывал! Знаешь, Клара, сколько раз мы ему звонили? Сколько раз оставляли сообщения на автоответчике — умоляли поговорить с нами, спрашивали, почему он сбежал? А ты его покрывала, хранила его тайны, даже не позвонила нам, — голос его сорвался, — даже не позвонила, когда он заболел!

— Я не имела права, — возразила Клара, но вышло неубедительно, потому что её непрестанно жгло чувство вины.

Теперь она понимала, что отъезд Саймона, словно бомба, разорвал в клочки их семью, — именно он, а не смерть Шауля. Варю и Дэниэла отгородила обида, Герти — страдание. И не подговори Клара Саймона на побег, может, он был бы сейчас жив? Это она верила в предсказания, это она сбила Саймона с пути, вынудила переменить курс. И сколько бы она ни вспоминала его слова, сказанные в больнице, — как он сжимал ей руку, благодарил её — всё равно её терзала мысль, что всё сложилось бы по-другому, если бы они уехали в Бостон, или в Чикаго, или в Филадельфию, если бы она держала свои дурацкие убеждения при себе.

— Я не хотела его предавать, — прошептала Клара.

— Вот как? А нас предать было можно? — Дэниэл указал взглядом на Варю: — Ви всю свою жизнь отложила на потом. Думаешь, ей хорошо здесь? В двадцать пять лет жить с мамой?

— Сдаётся мне, это её устраивает. Всё-таки она перестраховщица. Мне кажется иногда, — продолжала она, обращаясь к Варе, — что тебе так спокойней.

— Да пошла ты! — вспылила Варя. — Ты не представляешь, как мне дались эти четыре года. Ты не понимаешь, что такое ответственность, чувство долга. И возможно, не поймёшь никогда.

Если Дэниэл раздался в плечах, то Варя, напротив, словно скукожилась. Уйдя из аспирантуры, она переехала к Герти и устроилась секретарём в фармацевтическую компанию. Однажды вечером Клара застала Варю у постели матери. Герти обнимала её, а Варя рыдала, плечи её вздрагивали. Клара смущённо попятилась. Материнская ласка и поддержка достаются Варе — она заслужила.


Дни трепета Герти провела в тумане отчаяния. После смерти Шауля она сказала себе: второго раза я не выдержу. Не под силу ей снова отвечать за последствия любви — и она оттолкнула от себя Саймона, не дожидаясь, пока он сам порвёт с ней окончательно. «Можешь не возвращаться».

Он не вернулся. И не вернётся уже никогда.

— Три книги открываются на небесах в Рош а-Шана, — вещал рабби Хаим в первую ночь Дней трепета. — Книга законченных грешников, книга совершенных праведников и книга «средних». Нечестивцев записывают в книгу смерти, праведников — в книгу жизни, а судьба «средних» решается лишь в Йом-Кипур, и, что греха таить, — добавляет он, и слушатели улыбаются, — «средние» — это большинство из нас.

Герти не могла заставить себя улыбнуться. Она знала, что грешна. Молись, не молись, ничего не изменишь. «Всё равно надо стараться», — убеждал её рабби Хаим, когда она зашла поговорить с ним наедине. Глаза смотрят ласково сквозь очки, мягкая борода. Герти вспомнила его семью — молчаливую покорную жену, трёх крепких сыновей — и на миг возненавидела его.

Ненависть — тоже грех.

Рабби Хаим положил ей руку на плечо:

— Никто из нас не свободен от греха, Герти. Но Бог никого не оставляет.

Так где же он, Бог? После смерти Шауля Герти с новой силой уверовала в Третий Храм, предалась вере горячо, влюблённо, даже на курсы иврита записалась. Слёз она пролила столько, что самому Гудзону впору выйти из берегов, — но где же перемены, где прощение? Бог оставался недосягаем, как солнце.

На Йом-Кипур Герти приснилась Греция. В Греции она не была никогда, знала её лишь по журнальным фотографиям в приёмной у зубного врача. Снилось ей, будто она стоит на обрыве, а в руках два глиняных горшка. В одном — прах мужа, в другом — сына. Вдали синеют купола храмов, на склонах гор белеют домики, словно призрачный рай. Развеяв над морем пепел, она ощутила безоглядную свободу — безмерное одиночество, такое пьянящее, что тянуло броситься вниз, в пучину.

Проснулась она с чувством омерзения: как же она не похоронила Саймона и Шауля по еврейскому обычаю? И эта тяга к воде, и жалость к себе — до чего отвратительно!

Ночная рубашка пропотела насквозь. Герти завернулась в розовый халат и встала на колени у изножья кровати.

— Ах, Саймон! Прости меня, — шептала она; колени дрожали. За окном светало, и Герти оплакивала солнце, оплакивала все восходы, которых Саймон, свет души ее, уже не увидит. — Прости меня, Саймон. Это всё я, я виновата. Прости меня, сыночек.

Легче ей не стало и уже не станет никогда. Но косые лучи солнца пробивались в окно спальни, пригревали спину На Ривингтон-стрит сигналили такси, оживали магазины.

Герти, пошатываясь, зашла в гостиную, где уснули дети — для неё они всегда будут детьми. Клара свернулась клубочком на диване рядом с Варей, Дэниэл прикорнул в любимом кресле Шауля, свесив с подлокотника длинные ноги. Вернувшись в спальню, Герти застелила постель, а подушку Шауля взбивала, пока та не стала мягкой как пух. Надела тёмное шерстяное платье, телесного цвета чулки, чёрные туфли на высоком каблуке — в них она всегда ходила на работу. Припудрила лицо, накрутила волосы на горячие бигуди. Когда она зашла на кухню, Варя уже готовила кофе.

Варя изумлённо вскинула глаза:

— Мама!

— Сегодня вторник, — сказала Герти хриплым голосом, будто заржавевшим от долгого молчания. — Пора на работу.

Контора: звяканье ключей, гул кондиционера. В 1982-м у Герти уже был компьютер, чудесный серый исполин, послушный её воле.

— Ладно, — проговорила с запинкой Варя. — Хорошо. Отправим тебя на работу.


Через четыре месяца, в январе 1983-го, Клара увидела Эдди О’Донохью в зале ночного клуба в Хайт-Эшбери. Когда она забиралась под потолок перед «Хваткой жизни», его обращённое вверх лицо таяло внизу, блестел при свете прожекторов нагрудный знак. Клара не сразу признала в нём полицейского, что угрожал когда-то Саймону, а когда догадалась, её бросило в пот. Она споткнулась, когда приземлялась, и с неловким поклоном ушла со сцены. Ей припомнилось, сколько раз она запускала руку в чужой карман и прихватывала двадцатку-другую, а иногда и больше, если была в том нужда. Неужто он её выследил? Мстит ей за скандал на крыльце полицейского участка?

Нет. Полная ерунда. Она была осторожна, когда обчищала карманы, подмечала зорким взглядом любую мелочь.

Спустя месяц она увидела Эдди снова, на представлении в Норт-Бич. На сей раз он был в штатском: белый свитер, джинсы. Пришлось ей собрать всю волю, чтобы не сбиться во время трюка с чашей, не замечать его скрещённых рук и натянутой улыбки, — и ту же улыбку она увидела снова в ночном клубе на Валенсиа-стрит. В тот раз она чуть не выронила стальные кольца, а после выступления решительно направилась к Эдди, сидевшему у стойки на круглом кожаном табурете.

— Что вы себе позволяете?

— То есть как? — опешил он, хлопая глазами.

— Да, вы не ослышались. — Клара уселась на соседний табурет, тот скрипнул. — Я вас вижу в зале третий раз подряд. Что происходит?

Эдди нахмурился:

— Я видел в газете фотографию вашего брата.

— Пошли вы нахер! — выругалась Клара, и на душе сразу полегчало, как от глотка виски, выжигавшего заразу, и она повторила: — Нахер! Ничего вы не знаете о моём брате!

Эдди передёрнуло. Он повзрослел со дня их первой встречи на крыльце участка на Мишен-стрит. Морщины под глазами, подбородок в рыжей щетине, светлые волосы всклокочены, будто только что встал с постели.

— Ваш брат был почти ребёнок. Слишком сурово я с ним обошёлся. — Эдди заглянул ей в глаза: — Я хочу извиниться.

Клара остолбенела. Такого она не ожидала и всё же простить не могла. Схватив в охапку плащ и рюкзак, она вылетела из бара, пока её не заметил хозяин, скользкий тип, который всегда искал случая пропустить с ней стаканчик на сон грядущий. На улице холод пробрал её до костей; из соседнего «Валенсия Тул-энд-Дай» выходили хардкорные панки. У Клары защипало глаза. Уму непостижимо, что Саймон умер, а Эдди жив — вот он, тут как тут, трусит за ней следом с решимостью во взгляде.

— Клара, — окликнул он, — я должен вам кое-что сказать.

— Да, поняла, прощения попросить. Спасибо. Я вам отпускаю.

— Нет, другое. О вашем выступлении. Оно меня будто другим человеком сделало.

— Другим человеком? — Клара фыркнула. — Ах, как трогательно! Платье моё понравилось, да? Или как я задом кручу под потолком?

Эдди поморщился:

— Это грубо.

— Зато честно. Думаете, я не знаю, зачем мужчины приходят на меня полюбоваться? Думаете, не понимаю, что вы во мне нашли?

— Ничего подобного. Боюсь, не понимаете. — Эдди был уязвлён, но смотрел Кларе в глаза с упорством, удивившим её.

— Ну хорошо. Итак, что вы во мне нашли?

Эдди открыл было рот, и тут из дверей клуба высыпала кучка панков и остановилась покурить возле витрины закрытого магазина. Бритые затылки, пёстро раскрашенные ирокезы, кожаные пояса с цепями. Эдди, выглядевший рядом с ними до боли заурядным, неловко замолчал. В прежние времена Кларе стало бы его жаль — да и любого на его месте, — но теперь запас сострадания в её душе иссяк. Развернувшись, она поспешила в сторону Двадцатой улицы.

— В детстве, — заговорил Эдди, следуя за ней по пятам, — я с ума сходил по комиксам — «Флэш», «Капитан Атом» и всё такое. Гляну на небо — вижу Зелёный Фонарь. Замечу вдалеке костёр — и думаю: Джонни Блейз. Представлял, что у меня часы Джимми Олсена. Да чёрт подери, я самого себя  воображал Джимми Олсеном! «Галлюцинации, — говорил отец, — не иначе». Но нет. Это были мечты.

Клара, поёжившись, запахнула плащ и обхватила себя за плечи, но остановилась, глядя перед собой. Эдди, нагнав её, посмотрел ей в лицо и продолжал:

— Нос моим папашей не поспоришь, он у меня ирландский католик старой закваски, профсоюзный активист, член Древнего ордена ибернийцев. Как пойдёт орать: «Галлюцинации, и точка! И больше о них не заикайся!» «Ладно», — отвечал я. И молчал в тряпочку. Вступил в Братство Пресвятого Сердца, пошёл служить в полицию — и по-прежнему мечтал стать как те ребята из комиксов. Героем, понимаете? Но куда мне до них! Я же обычный человек. Нет, хуже, легавый. Я ненавидел малолеток, геев, хипарей — тех, кому в жизни всё легче давалось, чем мне. Таких, как ваш брат.

Клара плакала. Она могла разрыдаться из-за любого пустяка. Скоро год, как она, лёжа на больничной койке рядом с Саймоном, услышала его последний вздох.

— Я был не прав, — продолжал Эдди. — Когда я смотрел, как вы достаёте карты или стальные колечки из ниоткуда, то вспоминал комиксы. Выходит, можно превзойти себя, стать чем-то большим, чем был. Вы, можно сказать, подарили мне веру. И я решил, что, пожалуй, я ещё не совсем пропащий человек.

На несколько мгновений у Клары отнялся язык. Наконец-то, неведомо для себя, она всё-таки заставила кого-то поверить в чудо. Вселила в Эдди надежду.

— Вы же не издеваетесь надо мной, а? — спросила она.

Эдди улыбнулся простодушно, по-детски, и Клара ещё сильней зарыдала.

— С чего бы? — ответил он и, держа руки в карманах, наклонился и поцеловал её.

Клара потрясённо застыла. Её целовали множество раз, но лишь сейчас она ощутила, сколько сокровенного в поцелуе. После смерти Саймона она сторонилась людей, даже с Робертом почти не виделась, так ей было больно. А сейчас внутри будто захлопала крыльями стая, устремилась навстречу Эдди в отчаянном порыве. Но когда он отстранился с улыбкой, полной изумления и восторга, Кларино отчаяние сменилось вдруг ненавистью. Что подумал бы о ней Саймон?

— Нет, — тихо сказала Клара.

Рука Эдди возникла у нее на загривке, он привлёк её к себе, то ли не услышав, то ли сделав вид, что не слышит, и Клара стерпела ещё один поцелуй. В такие минуты можно притвориться другой, внушить себе, что целуешь мужчину потому, что он тебе нравится, а не чтобы забыть о пропасти, над которой висишь, цепляясь из последних сил.

— Нет, — повторила Клара, но Эдди всё не отпускал её, и она толкнула его в грудь. Он со стоном покачнулся. По Валенсиа-стрит катил двадцать шестой автобус, выпуская облако дыма, и Клара бросилась его догонять. Когда дым рассеялся, Эдди стоял один под фонарём, а Клары и след простыл.


Той осенью, накануне Дней трепета, Клара в третий раз вернулась в Нью-Йорк. Клара и Варя резали яблоки для кугеля, Герти варила лапшу, а Дэниэл рассказывал о своей жизни в Чикаго. Варя — ей было двадцать семь — наконец переехала в отдельную квартиру. Она поступила в аспирантуру Нью-Йоркского университета — изучала молекулярную биологию, занималась экспрессией генов: под руководством приглашённого профессора удаляла мутантные гены у быстрорастущих организмов — бактерий и дрожжевых грибков, червей и дрозофил, чтобы выяснить, снижается ли при этом вероятность болезней. Когда-нибудь, надеялась она, то же самое станет доступно и для людей.

В ту ночь Клара легла в постель, взяв с собой Зою. У той к старости пропала всякая охота ходить, и её всюду носили, как королеву. Устроившись с кошкой на животе, Клара пристала к лежавшей напротив Варе с расспросами о работе. Варины рассказы вселяли в неё надежду: ослепительная игра генов, бессчётные переменные, с помощью которых можно влиять на цвет волос, склонность к болезням, даже на продолжительность жизни. С родными она была близка как никогда — все будто смягчились, даже Герти. Когда Герти предложила перед Йом-Кипуром провести капарот , обряд, когда вертят над головой живую курицу и читают отрывок из Махзора[38], — «Сыны человеческие, обитающие во мраке и тени смертной, — произнесла нараспев Герти, — скованные оковами нищеты и железа», — Клара так и прыснула со смеху, забрызгав Дэниэлу рубашку харосетом[39].

— В жизни ничего не слыхала тоскливей! — сказала она.

— А курица? Тебе её не жалко, бедняжку? — спросил Дэниэл, двумя пальцами соскребая с рубашки яблочное пятно.

Возмущение Герти разом испарилось, и она вдруг тоже прыснула. «Чудо!» — подумала Клара. Она уже забыла, когда в последний раз слышала мамин смех.

И всё же Клара не в силах была никому объяснить, что означало для неё потерять Саймона. Вместе с братом она потеряла и себя, часть души, которую знал только он. Вместе с ним ушла и часть прошлого, целые куски жизни, чьим единственным свидетелем был Саймон. Как она в восемь лет научилась первому фокусу с монетами — доставала у него из ушей мелочь, а Саймон хихикал. Ночи, когда они спускались по пожарной лестнице и убегали на танцы в душные, переполненные клубы Ист-Виллидж, и там он, не стесняясь её, заглядывался на парней. Как загорелись у него глаза, когда она предложила поехать в Сан-Франциско, — будто ему преподнесли небывалый, драгоценный дар. И даже перед концом, когда они ругались из-за Адриана, он оставался её братишкой, самым дорогим на свете человеком. Ускользавшим от неё.

Лёжа с закрытыми глазами на своей детской кровати на Клинтон-стрит, семьдесят два, Клара пыталась ощутить его присутствие. Сто тридцать пять лет назад сёстры Фокс услышали стук в спальне у себя дома в Хайдсвилле. Хмурым ветреным сентябрьским днём 1982-го постучал Саймон.

Нет, это не половица скрипнула и не дверь. Низкий, звучный щелчок исходил из самого нутра старого дома номер семьдесят два на Клинтон-стрит, точно он хрустел костями.

Клара вмиг открыла глаза. Стук сердца гулко отдавался в ушах.

— Саймон? — спросила она несмело.

И затаила дыхание. Тишина.

Клара тряхнула головой. Не пора ли спуститься на землю?

К двадцать первому июня 1986-го, четвёртой годовщине смерти Саймона, стук почти забылся. Прошлые годовщины она проводила в барах — пила водку не разбавляя, покуда не забывала, что сегодня за день, — однако в тот год, пересилив себя, сварила кофе, надела вишнёвые ботинки и пешком отправилась в Кастро. Удивительное дело: многие гей-клубы закрылись вместе с банями, а «Пурпур» по-прежнему на месте, даже стены перекрасили! Жаль, не расскажешь Саймону или Роберту! Роберту «Пурпур» никогда не нравился, но Клара знала: сейчас он был бы рад, что клуб выстоял.

Роберт. Раньше они виделись время от времени в центре города. В 1985-м, когда президент Рейган отказывался признать существование СПИДа, двое больных в знак протеста приковали себя цепями к зданию на площади ООН. Клара и Роберт приносили еду и номера газеты «Бэй Эриа Репортер» пикетчикам, которых становилось больше день ото дня. Они даже ночевали на улице, если Роберт чувствовал себя сносно. Клара упросила медсестру, которая ухаживала за Саймоном, включить Роберта в программу испытаний сурамина, и его вписали последним. Но от лекарства ему стало плохо, так плохо, что не было сил танцевать, и через пару дней он забросил лечение. Клара явилась к нему домой на Эврика-стрит, где он жил теперь один, и стала барабанить в дверь.

— Это твой долг перед Саймоном! — кричала она. — Нельзя бросать!

В августе они уже не разговаривали друг с другом. К началу октября все участники испытаний умерли.

Когда Клара узнала об этом из газеты, она почувствовала, будто плавится от жаркого огня и вот-вот утечёт, просочившись сквозь щели в паркете. Кинулась звонить Роберту, но у него был отключён телефон. Когда она пришла в академию, Фаузи сказал ей, что Роберт уехал домой, в Лос-Анджелес. «Просто взял и уехал». С тех пор прошло семь месяцев. Кларе так и не удалось его найти.

Клара подобрала с земли огненно-рыжую настурцию и продела в ручку двери «Пурпура». В тот вечер она приготовила мясной рулет по рецепту Герти, любимое блюдо Саймона, а потом разделась и нырнула в ванну. Волосы змеились под водой, как у горгоны Медузы. Из подъезда слышались голоса, приглушённые шаги. И вдруг — щелчок! Как тогда, в Нью-Йорке.

Клара выскочила из воды, обдав брызгами пол.

— Если это ты, — сказала она, — если ты настоящий, стукни ещё раз.

Снова щелчок, звонкий, как удар бейсбольной битой по мячу.

— Боже… — Клару затрясло, слёзы дождём застучали по воде. — Саймон.


14

Июнь 1988-го. Радж стоит на сцене театра «Зинзанни», Клара гримируется за кулисами. Гримёрная — лучшая на её памяти, с золочёным туалетным столиком и экраном, где видно, что происходит на сцене.

— Жизнь — не просто отрицание смерти, — слышен голос Раджа из колонок по обе стороны экрана, — жизнь — это ещё и отрицание себя, необходимость перевоплощения. Пока мы способны меняться, друзья мои, смерть нам не страшна. В чём сходство между Кларком Кентом и хамелеоном? Очутившись на краю гибели, оба преображаются. Где они? Их нет. Хамелеон обернулся веткой. Кларк Кент — Суперменом.

Крохотный Радж на экране раскинул руки. Клара обводит контур губ ярко-алым карандашом.

Спустя три месяца Клара летит в Нью-Йорк, проводить Дни трепета с родными стало для неё традицией. Голова кругом от счастья. Трюк с ясновидением удался, а сложенная клетка хоть и выпирала из-под рукава, как набухшие вены (надо попросить портниху перешить смокинг), зрители как будто ничего не заметили. Театр «Зинзанни» заключил с ними контракт ещё на десять представлений.

Клара хочет познакомить Раджа с родными, но два билета до Нью-Йорка для них дорогое удовольствие. Скоро, обещает Радж, денег у них будет столько, что они смогут поехать куда угодно. На Рош а-Шана Клара уводит Варю в спальню. Во всём теле небывалая лёгкость; кажется, скинешь туфли — и взмоешь под потолок, как надутый гелием шарик.

— Возможно, мы поженимся, 


убрать рекламу







— говорит Клара.

— Вы же начали встречаться в марте! — удивляется Варя. — Всего полгода назад.

— В феврале, — поправляет Клара, — Семь месяцев.

— Но Дэниэл ещё даже не сделал Майре предложение.

Майра — девушка Дэниэла. Познакомились они год назад, когда Майра училась на факультете искусствоведения, и Дэниэл уже представил её Варе и Герти. Как только Дэниэл устроится на работу, он сделает Майре предложение и подарит кольцо с рубином, то самое, что Шауль подарил Герти.

Клара поправляет Варе локон.

— Завидуешь? — Клара не упрекает Варю, а лишь подмечает, но именно это — и ласковый Кларин голос — заставляет Варю вздрогнуть.

— Да что ты! — отвечает Варя. — Я за тебя рада.

Варя считает, что для Клары замужество — очередной фокус, что через месяц-другой она и думать о нём забудет. Варя не знает, что к свадьбе почти всё готово, что Клара уже купила платье, а Радж — костюм, что они собираются расписаться в мэрии, как только Клара вернётся из Нью-Йорка. И разумеется, Варя не знает о ребёнке.

Это был, можно сказать, ожидаемый сюрприз. Клара знает, что надо соблюдать осторожность, но одно дело знать, другое — соблюдать. И это ещё не всё: на риск она шла с упоением, будто танцевала на острие возможности — «А вдруг? Что тогда?» — с любимым человеком. И разве зачать ребёнка — не такое же чудо, как сотворить из воздуха цветок или из одного платка сделать два?

Пить она бросила. К седьмому месяцу в голове совершенно прояснилось, провалы в памяти исчезли, но их сменила пустота, долгие-долгие часы раздумий. Чтобы отвлечься, Клара представляет ребёнка. Когда он бьёт в животе ножкой, она видит крохотные пятки. Раджу она сказала: назовём его Саймон. На девятом месяце, когда ноги отекают так, что уже не налезают туфли, а поспать без перерыва удаётся не больше получаса, Клара мысленно рисует лицо Саймона и обиды на малыша уже не чувствует. И когда ветреной майской ночью врач достаёт ребёнка и Радж кричит: «Девочка!» — Клара уверена, что он ошибся.

— Не может быть. — Клара сходит с ума от боли, внутри будто взорвалась бомба, и тело — пустая оболочка — вот-вот распадётся на куски.

— Нет, Клара, — откликается Радж, — так и есть.

Ребёнка пеленают и приносят Кларе. Личико красное, невероятно живое, глаза чёрные, как маслины.

— Ты была так уверена! — говорит Радж. И смеётся.


Девочке дают имя Руби. Клара помнит Варину подругу, что жила выше этажом на Клинтон-стрит, семьдесят два. Рубина. Имя индийское, матери Раджа наверняка бы пришлось по вкусу. Радж переезжает к Кларе и нянчит Руби, напевает ей колыбельные на подзабытом хинди. Soja baba soja. Mackhan roti cheene[40]. 

В июне приезжают Кларины родные. Клара ведёт их в Кастро — Герти прижимает к себе сумочку, проходя мимо шумной компании трансвеститов, — а потом на спектакль «Корпуса». Клара сидит рядом с Дэниэлом, и сердце ёкает — что подумает он, увидев мужской балет? — но когда танцоры кланяются, он аплодирует громче всех. В тот вечер, пока в духовке печётся фирменный мясной рулет Герти, Дэниэл рассказывает Кларе о Майре. Познакомились они в университетской столовой и с тех пор пропадают в ночных забегаловках Гайд-парка, обсуждают Горбачёва, катастрофы челноков НАСА и достоинства фильма «Инопланетянин».

— Она тебе задаёт высокую планку, — отмечает Клара. Руби спит у неё на руках, прильнув тёплой щёчкой к груди, и в кои-то веки Клара полностью довольна жизнью.

В другое время Дэниэл разозлился бы — «Задаёт планку? С чего ты взяла, будто я в этом нуждаюсь?», — но на этот раз он кивает:

— Это уж точно. — И вздыхает так умиротворённо, что Кларе почти неловко.

Герти на ребёнка не надышится — не спускает с рук, любуется носиком величиной с ягодку, зацеловывает крохотные пальчики. Клара ищет сходство между бабушкой и внучкой и наконец находит: уши! Небольшие, изящные, похожие на морские раковины. Но когда Герти впервые увидела Раджа, то молчала как рыба, только рот раскрыла, а затем захлопнула. Однако Клара заметила, как та смерила Раджа оценивающим взглядом — смуглое лицо, рабочие ботинки, вальяжную позу. Клара потащила Герти в ванную.

— Мама, — шикнула она, — не будь расисткой!

— Расисткой? — Герти побагровела. — Я всего лишь за то, чтобы ребёнка воспитали в еврейских традициях. Разве я слишком многого хочу?

— Да, — отрезала Клара. — Слишком многого.

Варя раздаёт советы. «Ты пробовала подогревать молоко? — спрашивает она, когда Руби плачет. — Не пора ли прогуляться с коляской? Есть у вас детские качели? Животик у неё не болит? Где пустышка?»

У Клары голова кругом.

— Какая ещё пустышка?

— Какая ещё пустышка? — повторяет Герти.

— Ты что, смеёшься? — изумляется Варя. — У неё нет пустышки?

— И эта квартира, — продолжает Герти, — совершенно для ребёнка не обустроена. Вот подождите, научится она ходить — чего доброго, голову об стол расшибёт или с лестницы полетит!

— Всё хорошо, — заверяет Радж. — У неё есть всё, что нужно.

Он хочет забрать девочку у Вари, но та не спешит отдавать.

— Ну же! — Дэниэл шутя толкает Варю в бок, та шлёпает его по руке, а Руби пищит так громко, что Клара готова их выставить вон.

Но на другой день, когда они уезжают (Герти протискивается на переднее сиденье такси, сзади машут Дэниэл и Варя), у Клары от тоски сжимается сердце. Когда они были рядом, ей легче было переносить отсутствие Саймона и Шауля. Её отец любил малышей. Клара помнит, как они ходили в больницу, когда родился Саймон — с тазовым предлежанием, шея обвита пуповиной, словно ожерельем. Шауль стоял под дверью реанимации, будто охранял этого хилого синюшного младенца, последыша. Дома он мог часами носить сына на руках, а когда Саймон возился во сне или надувал губки, умилению Шауля не было предела.

В детстве они верили, что у отца найдётся ответ на любой вопрос, но с возрастом Клара и Саймон стали принимать его ответы в штыки. Они смотрели свысока на его скучную работу и изучение Торы, на неизменные габардиновые брюки, шляпу и плащ. Теперь Клара стала лучше понимать отца. Шауль был из семьи иммигрантов и наверняка боялся в одночасье лишиться всего, что имел. К тому же теперь Клара на себе испытала родительское одиночество, одиночество памяти — когда служишь перемычкой между будущим, которого не увидят твои родители, и прошлым, неведомым твоему ребёнку. Подрастёт Руби, придёт к Кларе с вопросами. Что ответит ей Клара, в чем будет убеждать неистово — и напрасно? Для Руби Кларино прошлое будет сказкой, а Саймон и Шауль — мамиными призраками.


Октябрь; перерыв в выступлениях растянулся на долгие месяцы. Когда Клара была беременна, она не могла исполнять «Хватку жизни», и сейчас, после бессонных ночей с Руби, в голове туман и во время «чтения мыслей» она сбивается со счёта. Расходы на реквизит так и не окупились. Их скудные сбережения уходят на игрушки и подгузники, на одежду, из которой Руби вырастает не по дням, а по часам. Радж обходит ночные клубы и театры от Тендерлойна до Норт-Бич, но почти везде получает отказы. С хозяином театра «Зинзанни» удаётся договориться всего на четыре выступления осенью.

— Надо уезжать, — говорит за ужином Радж. — Покажем миру, на что мы способны. Сан-Франциско выдохся. Здесь не люди, а роботы, компьютеры ходячие. Чтоб они все сдохли! — Он машет в воздухе кулаками, сражаясь с невидимым компьютером.

— Погоди! — Клара поднимает палец. — Слышал?

Она уже показывала Раджу, как стучит Саймон, но Радж клянётся, что не слышит. На сей раз не услышать невозможно. Стук был как из пулемёта, малышка и та пискнула. Ей пять месяцев, волосы как у Раджа, тёмные, шелковистые, и Кларина улыбка Чеширского Кота.

— Нет там ничего.

Клару радует, что Руби реагирует на стук. Она укачивает девочку, целует зубки, острые, недавно проклюнувшиеся.

— Руби, — воркует она, — Руби всё знает.

— Не отвлекайся, Клара. Я вот о чём, надо уезжать. Надо зарабатывать. Пора вдохнуть в наше дело новую жизнь. — Радж хлопает в ладоши у неё перед носом. — Этому городу крышка, детка. Он обречён. Пора в путь. Вперёд, за золотом!

— Слишком быстро мы, пожалуй, развернулись, — предполагает Клара, а Руби хнычет — хлопок Раджа её напугал. — Может, пора сбавить обороты.

— Сбавить обороты? Как бы не так! — Радж встаёт с места, мерит шагами комнату. — Надо двигаться. Нельзя останавливаться. Стоит засидеться на одном месте — тебе конец. В том-то и штука, Клара. Надо быть всё время в движении.

Лицо у него сияет, как фонарь из тыквы. Радж мыслит широко, как и Клара, за это она любит его ещё больше. Клара вспоминает про чёрный ящик Ильи. «Он должен быть всегда в пути», — говорил Илья. Может быть, это и о ней.

— Куда поедем? — спрашивает Клара.

— В Вегас.

Клара хохочет:

— Исключено!

— Почему?

— Пошлый город, — Клара перечисляет, загибая пальцы: — Во всём перебор, всего через край. Дешёвка — и вздутые цены. И женщин-звезд там не признают.

Вегас напоминает ей первый и единственный форум фокусников, где ей довелось побывать, — пафосное сборище в Атлантик-Сити, в мужской туалет очередь длинней, чем в женский.

— А главное, — заключает Клара, — Вегас — фальшивка. Там всё ненастоящее.

Радж поднимает брови:

— Ты же чародейка!

— Именно! Я чародейка и готова выступать где угодно, кроме Вегаса.

— Где угодно, кроме Вегаса! Неплохое название для новой программы.

— Забавно. — Руби хнычет, и Клара неуклюже задирает футболку. Раньше она запросто разгуливала голышом по квартире, а теперь стыдится, что её тело служит источником пищи. — По мне, так лучше кочевать с места на место.

— Ладно, — вздыхает Радж, — кочевать так кочевать. Месяц здесь, другой там. Посмотрим мир.

Руби отвлекается, выпускает сосок. Клара поправляет футболку, а Радж хватает Руби под мышки.

— Сан-Франциско полон воспоминаний, Руби, ягодка моя, — говорит он дочке. — Жить здесь — значит жить среди призраков.

Смотрит он на Клару или ей чудится? Зрачки его сузились, превратились в крохотные точки. Нет, всё-таки показалось. Когда Клара снова бросает на него взгляд, он тискает Руби, зарывается носом в смуглую нежную кожицу.

Клара идёт мыть посуду, спрашивая на ходу:

— Где будем жить?

— Есть у меня один знакомый, — отвечает Радж.


В ту ночь Радж и Руби сразу же засыпают, а Кларе не спится. Выбравшись из постели, она идёт мимо детской кроватки в кладовую, где хранит чёрный ящик Ильи. В нём лежат карты и стальные кольца, шарики и шёлковые платки. Теперь она редко ими пользуется, их вытеснили более зрелищные трюки, но сейчас она достаёт два платка и устраивается за круглым кухонным столом. На окне висит старая гирлянда Раджа, фонарики-перчики, Клара их не включает, чтобы его не разбудить. Перед тем как сесть, она вытаскивает из глубины холодильника бутылку водки, наливает немного в бокал.

Работать ночами давно вошло у неё в привычку. Школьницей она всякий раз дожидалась, когда послышится мерное дыхание Шауля, заворочается во сне Варя, захрапит Дэниэл, и, достав из-под кровати свой реквизит, выскальзывала в гостиную. Ей нравилась непривычная тишина, нравилось чувствовать, что вся квартира в её распоряжении. И тогда она тоже не зажигала лампы, располагаясь у окна, в свете уличных фонарей на Клинтон-стрит. Несколько месяцев ей удавалось держать ночные репетиции в тайне, но однажды зимней ночью она прошмыгнула в гостиную — и оказалось, что отец её опередил.

Несколько мгновений Шауль её не замечал. Он сидел в своём любимом кресле, обитом светло-зелёным бархатом, и читал книгу. Камин он, видимо, только что разжёг — там пылали дрова, почти целые.

Клара хотела развернуться и уйти, но одёрнула себя. Если отец здесь сидит в час ночи, значит, и ей можно, разве нет? Она вышла из темноты коридора, и тут Шауль наконец её заметил.

— Не спится? — спросила Клара.

— Да. — Шауль показал ей книгу. Это была, разумеется, Тора.

И как только она ему не надоест? Шауль уже перечитал её вдоль и поперёк, с начала до конца и наоборот, крошечными отрывками, выбранными, кажется, наугад, и большими кусками, над которыми он мог корпеть неделями. Иногда он несколько дней подряд изучал одну и ту же страницу.

— Какую часть ты читаешь? — спросила Клара. Этого вопроса она обычно избегала, чтобы не нарваться на очередную лекцию об Ифтахе, отдавшем в жертву любимую дочь, или о пленных отроках иудейских, которые в Вавилоне отказались поклоняться золотому истукану Навуходоносора и были брошены в раскалённую печь, но остались невредимы.

Шауль медлил. К тому времени он почти махнул рукой на семейное чтение Торы. Когда он читал, даже Герти ёрзала на стуле.

— О рабби Элиезере и печи, — ответил он наконец. — О том, как он спорил с мудрецами, может ли быть очищена печь, осквернённая нечистотой.

— Да, интересно, — машинально ответила Клара, чувствуя себя идиоткой: этой истории она вообще не помнила. Она ждала, что Шауль продолжит рассказ, а он молча заглянул ей в глаза и улыбнулся в ответ, удивлённо и радостно.

Клара с колодой карт в руке переступила порог и села у окна, а Шауль вновь углубился в Талмуд. Так они и сидели, пока дрова в камине не прогорели дотла, под конец оба уже зевали, а потом разошлись по своим комнатам. В ту ночь, впервые за долгие месяцы, Кларе удалось наконец выспаться.

Герти никогда не одобряла Клариной магии. Перерастёт со временем, думала она, поступит в колледж, как Варя, получит диплом, который сама Герти так и не защитила. Иное дело Шауль. Потому-то Клара и смогла уехать всего через несколько недель после его смерти: ведь умерла не мать, а отец, который вместе с ней не спал ночами, а утром накануне смерти, подняв взгляд от Мишны, смотрел, как Клара превращает синий платок в красный.

— Вот так чудо! — воскликнул он, глядя, как шёлк скользит у неё сквозь пальцы, и улыбнулся лукаво, совсем как Илья. — Можешь повторить?

И Клара повторяла трюк снова и снова, и Шауль наконец отложил Священное Писание, устроился скрестив ноги и стал за ней наблюдать — не рассеянным взглядом, как обычно смотрел на детей, а по-настоящему, как на Саймона, когда тот был маленьким. Значит, он бы понял её решение уехать, разве нет? Главное, чему научил её иудаизм, — не останавливаться, бежать вперёд, кто бы за тобой ни охотился, самой создавать новые возможности, превращать камни в воду, а воду — в кровь. Верить в невозможное.

К четырём утра у Клары слипаются глаза, натруженные руки приятно гудят. Вместо того чтобы убрать платки в чёрный ящик Ильи, она прячет их в левый кулак, подталкивает большим пальцем правой руки, затем раскрывает ладони — платки исчезли. Клара думает о том, что значило бы для неё уехать из Сан-Франциско, можно ли и в странствиях обрести дом, — и вспоминает один из рассказов Шауля. Дом на Эстер-стрит, 1948-й год. За кухонным столом, склонившись к радиоприёмнику «Филко», сидят друг против друга мальчик и мужчина. Мальчик — Шауль Голд. Мужчина — Лев, его отец.

Услышав, что действие британского мандата в Палестине закончилось, Лев прикрыл ладонями рот, зажмурил глаза, по бороде потекли слёзы.

— Наконец мы, евреи, станем хозяевами своей судьбы, — сказал он, взяв сына за острый подбородок. — Понимаешь, что это значит? Тебе всегда будет куда пойти. Израиль всегда будет тебе домом.

В 1948-м Шаулю было тринадцать. Впервые в жизни он увидел, как плачет отец. И вдруг понял: то, что он считал домом, — двухкомнатная квартира в свежеотре-монтированном доме над булочной Гертеля — для отца не более чем декорация на чужой сцене. Свернут, унесут за кулисы, и дело с концом. Родину им заменял размеренный ритм галахи[41]:  ежедневные молитвы, еженедельный шаббат, череда праздников. Основу их культуры составляло время. Не место, а время было для них домом.

Клара убирает ящик Ильи обратно в шкаф и ложится в постель. Опершись на локоть, тянется к окну и чуть раздвигает шторы. В щёлку виден месяц, тоненький, с ноготок. Ей всегда представлялось, что дом — это определённое место, но, может быть, Радж и Руби — это и есть её дом. Может быть, дом как луна: сопровождает тебя всюду, куда ни пойдёшь.


15

У товарища Раджа по работе они покупают автофургон. Клара ожидала увидеть нечто унылое, но Радж покрывает лаком деревянный стол в кухоньке, сдирает с кухонной стойки оранжевый пластик, а взамен клеит облицовку под мрамор. «В путь-дорогу, Джек», — напевает Радж. Над кроватью он вешает полки, к каждой прибивает алюминиевый бортик, чтобы книги не падали на ходу. Кровать складная, и Руби есть где играть на полу. Клара шьёт красные бархатные занавески, а кроватку Руби ставит у заднего окна — пусть малышка смотрит на проносящийся мир. Реквизит они грузят в прицеп.

Холодным солнечным ноябрьским утром они отправляются на север.

Клара пристёгивает Руби ремнём безопасности.

— Помаши на прощанье, Рубини! — Радж поднимает её ручонку. — Скажи городу «до свидания»!

«Люблю вас всех, — думает Клара, глядя на даосский храм, на булочную под окнами их квартиры, на старушек с коробками димсамов[42] в розовых пластиковых пакетах. — До свидания, до свидания!»

Они получают ангажемент на два выступления в казино в Санта-Розе и на четыре — на курорте у озера Тахо. Зрители улыбаются Раджу — артисту и отцу — и Руби, глазастой, в детской панамке, куда Радж после каждого представления собирает деньги. Выручку он хранит под замком, в шкатулке под водительским креслом. В Тахо он покупает автомобильный телефон для переговоров с заказчиками. Клара хочет позвонить родным, но Радж её одёргивает: «И так дорого!»

В начале зимы они отправляются на юг. В Лос-Анджелесе никуда не пробиться, конкуренция бешеная, зато в университетских городках дела у них идут неплохо, а в казино среди пустыни — ещё лучше. Но казино Клара ненавидит. Хозяева всякий раз принимают её за ассистентку Раджа. Посетители отрываются от карточных столов и игровых автоматов, желая поглазеть на девушку в платье в обтяжку или потому что им, пьяным, не дойти до дома. Индийский трюк с иглами принимают благосклонно, а «Исчезающую клетку» освистывают. «Вон она, в рукаве!» — рявкает кто-то, будто сочтя неудавшийся фокус за личную обиду. Клара тоскует по небольшим клубам Сан-Франциско с их полутьмой и истёртыми полами, забыв о наглой публике и о том, что никому — ни там ни здесь — её искусство на самом деле не нужно.

Днём, когда Радж на переговорах, Клара в фургоне читает Руби вслух. Клару завораживают пустынные пейзажи — синие горы, небо розовое, как фруктовое мороженое, — но ей не нравится сам дух здешних мест, томительный и беспокойный, не нравится жара, будто пустыня держит тебя в горячих ладонях. В косметичке она прячет крохотные пузырьки с водкой — кристальная, она приятно обжигает горло, притупляет чувства. По утрам, когда Радж уходит, Клара подливает на два пальца водки в растворимый кофе. Иногда она забегает с Руби в ближайший магазин за бутылкой кока-колы — запах кола маскирует лучше, чем кофе. Радж знает, что Клара бросила пить, когда забеременела, но не знает, что начала снова. Сейчас, однако, ощущения стали иными: тошнота и провалы в памяти сменились чем-то неуловимым, но более стойким — едва заметной, но постоянной оторванностью от повседневной жизни. Перед приходом Раджа Клара выбрасывает бутылки в урну. Вернувшись в фургон, чистит зубы и сплёвывает в окно.

— Вот, — говорит Радж, пересчитывая бумажки, — всё наше богатство.

— Нельзя нам больше здесь оставаться, — отвечает Клара. Они незаконно припарковались позади заколоченного ресторана «Бургер Кинг» — Радж не желает тратиться на платную стоянку для фургонов.

— Никто не знает, что мы здесь, детка, — успокаивает её Радж. — Мы невидимки.


Времена года перепутались. Когда Клара, пользуясь тем, что Радж в магазине, звонит на Хануку домой, в Нью-Йорке идёт снег, а у них в фургоне плюс тридцать.

— Как ты там? — спрашивает Дэниэл. Клара не ожидала, что так по нему стосковалась. Когда он гостил у них в Сан-Франциско и играл с Руби в прятки, Клара впервые представила его отцом.

— Всё хорошо, — отвечает Клара, лучась притворной радостью. — Лучше не бывает.

От брата с сестрой она скрыла две вещи: стук Саймона и то, что Саймон умер ровно в предсказанный день. Он никогда не сообщал дату ни Варе, ни Дэниэлу, и о гадалке они говорили всего один раз, во время траура по Шаулю. И всё же правда подтачивает Клару изнутри. После представлений, когда Радж собирает чаевые, Клара снимает грим и прикидывает, сколько ей осталось жить, если гадалка и на её счёт не ошиблась.

«Я не умру, — заявила она когда-то Саймону. — Отказываюсь умирать, и всё тут».

Ей проще было хорохориться, пока не сбылось первое предсказание. Когда умер Саймон, Клара вновь стала девятилетней девочкой, перенеслась на порог квартиры на Эстер-стрит. На самом деле дата смерти её тогда не интересовала, хотелось лишь своими глазами увидеть гадалку.

За всю жизнь она не встречала ни одной женщины-мага. («Почему нас так мало?» — спросит она однажды у Ильи. «Во-первых, — объяснил ей тогда Илья, — инквизиция. Во-вторых, Реформация и процесс над салемскими ведьмами. Ну и одежда. Поди-ка спрячь голубя под вечерним платьем!») Когда Клара зашла в квартиру, хозяйка стояла у окна. Две длинные тёмные косы придавали её облику симметрию и законченность.

Через несколько лет Клара сбежала однажды с уроков и забрела в музей «Метрополитен». Увидев там скульптуру «Голова Януса», привезённую из Ватикана, она вспомнила гадалку. Два лика статуи смотрели в разные стороны, в прошлое и будущее, но это не лишало статую гармонии. Напротив, придавало округлую соразмерность. Кларе не нравилось лишь, что Янус — бог начал, преображения и времени — запечатлён в мужском обличье.

— Ого! — Клара глядела на карты, схемы, календари, Книгу перемен и палочки с предсказаниями в квартире гадалки. — И вы во всём этом разбираетесь?

К удивлению Клары, гадалка покачала головой.

— Это всё для виду, — объяснила она. — Тем, кто сюда приходит, нужны доказательства, что я своё дело знаю. Вот я и обзавелась антуражем.

Она двинулась навстречу Кларе, стремительная, как гоночный автомобиль. Клара едва не отступила, но, овладев собой, устояла.

— Антураж, — продолжала гадалка. — От него у людей на душе легче. А мне он ни к чему.

— Вы просто знаете, и всё, — прошептала Клара.

Меж ними будто возникло силовое поле, как между двумя магнитами. На Клару накатила вдруг дурнота — казалось, стоит расслабиться, и упадёшь в объятия новой знакомой.

— Просто знаю, и всё, — подтвердила гадалка. И, вздёрнув подбородок, глянула на Клару: — Как ты.

«Как ты». Её признали, приняли за свою. Кларе захотелось продолжения. Вначале ей неинтересно было знать, когда она умрёт, но сейчас её будто околдовали. Хотелось подольше побыть под властью чар — в них Клара, как в зеркале, увидела себя. Она спросила о своём будущем.

И как только услышала ответ, чары развеялись.

Кларе будто дали пощёчину. Она не помнит, сказала ли спасибо, не помнит, как выбралась на улицу. Просто вдруг очутилась возле дома — лицо заплакано, ладони в грязи от поручней пожарной лестницы.

Спустя тринадцать лет исполнилось предсказание о Саймоне, как и опасалась Клара с самого начала. Но вот что непонятно: у гадалки настоящий дар или же Клара своими поступками помогла пророчеству сбыться? И что страшнее? Если гадалка обманула и смерть Саймона можно было предотвратить, значит, виновата Клара. Хуже того, она ещё и самозванка. Ведь если чудеса существуют наряду с реальностью — как два лика Януса, обращённые в разные стороны, — значит, магия доступна не ей одной. Если усомниться в гадалке, придётся усомниться и в себе самой. А усомниться в себе значило бы усомниться во всём, в том числе в условных знаках Саймона.

Ей нужны доказательства. Тёплой майской ночью 1990-го, когда Радж и Руби спят, Клара садится в постели.

Надо считать время, как в фокусе с ясновидением. Каждая буква — минута.

Клара встаёт и идёт в кухоньку, где она оставила часы Саймона — подарок Шауля, с кожаным ремешком и небольшим золотым циферблатом. Устраивается в кабине, где светло от луны и видно, как движется тоненькая секундная стрелка.

— Ты здесь, Сай? — шепчет Клара.

И с первым стуком начинает отсчитывать минуты. Две, три. Следующий стук раздаётся через пять минут.

Д.

Клара вглядывается в циферблат, будто видит ключ к шифру или ухмыляющееся лицо Саймона. Снова стук, спустя минуту. А.

Руби хнычет.

«Только не сейчас, — мысленно умоляет Клара. — Прошу тебя, только не сейчас». Но хныканье переходит в плач, затем в визг, в ушах звенит. Слышно, как встаёт с постели Радж, что-то шепчет, как затихает плач Руби, и наконец они появляются в кабине.

— Что ты тут делаешь?

Он прижимает Руби к груди, её личико вровень с его лицом, две пары глаз глядят из темноты.

— Ничего. Просто не спится.

Радж укачивает Руби.

— Отчего не спится?

— Откуда мне знать?

Радж, махнув свободной рукой — дескать, просто спросил, — отступает в темноту Слышно, как он укладывает Руби.

— Радж! — Клара смотрит в окошко, на заколоченную дверь «Бургер Кинга». — Я несчастна.

— Знаю. — Радж садится на пассажирское сиденье, откинув спинку, чтобы вытянуть ноги. Волосы, давно не мытые, стянуты в хвост, глаза слезятся от усталости. — Никогда я не желал для нас такой жизни. Я мечтал о большем. И мечтаю до сих пор. Ради неё, — Радж указывает подбородком в сторону кроватки Руби, — чтобы у неё был дом. Соседи. Чтобы у неё был, чёрт возьми, щенок, если она захочет. Но щенок — дорогое удовольствие, да и соседи недёшево обходятся. Я пытаюсь отложить хоть что-то, но с нашими заработками… побольше, чем раньше, но и этого мало…

— Может, это наш потолок. — Кларин голос дрожит. — Я устала. Знаю, и ты устал. Может, пора нам искать нормальную работу?

Радж фыркает:

— Я и школу-то бросил. У тебя нет высшего образования. Думаешь, «Майкрософт» нас ждёт не дождётся?

— При чём тут «Майкрософт»? Куда-нибудь ещё. Или учиться дальше. Мне всегда легко давалась математика, могу пойти на курсы бухгалтеров. А ты… механик из тебя был талантливый. Блестящий.

— Так и ты тоже! — вскипает Радж. — Это ты была талантливой! Блестящей! Когда я впервые тебя увидел, Клара, на той маленькой сцене в Норт-Бич, то смотрел на тебя и думал: вот это девушка, особенная! Планы у тебя были слишком смелые, волосы слишком длинные, вечно цеплялись за верёвки, но под потолком ты кувыркалась как бешеная. Даже казалось, что так и останешься там, наверху. Я пока не готов сдаться, да и ты, думаю, тоже. Неужели ты и вправду хочешь осесть в какой-нибудь дыре? Бумажки в конторе перебирать или считать чужие деньги?

Речь его задела в душе Клары потаённые струны. Она всегда знала, что призвана служить мостом — связывать мечту с реальностью, прошлое с настоящим, наш мир с миром иным. Осталось лишь придумать способ.

— Ну ладно, — отвечает она, чуть помедлив. — Но дальше так нельзя.

— Да, нельзя. — Радж смотрит прямо перед собой. — Надо мыслить шире.

— Например?

— Например, Вегас.

— Радж! — Клара прикрывает глаза ладонями. — Я же тебе говорила…

— Говорить-то говорила. — Радж, сидя в кресле, тянется к ней через подлокотник. — Но тебе нужен зритель, нужна известность, ты хочешь славы, а здесь славы нам не видать. А в Вегас люди съезжаются отовсюду в поисках того, чего нет у них дома.

— В поисках денег.

— Нет — развлечений. Чтобы нарушать правила, переворачивать мир вверх тормашками. А ты разве не к тому стремишься? Разве не этим занимаешься? — Радж стискивает Кларину руку. — Вот что. В звёзды я никогда не метил. А тебя никогда не устраивали вторые роли. Ты всегда знала, что можешь больше, что у тебя более высокое предназначение, так? А я в тебя всегда верил.

— Я уже не та. Что-то во мне сломалось, я ослабла.

— У тебя получается всё лучше и лучше, с тех пор как ты бросила пить. А слабеешь ты, только когда внутрь своей головы проваливаешься, застреваешь там и не можешь выбраться. А надо держаться. — Радж проводит ладонью под подбородком. — Держаться на плаву. Думать о настоящих вещах — о Руби. И о твоей карьере.

Думать о Руби всё равно что цепляться за камушек посреди реки, маленький и неподвижный, когда тебя относит течением.

— Если мы поедем в Вегас, — начинает Клара, — а у меня ничего не выйдет… Вдруг мы не ползшим ангажемент? Или… или я просто не справлюсь? Что тогда?

— Я так не думаю, — успокаивает её Радж. — И ты не должна.


— Вегас? — переспрашивает Герти. — Ты едешь в Вегас? — Кларе слышно, как мать, прикрыв рукой трубку, кричит: — Варя, ты представляешь? Вегас! Она говорит, что едет в Вегас!

— Мама, — отвечает Клара, — я всё слышала.

— Что?

— Я сама так решила.

— Ещё бы, конечно, сама! Меня уж точно никто не спрашивал!

Щелчок — кто-то взял вторую трубку.

— Ты едешь в Вегас? — Варин голос. — Зачем? В отпуск? И Руби с вами?

— Ясное дело, с нами. Куда же её девать? И едем мы не в отпуск, а насовсем.

Клара смотрит в окно фургона. Снаружи Радж ходит взад-вперёд с сигаретой, поглядывая, не кончила ли Клара разговаривать.

— Зачем? — спрашивает потрясённая Варя.

— Потому что я хочу быть фокусником. А если хочешь быть фокусником — профессиональным, — надо ехать туда. К тому же, Ви, у меня ребёнок, а ты не представляешь, как всё дорого. Еда, подгузники, одежда…

— Я четверых вырастила, — вмешивается Герти, — и в Вегасе не была ни разу.

— Знаем, — отвечает Клара. — Но я другое дело.

— Знаем, — вздыхает Варя. — Если ты счастлива…

Радж заходит в фургон, не дожидаясь, пока Клара повесит трубку.

— Что они тебе сказали? — спрашивает он, плюхаясь на


убрать рекламу







водительское сиденье и заводя мотор. — Они против?

— Ага.

— Понимаю, они твоя семья, — говорит он, выруливая на шоссе. — Нов остальном у тебя с ними мало общего, как и у меня.


Они останавливаются на ночлег в лагере для автотуристов близ Эсперии. Среди ночи Клару будит голос Раджа. Она косится на часы Шауля: три пятнадцать утра. Радж сидит возле кроватки Руби и, глядя на неё сквозь прутья, что-то шепчет ей про Дхарави.

— Заборы из листового металла, выкрашенные в ярко-синий. Женщины продают сахарный тростник. Дома со стенами из джутовых мешков; гигантские трубы вдоль улиц, как слоновьи спины. — Радж рассказывает Руби о «хозяевах» электроэнергии и мангровых болотах, о лачуге, где он родился. — Это дедушкин дом. Полдома снесли, когда я был маленький. Другой половины, наверное, тоже уже нет. Но всё равно давай её представим. Представь, что она ещё цела, — продолжает он. — На каждом этаже магазин или мастерская. На дедушкином этаже принимают стекло, пластик, железный лом; на втором собирают мебель; на третьем делают кожаные портфели и сумки. А наверху портнихи шьют детские джинсы, футболки — для таких ребят, как ты.

Руби воркует, вскидывает ручонку, голубоватую при свете луны. Радж берёт её ладошку в свои ладони.

— Таких, как мы с тобой, называют неприкасаемыми, считают ниже тех, что появились из пыли под ногами Брахмы. Но такие, как мы, — труженики. Мелкие торговцы, крестьяне, мастеровые. В деревнях их не пускают в храмы и святыни. Но их храм — Дхарави, — продолжает Радж. — А наш храм — Америка.

Клара застыла, повернув голову к кроватке. Ничего этого Радж ей никогда не рассказывал. Когда она спрашивает его о Дхарави или о восстании в Кашмире, Радж меняет тему.

— Дедушка тобой бы гордился, — говорит Радж. — И ты должна им гордиться.

Радж встаёт. Клара прижимается щекой к подушке.

— Помни об этом, Руби. — Радж натягивает ей одеяльце до подбородка. — Не забывай.


16

Вегасе они пристраиваются на стоянке для автофургонов под названием Кингз-Роу. Отсюда пятнадцать минут ходьбы до Лас-Вегас-Стрип[43], стоит двести долларов в месяц. Радж расплачивается неохотно: в бассейне нет воды, а из стиральных машин только одна работает.

— Это на время, — объясняет он Руби, чмокая её в носик-кнопку. — Скоро мы эту штуковину продадим.

Пока Радж монтирует розетки и прибивает крючки, Клара изучает окрестности. Есть здесь комната отдыха со столом для пинг-понга и полупустым торговым автоматом. Фургоны стоят на своих местах месяцами, рядом с ними на дощатых платформах цветочные горшки, американские флаги.

Взяв в прокате на три месяца «понтиак санбёрд» восемьдесят второго года, они едут на Стрип. Клара в жизни не видела ничего подобного. Неиссякающие водопады, тропические растения в цвету круглый год. Курортные отели, похожие на орбитальные станции — металлические, сплошь из острых углов. «Горячие девчонки», — шепчет кто-то, и в руке у Клары вдруг появляется открытка. Боги вышагивают рядом с Цезарями; на тротуаре ничком лежит женщина, под головой — розовая кожаная дамская сумочка. Стоят танцовщицы и лже-Элвисы, рядом — живая кукла Чаки помахивает Кларе ножом.

Неподалёку высится новенький отель в виде раскрытой книги — два стройных корпуса, соединённых «корешком». «МИРАЖ», — светятся на электронной вывеске красные заглавные буквы с завитушками. Бегущая строка: «В ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ ЧАСОВ ПОСЛЕ ОТКРЫТИЯ МЫ ВЫПЛАТИЛИ КРУПНЕЙШИЙ ДЖЕКПОТ В ИСТОРИИ ЛАС-ВЕГАСА! 4,6 МЛН! ОТВЕДАЙТЕ НАШИ ЗАКУСКИ!» Буквы стыдливо прячутся, и вновь высвечивается надпись: «МИРАЖ». Вулкан у входа в отель, как им рассказали, извергается каждую ночь, под музыку «Грейтфул Дэд» и Закира Хусейна, индийского мастера игры на табле. Во внутреннем дворике — рукотворные джунгли и отгороженный уголок с живыми тиграми. Клара от подобной жизни всегда шарахалась, но сейчас она думает о Руби. Здесь пахнет деньгами. Они заходят в вестибюль. С потолка свисают гигантские люстры и стеклянные цветы величиной с автомобильные шины, позади стойки администратора — аквариум от пола до потолка, шириной метров пятнадцать. Слышен пронзительный рёв. Водопад или вулкан, думает Клара; нет, пила — здание ещё не достроено.

— Эй! — Радж указывает на большой плакат над стойкой. На плакате Зигфрид и Рой[44], между ними — белый тигр. «Ежедневно в 13:00 и в 19:00».  Сейчас без четверти два. По указателям они находят театр. Билетёра нет — представление уже началось. Радж с Руби на руках просачивается в дверь и тянет Клару в зал, к двум свободным местам. Зигфрид и Рой облачены в расстегнутые шёлковые рубашки, короткие меховые курточки и кожаные штаны с гульфиками. Они скачут на механическом огнедышащем драконе, тот вертит трёхметровой башкой, а девушки, одетые в бикини в виде ракушек, отплясывают, размахивая посохами с хрустальными набалдашниками. Под занавес Рой седлает белого тигра, стоящего на зеркальном диско-шаре. Вместе с Зигфридом и дюжиной заморских зверей они взлетают под купол цирка.

Их история — квинтэссенция американской мечты: Зигфрид и Рой познакомились сорок лет назад на борту океанского лайнера, потом сбежали из послевоенной Германии с гепардом в чемодане, теперь в их труппе двести пятьдесят человек.

Когда они выходят на поклон, Радж шепчет Кларе в самое ухо:

— Главное — прорваться сюда. Надо подключить мои знакомства.


Клара на матрасе кормит грудью Руби, поглядывая на часы Саймона. Те же две буквы, что и в прошлый раз: Д, затем А. Три минуты спустя — В. Ещё через минуту — А. Дальше приходится ждать очень долго, одиннадцать минут. Клара уже волнуется, не прослушала ли, пока держала Руби столбиком. Вдруг — снова стук.

Й.

ДАВАЙ!

Руби пищит, у Клары кончается молоко.

— Что такое? — кричит с улицы Радж. Он лежит под фургоном, проверяет задний борт.

— Ничего, — отвечает Клара. Вряд ли Раджу придётся по душе мысль, посетившая её только что: если Саймон подаёт ей знаки с того света, кто сказал, что нельзя общаться с Шаулем?

Клара застёгивает бюстгальтер, успокаивает Руби, но в носу у неё щиплет, будто она вот-вот заплачет. Руби живая, Руби нуждается в ней. А Кларе нужен Саймон, нужен Шауль, но они…

Мертвы? Вероятно. Но может статься, что и не совсем.

Радж обзванивает знакомых по казино в Южной Калифорнии. У владельца курорта на озере Тахо есть родственник, женатый на сестре управляющего отелем «Золотой самородок». Радж надевает свой лучший костюм и встречается с управляющим в мясном ресторане на Стрипе. Возвращается он воодушевлённый, энергия бьёт через край, в глазах шалые огоньки.

— Детка, — объявляет он, — я раздобыл телефон!


17

Тем залам, где до сих пор выступала Клара, до «Миража» далеко. Сцена возвышается на девять метров над полом, две передвижные платформы, пять механизмов для поднятия сцены, двадцать прожекторов, две тысячи мест. Верёвка укреплена, «шкаф Протея» ждёт на тележке за кулисами. Трое управляющих «Миража» сидят в первом ряду.

Во время вступительного слова Раджа Клара стоит за кулисами, шитое блёстками платье взмокло от пота. Руби впервые в жизни доверили чужим людям — на семнадцатом этаже есть ясли для детей сотрудников отеля. У Клары всё сжалось внутри. Надо собраться, ради Руби. «Расслабь руки, дыши ровнее. Улыбайся, чёрт возьми, улыбайся!» В золотых туфлях, цокая каблучками, она выходит на сцену.

Слепящий свет. Жара. Управляющие «Миража» кажутся ей близнецами — все трое в парадных рубашках навыпуск, лица в тени. Они ёрзают в креслах, когда смотрят «Протея». Посреди трюка с клеткой один уходит, сославшись на переговоры. Остальные двое оживляются во время фокуса с угадыванием мыслей, но при «Срыве» Клара, не рассчитав, подгибает ноги, чтобы не удариться о сцену. Она открывает глаза — один уставился в экран пейджера. Второй откашливается.

— Это всё? — спрашивает он.

Рабочий сцены зажигает свет в зрительном зале, и из-за кулис появляется Радж. Он сияет дежурной улыбкой коммивояжёра, но весь так и пышет гневом. На долю секунды, поняв, какую возможность они упустили — осознав всю сокрушительность провала, — Клара перестаёт дышать. В холодильнике у них три баночки детского питания для Руби. Клара и Радж в последнее время перешли на уличную еду — набивают желудки, но не насыщаются. В запертой шкатулке в бардачке — шестьдесят четыре доллара. Если они не получат ангажемент — что делать?

Клара вспоминает об Илье, своём наставнике. Это он рассказал ей, что фокусы — дело мужское: стальные чаши отлично умещаются в карманах пиджака, а в большой руке проще прятать карты. И он же, Илья, научил её обходить эти препятствия. Клара пользуется упругими поролоновыми шариками, наловчилась мастерски работать с потайным ящиком карточного стола. Но руки у неё маленькие, ничего не поделаешь, и когда доходит до трюков, основанных на ловкости рук, то главное её оружие — техника. «Ты станешь как лучшие чародеи-мужчины, — говорил Илья, когда учил её делать подрезку карт одной рукой и пальцы у неё болели от напряжения. — А со временем и их переплюнешь».

Ловкость рук всегда была её коньком. Была и осталась. Но Клара и Радж увлеклись подражанием Зигфриду и Рою, и Клара забыла старые добрые фокусы, на которых выросла. Забыла себя.

— Нет, — отвечает она. — Не всё.

Клара выносит из-за кулис заветный ящик Ильи, который прихватила с собой на счастье, тащит его через сцену, спрыгивает в зал и на глазах у руководителей «Миража» превращает ящик в столик. Вблизи они совсем разные. Один плотный, лысая макушка блестит, голубые глаза внимательно смотрят из-под очков в серебряной оправе; на нём красная шёлковая рубашка. Другой высокий и толстозадый, смахивает на огромную грушу; рубашка у него белая, в тонкую чёрную полоску, тёмные волосы собраны в хвост, на кончике носа лиловые очки, на шее изысканный золотой крестик.

Радж подходит к краю сцены и садится у Клары за спиной. Весь напрягшись, он наблюдает за ней. Клара достаёт из потайного ящика любимую колоду, раскладывает карты на столике Ильи.

— Выберите три, — велит она лысому. — Переверните лицом вверх.

Он выбирает туза треф, даму бубен и семёрку червей. Клара прячет их в колоду. И хлопает в ладоши. Из колоды вылетает туз и, порхнув в воздухе, приземляется на кресло. Клара хлопает ещё раз — из середины колоды торчит дама. Клара хлопает в третий раз, и семёрка пик оказывается у неё в руке. 

— Ха! — восклицает лысый. — Вот это мило!

Клара не даёт себе насладиться похвалой. Её ждёт работа — подъём карты из колоды. Она достаёт из ящика маркер и протягивает второму, в лиловых очках.

— Снимите колоду, — просит она. — В любом месте. — Он снимает, появляется тройка пик. — Отлично. Будьте любезны, надпишите карту.

— Маркером?

— Маркером. Чтобы всё было по-честному. Здесь, в колоде, может быть ещё одна тройка пик, но такой, как ваша, нет. Спрячем её в середину колоды, вот так. Но вот что удивительно. Перевернём верхнюю карту, — Клара переворачивает, — и вот ваша тройка! Чудеса, правда? Спрячем её обратно в середину. Но погодите! Снова переворачиваем верхнюю карту — и опять ваша тройка! Просочилась сквозь колоду!

Это один из самых сложных Клариных фокусов. Не тренировалась она много лет, и не должно у неё сейчас получиться — но какая-то сила будто помогает ей. Помогает вновь обрести себя.

— А теперь смотрите внимательно, как я прячу карту в середину колоды. Пусть она торчит, убедитесь, что всё без обмана, — вот, видите? И я вижу. Так почему же, — Клара переворачивает верхнюю карту, — она и в третий раз оказалась наверху? Теперь давайте посмотрим. Кажется, я чувствую, как она шевельнулась, — чудеса, но могу поклясться, она на дне колоды. Будьте добры, вытяните нижнюю карту.

Он тянет. Та самая. Он усмехается.

— Блестяще! Я бы не заметил двойного подъёма, если б не ждал его.

Одним глазом он по-прежнему косится на экран пейджера. Надо во что бы то ни стало его отвлечь. Мизинец ноет — она уже много лет не отрабатывала эту технику, — но ей даже руки встряхнуть некогда. Отложив колоду, Клара берёт горсть монет и указывает на металлическую кофейную кружку возле ног лысого:

— Можно? Спасибо, вы очень любезны. Не знаю, заметили ли вы — наверное, вы и не смотрели, — но здесь всюду деньги.

Клара берёт в правую руку кружку, растопырив пальцы левой, — пусто! Щелчок пальцами — и между большим и указательным появляется монета. Клара бросает её в кружку — звяк! Она достаёт две монеты из-под воротника у лысого, по одной у него из ушей и ещё две — у толстого из кармана.

— Кружка ваша, не моя. Без двойного дна, без потайного отделения. Клянусь, вы стремитесь разгадать секрет. Наверняка у вас уже есть версии. — Клара жестом велит темноволосому снять очки. Тот протягивает их, Клара стряхивает — ещё две монеты соскальзывают в кружку. — Это естественно: людям свойственно во всём искать логику. Вы видите, я снова и снова достаю монеты. И предполагаете, что они у меня в левой руке. Но вот левая, там их нет, и вы ищете другое объяснение. Наверняка они в правой. Удобно, не правда ли — к кружке поближе? И не подумаешь, что я, — Клара берёт кружку в левую руку, — применяю, — она показывает правую: пусто! — сразу несколько приёмов. Клара кашляет, изо рта выпадают две монеты. Темноволосый прячет пейджер в карман рубашки. Наконец-то удалось завладеть его вниманием!

— Вы верите в Бога. — Клара разглядывает крестик у него на шее. — И мой отец тоже верил. Раньше я думала, что отец — моя противоположность. Он соблюдал правила, а я их нарушала. Он твёрдо стоял на земле, а я витала в облаках. Но вот что я поняла — а он, наверное, всегда знал: мы с ним верили в одно и то же. Называйте это как угодно — потайной дверцей, двойным дном или Богом. Вместилище неизведанного. Пространство, где невозможное становится возможным. Когда он совершал кидуш[45] или зажигал свечи в шаббат, это было не что иное, как чудо, фокус.

Радж покашливает, привлекая к себе внимание — мол, не слишком ли ты разошлась? Но Клара прекрасно понимает, что делает. Так было задумано изначально.

— Мы кое-что знали о мире, отец и я. Наверняка знаете это и вы. Не кажется ли вам, что реальный мир для нас тесен? Слишком жёсткие рамки, слишком много ограничений, слишком мало радостей и возможностей? Нет, — продолжает Клара, — на самом деле реальный мир шире, чем мы думаем.

Поставив на пол кружку, Клара достаёт из ящика чашу и шарик. Пустую чашу ставит вверх дном на стол, а шарик кладёт сверху.

— Наших знаний о мире мало, чтобы объяснить непонятное. — Подняв шарик, Клара зажимает его в кулаке. — Мало, чтобы разобраться в противоречиях, с которыми мы сталкиваемся на каждом шагу. — Раскрывает ладонь — шарик исчез. — Мало, чтобы найти опору нашим мечтам, надеждам, нашей вере. — Поднимает стальную чашу — шарик под ней. — Некоторые чародеи вам скажут, что магия пошатнет ваше представление о мире. А по-моему, на чудесах мир и держится. Чудеса — это тёмная материя, это клей, скрепляющий реальность, это воск, заполняющий пустоты между обрывками наших знаний. И требуется чудо, чтобы показать, как ущербна, — Клара ставит на стол чашу, — наша картина мира.

Она сжимает кулак. А когда разжимает, красного шарика нет. На ладони у неё спелая, сочная клубничина.

Тишина заполняет весь зал, от устланного коврами пола до пятнадцатиметрового потолка, от кулис до балкона. Радж начинает аплодировать, ему вторит лысый. И лишь другой, с золотым крестом, не хлопает. Он спрашивает:

— Когда вы можете приступить?

Клара разглядывает ягоду у себя в руке — она влажная, можно уловить запах. В ушах шумит — похоже на рокот водопада у входа в «Мираж». Или это звенит пила?

Лысый выуживает из кармана ежедневник в кожаной обложке:

— Декабрь, январь… В январе? Поставим её перед Зигфридом и Роем?

Голос толстого звучит глухо, будто в толще воды:

— Её живьём проглотят.

— Верно, но я имел в виду для затравки. Дадим ей полчаса. Люди рассаживаются, надо их чем-то зацепить; девушка она красивая — девушка вы красивая, — она привлечёт внимание, пригвоздит их к креслам, и тут — бац! Тигры, львы, взрывы! Красота!

— Им нужны новые костюмы, — добавляет второй.

— Да, костюмы переделаем полностью. С вами будут работать костюмеры, клетку с птицей убрать, шкаф убрать, трюк с канатом довести до ума, чтение мыслей — тоже. Скажем, вызвать на сцену кого-то из зрителей. Мы вас подготовим. (У кого-то пищит пейджер, оба лезут в карманы.) Ладно, ещё поговорим. До премьеры у вас четыре месяца, всё будет тип-топ.


— Господи, сраный мой Иисус! — выдыхает Радж, едва закрываются двери лифта. — Клубничка! — Он хохочет, скрючившись в углу, на стыке зеркальных стен. — Не понимаю, как ты это провернула, но вышло потрясающе!

— Ли сама не знаю как.

Радж уже не смеётся, а так и стоит с приклеенной улыбкой.

— Я не шучу, — объясняет Клара. — Я эту ягоду впервые видела. Откуда она взялась, ума не приложу.

Неужели опять провалы в памяти? Заехала на рынок, купила ягоды и спрятала одну в карман? Нет, глупости! Прокатную машину водит только Радж, а пешком от Кингз-Роу до ближайшего продуктового магазина идти порядочно.

— Что ты о себе возомнила? — спрашивает Радж. В его взгляде сквозит что-то хищное, дикое: волк, стерегущий добычу. — Ты и вправду поверила, будто умеешь творить чудеса?

Скажи он такое полгода назад, ее бы ранило. На этот раз — нет. Она кое-что заметила.

Что-то промелькнуло в глазах Раджа. Вначале Клара подумала: гнев. Но нет, ошиблась.

Радж боится её.


18

Радж вместе с технической группой готовит сцену для «Хватки жизни» и «Ясновидения». Для индийского трюка с иглами он придумал новый реквизит: большие иглы, хорошо видные из зала, а вместо нитки — красный шнур. Арт-директор «Миража» спрашивает, не против ли Клара, если Радж распилит её пополам («Раз — и готово, ни чуточки не больно!»), но Клара отказывается. Он думает, что Клара боится, а на деле она могла бы прочитать ему часовую лекцию о П. Т. Сэлбите и его женоненавистнических трюках — «Девушка без туловища», «Распиливание женщины», «Растягиваем девушку», — тот в своё время удачно сыграл на послевоенной жажде крови и борьбе женщин за равноправие.

Клара не согласна быть женщиной, которую пилят или заковывают в цепи, не надо её ни освобождать, ни спасать. Она и сама себя освободит. Станет пилой.

Но Клара понимает: будешь артачиться — потеряешь работу. Она разрешает костюмеру укоротить ей юбку на двенадцать сантиметров и углубить декольте на пять, подбить поролоном лиф. На репетициях Радж держится уверенно, а Клара вся сжимается. Вдохновение, что снизошло на неё во время прослушивания, иссякает день ото дня, тускнеет при свете мощных прожекторов, тает в клубах тумана из дым-машин. Она думала, что нужна «Миражу» как есть, — нет, им подавай Клару в квадрате, в кубе! Им нужна Клара а-ля Вегас. Для них она такая же диковина, как розовый вулкан у входа в отель, — их личная волшебница!


Руби растёт, становится крепче. В её теле семьдесят процентов воды — как на поверхности планеты Земля. У неё крохотные щенячьи клычки и коренные зубки-шишечки. Она уже умеет говорить «да», и «нет», и «ди ко ме», и от этих слов у Клары сердце тает. Она визжит от восторга при виде розовых ящериц, что шныряют по Кингз-Роу, набирает полные пригоршни гальки. Когда начинаются репетиции и они получают первый большой гонорар, Радж хочет продать фургон и снять квартиру, присмотреться к садикам и педиатрам. Но время у Клары истекает. Если гадалка с Эстер-стрит была права, через два месяца она умрёт.

Раджу она ничего не говорит, он и так считает, что Клара не в себе. Да и видятся они теперь редко, между репетициями Радж пропадает в театре. К решётке под куполом сцены он приладил целую систему страховок и подъёмных блоков, устроил так, чтобы Клара исчезала, раскланявшись после «Срыва». Вместе с рабочими сцены он мастерит новый карточный стол, помогает носить реквизит из столярного цеха в зал. Оформитель сцены в нём души не чает, а кое-кто из рабочих недолюбливает. Как-то раз по дороге в ясли за Руби Клара проходит мимо двух рабочих, они стоят у входа в театр и смотрят, как Радж размечает сцену.

— А раньше ты размечал, — ворчит один. — Не зевай, а то, чего доброго, Ганди тебя с работы выживет.

Клара идёт в магазин, везя Руби в красной прогулочной коляске. В четвёртом отделе тайком берёт восемь баночек пюре «Гербер» из сладкого картофеля, и они на ходу позвякивают в сумке. Перед ней открываются раздвижные двери, и Клару обдаёт тёплым ветерком. Конец ноября, вечер, но небо ещё синее, будто из джинсовой ткани. Клара садится под фонарём и, открыв одну из баночек, кормит Руби, макая в пюре указательный палец.

Из темноты вырастают два белых огня, и рядом с ней тормозит серебристый «олдсмобил». Прикрыв Руби глаза от яркого света, Клара косится на машину, но та остановилась прямо перед ней, будто преграждая дорогу. Водитель пристально смотрит на Клару. Всклокоченные рыжеватые волосы, светло-карие водянистые глаза, рот разинут. Эдди О’Донохью, полицейский из Сан-Франциско.

Клара вскакивает, хватает Руби. Баночка выскальзывает из рук, пюре растекается по тротуару жёлтым пятном, но Клара спешит прочь, переходит на бег, чтобы скорей слиться с безликой толпой на Стрипе. Одной рукой неуклюже толкая коляску, она петляет среди туристов, вспоминая вкус языка Эдди у себя во рту, и вдруг задевает плотную женщину с длинными тёмными косами.

Кровь стынет у Клары в жилах. Гадалка! Она хватает женщину за плечо.

Та оборачивается. Совсем юная, почти девочка. Мерцающие огни над входом в казино озаряют её лицо то красным, то синим.

— Что вам нужно? — Зрачки её расширены, голова воинственно поднята.

— Простите, — шепчет Клара, пятясь. — Обозналась.

Руби вскрикивает. Клара спешит вперёд, мимо «Дворца Цезаря», мимо отелей «Хилтон» и «Харра», мимо бара «Карнавал-Корт». Вот уж не думала она, что так обрадуется при виде вулкана с дурацкой розовой пеной у входа в «Мираж». И только войдя в отель, Клара спохватывается: она бросила перед казино пустую коляску.


Клара не рада стуку — лучше бы никогда его больше не слышать, — но стук повторяется, с каждым разом всё громче. Саймон злится — думает, она его забыла. За час до первой генеральной репетиции Клара заходит в женский туалет «Миража», сажает Руби на стойку рядом с вазой искусственных цветов. И достаёт часы. ЖД складывается быстро. Спустя десять минут — снова стук: И.

Клара ждёт повторения того же слова, но вдруг понимает, что хочет ей сказать Саймон. Спустя тридцать четыре минуты — ещё слово. ЖДЁМ.

ЖДЁМ

Саймон и Шауль. ЖДЁМ. Пол ходит под ногами, как палуба в качку. Клара, уронив голову на грудь, хватается за мраморную стойку. Она не знает, сколько прошло времени, и тут слышит голос Руби. Это не плач. И даже не лепет. Руби отчётливо выговаривает: «Ма. Ма. Ма-ма».

Внутри у Клары будто что-то надломилось. Вечная история: семья, её породившая, и семья, ею созданная, тянут её в разные стороны. Кто-то барабанит в дверь.

— Клара! — вопит Радж, врываясь внутрь.

Он уже переоделся: вместо измызганной белой футболки и стоптанных ботинок на нём сшитый на заказ фрак, чёрный цилиндр лоснится, как пингвинья спинка. Руби отползла далеко, на другой конец стойки, залезла в глубокую золочёную раковину и играет с баночкой жидкого мыла. Она плачет, пуская изо рта голубоватые мыльные пузыри.

— Что за херня, Клара! Что с тобой?

Радж хватает Руби, помогает выплюнуть мыло, полощет девочке рот, набирая пригоршнями воду. Смочив бумажное полотенце, бережно вытирает ей глаза и нос. И застывает, опершись руками о мрамор, зарывшись лицом в пушистую макушку Руби. Лишь через миг Клара понимает: он плачет.

— Говорила с Саймоном? — спрашивает он. — Да?

— Паузы. Я считала время. Сомневалась, то ли это Саймон стучит, то ли нет, но теперь уверена. Я считала время, и получилось…

Радж наклоняется к ней, будто для поцелуя, но тут же отшатывается.

— Клара! — Радж поднимает глаза, и в них вспыхивает что-то живое, страстное. Любовь? Нет, гнев. — От тебя несёт.

— Чем это от меня несёт? — переспрашивает Клара, лишь бы потянуть время. В фургоне она выпила два пузырька водки, чтобы успокоить нервы.

— Смотрю я на тебя и думаю: неужели ты сама себе враг? Или ты так привыкла на меня надеяться — ждёшь, что я тебя из любой ямы вытащу?

— Подумаешь, глоточек для храбрости. — Клара стыдится дрожи в собственном голосе. — А ты за каждым моим шагом следишь, проходу не даёшь.

— Так-то ты себя успокаиваешь. Если бы мы не встретились. Много лет назад. Что бы с тобой стало?

— Жила бы лучше, чем сейчас.

Жила бы себе в Сан-Франциско, давала сольные представления, думает Клара. Была бы одинока, зато сама себе хозяйка.

— Ты бы спилась, — возражает Радж. — Скатилась.

Руби, сидя у Раджа на руках, смотрит на Клару. Кровь бросается Кларе в лицо.

— Всем, чего ты достигла, — продолжает Радж, — ты обязана мне. А до нашей встречи ты лишь потому держалась на плаву, что обирала людей. Ты воровала, Клара. Бессовестно. И считала себя просто хорошей артисткой?

— Да, я хорошая артистка, — отвечает Клара. — Я стараюсь быть хорошей матерью. И хорошей артисткой. Но что у меня в голове, тебе невдомёк. Ты не знаешь, сколько я перенесла потерь.

— Это я-то не знаю, сколько ты перенесла потерь? Да знаешь ли ты — представляешь ли, — что творилось у меня на родине? — Свободной рукой Радж вытирает глаза. — У твоего отца было своё дело, семья. У тебя есть мать, сестра, старший брат-доктор. А мой отец мусор собирал, моя мама умерла совсем молодой, я её не помню. Амит разбился на самолёте, когда в первый раз за всё время летел домой, в 1985-м, совсем немного не дотянул до Бомбея. А твоим родным повезло в жизни. Им и сейчас неплохо.

— Я знаю, сколько тебе пришлось испытать, — шепчет Клара, — я никогда бы не стала умалять твои трудности. Но у меня умер брат, умер отец. Им не повезло.

— Почему? Подумаешь, до девяноста не дотянули! Зато как щедра была к ним жизнь! А такие, как я, — мы держимся на зубах, и если очень повезёт, если мы до жопы талантливы, то, может, и пробьёмся. А с тобой что бы ни случилось, тебя всегда вытащат. — Радж качает головой: — Пойми же, Клара! Как думаешь, почему я с тобой не делюсь своими трудностями — по-настоящему, всерьёз? Да потому что тебе не до них! Ты занята собой, у тебя в голове нет места для чужих жалоб!

— Жестокие слова.

— Зато правдивые.

Клара онемела, мозг как сломанный компьютер — перепутались провода, гаснет монитор. Радж проверяет у Руби подгузник, потуже затягивает шнурки на её башмачках. Сняв с плеча Клары сумку с подгузниками, шагает к двери.

— Ей-богу, Клара, я думал, ты на поправку пошла! Как только оформим медицинскую страховку, возьмём выходной и поведу тебя к врачу. Не хватало сейчас всё испортить, — говорит он, — когда мы в шаге от успеха.


Двадцать восьмое декабря 1990-го. Если гадалка не ошиблась, жить Кларе осталось четыре дня. Если гадалка права, то она умрёт в день премьеры.

Но должна же быть лазейка, обходной путь. Она же фокусник как-никак. Что ей стоит отыскать эту чёртову лазейку?

Взяв с собой в постель красный шарик, Клара тренируется с ним под одеялом. Она научилась превращать его в клубничину. «Французский сброс» из правой руки в левую — и шарик исчез. Клара делает челночный пас, снова раскрывает левую ладонь — и вот вам ягода, прохладная, душистая. Клубничину она, как всегда, съедает, а зелёный хвостик прячет под матрас. И выскальзывает из фургона.

Ночь тёмная-тёмная, но жаркая, тридцать с лишним градусов. Слышно, как возятся в соседних фургонах люди: стряпают и принимают душ, ужинают и ссорятся, стонет в «Гольфстриме» юная парочка, которая вечно занимается сексом. Всюду жизнь — шебуршит в железных коробках, рвётся на волю.

Клара подходит к бассейну в форме фасолины, неземным кислотным блеском сверкает голубая вода. Шезлонгов нет — всё равно стащат, говорит хозяин, — и Клара идёт туда, где вода поглубже. Сняв майку и шорты, небрежно кидает их под ноги. Живот до сих пор дряблый, в растяжках после родов. Клара снимает бельё, и кустик волос на лобке вспыхивает рыжим цветком.

Клара ныряет.

Над головой смыкается прозрачная плёнка, в толще воды ноги будто укоротились, а руки искривились. Трёхметровой глубины бассейн кажется совсем мелким, но Клара знает, это иллюзия. Называется рефракция. На границе двух сред световые лучи преломляются, но человеческий мозг считает их прямыми, так он запрограммирован. Глаз видит не то, что есть.

То же самое слыхала она о звёздах: когда их лучи преломляются, проходя сквозь земную атмосферу, то кажется, будто они мерцают. Человеческий глаз воспринимает движение лучей как отсутствие света. Но свет на самом деле не гаснет.

Клара выныривает на поверхность, глотает воздух.

Возможно, и нет смысла в противоборстве со смертью. Может быть, смерти на самом деле нет. Если Саймон и Шауль беседуют с Кларой, значит, умирает лишь тело, а сознание остаётся. Если сознание остаётся, то и все рассказы о смерти — неправда. А если неправда, то, может быть, смерть — это и не смерть вовсе.

Клара ложится на воду лицом вверх. Если гадалка права, если в 1969-м она могла предвидеть смерть Саймона, значит, есть в мире чудеса — мерцающие островки знания в самом сердце неведомого. И неважно, умрёт ли Клара и когда умрёт; она сможет общаться с Руби, как сейчас общается с Саймоном. Пересекать границы, как мечтала всегда.

Быть мостом.


19

Бегущая строка у входа в отель поменялась. «СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ! — гласит она. — „В ПОИСКАХ БЕССМЕРТИЯ“ с Раджем Чапалом». Представление начнётся в двадцать тр


убрать рекламу







и ноль-ноль, перед самым Новым годом, но у дверей уже толпятся туристы. Радж оставляет «понтиак» на стоянке для сотрудников отеля. Обычно он несёт Руби, а Клара — вещи, но сегодня Клара не расстаётся с ребёнком. Она нарядила Руби в красное платье, что Герти прислала внучке на день рождения, когда ей исполнился год, надела на неё плотные белые колготки и чёрные лаковые туфельки.

Они идут по вестибюлю. В пятнадцатиметровом аквариуме снуют рыбки, сверкая чешуёй. Возле загона с тиграми полно народу, при том что тигры спят, положив мохнатые головы на бетонный пол. Радж и Клара сворачивают к лифтам. Здесь они разойдутся: Радж понесёт в театр вещи, а Клара отведёт Руби в ясли.

Радж, повернувшись к Кларе, касается её щеки. Ладонь у него тёплая, мозолистая от работы в мастерской.

— Готова?

У Клары замирает сердце. Она смотрит на Раджа, лицо его прекрасно: изгибы скул как лебединые шеи, волевой подбородок, волосы до плеч собраны в хвост, как всегда. Гримёр их уложит, придаст блеск силиконом.

— Помни, я тобой горжусь, — говорит Радж.

Глаза его блестят. Клара ахает от неожиданности.

— Знаю, я был к тебе слишком строг. Да, не всё у нас было гладко. Но я люблю тебя, люблю нашу семью. И верю в тебя.

— Но в фокусы мои не веришь. И в чудеса не веришь.

Клара улыбается. Ей жаль Раджа, слишком многого он не знает.

— Не верю, — отвечает он с ноткой досады, будто разговаривает с Руби. — Нет никаких чудес.

Посетители спешат к лифтам, людской поток омывает Клару и Раджа, и Радж убирает руку с Клариной щеки. Когда они вновь остаются одни, он снова касается её лица, но на сей раз твёрже, берёт её за подбородок:

— Вот что. Хоть в чудеса я и не верю, зато верю в тебя. Ты мастер. У тебя есть дар влиять на людей. Ты художник, Клара. Ты артистка.

— Я не цирковая лошадь. И не клоун.

— Нет, — откликается Радж. — Ты звезда.

Выпустив из рук сумки, он тянется к ней, привлекает к себе, стискивает в объятиях. Руби пищит, прижатая к Клариной груди. Эти двое — её семья, но уже сейчас они для неё как призраки, как люди из прошлого. Клара вспоминает те дни — как же они далеки, — когда она думала, что Радж способен дать ей всё, в чём она нуждалась.

— Пойду наверх, — говорит Клара.

— Давай. — Радж строит Руби рожицу, Руби хихикает. — Помаши ручкой, Руби. Помаши папе. Пожелай ему удачи.

Хозяйка яслей приоткрывает дверь в ответ на Кларин стук. Комната полна детьми циркачей и рабочих сцены, администраторов и поваров, управляющих и горничных.

— Ну и денёк — спятить можно! — Вид у хозяйки, будто её держат в заложницах, лицо по ту сторону дверной цепочки измождённое. — С праздничком, мать вашу за ногу! С Новым годом!

Слышен звон разбитого стекла, чьи-то вопли.

— Господи помилуй! — кричит, обернувшись, хозяйка. И вновь смотрит на Клару: — Давайте побыстрей, если можно. Привет, малышка!

Сняв цепочку, она манит Руби пальцем. Клара прижимает к себе дочку, не в силах выпустить из рук: всё, что есть в ней разумного, противится.

— Как, вы не оставляете её у нас? У вас ведь сегодня премьера?

— Да, премьера, — отвечает Клара. — Оставляю.

Она гладит вихрастую макушку, пухлые щёчки. Только бы Руби на неё посмотрела! Но Руби морщится, отворачивается, привлечённая другими детьми.

— До свидания, моя крошка! — Прижавшись носом к лобику Руби, Клара вдыхает аромат её кожи — молочный, кисло-сладкий, такой человеческий, — впитывает жадно, с упоением. — Скоро увидимся!


Клара снова заходит в лифт. Саймон как будто ждал её там, в зеркале она видит его лицо в радужном ореоле, как в бензиновом пятне. Клара едет на сорок пятый этаж. Только бы взглянуть на город сверху — и на сей раз удача на её стороне: когда она выходит в холл, из номера на крыше выныривает горничная. Едва та исчезает в лифте, Клара бросается к порогу номера и, подцепив мизинцем дверную ручку, заходит внутрь.

Такого просторного жилища Клара никогда не видела. В гостиной и в столовой — бежевые кожаные диваны и стеклянные столики; в спальне — роскошная двуспальная кровать и телевизор; в ванной размером с фургон — длинная джакузи и две мраморные раковины. На кухне стальной холодильник, внутри бутылки с вином, не пузырьки, а большие. Клара достаёт джин «Бомбей Сапфир», виски «Джонни Уокер Блэк Лейбл» и «Вдову Клико». Отпивает понемногу из каждой бутылки и, поперхнувшись шампанским, пьёт по второму кругу.

Она совсем забыла, зачем сюда пришла. Ах да, взглянуть на вид из окна. Плотные, ниспадающие складками занавески, тоже бежевые, задёрнуты. Клара нажимает на круглую кнопку на стене, занавески раздвигаются, и перед ней открывается Стрип, весь в огнях. Клара пытается представить это место шестьдесят лет назад — до того, как двадцать тысяч рабочих построили плотину Гувера, до неоновых реклам и казино, когда Лас-Вегас ещё был сонным городишком при железной дороге.

Вот и телефон. Клара набирает номер. Герти отвечает после четвёртого гудка.

— Мама!

— Клара?

— Я сегодня выступаю. Премьера. Хотелось услышать твой голос.

— Премьера? Чудесно! — Герти задыхается от радости, в трубке слышен смех, чей-то возглас. — А мы тут празднуем! Мы…

— Помолвку Дэниэла! — Это Варин голос — взяла вторую трубку.

— Помолвку? Дэниэла? — Клара не сразу понимает. — С Майрой?

— Да, глупышка, — отвечает Варя, — с кем же ещё?

Тепло протекает сквозь Клару наружу, словно чернила. Новый член семьи. Понятно, почему они празднуют, почему это для них так важно.

— Замечательно, — отвечает Клара. — Это так, так замечательно. — Когда она вешает трубку, в номере становится холодно и одиноко, как после вечеринки, когда гости уже разошлись. Но недолго ей быть одной.


Смерть чародеям обычно не слишком удается.

Дэвид Девант из-за болезни вынужден был уйти со сцены в пятьдесят. Говард Тёрстон упал без сознания после очередного представления и вскоре умер. Гудини сгубила самоуверенность: в 1926-м он разрешил одному из зрителей ударить себя в живот, и удар привёл к разрыву аппендикса. И наконец, бабушка. Клара всегда считала, что она сорвалась случайно, когда исполняла «Хватку жизни» на Таймс-сквер, но теперь усомнилась. Ведь бабушка незадолго до того потеряла мужа, Отто. Клара знает, каково это, цепляться зубами за жизнь. И знает, каково это — когда хочешь отпустить.

Клара достаёт из сумочки верёвку, свёрнутую кольцом, как змея. Это первая, с ней она делала «Хватку жизни» ещё в Сан-Франциско. Клара помнит её грубые волокна, тугое переплетение, щелчок, когда устремляешься вниз. Встав на столик в гостиной, она привязывает верёвку к массивной люстре.

Она ждала доказательств, что пророчество сбудется. Но в том-то всё и дело: доказать это предстоит ей самой. Она и есть ответ на загадку, вторая половина Януса.

Теперь они с гадалкой работают сообща, бок о бок, голова к голове.

Нет, страх никуда не делся. При мысли о том, что Руби сейчас в яслях — топает по комнате пухлыми ножками, визжит от восторга, — каждую клеточку Клариного тела пронизывает боль.

Может быть, надо дождаться знака. Стука — одного-единственного.

Клара уверена, что услышит стук. Две минуты, а его всё нет, и она ломает пальцы, дышит неровно. Три минуты, пять.

Руки начинают дрожать. Ещё минута — и она всё бросит. Ещё шестьдесят секунд, и она спрячет верёвку, вернётся к Раджу и выйдет на сцену.

И вот он, стук.

Клара задыхается, грудь ходуном; крупные, тяжёлые слёзы ползут по щекам. Стук всё громче, настойчивей — град ударов. «Да, — слышит она в этом стуке, — да, да, да».

— Мадам?

Кто-то пришёл, но Клара не обращает внимания. На дверь она повесила табличку «Не беспокоить». Если это горничная, она увидит.

Журнальный столик, дорогой на вид, сплошь из стекла и острых углов, оказывается на удивление лёгким. Отодвинув его к стене, Клара ставит на его место барный табурет из кухни.

— Мадам? Мисс Голд?

Опять стук. Страх обжигает Клару. Выйдя на кухню, она отпивает глоток виски, затем — джина. Голова стремительно начинает кружиться, и Кларе нужно согнуться пополам и опустить голову, чтобы сдержать тошноту.

— Мисс Голд? — окликает тот же голос, ещё громче. — Клара?

Верёвка болтается наготове, ждёт. Старый друг. Клара встаёт на табурет, собирает волосы узлом.

Ещё один взгляд в окно, на людской поток и огни. Ещё миг, чтобы запечатлеть в памяти Руби и Раджа; скоро она будет с ними говорить.

— Клара? — зовёт тот же голос.

Первое января 1991-го, как обещала гадалка. Клара протягивает ей руки, и они вместе уносятся в тёмное-тёмное небо. Порхают, словно листья на ветру, такие крохотные в бесконечной Вселенной; кружатся, сияют; кружатся снова. Вместе они освещают будущее, даже отсюда, издалека.


Прав был Радж. Она звезда.

Часть третья

Расследование

 Сделать закладку на этом месте книги


1991–2006. Дэниэл

 Сделать закладку на этом месте книги

20

Прежде чем заговорить с Майрой, Дэниэл видел её трижды: в первый раз — в кабинке библиотеки Регенстайна, она что-то писала в красном блокноте; потом — на пороге студенческого кафе в подвальчике Лектория Кобба, со стаканом кофе в руке. В её походке была стремительность — когда она скользнула мимо, Дэниэла будто током ударило. Туже стремительность отметил он про себя спустя пару недель, увидев, как она бежит вокруг стадиона Стагг-Филд; но обратилась она к нему лишь в мае 1987-го.

Он сидел в общей столовой и жевал бутерброд со свининой по-мексикански. (Знай Герти, что он ест свинину, с ней бы случился удар. Он даже к бекону пристрастился, держал его в холодильнике у себя в квартире в Гайд-парке, и наверняка всякий раз, когда приезжал в Нью-Йорк, Герти чуяла запах.) В три часа дня столовая была почти пуста. Дэниэл обедал в это время, потому что его смена на практике начиналась в шесть утра и заканчивалась в полтретьего. Он ощутил холодок, когда открылась дверь, и ещё раз — когда узнал вошедшую девушку. Быстрым взглядом окинув зал, она двинулась в сторону Дэниэла. Он делал вид, будто не заметил её, пока она не остановилась возле его столика на четверых.

— Вы не против?.. — На плече у неё была добротная кожаная сумка, в руках — охапка книг.

— Нет, — отозвался Дэниэл, вскидывая глаза, будто только что её увидел. И убрал со стола мусор: смятую жестянку из-под кока-колы, упаковку от соломинки, похожую на змеиную кожу, красную пластиковую коробочку из-под бутерброда с каплями свиного жира и коричневого соуса. — Нет, что вы.

— Спасибо, — ответила девушка сухо, по-деловому. И, сев наискосок от Дэниэла, достала тетрадь, пенал и взялась за работу.

Дэниэл опешил. Кажется, от него-то она ничего и не хотела. Конечно, могли у неё быть и другие причины выбрать этот столик: близко к буфету, к тому же у окна, под скудным чикагским солнцем.

Нашаривая в рюкзаке книгу, он краешком глаза разглядывал девушку. Миниатюрная, но плотная; личико круглое, красивой формы подбородок, оливковая кожа усыпана веснушками; пушистые брови вразлёт, карие глаза, а ресницы очень светлые, золотистые. Прямые каштановые волосы до плеч.

Стрелка часов доползла до полчетвёртого, потом до четырёх. В четыре пятнадцать Дэниэл, откашлявшись, спросил:

— Что вы изучаете?

На коленях у девушки лежал серебристо-голубой плеер «Сони». Она сняла наушники:

— Что?

— Просто интересуюсь, что вы изучаете.

— A-а… Историю искусств. Еврейское искусство.

— Понял. — Дэниэл вскинул брови и улыбнулся, надеясь, что удачно изображает интерес, хотя на деле эта область не особенно его интересовала.

— Не одобряете?

— Не одобряю? Да что вы! — Дэниэл вспыхнул. — Вы вольны изучать что угодно.

— Спасибо, — ответила она с каменным лицом.

Дэниэл покраснел еще гуще.

— Простите меня, получилось высокомерно. Не хотел вас обидеть. Я и сам еврей, — добавил он из солидарности, а девушка покосилась на остатки бутерброда. — По происхождению.

— Значит, вам простительно, — сказала девушка и улыбнулась. — Меня зовут Майра.

— Дэниэл.

Стоит ли протянуть ей руку? Обычно он так не робел перед женщинами, а сейчас отважился лишь на ответную улыбку.

— Значит, от религии вы отошли? — поинтересовалась Майра.

— Да, — признался Дэниэл.

В детстве синагога была для него островком покоя: бородачи в шёлковых накидках с их ритуалами, яблоки в меду и горькие травы, молитвы. Он придумал собственную молитву и повторял каждый вечер, с завидным постоянством, как будто одно пропущенное слово чревато страшными бедами. Но страшные беды на него и вправду обрушились: он потерял отца, а следом и брата. Вскоре после смерти Саймона Дэниэл и вовсе бросил молиться. Отказ от веры дался ему легко, без внутренней борьбы. Вера ушла непринуждённо, не устояв перед логикой, — точно так же, заглянув под кровать, убеждаешься раз и навсегда, что никаких привидений там нет. Вот где уязвимое место Бога: он не выдержал критического анализа. Сдался. Исчез.

— А вы немногословны, — заметила Майра.

Что-то в её тоне заставило его рассмеяться.

— Дело в том, что… когда говоришь о религии… легко задеть человека. Или заставить защищаться. — Чтобы Майра не начала защищаться и сама, он добавил: — Я нахожу в религиозной традиции немало ценного.

Майра заинтересованно склонила набок голову:

— А именно?

— Мой отец был человек набожный. Я уважаю отца, и веру его уважаю. — Дэниэл умолк, собрался с мыслями; впервые в жизни он высказывал их вслух. — В известном смысле религия — высшее достижение человечества. Изобретя Бога, мы научились сознавать свои ограничения, а заодно придумали удобные отговорки, чтобы верить, что мы лишь отчасти способны управлять своей жизнью. На самом же деле большинству людей по душе некоторая доля беспомощности. И я уверен, что нам дана власть над нашей жизнью — столь огромная, что до смерти нас пугает. Возможно, выдумав Бога, человечество преподнесло себе величайший дар — дар душевного равновесия.

Майра приподняла уголки губ полумесяцем. Вскоре эта гримаска станет Дэниэлу такой же родной, как её маленькие прохладные ладони, как родинка на мочке левого уха.

— Я прослеживаю судьбу произведений искусства, похищенных нацистами, — сказала, помолчав, Майра. — И я обратила внимание, какой долгий путь проходит каждое. Скажем, «Портрет доктора Гаше» Ван Гога. Он был написан в 1890-м в Овер-сюр-Уаз, за месяц до самоубийства Ван Гога. Картина четырежды переходила из рук в руки — от брата Ван Гога к вдове брата, затем к двум частным коллекционерам, — и наконец её приобрёл Штеделевский художественный институт во Франкфурте. Когда в 1937-м музей разграбили нацисты, она очутилась у Германа Геринга, а тот её продал немецкому коллекционеру. Но тут начинается самое интересное: тот коллекционер перепродал портрет Зигфриду Крамарски, еврею-банкиру, сбежавшему в 1938-м в Нью-Йорк, спасаясь от Холокоста. Правда, удивительно? — картина в итоге очутилась в руках у еврея, прямиком от приспешника Геринга! — Майра теребила наушники, она вдруг смутилась. — Я полагаю, Бог нам необходим по той же причине, что и искусство.

— Чтобы радовать глаз?

— Нет, — Майра улыбнулась, — чтобы открывать перед нами неведомые возможности.

Эту утешительную мысль Дэниэл давным-давно отбросил, но, несмотря на разногласия, его тянуло к Майре. В выходные они пили вино и слушали «Землю благодати» Пола Саймона из магнитофона, который Майра поставила у открытого окна своей квартиры на третьем этаже в доме без лифта. Когда она запустила руки в задние карманы его джинсов и притянула его к себе, его накрыло такое блаженство, что стало почти неловко. Он лишь сейчас осознал, как долго был одинок.

В день свадьбы, когда он, обведя взглядом лица гостей, из родных увидел лишь Герти и Варю, у него кольнуло сердце, точно ветка хрустнула. Одно из главных сожалений в его жизни — что Клара и Майра так и не познакомились. Майра — очень земной человек, чего нельзя было сказать о Кларе, зато у них схожее чувство юмора, и обеим были по душе игры в азарт — а иногда и не только игры. Дэниэл не сознавал, как ценил эти черты в сестре, пока не познакомился с будущей женой. Когда на свадьбе били бокалы, он представил, будто разлетается на куски и вся его прежняя жизнь — большие и малые потери, непонимание и мука. И из осколков он соберёт что-нибудь новое, с Майрой. Заглянув в её яркие глаза, карие, сверкающие от слёз, он разнежился, будто окунулся в тёплую ванну. И пока он на неё смотрел, тепло наполнило его до краёв, отодвинув боль в дальний уголок сознания.

В первую брачную ночь, лёжа нагишом в постели с молодой женой, — Майра посапывала, прильнув влажным лбом к его груди, — Дэниэл вздрогнул. И начал молиться. Слова полились легко и непринуждённо, как струя мочи. (Жуткий образ — поделись он с Майрой, та пришла бы в ужас, — и всё-таки более подходящий, чем те цветистые сравнения, что он слышал в детстве.) «Молю тебя, Боже, — твердил он про себя, — пусть это продлится подольше».

В последующие дни, вспоминая молитву, Дэниэл чувствовал стыд и в то же время некую лёгкость, будто остриг волосы. Он не думал, что религия способна принести ему такое утешение. Если уж говорить правду, семена неверия были посеяны задолго до смерти Клары, Саймона и Шауля. Началось с гадалки на Эстер-стрит. Он тогда устыдился своего язычества, жажды проникнуть в неведомое, — устыдился вплоть до отвержения. Никому, поклялся он, не дано иметь над ним такую власть, ни человеку, ни божеству.

Но возможно, Бог не имеет ничего общего ни со зловещей, мрачной тягой, что привела его к гадалке, ни с её нелепыми предсказаниями. Для Шауля Бог олицетворял порядок и традиции, культуру и историю. Дэниэл по-прежнему верил в свободу выбора, но, положим, это не препятствие для веры в Бога. Он представил себе Бога иначе: если вдруг ступаешь на неверный путь, он подсказывает, но не принуждает, советует, но не настаивает, — он направляет тебя, как отец. Отец наш небесный.


Через несколько лет, когда они уже жили в Кингстоне, штат Нью-Йорк, Дэниэл спросил у Майры, нарочно ли она подсела к нему тогда, в столовой.

— Конечно, — ответила Майра, смеясь, и лучик солнца из кухонного окна превратил её глаза в две золотые монеты. — Все места были свободны. Как думаешь, чем же ещё мне твой столик приглянулся?

— Не знаю, — ответил Дэниэл, смущённый то ли тем, что спросил, то ли тем, что в ней усомнился. — Может, тебе хотелось общества. Или солнца. Помню, светило солнце.

Майра поцеловала его, погладила по затылку. Он ощутил прохладу её обручального кольца, золотого, такого же, как у него.

— Я точно знала, чего хотела, — сказала Майра.


21

Две тысячи шестой, десять дней до Дня благодарения. Дэниэл сидит в кабинете полковника Бертрама, начальника призывного пункта в Олбани. За четыре года службы в призывной комиссии Дэниэл был в кабинете полковника считаные разы — пару раз его приглашали обсудить какой-нибудь сложный случай, да ещё вызывали, когда повысили до начальника медицинской службы. Сегодня он тоже надеется на повышение.

Полковник Бертрам восседает в кожаном кресле за большим, сверкающим письменным столом.

Он моложе Дэниэла, подтянутый, мускулистый, светлые волосы аккуратно подбриты на висках. Выглядит он едва ли старше ретивых выпускников офицерского корпуса, которых привозят сюда грузовиками на освидетельствование.

— Вы сделали неплохую карьеру, — начинает он.

— Простите?

— Вы сделали неплохую карьеру, — повторяет Бертрам. — Послужили стране на славу. Но сейчас, майор, я буду с вами откровенен. Кое-кто из нас считает, что пора вам передохнуть.

В армию Дэниэл пошёл после медицинского факультета. Первые десять лет служил в военном госпитале Келлера в Вест-Пойнте. Именно так он и представлял работу военного врача — непредсказуемость, высокая цена ошибки, — но ночные смены и запредельные страдания больных измотали его. Когда в призывной комиссии открылась вакансия, Майра убедила его подать заявление. Должность ему предложили не ахти, но со временем он привык к размеренной жизни и сейчас даже думать не хочет о возвращении в госпиталь, тем более о командировке на фронт.

Иногда закрадываются мысли, что его любовь к рутине — не что иное, как малодушие. Он сознаёт нелепость своей задачи — подтверждать, что молодые люди здоровы и готовы умирать. С другой стороны, он видит себя хранителем. Он призван служить фильтром, отделять тех, кто готов к войне, от тех, кто нет. Призывники взирают на него с тревогой и надеждой, будто он даёт им право на жизнь, а не разрешение отправиться на гибель. Попадаются, конечно, и те, на чьих лицах написан смертельный ужас, и Дэниэл догадывается, что привело их в армию — отцы-военные или беспросветная бедность. Он всегда спрашивает: вы уверены, что хотите воевать? И всякий раз они отвечают: да.

— Сэр… — У Дэниэла на миг отключается ум. — Это из-за Дугласа?

Полковник кивает:

— Дуглас был годен. Нельзя было его браковать.

Дэниэл помнит результаты Дугласа: спирометрия и пикфлоуметрия далеки от нормы.

— У Дугласа астма.

— Дуглас из Детройта. — Улыбка сбегает с лица полковника. — В Детройте у всех астма. И что же, по-вашему, всем ребятам из Детройта давать от ворот поворот?

— Ну что вы! — Лишь сейчас Дэниэл понимает, насколько всё серьёзно. Он знает, что число призывников снизилось на десять процентов. Знает, что в армии смягчили нормы для тестов на профпригодность — так много новобранцев с низкими результатами не принимали с семидесятых. Слышал, что кое-кто из командиров берёт на службу кандидатов с судимостью — мелкие кражи, разбойные нападения, ДТП со смертельным исходом; даже убийц и тех принимают. — Дело не только в Дугласе, — говорит Дэниэл.

— Майор. — Полковник Бертрам подаётся вперёд, и его нагрудный знак — звезда с венком — сверкает на солнце. Дэниэл представляет, как полковник Бертрам, склонившись над письменным столом, натирает звезду ватным шариком, смоченным в растворе для полировки. — Намерения у вас самые благие, это всем известно. Но вы из другого поколения. Вы консерватор, и вас можно понять: вы не хотите губить тех, чьей гибели можно избежать. Многим из этих ребят не место в армии, вне всяких сомнений. Мы отсеиваем не просто так. Но всему своё время, майор, а сейчас не время осторожничать. Нам нужны солдаты, много солдат, во имя Бога и отечества. Бывает, приходит к нам паренёк с травмой колена или небольшим кашлем, зато сердце у него на месте — стало быть, сгодится; сейчас, доктор Голд, для нас главное, чтоб сердце было на месте. Все, кто сгодится, нам нужны, — полковник берёт в руки пачку анкет, — нужны допуски.

— Я пишу допуски, если необходимо.

— Вы пишете допуски, если сами сочтёте нужным.

— Так мне и полагается по должностной инструкции.

— Я ваш командир. Инструкции вам выдаю я, — заявляет полковник. — И я уверен, пятнадцатая статья вам не нужна — изгадит вам личное дело, как дерьма кусок.

— За что? — У Дэниэла немеют губы. — Я никогда не нарушал устава.

Пятнадцатая статья поставит крест на его военной карьере. Повышение ему не светит, а то и вовсе уволят в запас. А если и не уволят, всё равно позор. Унижение спалит его заживо.

Но уязвлённая гордость — ещё полбеды. Майра преподаёт в государственном университете. Когда Дэниэл ушёл из госпиталя, денег у них было хоть отбавляй, но теперь они перевезли к себе Герти, взяв на себя её расходы. У матери Майры нашли рак, у отца — старческое слабоумие. После смерти матери отца поместили в пансион, и ежегодные взносы съедают все их сбережения, и так будет и дальше: отцу Майры всего шестьдесят восемь, и в остальном он здоров.

— За неподчинение приказу. — Полковник складывает пополам обёртку из фольги от бутерброда, кусочек яичного белка дрожит на его нижней губе. — За несоответствие должности.

— Это ложь.

— Значит, я, по-вашему, лжец? — спрашивает полковник Бертрам вполголоса, сворачивая фольгу снова и снова.

Дэниэл понимает, что ему дали возможность пойти на попятный. Но при мысли о пятнадцатой статье его сжигает гнев. Он возмущён несправедливостью.

— Или лжец, или покорная овечка. Действуете по указке сверху.

Полковник, онемев, прячет в карман фольгу, сложенную теперь до размера визитки. Поднимается с кресла и, перегнувшись через стол, нависает над Дэниэлом:

— Вы отстранены от службы. На две недели.

— А работать за меня кто будет?

— У меня таких, как вы, ещё трое. На этом всё.

Дэниэл встаёт. Если взять под козырёк, полковник увидит, что у него трясутся руки, и он не салютует, хоть и знает, что этим только ухудшит своё положение.

— Воображаете себя особенным? Белым, блядь, и пушистым? — говорит полковник, когда Дэниэл уже у двери. — Как есть, американский герой.


Дэниэл идёт на стоянку, в ушах звенит. Он заводит машину и, пока она прогревается, смотрит на административный корпус имени Лео У. О’Брайена, высокий стеклянный куб, где с 1974-го размещается призывная комиссия города Олбани. После ремонта в 1997-м Дэниэлу выделили просторный новый кабинет на третьем этаже. В центре Олбани довольно уныло, но когда Дэниэл впервые вошёл в кабинет, его переполнили уверенность и ощущение смысла, будто вся его жизнь закономерно вела к этой цели и помогли ему правильные, обдуманные шаги.

Дэниэл выезжает со стоянки; до Кингстона чуть меньше часа пути. Что скажет он Майре? До сих пор к нему обращались за советом, спрашивали его согласия — считали кем-то вроде оракула. Теперь он неотличим от толпы, как священник, лишённый сана.

— Вот гад! — возмущается Майра, когда Дэниэл, упав в её объятия, рассказывает всё. — Мне он с самого начала был неприятен — как его, Бертрам? Бертранд? Баран! — Поднявшись на цыпочки, она берёт лицо Дэниэла в ладони. — Где порядочность? Где, чёрт возьми, порядочность?

Свет из гаража озаряет лес, что граничит с их садом. Олень нюхает валежник за ближним рядом деревьев. Листья в этом году пожухли рано.

— Постарайся извлечь из этого пользу, — советует Майра. — За эти две недели мы продумаем твою защиту. А ты пока что передохни и подумай, чем заняться.

Перед Дэниэлом пробегает, будто на телеэкране, список противопоказаний для службы в армии: «Язвы на коже, варикозное расширение вен, свищи; ахалазия пищевода и прочие нарушения перистальтики. Атрезия слухового прохода, тяжёлое недоразвитие ушных раковин. Синдром Менъера. Нарушение сгибания стопы. Отсутствие большого пальца ноги».  И так далее — тысячи противопоказаний. У женщин список ещё внушительней: «Кисты яичников. Дисфункциональные маточные кровотечения».  Уму непостижимо, как кто-то вообще ухитряется попасть в армию, но не менее удивительно, как это люди при нынешней заболеваемости — рак, диабет, сердечно-сосудистые — доживают до семидесяти с лишним лет.

— Вспомни, что ты собирался сделать, но всё откладывал, — продолжает Майра. Она старается держать себя в руках, ради него, но тревоги не скрыть: когда Майра взволнована, она пытается забыться в делах. — Сделай ремонт в сарае. Или напиши родным.

Много лет назад Майра со своей всегдашней прямотой спросила, почему Дэниэл так холоден с сёстрами.

— Да нет никакого холода, — возразил Дэниэл.

— Но вы и не близки.

— Когда как, — уклонился от ответа Дэниэл, хотя правда была довольно неприглядна. Временами при одной мысли о сёстрах и брате его переполняла любовь, звенела в сердце, как шофар[46], радостная, мучительная, неотделимая от него, — эти трое созданы из того же звёздного вещества, что и он, знакомы ему с начала всех начал. Но стоило им встретиться, его могла вывести из себя любая мелочь. Проще было думать о них словно о персонажах — строгая Варя; Клара, мечтательница и сумасбродка, — чем терпеть их рядом во всей красе, взрослыми, с утренним запахом изо рта и необдуманными поступками. Их жизни ускользали от него, как змеи, в незнакомый лес.


В ту ночь он долго не может уснуть, лишь дремлет урывками. Мысли о брате и сёстрах наплывают, как волны на песок. Однажды, когда они всей семьёй отдыхали в Нью-Джерси, Шауль повёл детей в кино, а Дэниэл не пошёл, ему хотелось поплавать. Было ему тогда семь лет. Вдвоём с Герти они вынесли на пляж щелястые пластмассовые стулья, и Герти устроилась с книгой, а Дэниэл вообразил себя Доном Шолландером, который в прошлом году выиграл четыре олимпийских золота в Токио. Когда волны понесли Дэниэла прочь от берега, он не сопротивлялся, а заворожённо наблюдал, как его увлекает всё дальше и дальше от матери. Когда он выдохся, до берега было уже метров пятьдесят.

Вода плескала ему в нос и в рот. Ноги беспомощно болтались, длинные, бесполезные. Дэниэл отплёвывался, кричал, но Герти не слышала. Лишь когда внезапный порыв ветра унёс её панаму, она встала, потянулась за ней и увидела вдали среди волн голову Дэниэла.

Выронив панаму, Герти бросилась вперёд. Дэниэл видел всё как в замедленной съёмке, хотя на самом деле никогда в жизни она так быстро не бегала. Поверх купальника на ней был прозрачный балахон, и она придерживала полы; со стоном отчаяния она сорвала балахон и комком швырнула на песок. Под ним был чёрный закрытый купальник с юбочкой, обнажающий полные бёдра. Герти зашлёпала по мелководью и, вдохнув поглубже, поплыла. Скорей, молил про себя Дэниэл, захлёбываясь солёной


убрать рекламу







водой, скорей, мамочка! В последний раз он называл её так, когда был совсем малышом. Наконец сильные руки подхватили его под мышки. Мать вынесла его из воды, и оба без сил плюхнулись на песок. Герти лежала вся красная, мокрые волосы липли к голове и стали похожи на лётный шлем, из груди её вырывались тяжёлые вздохи. Запыхалась, подумал Дэниэл, а потом вдруг понял, что мать плачет.

В тот вечер за ужином он с гордостью рассказывал, как чуть не утонул, а в душе с новой силой вспыхнула привязанность к семье. До самого конца поездки он уже не сердился на Варю за то, что та всё время разговаривала во сне. Когда они возвращались с пляжа, он первой пропускал Клару в душ, хоть она пропадала там часами, — однажды Герти, забарабанив к ней в дверь, спросила: раз тебе нужно так много воды, почему не берёшь мыло с собой в океан? Спустя годы, когда Саймон и Клара уехали, — и позже, когда даже Варя от него отдалилась, — Дэниэл не понимал, почему они не разделяют его чувств — горечи разлуки и радости встреч. Он ждал. В конце концов, что он мог сказать — не отдаляйтесь, нам будет не хватать друг друга? Но шли годы, ничего не менялось, и Дэниэлом завладели обида, тоска, а потом и глухое раздражение.

В два часа ночи он встаёт и спускается на нижний этаж, к себе в кабинет. Не зажигая света — довольно и голубого мерцания экрана, — заходит на сайт Раджа и Руби. На экране тут же вспыхивают толстые красные буквы.

«Познайте ЧУДЕСА ИНДИИ, не сходя с места! РАДЖ и РУБИ унесут вас на КОВРЕ-САМОЛЁТЕ в мир неземного волшебства, откроют вам диковины, от древнего трюка с иглами до индийского каната, этот секрет поставил в тупик самого ГОВАРДА ТЁРСТОНА, величайшего АМЕРИКАНСКОГО МАГА ДВАДЦАТОГО ВЕКА!»

Заглавные буквы мигают и двоятся. Под ними всплывают лица Раджа и Руби, с бинди меж бровей. В центре страницы сменяются кадры: вот Руби пронзает двумя длинными мечами корзину, где прячется Радж; вот Радж держит в руках змею толщиной с шею Дэниэла.

Безвкусица, морщится Дэниэл, завлекаловка. Но опять же, это Вегас, безвкусица здесь ходкий товар. В Вегас он ездил дважды — к другу на мальчишник и на медицинскую конференцию. И оба раза город казался ему безобразной карикатурой на Америку, неповторимой в своей чудовищности. Рестораны с вычурными названиями — «Маргаритавилль», «Кабо-Вабо». Искусственные вулканы, изрыгающие розовую пену. Торговый центр «Форум», стилизованный под Древний Рим. Живя здесь, забываешь, на каком ты свете. Радж и Руби, те хотя бы ездят по стране. Обычно они выступают в отеле «Мираж», но на странице «Расписание гастролей» сказано, что в эти выходные они дают представление в «Мистери-Лаундж» в Бостоне, а через две недели уезжают на месяц в Нью-Йорк.

Где они будут праздновать День благодарения? — думает Дэниэл. Радж почти всё время прячет Руби от Голдов, а раз в пару лет достаёт, как кролика из шляпы. Дэниэл помнит её шумной трёхлеткой, потом — серьёзной, наблюдательной девочкой пяти и девяти лет и, наконец, замкнутым подростком. Та их встреча закончилась бурной ссорой из-за «Хватки жизни», фирменного Клариного трюка. Радж вздумал учить этому трюку Руби, а Дэниэла подташнивало от одной мысли. Что, Раджу хочется поглядеть, как и дочь Клары тоже болтается на верёвке?

— Я берегу память о ней! — бушевал Радж. — А ты для этого сделал хоть что-нибудь?

С тех пор они больше не разговаривали, причём не только по вине Раджа. Дэниэл мог бы первым пойти на сближение — и до той размолвки, и даже после. Но рядом с Раджем и Руби ему всегда неуютно. В раннем детстве Руби была вылитый Радж, но, когда подросла, в ней проступили черты матери: те же ямочки на пухлых щеках, та же улыбка Чеширского Кота, те же каштановые кудри до пояса — только Руби, в отличие от матери, не красила их в рыжий цвет.

Временами, когда Руби бывала не в духе, Дэниэла посещало причудливое дежавю. Руби превращалась в голографию Клары, и Клара смотрела на него с укором. Он был с ней недостаточно близок, не знал, как серьёзно она больна. Это он потащил их тогда к гадалке — что повлияло на всех, но на Клару, пожалуй, больше остальных. Он как сейчас помнит её лицо в переулке, когда они вышли оттуда: распухший нос, на щеках слёзы, взгляд беспокойный и в то же время пустой, незрячий.

Дэниэл знает только домашний телефон Раджа. Сейчас они на гастролях, поэтому он жмёт на ссылку «Контакты». Там указаны адреса менеджера и рекламных агентов, а внизу кнопка: «НАПИШИ ЧАПАЛАМ!» Проверяют ли они почту, неизвестно — судя по всему, это ящик для фанатов, — и всё-таки Дэниэл решает рискнуть.


Радж! 

Это Дэниэл Голд. Давненько мы не общались, вот и решил написать. Узнал, что вы скоро приезжаете в Нью-Йорк. Какие планы на День благодарения? Будем рады вас принять. Жаль так подолгу не видеть родных. Всего наилучшего, 

Д.Г. 


Перечитав письмо, Дэниэл волнуется: не слишком ли сухо? Добавляет: «Дорогой Радж», но туг  же стирает (Радж ему не дорог, и оба не терпят фальши — этим, пожалуй, их сходство исчерпывается). Вместо «Какие планы» пишет: «У вас уже есть планы?..» Заменяет «будем рады» на «будем счастливы». Последнюю строчку удаляет — можно ли считать их родными? — но потом возвращает обратно. Всё-таки родные. И жмёт «Отправить».


Он думал, что наутро проснётся в полседьмого, — хоть на службу уже не надо, к сорока восьми годам он сделался предсказуем, — но, когда звонит мобильник, солнце уже высоко. Дэниэл косится на часы, трясет головой, снова смотрит на циферблат: одиннадцать. Пошарив на столе, находит очки и телефон-раскладушку; надев очки, раскрывает телефон: Радж?

— Алло!

В трубке помехи.

— Дэниэл, — слышен незнакомый голос, — это… ди…

— Простите, — отвечает Дэниэл, — связь прерывается. Повторите, пожалуйста.

— Это… ди… здесь, в… гор… службы…

— Ди?

–.. ди, — настойчиво повторяет голос. — Эдди О… хью…

— Эдди О’Донохью? — Даже в искажённом виде имя отзывается в памяти. Дэниэл садится в постели, подсунув под спину подушку.

— Да… лиции… мы ветре… циско… вашей… стры… ФБР…

Эдди О’Донохью — агент ФБР, который расследовал смерть Клары. Он был на её похоронах в Сан-Франциско, а потом Дэниэл случайно встретил его в пабе на Джири-стрит. На следующий день Дэниэл проснулся с больной головой и недоумевал, как его угораздило столько разболтать Эдди, — хорошо, если тот спьяну всё забыл.

— … Съеду на обочину, — говорит Эдди, и вдруг его голос становится чётким. — Ну вот. Матерь божья, ну и связь здесь, просто дерьмовая! Как вы только терпите?

— У нас есть домашний телефон, — отвечает Дэниэл. — Он куда надёжней.

— Вот что, времени у меня в обрез, стою на обочине шоссе, но когда вам удобно? В четыре? В пять? Где-нибудь в центре? У меня для вас новости.

Дэниэл моргает. И это утро, и звонок — всё кажется бредом.

— Хорошо, — говорит он. — Встретимся в «Хоффман-Хаусе». В полпятого.

Лишь отключившись, Дэниэл замечает в дверях спальни широкую тень. Герти.

— Господи, ма! — Дэниэл натягивает одеяло до подбородка. Рядом с Герти он до сих пор чувствует себя двенадцатилетним мальчишкой. — Только сейчас тебя увидел.

— С кем это ты говорил? — Герти с седой бетховенской шевелюрой, в розовом стёганом халате, старом-престаром, Дэниэл давно потерял счёт годам.

— Да так, — отвечает Дэниэл, — с Майрой.

— Никакая это не Майра! Я же не дурочка!

— Нет. — Дэниэл встаёт с постели, натягивает спортивный свитер с эмблемой Бингемтонского университета, надевает тёплые тапки из овчины. И, подойдя к дверям, целует мать в щёку. — Зато любопытная. Ты уже позавтракала?

— А как по-твоему? Позавтракала, конечно. Уже почти полдень, а ты отсыпаешься, как школьник.

— Меня отстранили.

— Знаю, Майра уже рассказала.

— Так что пожалей меня.

— Как думаешь, почему я тебя будить не стала?

— Ох, не знаю, — вздыхает Дэниэл, спускаясь по лестнице. — Потому что я уже не ребёнок?

— А вот и нет. — Герти обходит его и первой величественно вплывает в кухню. — Потому что я тебя жалею. Никто тебя так не жалеет, как я. Хочешь, чтоб я тебе кофе сварила, — садись.


Герти перебралась в Кингстон три года назад, осенью 2003-го. До той поры она ни в какую не желала съезжать с Клинтон-стрит. Дэниэл старался навещать её раз в месяц, но в тот год ни в марте, ни в апреле не получилось: на работе всё шло кувырком из-за войны в Ираке, а Песах Герти решила провести с подругой.

Первого мая Дэниэл застал Герти в постели, в халате — она читала «Процесс» Кафки. Окна были заклеены коричневой обёрточной бумагой; над комодом, где раньше висело зеркало в деревянной раме, теперь одиноко торчал гвоздь; зеркальная дверь аптечки в ванной была снята с петель, а на полках беспорядочно громоздились пузырьки с пилюлями.

— Мама! — воскликнул Дэниэл. В горле у него пересохло. — Кто тебе всё это выписывает?

Герти зашла в ванную, глаза смотрели упрямо — дескать, я-то тут при чём?

— Врачи.

— Что за врачи? Сколько врачей?

— Хмм, вот так сразу не скажу. Один мне лечит кишечник, другой — суставы. Ещё терапевт, окулист, стоматолог, аллерголог (хоть я у неё не была уже с полгода), врач по женской части, физиотерапевт — он у меня нашёл сколиоз. Всю жизнь со спиной маюсь, а мне только сейчас поставили диагноз, у меня позвонок всякий раз выпирает при резких поворотах, как доктор Курцберг говорит. — Едва Дэниэл хотел возразить, Герти сделала ему знак замолчать: — Скажи спасибо, что меня лечат, что обо мне пекутся. Я женщина старая, одинокая, нуждаюсь в постоянной заботе — и ею не обделена. А ты, — повторила она, держа в воздухе раскрытую ладонь, — скажи спасибо!

— Нет у тебя сколиоза.

— Ты же не мой врач!

— Я тебе больше чем врач. Я твой сын.

— Ах да, ещё дерматолог. Следит за моими родинками. Говорят, родинки — это красиво, но красота может и убить. Ты никогда не думал, что Мэрилин Монро умерла от родинки? От той, знаменитой, на лице?

— Мэрилин Монро покончила с собой. Отравилась барбитуратами.

— Может быть, — заговорщицки прошептала Герти.

— А зеркала ты зачем сняла?

— Из-за твоего брата, сестры и отца.

Дэниэл заглянул на кухню. На столе стоял фужер с вином, обсиженный фруктовыми мушками.

— А это чаша Илии Пророка. Не трогай, — предупредила Герти.

Дэниэл выплеснул зловонную жижу в раковину, и облако мушек разлетелось. Герти запыхтела от обиды. Возле раковины стоял на алюминиевом подносе покупной кугель — упаковка не тронута, засохшая лапша блестит как лакированная. Окна здесь, как и в спальне, были закрыты листами бумаги.

— Окна-то для чего заклеила?

— В них тоже отражения, — сказала Герти, глядя на него округлившимися глазами, и Дэниэл понял: дальше так продолжаться не может.

Герти вначале отказывалась переезжать, но в душе была польщена, что Дэниэл хочет быть с ней поближе, и рада, что одиночеству ее конец. В августе они забрали её из Манхэттена к себе. Варя тогда уже жила в Калифорнии и работала в Институте геронтологии имени Дрейка, но прилетела в Нью-Йорк помочь с переездом. К вечеру квартира была опустошена, обезличена, и Дэниэл ужаснулся: что же он натворил! Когда вынесли давно выгоревшее зелёное бархатное кресло Шауля — на редкость уродливое, но всеми любимое, — осталось лишь разобрать двухъярусные кровати.

— Не буду смотреть. — В голосе Герти слышалась угроза пополам с отчаянием.

Двухэтажные кровати были куплены в «Сирс» лет сорок назад, но даже когда не стало ни Клары, ни Саймона, Герти упорно отказывалась их разбирать. Сначала говорила: если все сразу нагрянут — и Дэниэл с Майрой, и Варя, — каждому нужно будет место для сна. Дэниэл предложил разобрать хотя бы одну пару, однако Герти так развыступалась, что Дэниэл больше ни о чём подобном не заикался. А сейчас, перед тем как Майра повела её к машине, Герти захотела сфотографироваться на фоне кроватей. Встала возле них с сумочкой, бодро улыбаясь, как туристка на фоне Тадж-Махала, а затем выскользнула из спальни, отворачиваясь к стене, чтобы никто не видел её лица.

Закрыв за матерью входную дверь, Дэниэл вернулся в спальню. Сначала он не заметил Варю. Но с её кровати, с верхнего яруса, донёсся всхлип, и, подняв глаза, он увидел ногу, свисавшую с края. Слёзы катились из Вариных глаз, оставляя на матрасе влажные пятна.

— Ви… — окликнул он сестру. Потянулся к ней, но сразу одумался: Варя не любит, когда ее трогают. Много лет его обижала Варина привычка уклоняться от объятий, её холодность. Их всего двое осталось, а она могла неделями не отвечать на звонки. Но что он мог сделать? Им обоим поздно меняться.

— Я вспоминала, — всхлипнула Варя, — как здесь спала.

— В детстве?

— Нет. Когда мы стали уже взрослыми. Когда я здесь… — она запнулась, — гостила.

Слово явно было наполнено для неё смыслом, Дэниэлу неведомым. Так всегда бывало с Варей: она воспринимала мир по-иному, всюду чуяла невидимые предзнаменования и угрозы — к примеру, обходила ничем не выдающиеся места тротуара. Много раз он порывался её расспросить, но затем будто бы возникшая меж ними связь обрывалась. Вот и сейчас: небрежно смахнув рукой слёзы, Варя ступила на лестницу. Но спуститься не смогла. Ветхая лестница, прикрученная к верхней кровати шурупами, не выдержала Вариного веса и хрустнула, шурупы вылезли наружу. Лестница накренилась; Варя вскрикнула, болтая в воздухе ногой.

Спрыгнуть с верхнего яруса на пол — пара пустяков, но Варя цеплялась за поручень, испуганно поглядывая вниз.

Дэниэл протянул руки:

— Иди ко мне, старушка!

Варя задумалась. И наконец с тихим смешком устремилась к нему, положив руки на плечи. Дэниэл взял её под мышки и бережно поставил на пол.


22

Пятнадцать лет назад в сан-францисском колумбарии прощались с Кларой. Радж хотел, чтобы её похоронили в Куинсе, рядом с родными, но Герти с самого начала воспротивилась. Когда Дэниэл стал возражать, она в ответ сослалась на еврейский закон — дескать, самоубийц запрещено хоронить ближе чем в шести футах от других евреев. Можно подумать, только строгое соблюдение законов могло защитить оставшихся Голдов. Дэниэл бушевал, пока Герти не отступила; ещё немного — и он бы её ударил. Никогда он не думал, что способен поднять руку на мать.

Дэниэл с Майрой тогда только что переехали в Кингстон. Майру взяли доцентом кафедры искусствоведения и иудаики в университет штата Нью-Йорк в Нью-Полце, а Дэниэл устроился в госпиталь на ночные дежурства. Через месяц ему выходить на работу, через полгода свадьба — а у него полнейший упадок сил. Смерть Саймона его и так сокрушила; потерять ещё и Клару было немыслимо. Как выдержит такой удар семья? После похорон Дэниэл ввалился в ирландский паб на Джири-стрит и, уронив голову на стойку, зарыдал. Ему было всё равно, как он выглядит, как звучат со стороны его слова «Господи, Господи, все умирают!», пока он не услышал ответ.

— Да, — отозвался человек, сидевший на соседнем табурете, — и привыкнуть к этому невозможно.

Дэниэл поднял голову Незнакомец был примерно одних с ним лет, рыжеватый, с густыми бачками. Глаза — необычного оттенка, золотистые — покраснели и припухли. Щёки и подбородок заросли щетиной.

Он поднял кружку с «Гиннессом»:

— Эдди О Донохью.

— Дэниэл Голд.

Эдди кивнул:

— Я видел вас на похоронах. Я расследовал смерть вашей сестры. — Из кармана чёрных брюк он выудил удостоверение агента ФБР. «Специальный агент», рядом — неразборчивая подпись.

— А-а, — выдавил Дэниэл. — Спасибо.

Кажется, так полагается говорить в подобных случаях? Дэниэл был рад, искренне рад, что гибель Клары расследуют — у него имелись на сей счёт свои подозрения, — но вмешательство ФБР его встревожило.

— Простите за любопытство, — начал он, — но почему за дело взялось ФБР? Почему не местная полиция?

Эдди убрал удостоверение и посмотрел на Дэниэла; даже небритый, с налитыми кровью глазами, он казался мальчишкой.

— Я был в неё влюблён.

Дэниэл чуть не подавился:

— Что?..

— Я был в неё влюблён, — повторил Эдди.

— В мою… мою сестру? Она изменяла Раджу?

— Нет, что вы! Вряд ли она его знала тогда. Да и любил я безответно.

Появился бармен:

— Ребята, что-нибудь ещё принести?

— Мне ещё одну. И ему. За мой счёт, — сказал Эдди, кивнув на бокал бурбона, откуда машинально отхлёбывал Дэниэл.

— Спасибо, — отозвался Дэниэл и, когда бармен исчез, обратился к Эдди: — Где вы познакомились?

— Я дежурил в Сан-Франциско. Ваша мать позвонила в участок — сказала, что ваш брат сбежал из дома, просила его задержать. С тех пор прошло… лет двенадцать, не меньше. На вид ему было шестнадцать или около того. Я ему задал трёпку, а зря. Ваша сестра, наверное, так меня и не простила. И всё равно, благодаря ей я будто проснулся. Когда я в первый раз её увидел — на крыльце участка, с разлетающимися волосами, в ботинках её этих, — я подумал, что лучше, чем она, никого на свете нет. И дело не только в красоте — в ней чувствовалась сила. И забыть её я уже не мог.

Эдди осушил кружку, смахнул пену с губ.

— А через пару лет я увидел на афише её лицо, — продолжал он, — и стал ходить к ней на представления. В первый раз — наверное, в начале 1983-го. Денёк выдался жуткий: в Тендерлойне наркоманы устроили драку, поубивали друг друга, но когда я увидел, как она выступает, я… я вышел из зала другим человеком. И однажды сказал ей об этом — как она мне помогла, как на меня повлияло её искусство. Несколько месяцев набирался храбрости. А она меня отвергла.

Вернулся бармен с пивом для Эдди и бурбоном для Дэниэла.

Дэниэл сглотнул. Он не знал, как отвечать на излияния Эдди, столь откровенные, что от них делалось неуютно. И всё-таки они притупляли его боль: в рассказах Эдди Клара снова оживала.

— Скажу вам честно, — снова заговорил Эдди, — времена у меня были тогда не лучшие. Я похоронил отца, много пил. Я понял: надо уезжать из Сан-Франциско — и подал заявление в ФБР. Сразу после стажировки на базе Квантико меня направили в Вегас, расследовать дело об ипотечном мошенничестве. Шёл как-то мимо «Миража», увидел на афише её лицо — думал, что спятил. А на другой день встретил её на автостоянке у торгового центра. Я за рулём «олдсмобила», а она на тротуаре, с ребёнком.

— Руби.

— Так её зовут? Славная девчушка, даже когда орёт. Ваша сестра убежала — должно быть, я её напугал. Нечаянно. Но очень захотелось с ней поговорить, вот и решил сходить на премьеру. Думал, задержусь после представления, поговорю с ней — чтобы не осталось между нами обид, недомолвок. Скажу, что ей нечего меня бояться.

Оба смотрели прямо перед собой. Всё-таки удобно сидеть за стойкой бара, подумал Дэниэл, можно говорить, не глядя друг другу в глаза.

— В ночь накануне я не мог уснуть. Подъехал к «Миражу» пораньше, слоняюсь у входа, а тут и они втроём — Клара с мужем и девочкой. Она спорит с мужем, даже издали видно. Он заходит в театр, а Клара с ребёнком — в лифт. Лифты стеклянные, захожу в соседний, стараюсь головы не поднимать, слежу, где она выйдет. Девочку она оставляет в яслях на семнадцатом, а сама едет на сорок пятый. И идёт не зная куда, но тут из номера на крыше выходит горничная — и в лифт, а Клара — в номер.

Дэниэл был благодарен за полусумрак бара и за алкоголь, за то, что есть такие места, где можно и средь бела дня окунуться в темноту. Борода, которую он недавно начал отращивать, стала солёной от слёз.

— Понедельник, вечер, — продолжал Эдди, — никого нет. Не припомню в Вегасе такой тишины. Работая в полиции, начинаешь понимать: тишина и покой — это хорошо, но если они надолго — не тишина это никакая и не покой. Я побежал по коридору, барабаню в дверь. Кричу: «Мадам! Мисс Голд!» Тишина. Взял у администратора ключ, вернулся. — Эдди осушил кружку. — Дальше я не должен рассказывать.

— Рассказывайте, — отозвался Дэниэл. Клару уже не вернуть. Что бы он ни услышал сейчас, ничего от этого не изменится.

— Вначале я ничего не понял. Думал, она репетирует. Она висела на верёвке, как в том номере, покачивалась чуть заметно, но конец верёвки свисал возле подбородка. Я достал её из петли, пытался привести в чувство, делал ей искусственное дыхание.

Дэниэл ошибся: то, что он услышал, меняло дело.

— Дальше не надо.

— Простите. — В темноте зрачки у Эдди были расширены, глаза сверкали. — Она не заслужила такой участи.

Из музыкального автомата пел Элвис, «Люби меня нежно». Дэниэл сжал свой бокал.

— Так как вы устроили, чтобы её дело поручили вам? — спросил он.

— Я её обнаружил, это уже немало. А потом стал добиваться. Громкие дела об убийствах, преступления, совершённые на территории нескольких штатов, похищения — всё это в ведении ФБР, а не полиции. Конечно, выглядело это как самоубийство, но кое-что настораживало. Я знал, что они переезжали из штата в штат. Знал, что она подворовывала. Да и Чапал вызывал у меня подозрения.

— Радж? — потрясённо отозвался Дэниэл. — Вы его подозреваете?

— Я же агент, моё дело — всех подозревать. А вы?

Дэниэл призадумался.

— Я его плохо знал. Мне он казался тираном. Ему не нравилось, что Клара поддерживает связь с семьёй. — Дэниэл крепко зажмурился. Невыносимо было говорить о Кларе в прошедшем времени.

— Я всё выясню, — пообещал Эдди. — Есть у вас другие подозрения?

Будь у Дэниэла другие подозрения, было бы легче. Ему бы осмысленную причину, а есть лишь совпадение. Когда умер Саймон, Дэниэл даже не вспомнил о гадалке с Эстер-стрит, смерть брата так его потрясла, что вытеснила все прочие мысли. К тому же Саймон так и не признался, что сказала ему гадалка. Зато Дэниэл помнил, что напророчила она Кларе — смерть в тридцать один год. Кларе и было тридцать один.

— Только одно и вспомнилось, — ответил Дэниэл. — Бред, конечно, но всё-таки странно.

Эдди развёл руками:

— Судить не берусь.

Голова у Дэниэла чуть не лопалась от боли, то ли из-за виски, то ли оттого, что ему предстояло раскрыть тайну, которой даже Майра не знала. Когда он закончил рассказ о гадалке с Эстер-стрит — о её славе, об их визите, о времени Клариной смерти, — Эдди нахмурился. Он пообещал всё выяснить, но особых надежд Дэниэл на него не возлагал. Было понятно, что агент разочарован: ждал козней, тайной вражды, а услышал лишь детские воспоминания о странствующей гадалке.

Спустя полгода, когда смерть Клары признали самоубийством, Дэниэл не удивился, поскольку знал по опыту, что самая простая версия обычно и есть правильная. Его куратор на медицинском факультете, ученик доктора Теодора Вудворда, не раз вспоминал фразу, которую Вудворд говорил интернам: «Если вы слышите стук копыт, это, скорее всего, лошади, а не зебры».


Сейчас между ним и тем вечером пролегла пропасть в четырнадцать лет и десять штатов. Дэниэл заходит в бар «Хоффман-Хаус», где должен снова встретиться с Эдди. Во время войны за независимость «Хоффман-Хаус» служил крепостью и наблюдательным постом, теперь здесь подают пиво и гамбургеры. Кроме его архитектуры — каменная кладка, белые ставни, низкие потолки, широкие половицы — о тех временах напоминает лишь ежегодный исторический фестиваль, реконструкция поджога Кингстона англичанами.

Когда-то Дэниэл восхищался реконструкторами — их скрупулёзностью, вниманием к деталям. Костюмы они шьют сами по картинам и документам того времени, оружие носят в белых холщовых мешках. Но в последнее время это действо ему приелось: бессмысленная беготня, девицы в нижних юбках и белых чепцах, мужчины с игрушечными мушкетами, как актёры-любители. От пушечных залпов он всякий раз подскакивает. Да и замысел ему не по душе: зачем воссоздавать давно прошедшую войну, если сейчас идёт война настоящая? Стремление реконструкторов перенестись в прошлое беспокоит его. Напоминает о Кларе.

Сегодня в «Хоффман-Хаусе» никого, только Эдди О’Донохью. Он потягивает пиво за деревянной перегородкой у камина, на столе непочатый бокал бурбона.

— «Вудфорд Резерв», — поясняет Эдди. — Надеюсь, вас устроит.

Дэниэл жмёт Эдди руку:

— Память у вас хорошая!

— За неё мне и платят. Рад вас видеть.

Они смотрят друг на друга. Дэниэл, как и Эдди, с 1991-го поправился килограммов на десять. Эдди, как и Дэниэлу, сильно за сорок, а то и все пятьдесят. Брови Дэниэла неудержимо стремятся вперед, как отважные первопроходцы, и растут так быстро, что Майра подарила ему на Хануку профессиональную машинку для выщипывания. Эдди обрюзг, щёки свисают по-бульдожьи, но глаза, как и у Дэниэла, возбуждённо сверкают. Дэниэл взволнован — наверняка в деле Клары всплыли новые подробности, — но рад Эдди, как старому другу.

— Спасибо, что ради меня отпросились с работы, — говорит Эдди. Дэниэл решает ничего не уточнять. — Давайте сразу к делу.

Дэниэл стесняется своих потёртых джинсов и свитера, подаренного Майрой десять лет назад. Эдди в парадной рубашке и широких брюках, спортивная куртка висит на перегородке. Взяв со скамьи чёрный дипломат, он водружает его на стол, открывает, достаёт кожаную папку, тоже чёрную, вынимает оттуда лист бумаги и протягивает Дэниэлу:

— Кто-нибудь из этих людей вам знаком?

На листе около дюжины фотопортретов. Дэниэл нашаривает в кармане куртки очки. Почти все снимки сделаны в полицейском участке; темноволосые, темноглазые люди смотрят злобно, лишь пара подростков улыбаются да один юнец выставил напоказ пацифик. В самом низу — три снимка седой полной женщины. Скорее всего, с камеры видеонаблюдения где-нибудь в вестибюле.

— Не думаю. А кто это?

— Семья Костелло, — отвечает Эдди. — Вот это… — он тычет пальцем в первый снимок, женщины лет семидесяти, волосы у неё завиты, как у актрисы сороковых, глаза смотрят сурово из-под набрякших век, — это Роза, глава клана. Вот это Донни, её муж; вот две её сестры. В этом ряду её дети, пятеро. Внизу внуки, их девять. Всего восемнадцать человек. Восемнадцать человек замешаны в самой изощрённой гадательной афере за всю историю США.

— В гадательной афере?

— Да. — Эдди, сцепив руки, для пущего эффекта откидывается назад. — За гадание, как известно, крайне тяжело привлечь к ответственности. В некоторых штатах оно запрещено, но запреты эти редко соблюдаются. Как-никак есть у нас биржевые аналитики, предсказывают курсы акций. Есть синоптики, предсказывают погоду и этим живут. Да чёрт подери, во всех газетах гороскопы печатают! Более того, всё упирается в культуру. Есть такие люди, называют себя рома,  — проще говоря, цыгане. Их предки бежали от монголо-татар, европейцев, нацистов. Исторически сложилось, что они бедны, обездолены. В школу не ходят; гаданию их учат с пелёнок. И если кого-то из них обвинят в мошенничестве, как будет действовать защита? Преподнесут это как нарушение свободы слова. Или как дискриминацию. И что нам делать? Как доказать виновность Костелло в четырнадцати федеральных преступлениях?

К горлу Дэниэла подступает тошнота, он судорожно сглатывает. Теперь он понял: новостей о Кларе у Эдди нет, зато есть новости о гадалке с Эстер-стрит.

— Ума не приложу, — отвечает Дэниэл. — Как?

— Расскажу вам историю об одном человеке, назовём его Джим. — Эдди понижает голос: — Ну так вот, Джим. Ребёнок у него умер от рака, жена ушла. Он за гранью отчаяния; его замучили боли в мышцах. Итак, перед нами серьёзно больной человек, от которого официальная медицина открещивается — у всех он как бельмо на глазу, ни один врач не в состоянии его долго терпеть, — и неудивительно, что однажды он приходит к кому-то другому, к тому, кто обещает: «Я вам помогу; я вас вылечу». Как Роза Костелло.

Роза Костелло. Дэниэл смотрит на фото. Нет, не её он видел в 1969-м. Губы слишком пухлые, подбородок чуть заострённый. Словом, она миловиднее, чем та женщина. И всё же он мысленно видит, как лицо её меняется, видит бульдожью челюсть и немигающие, пронзительные глаза.

— Вот так всё и начинается, — продолжает Эдди. — Ясновидящая, Роза Костелло, заявляет: «Купите у меня свечку за пятьдесят долларов, я её зажгу, прочту молитву, и вам полегчает». Но Джиму нисколько не легче, и она предполагает: «Значит, этого мало. Купите у меня вот эту траву, целебную. Сожжём её и произнесём другую молитву». Два года перематываем, Джим прошёл через несколько целительных ритуалов, принёс две крупные жертвы и за всё про всё раскошелился почти на сорок тысяч. Наконец Роза говорит: «Всё дело в ваших деньгах, они у вас проклятые, все беды от них. Принесите мне ещё десять тысяч, и мы снимем проклятие». Это называлось пожертвованием, а вся их семья — церковью. Церковь Свободного Духа, так они себя именовали.

Лишь увидев возле столика официанта, Дэниэл понимает, что голоден. Эдди заказывает куриные крылышки, Дэниэл — кальмара.

— И главное, в подобных делах, — продолжает Эдди, едва они остаются одни, — истцам приходится изрядно побегать. Но Костелло — отдельная история. Костелло никого в грош не ставили. Когда конфисковывали их имущество, то обнаружили машины, мотоциклы, катера, золото. Обнаружили дома во Флориде, близ Берегового канала. Обнаружили пятьдесят миллионов долларов.

— Господи боже.

— Это ещё не всё. — Эдди поднимает руку. — Стоило предъявить иск — их адвокат подаёт ходатайство об отклонении, на двадцать четыре страницы, сославшись на свободу совести. Они же сами себе церковь, помните? Церковь Свободного, чёрт подери, Духа! Более того, утверждает он, это лишь пример из долгой истории гонений на цыган. Постойте, да разве я всех цыган назвал жуликами и мошенниками? Ничего подобного. Но девять из них обвиняются в крупных кражах, подделке налоговых деклараций, почтовом и телефонном мошенничестве, отмывании денег. Мы запросили записи актов о рождении, хотели разыскать всех, кто замешан в деле. Лишь одного человека найти не удалось.

Эдди указывает на фотографию женщины в вестибюле. Длинный бурый плащ и коричневые туфли на липучках; держится за ручку вращающейся двери; с


убрать рекламу







едые волосы заплетены в две длинные, тощие косицы.

— Боже мой…

— Это ваша?

Дэниэл кивает. Теперь он видит сходство. Он вспомнил широкий лоб, поджатые злые губы и как смотрел на её рот, когда она изрекала пророчество. Вспомнил приоткрытые губы, влажный розовый кончик языка.

— Присмотритесь повнимательней, — просит Эдди. — Хочу, чтобы вы дали точный ответ.

— Я уверен, — отвечает со вздохом Дэниэл. — Кто она и где ее найти?

— Розина сестра. Возможно, тоже соучастница, а может быть, и нет. Нам известно лишь, что от семьи она отдалилась. Цыгане обычно живут большими семьями, поэтому странно, что ваша промышляет в одиночку. Но, как и её собратья, она кочевница, нигде подолгу не задерживается. К тому же хитрая. Работает то под одним, то под другим псевдонимом. Лицензии у неё нет, и пусть во многих штатах это незаконно, зато позволяет оставаться вне системы.

— А эта семья, — спрашивает Дэниэл, — вначале они не требуют платы за свою работу? С нами было так. То ли она не взяла денег, то ли брат забыл отдать. Мне всегда казалось, что это странно.

Эдди смеётся:

— Берут ли они деньги? Ещё как берут! Может быть, она над вами сжалилась — дети как-никак.

— Но если сжалилась, почему говорила нам такие ужасные вещи? Кларе было девять, мне — одиннадцать, но и я со страху едва не обделался. Мне приходило в голову лишь одно объяснение: она сажает клиентов на крючок — чем сильней запугает, тем больше вероятность, что они вернутся. Попадут в зависимость.

Когда Дэниэл учился в ординатуре в Чикаго, один из тамошних врачей использовал схожие приёмы: внушал пациенту, что его депрессию не излечить без регулярных сеансов, или заявлял тучному больному, что тот не выживет без операции.

— Что бы она ни говорила, нишу свою на рынке она уже заняла. Цыгане в гадании обычно следуют шаблону — говорят о твоей личной жизни, о деньгах, о работе. Предсказать дату смерти? Это дерзость, умный ход. Цыгане не только гаданием занимаются — мужчины мостят тротуары, продают подержанные машины, работают механиками, — но даже если в мире не будет дорог, даже если все откажутся от машин, что останется, пока живы люди? Любопытство. И мы на всё готовы, чтобы его утолить. Вот уже сотни лет цыгане предсказывают судьбу, с большим или меньшим успехом. Но ваша гадалка на шаг впереди. Если она может сказать, когда вы умрёте, — значит, она предлагает уникальную услугу. Конкурентов у неё нет.

Дэниэл взмок от жара камина. Он снимает свитер, поправляет рубашку. Он только сейчас вспомнил, что не сказал Майре, куда пошёл, а в шесть они должны встретиться в синагоге. Но сейчас даже не до того, чтобы отправить Майре эсэмэску (наконец-то он научился их набирать).

— Что ещё вам о них известно? — спрашивает он, и тут официант приносит заказ.

Эдди макает крылышко в ядовито-оранжевый соус, потом в сметанную заправку.

— О Костелло? Во Флориду они приехали из Италии в тридцатых — возможно, бежали от Гитлера. Живут обособленно, как все цыгане. Когда не общаются с клиентами, переходят на свой язык, в нашу жизнь даже не пытаются вписаться. Гаджё  — все нецыгане, вроде нас — для них лишь источник денег, они нас считают грязными. — Эдди утирает рот. — Гаданием у них занимаются только женщины. Это якобы от Бога. Но поскольку женщины общаются с гаджё , цыгане и их заодно считают нечистыми. На чистоте они помешаны. Если зайти в цыганский дом, там всё блестит.

— Ноу той женщины в доме… был беспорядок, если не сказать грязь. — Дэниэл хмурится. — Вы расспрашивали о ней её родных?

— Пытались, но они отмалчиваются. Вот я и обратился к вам.

— Что бы вы хотели узнать?

Эдди отвечает не сразу.

— Хочу вам задать вопрос — знаю, дело деликатное. Понимаю, вам неприятно это обсуждать. Но попробуйте, прошу вас. Как я уже говорил, узнать нам удалось немногое. Да, у неё нет лицензии, но привлечь мы её хотим не за это. Нас интересует другое: мы обнаружили связь между нею и несколькими смертями. Самоубийствами.

Просто удивительно, как молниеносно откликнулось тело: сразу пропал аппетит, к горлу подкатила тошнота.

— То есть речь не о простой причинно-следственной связи, — уточняет Эдди. — Все эти люди её посещали пять, десять, а то и двадцать лет назад. Но их несколько — пятеро, включая вашу сестру. А это уже повод задуматься. — Он наклоняется поближе к Дэниэлу, сложив руки в замок: — Итак, вот что я хотел бы узнать. Я хотел бы узнать, не склоняла ли она вас к самоубийству — словом ли, делом. Или Клару.

— Меня — нет. Что я просил, то и получил. Это была сделка, не более. Мне казалось, ей безразлично, как я распоряжусь новым знанием. — Сзади за воротник будто залезла сороконожка — щекочет, перебирает быстрыми лапками; Дэниэл проверяет пальцем — ничего нет. Только сейчас он понимает, что Эдди не сказал, зачем его позвал — то ли на дружескую встречу, то ли на допрос. — Насчёт Клары не уверен. Мне она никогда не жаловалась. Но начнём с того, что она была другая.

— Что значит другая?

— Она была ранима. Слегка неуравновешенна. Пожалуй, внушаема. Может быть, от рождения, а может, стала со временем. — Дэниэл отталкивает тарелку. Ему тошно смотреть на кальмара — на аккуратно нарезанный кольцами капюшон, на завитки щупалец. — Я помню, что я вам рассказал после похорон. О странном совпадении, что гадалка предсказала смерть Клары. Но я был не в себе от горя, буквально помешался. Да, гадалка была права, но потому лишь, что Клара сама решила ей верить. Нет здесь никакой тайны.

Дэниэл умолкает. Его охватывает глубокая тревога, хоть он не сразу понимает почему.

— С другой стороны, — добавляет он, — если, по-вашему, тут без гадалки и вправду не обошлось — если мы этот маловероятный шанс принимаем, — то, что греха таить, я виню себя. Я первым о ней услышал, я притащил всех в эту квартиру.

— Дэниэл, вам себя винить не за что. — Рука Эдди зависает над блокнотом, но складки на лбу разгладились, взгляд полон сострадания. — Обвинять вас всё равно что обвинять нашего Джима, что он отправился к Розе. Обвинять вас — значит обвинять жертву.

Вы тоже перенесли тяжёлый удар — пошли к ней, услышали от неё, когда вы умрёте…

Дэниэл не забыл свою дату — двадцать четвёртое ноября нынешнего года, но никогда в неё всерьёз не верил. У большинства его знакомых, умерших молодыми, обнаружили страшные болезни — СПИД, как у Саймона, или неоперабельный рак. А он, Дэниэл, всего две недели назад проходил ежегодный медосмотр. По пути туда ему было слегка не по себе, а потом он устыдился своего суеверия. Пара лишних килограммов да холестерин на верхней границе нормы, а в остальном здоровье у него превосходное.

— Конечно, — подтверждает он, — я был тогда ребёнком. Приятного услышал мало, но я давно оправился.

— А Клара… вдруг она так и не оправилась? — Эдди потрясает указательным пальцем. — Так и поступают мошенники: охотятся за самыми уязвимыми. Вот смотрите — вы говорите, Клара была внушаема. Представим, что внушаемость — это ген. А гадалка — фактор среды, из-за которого ген проявился. Возможно, она почуяла это в Кларе и воспользовалась.

— Возможно, — вторит ему Дэниэл, но внутри весь кипит. Эдди заговорил на языке медицины, чтобы ему польстить, но вышло псевдонаучно и в итоге неловко. Что смыслит Эдди в экспрессии генов, что он знает о том, как гены проявлялись у Клары? Занимался бы лучше своим делом. Он же, Дэниэл, не учит его, как вести допрос!

— А ваш брат? — Эдди смотрит на свои записи. — Он умер в 1982-м, так? Гадалка и его смерть предсказала?

То, как Эдди заглянул в свои записи, нарочито бегло, сделав вид, что забыл, раздражает Дэниэла. Наверняка он и год смерти Саймона помнит, и ещё многое знает о Саймоне — то, чего не знает Дэниэл.

— Понятия не имею. Он с нами никогда не делился. Но мой брат всегда шёл на поводу у своих желаний. Он был геем, в восьмидесятых жил в Сан-Франциско, заразился СПИДом. По мне, всё ясно как день.

— Ну ладно. — Эдди, держа локти на столе, складывает ладони домиком. Это жест примирения — нотка досады в голосе Дэниэла от него не укрылась. — Спасибо за ценные сведения. Если вспомните ещё что-нибудь, — он протягивает через стол визитку, — вот мой номер.

Эдди встаёт, защёлкивает папку, постучав ею по столу, чтобы бумаги легли ровно. Сунув папку в дипломат, перекидывает через плечо куртку.

— Ах да, я читал информацию о вас, — вспоминает он. — Вы вроде бы по-прежнему в армии?

— Да, — кивает Дэниэл, но в горле застревает ком, и он не в силах продолжать.

— Отлично. — Эдди бодро хлопает Дэниэла по плечу, как тренер детской бейсбольной команды. — Так держать!

Дэниэл спешит к машине, резко трогается с места. Он одновременно взвинчен и опустошён; он не предполагал, что ему так тяжело будет вспоминать подробности истории с гадалкой, слышать о преступлениях её семьи. Думать о смерти сестры и брата ему так больно, что до сих пор он вспоминал об этом лишь наедине с собой — лёжа ночью без сна подле спящей Майры или зимними вечерами за рулём, по пути домой, при свете фар, под тихий бубнёж радио.

Эдди он сказал правду: он не верит гадалкиным басням. Он верит в ужасные решения, в злосчастные совпадения. И всё же воспоминание о гадалке с Эстер-стрит досаждает ему — будто много лет назад проглотил иголку и она почти не даёт о себе знать, но нет-нет да и кольнёт, стоит неловко повернуться.

Майре он так ничего и не рассказал. Она выросла в Беркли — умненькая девочка из семьи музыкантов; её отец-христианин и мать-иудейка сочиняли экуменистские детские песни. Родителей Майра любит, но не может слушать «Привет миру» или «Маленького барабанщика» и философию нью-эйдж на дух не переносит. Немудрено, что она постепенно склонилась к иудаизму с его логичностью, строгой моралью и законами.

До свадьбы Дэниэл опасался, что историю с гадалкой Майра сочтёт детским вздором, боялся её отпугнуть. После смерти Клары хотел поделиться, но всё-таки промолчал. Он представил, как Майра озабоченно нахмурится, вообразил складку меж её бровей — тонкую галочку, летящую птицу. Боялся, что Майра станет равнять его с Кларой, приписывать ему её чудачества, взбалмошность, даже её болезнь. А он не такой, как Клара, уж в этом он уверен. И ни к чему давать Майре повод для сравнения.


23

Радж и Руби приезжают на День благодарения. В пятницу Радж прислал Дэниэлу письмо: согласен.

Приезжают они во вторник, за два дня до праздника, и все выходные Дэниэл с Майрой суетятся — приводят в порядок комнату для гостей, стирают постельное бельё, а в кабинете Дэниэла ставят раскладушку. Делают в доме уборку: Майра — на кухне и в гостиной, Дэниэл — в спальнях и ванных комнатах, Герти — в столовой. За продуктами едут в Райнбек, фрукты и овощи покупают в «Бризи-Хилл-Очард», сыры — в «Гран-Крю». По дороге назад в Кингстон, перед мостом, заезжают в «Белла-Виту» и покупают вазу с тюльпанами, гранатами и чайными розами. Дэниэл несёт её в машину. На фоне хмурого ноябрьского неба цветы кажутся необычайно яркими, будто светятся.

Звонок в дверь раздаётся на два часа раньше, чем ожидали, — Майра ещё на работе, а Герти прилегла. Дэниэл в бингемтонской своей футболке и мокасинах на меху ковыляет по лестнице, ругая себя за то, что не успел переодеться. Смотрит в глазок: мужчина и девочка — нет, девушка, ростом почти с отца. Дэниэл открывает дверь. На улице моросит, роскошные тёмно-каштановые волосы Руби усеяны дождинками.

— Радж, — говорит Дэниэл, — и Рубина.

И тут же смущается, назвав её полным именем, как написано в свидетельстве о рождении, — насколько он помнит, так её почти никогда не называют. Но она уже не ребёнок, а взрослая девушка, незнакомка — так и тянет назвать её взрослым, незнакомым именем. Рубина.

— Здрасьте! — говорит Руби. На ней ярко-розовый велюровый спортивный костюм и высокие, до колен, угги. Улыбка до дрожи напоминает Кларину.

— Дэниэл, — Радж выступает вперёд и жмёт ему руку, — рад тебя видеть!

Когда они виделись в прошлый раз, Радж казался красивым, но измождённым, как бродячий пес: острый подбородок, торчащие скулы, резкий угол носа. Сейчас вид у него здоровый, подтянутый. Кашемировый свитер с капюшоном облегает ладную фигуру; волосы аккуратно подстрижены; на висках блестит седина, но морщин на лице намного меньше, чем у Дэниэла. В руке у него бутылка сока, буро-зелёного, неаппетитного на вид.

— И я рад, — вторит Дэниэл. — Проходите. Герти спит, Майра на лекции, но обе скоро придут. Пить что-нибудь будете?

— Я бы выпил воды, — отвечает Радж.

Он заносит в дом серебристый чемодан. Руби перекидывает с плеча на плечо рюкзачок «Луи Виттон». Сзади на её костюме вышиты стразами крупные вычурные буквы: «СОЧНАЯ», а внизу буквы помельче: «МОДА».

— Точно? — Дэниэл закрывает дверь. — В гараже у меня отменное бароло.

Почему он старается произвести впечатление на Раджа? Стесняется своей домашней футболки и тапок из овчины? Он уже раздумывает, что приготовить утром на завтрак. Наверное, омлет с сыром фонтина и поздними сортовыми помидорами, сколько их там осталось.

— Да что ты, — отвечает Радж, — не надо. Но всё равно спасибо.

— Меня не затруднит. — Дэниэлу вдруг нестерпимо хочется выпить. — Оно стоит себе в гараже, ждёт, когда его откроют.

— Да нет, — качает головой Радж, — я не буду. Но если хочешь, открывай.

На долю секунды их взгляды встречаются, и Дэниэл понимает: Радж не пьёт. На запястье у Раджа — большие серебряные часы.

— Хорошо, — отвечает Дэниэл, — воды так воды. И располагайтесь. В гостевой комнате двуспальная кровать, а у меня в кабинете раскладушка. Выбирайте, кому где спать.

Руби что-то набирает на миниатюрном розовом телефоне — «Моторола», как у всех девчонок, — но при этих словах тут же захлопывает крышку:

— Папа будет спать на раскладушке.

— А вот и нет, — возражает Радж.

— А я выпью стаканчик бароло, — добавляет Руби.

— Тоже нет.

Руби, сузив глаза, усмехается, но, когда Радж вскидывает брови, усмешка её превращается в настоящую улыбку.

— Папа-вредина, — ворчит Руби, следуя за Дэниэлом в кабинет. — Вечно бухтит, всё веселье портит.

Наутро в среду Дэниэл просыпается в десять. Проклятье! Кто-то плещется в душе. Майра. Хорошо бы Радж и Руби тоже проспали. Накануне вечером они засиделись допоздна, этого Дэниэл никак не ожидал, и уж тем более не ожидал, что будет так хорошо — неторопливый ужин вместе с мамой, женой, зятем и племянницей, потом чай с шоколадными конфетами в гостиной, словно такие посиделки для них дело обычное. Бароло Дэниэл всё-таки откупорил. Даже Герти и та улеглась в двенадцатом часу.

Дэниэл лёг ещё позже. Его компьютер остался в кабинете, где спала Руби, Майра тоже уже легла, и Дэниэл, пользуясь случаем, взял в ванную Майрин ноутбук.

Рюкзачок «Луи Виттон» пробудил в нём любопытство. Обычно фирменные названия ничего ему не говорят, но на этот раз знакомые золотистые буквы бросились в глаза. Да и часы у Раджа явно недешёвые. И кашемировый свитер с капюшоном — откуда? И Дэниэл стал выяснять. Он знал, что они не бедствуют, — в 2003-м, когда Роя Хорна покалечил один из белых тигров, Радж и Руби стали основной труппой «Миража» вместо Зигфрида и Роя, — но то, что прочёл в интернете, его потрясло. Их дом, белоснежный особняк, красовался на страницах журналов. Ворота с вензелями «РЧ», подъездная аллея длиной в милю, тридцать акров земли с постройками и сетью дорожек. Солярий, центр медитаций, кинотеатр, вольер с животными, где за внушительную плату можно взглянуть на страусов и чёрных лебедей. Когда Руби исполнилось тринадцать, на день рождения Радж подарил ей шетлендского пони, откормленную кобылку по кличке Кристал, с которой Руби снялась для подросткового журнала «Босси» — в обнимку, грива к гриве, светлая и тёмная.

В статье, PDF-версию которой он нашёл в сети, Руби названа самой юной миллионершей Лас-Вегаса.

Почему Дэниэл до сих пор об этом не знал? Потому что не хотел знать? Он избегал читать о выступлениях Руби и Раджа, чтобы лишний раз не вспоминать об их последней встрече, что закончилась скандалом, и не чувствовать вины за отчуждение. И сейчас невольно возвращается к событиям вчерашнего вечера. Дом они с Майрой купили в 1990-м, когда не могли позволить себе жильё в Корнуолл-он-Гудзон или Райнбеке и ещё верили, что Кингстон сейчас на подъёме. Дэниэл представляет, как Радж и Руби едут в город, мечтая увидеть историческое место, бывшую столицу штата Нью-Йорк, — а видят город, который до сих пор не оправился после закрытия завода «Ай-Би-Эм», где работали семь тысяч жителей. Представляет, как они проходят мимо заброшенного технологического центра на главной улице, обветшалого, полуразрушенного. Как восприняли они раскладушку в кабинете Дэниэла и дорогой сыр — как позор и попытку его загладить?

Дэниэл не в силах думать о том, что в понедельник ему предстоит вернуться на работу. Что будет, если он продолжит стоять на своём, когда речь зайдёт о допусках? Несколько дней назад он обратился к местному военному юристу с просьбой рассмотреть его дело. Майра, конечно, права, надо тщательно продумать защиту, но подобная просьба сама по себе унизительна. Кто он без работы? Неудачник, который сидит на коврике возле унитаза и читает о том, какой у зятя солярий? Всё это было настолько мерзко, что волей-неволей пришлось лечь в постель, чтобы скорей уснуть и больше об этом не думать.

А сейчас, одевшись поприличней, Дэниэл спешит на кухню. Радж и Руби, сидя за столом, потягивают апельсиновый сок и жуют омлет.

— Тьфу, — восклицает Дэниэл, — простите! А я-то хотел вам завтрак приготовить!

— Не за что извиняться. — Радж только что из душа, на нём очередной дорогой свитер, на этот раз серо-зелёный, и тёмно-синие джинсы. — Мы тут кое-что сварганили.

— Мы всегда рано встаём, — добавляет Руби.

— Руби ходит в школу к семи тридцати, — поясняет Радж.

— Кроме дней представлений, — говорит Руби. — В дни представлений мы спим сколько хотим.

— Вот как? — Дэниэл не знает, что сказать. Кофейку бы сейчас! Обычно его варит Майра, но на сей раз кофейник пуст. — Почему?

— Потому что выступаем допоздна, иногда до часу ночи или позже, — объясняет Руби. — В такие дни я учусь на дому.

Руби ещё в пижаме с Бобом Квадратные Штаны, из-под белой майки торчит розовый лифчик. Майка не то чтобы совсем в обтяжку, но Дэниэл бы не отказался видеть поменьше.

— А-а, — тянет Дэниэл, — как всё сложно у вас!

Руби оборачивается к Раджу:

— Вот видишь?

— Да что тут сложного? — возражает Радж. — Идёшь в школу — встаёшь рано, в дни представлений — поздно.

— Маму мою видели? — спрашивает Дэниэл.

— Ага, — кивает Руби. — Она тоже встала рано. Попили вместе кофе, и она ушла на тайцзи. — Руби кладёт на стол вилку — звяк! — А соковыжималка у вас есть?

— Соковыжималка? — переспрашивает Дэниэл.

— Ага. Мы с папой нашли сок в холодильнике, — Руби поднимает стакан, едва не расплескав, — но мы больше любим сами делать.

— Нет, — отвечает Дэниэл, — нет у нас соковыжималки.

— Не беда, — щебечет Руби, вонзая вилку в краешек омлета. — А что вы обычно едите на завтрак?

Вопрос совершенно невинный, но Дэниэлу тяжело даётся беседа. Вдобавок кофеварка не включается. Он засыпал в фильтр молотого кофе, налил воды, нажал на кнопку, но красный огонёк почему-то не горит.

— Я обычно не завтракаю, — отвечает Дэниэл. — Беру на работу кофе, и всё.

Тихие шаги на лестнице — и в кухню вплывает Майра. Волосы, свежевымытые и высушенные феном, разлетаются крыльями.

— Доброе утро! — говорит она.

— Доброе, — откликается Радж.

— Доброе, — вторит Руби и вновь обращается к Дэниэлу: — А почему вы сегодня не на работе?

— Вилка, милый, — замечает Майра. И, приобняв Дэниэла сзади, вставляет вилку в розетку. Тут же вспыхивает красный огонёк.

— Завтра же День благодарения, Ру, — объясняет Радж. — Сегодня у всех выходной.

— A-а. Точно. — Ещё уголок омлета. Руби ест его с краёв, оставив на закуску толстую, аппетитную серёдку. — Вы ведь врач, да?

— Верно. — Всю глубину его унижения — оттого что карьера, такая успешная, теперь висит на волоске — лишь подчёркивает особняк Раджа, кашемировый свитер, соковыжималка. С огромным усилием Дэниэл вспоминает вопрос Руби. — Я работаю в призывной комиссии. Проверяю, здоровы ли солдаты, можно ли их отправлять на войну.

Радж хохочет:

— Нечего сказать, парадокс! Ну и как, нравится?

— Очень, — заверяет Дэниэл. — Я уже пятнадцать с лишним лет в армии.

Даже сейчас он говорит об этом с гордостью. Кофе тонкой струйкой стекает в кофейник.

— Ясно, — отвечает Радж таким тоном, будто его загнали в угол.

— А вы? — спрашивает Майра. — Довольны своей работой?

Радж улыбается:

— Ещё бы!

Майра подаётся вперёд, опершись локтями на кухонный стол:

— До чего интересно — для нас это совсем другой мир! Вот бы посмотреть на ваше выступление! В Ольстерском центре исполнительского искусства вас с радостью примут когда угодно — только, боюсь, это уже не ваш размах.

— А вы приезжайте к нам в Вегас, — приглашает Радж. — Мы выступаем каждую неделю, с четверга по воскресенье.

— Четыре вечера подряд! — изумляется Майра. — Должно быть, утомительно.

— Я так не считаю, — отвечает Радж добродушно, но улыбка натянутая, точно приклеенная. — А вот Рубина…

— Пап, — просит Руби, — не надо меня так называть.

— Но тебя так зовут.

— Да, мне дали это имя. — Руби морщит нос. — Дать-то дали, да никто меня так не зовёт.

— Ox, — спохватывается с улыбкой Дэниэл, — а я вчера назвал!

— Вы другое дело, — отвечает Руби, — вы же чужой.

В кухне повисает молчание, и Руби вся поникает.

— Ой… Простите. Совсем не то хотела сказать — никакой вы не чужой.

Руби с мольбой смотрит на Раджа. Дэниэл тронут её поведением: подросток, а бежит цепляться за отца, ищет защиты.

— Ничего, дружок. — Радж ерошит ей волосы. — Всем всё понятно.


Они садятся в машину Дэниэла, все впятером, — Герти наперебой предлагают сесть впереди и неохотно соглашаются, когда она пристраивается сзади рядом с Руби. Они едут в Музей реки Гудзон, в исторический квартал, а потом на прогулку в заказник Мохонк. Дэниэл несётся по полю наперегонки с Руби, из-под ног летит слякоть, пачкая им куртки. Дэниэл ахает от восторга, вдыхая дивный холодный воздух. Когда начинается снегопад, Руби, против ожиданий Дэниэла, не жалуется, а хлопает в ладоши: «Здесь как в Нарнии!» И все смеются, идя к машине.

Между тем Руби продолжает его удивлять. К примеру, за ужином, когда Герти рассказывает о своих хворях. Её излюбленная тема неизменно пугает Дэниэла с Майрой, и на этот раз они в тревоге переглядываются.

— У меня была мозоль на ноге, целый год не заживала, — жалуется Герти. — Но это ещё не всё. Из-за инфекции начался этот, как его… лимфаденит. Лимфоузлы распухли, как мячи для гольфа, и волосы на ногах перестали расти. А инфекция перешла в пах.

— Ма! — шипит Дэниэл. — Мы же за столом!

— Простите меня, — говорит Герти. — А антибиотики на меня не действовали. Ну, врач посмотрел и говорит: лимфоузлы придётся вскрывать. Меня оперировали два хирурга, один постарше, другой молодой, и молодой говорит: «Полюбуйтесь, сколько гноя!» Поставили дренаж, и я лежала, пока весь гной не вытек.

— Ма! — повторяет Дэниэл. Радж отложил вилку, Дэниэл помертвел от ужаса и готов заклеить Герти рот пластырем, но Руби слушает с интересом.

— Так в чём же дело? — спрашивает она. — Отчего было воспаление?

— Даже не знаю, стоит ли говорить за едой, — мнётся Герти, — но раз уж интересно…

— Неинтересно, — твёрдо отвечает Дэниэл. — Во всяком случае, не сейчас.

К его удивлению, Руби так же расстроена, как Герти. Пока Майра уточняет у Раджа расписание гастролей, Руби наклоняется к бабушке и шепчет:

— Расскажешь мне позже.

Герти вспыхивает от радости. Это бывает так редко, что Дэниэл готов поблагодарить Руби.


Дэниэл чистит на ночь зубы и думает об Эдди. Вопрос Эдди о Саймоне — предсказала ли гадалка его смерть — не даёт ему покоя.

Дэниэл не знает, какую дату назвала гадалка. Саймон сказал лишь, что умрёт «молодым», — дело было в ту сумбурную, пьяную ночь, неделю спустя после смерти отца, на чердаке дома номер семьдесят два на Клинтон-стрит. Но умереть в тридцать пять — тоже значит молодым. И в пятьдесят тоже. Столь пустячную подробность Дэниэл тут же забыл. Скорее Саймон сам себя загнал в могилу. Не потому что был геем — Дэниэл, пусть и было ему трудновато с братниной ориентацией, далеко не моралист и не гомофоб, — дело в его беспечности и эгоизме. У Саймона была одна цель — удовольствие. Долго так не протянешь.

Но истоки его обиды на Саймона лежат глубже, они темнее: Дэниэл на себя зол. За то, что не потрудился узнать Саймона — узнать близко, по-настоящему, — пока тот был жив. За то, что так его и не понял, даже после его смерти. Саймон — его единственный брат, а он, Дэниэл, его не уберёг. Да, они созванивались после его отъезда, Дэниэл уговаривал его тогда вернуться в Нью-Йорк. Но едва Саймон повесил трубку, Дэниэл в приступе ярости разбил об пол телефон и тут же подумал, что Герти, пожалуй, проще будет жить без Саймона. Конечно, жестокая мысль была мимолётной, но почему Дэниэл не сделал всего, что мог? Почему не прыгнул в первый же автобус до Сан-Франциско, а остался лелеять свой гнев и ждать, пока время докажет его правоту?

«Они охотятся за самыми уязвимыми, — сказал Эдди в разговоре о гадалке. — Людей они видят насквозь».

Верно, думает Дэниэл, Саймон был уязвим. И не только в возрасте тут дело. Как и Клара, он был немножко не от мира сего. Знал ли он в семь лет, что он гей, сказать невозможно, но он был скрытен, себе на уме, молчаливее остальных. Друзей в школе почти не имел. Занимался бегом, но бегал всегда один. Возможно, пророчество внедрилось в него, как вирус, и побуждало торопиться, рисковать.

Дэниэл сплёвывает в раковину, вновь думая о словах Эдди — что визит к гадалке обострил природную ранимость Клары, послужил толчком к дальнейшим событиям. Есть, разумеется, случаи, когда связь между психологией и физиологией несомненна, хоть и не до конца понятна, — скажем, что боль зарождается не в мышцах и не в нервных окончаниях, а в мозге. Или другой пример: хороший настрой помогает больным победить болезнь. Ещё студентом Дэниэл участвовал в исследовании эффекта плацебо. Авторы предполагали, что эффект основан на ожиданиях пациентов, — и в самом деле, у тех из них, кому дали крахмальную пилюлю под видом стимулятора, подскочил пульс, поднялось давление, ускорилась реакция. Второй группе испытуемых сказали, что это снотворное, и они уснули в среднем минут через двадцать.

Эффект плацебо, конечно, давно ему известен, однако на сей раз он своими глазами наблюдал нечто особенное. Он увидел, как сила мысли напрямую управляет молекулами организма, как наше тело подстраивается под картину, что рисует мозг. Если так, то догадка Эдди вполне разумна: Клара и Саймон думали, что приняли волшебную пилюлю, способную изменить их жизнь, — не зная, что на деле им подсунули плацебо, и все дальнейшие события были порождены их мыслями.

Внутри у Дэниэла будто рушатся опоры, прорывается наружу боль, а вместе с ней другие чувства: глубокое сострадание к Саймону, мучительная нежность, что носил он в себе много лет. Дэниэл застывает, повесив голову, упершись ладонями в мрамор, и ждёт, когда чувства схлынут. Надо позвонить Эдди.

Визитка Эдди в кабинете. Руби закрылась там, но свет горит. Дэниэл стучит — нет ответа. Он стучит снова, затем с опаской приоткрывает дверь.

Руби сидит под одеялом в огромных наушниках, на коленях книга — «Дремлющий демон Декстера». Увидев Дэниэла, она вздрагивает.

— Ох чёрт! — Она снимает наушники. — Ну и напугали же вы меня!

— Прости. — Дэниэл примиряюще поднимает руку. — Я на минутку, кое-что взять. Могу утром зайти.

— Да не, заходите. — Руби откладывает книгу. — Я всё равно не занята.

Днём она подкрасилась — стрелки, блеск для губ, — а сейчас, без макияжа, выглядит совсем юной. Кожа у неё светлее, чем у Раджа, и хоть глаза тёмные, отцовские, зато щёки круглые, Кларины. И улыбка Кларина. Дэниэл подходит к письменному столу и, отыскав в верхнем ящике визитку Эдди, прячет в карман. Когда он уже у двери, Руби вдруг спрашивает:

— Есть у вас фотографии моей мамы?

У Дэниэла щемит сердце, он застывает лицом к стене. «Моей мамы». Непривычно слышать, как Клару называют мамой.

— Есть. — Он поворачивается — Руби сидит, поджав к груди колени. Она в пижамных штанах с Губкой Бобом и в мешковатом свитере, на запястье надеты резинки для волос, как браслеты. — Хочешь посмотреть?

— У нас тоже есть, — поспешно отвечает Руби. — Дома. Но те я уже видела миллион раз. Так что да, хочу Дэниэл идёт в гостиную, роется в старых альбомах. До чего же странно, что Руби здесь. Племянница. Детей у Дэниэла с Майрой, разумеется, нет. Когда он сделал Майре предложение, она призналась, что у неё эндометриоз — четвёртая степень. «Детей у меня никогда не будет», — сказала она.

— Ничего, — отозвался Дэниэл. — Есть и другие варианты. Усыновление…

Но Майра ответила, что не хочет никого усыновлять. Диагноз ей поставили рано, в семнадцать лет, и за долгие годы она успела всё обдумать. Мало ли в жизни радостей, кроме материнства. Дэниэл понял, что расстаться с ней выше его сил, в душе, однако, горевал. В мечтах он всегда видел себя отцом. Глядя, как родитель выносит на руках из ресторана спящего ребёнка, Дэниэл всякий раз думал о сёстрах и брате. Вместе с тем он испытывал и страх перед отцовством. Перед глазами был лишь один пример, Шауль — холодный, отчуждённый. Невозможно было предсказать, станет ли он сам хорошим отцом. В юности он думал, что справится с этой ролью лучше, чем Шауль, хотя, скорее всего, обманывал себя. У него могло бы полу


убрать рекламу







читься и хуже.

Он возвращается в кабинет с двумя альбомами. Руби сидит по-турецки в изголовье кровати, опершись спиной о стену. Она похлопывает по матрасу, приглашая Дэниэла сесть. Залезть на кровать с ногами у него не хватает духу, и он, свесив ноги, открывает первый альбом.

— Уж и не помню, когда в последний раз смотрел, — признаётся он. Он ожидал боли, но при виде первой же фотографии (все четверо у крыльца на Клинтон-стрит, семьдесят два, Варя — нескладный подросток, Саймон — белоголовый малыш) его переполняет радость. Радость плещет через край, на сердце тепло. Ещё немного — и он заплачет.

— Вот мама. — Руби указывает на девочку лет четырёх-пяти, в нарядном зелёном клетчатом платье.

— Кто же ещё? — смеётся Дэниэл. — Это платье — её любимое; когда бабушка его забирала в стирку, она сразу в слёзы. В этом платье она воображала себя Кларой из «Щелкунчика». А мы-то евреи! Отец просто с ума сходил!

Руби улыбнулась.

— У мамы была сильная воля, да?

— Ещё бы!

— У меня тоже очень сильная воля. Одно из главных моих достоинств, — заявляет Руби. Дэниэла это смешит, но, взглянув на Руби, он понимает, что та не шутит. — Иначе все будут тобой помыкать. Тем более если ты женщина. Тем более в шоу-бизнесе. Так меня папа учил. Но и мама, думаю, согласилась бы.

Слова Руби отрезвляют Дэниэла: неужели ею тоже пытались помыкать? Если да, то как? Но Руби уже перевернула страницу и разглядывает снимки, сделанные в тот же день, — дети Голд парами.

— Это тётя Варя и дядя Саймон. Он умер от СПИДа, и я его не застала. — Руби вскидывает взгляд на Дэниэла, ища подтверждения своим словам.

— Верно. Он был совсем молод. Слишком молод.

Руби кивает:

— Скоро появится новое средство, трувада. Слышали? ВИЧ оно не лечит, но предохраняет от заражения. Я про него читала в «Нью-Йорк таймс». Жаль, что его ещё не было в те годы. Для дяди Саймона.

— Да, слышал о нём. Просто невероятно!

Трудно, а то и вовсе невозможно было представить подобное в разгар эпидемии, когда в стране ежегодно умирали от СПИДа десятки тысяч людей. В девяностые, когда появились первые лекарства, больные принимали в день по тридцать шесть таблеток, а в начале восьмидесятых никакого лечения и вовсе не было. Дэниэл представляет: Саймон, двадцатилетний мальчишка, умирает от неизвестной болезни, болезни без названия. Сумели ли в больнице хоть как-то облегчить его муки? На него накатывает то же чувство, что и несколько мгновений назад, — невыносимое сострадание, ещё более неотвязное, чем прошлая обида.

— На бабушку посмотрите! — Руби указывает на Герти. — Такая счастливая!

Бабушка. Ещё одно непривычное слово. Дэниэл глубоко тронут — значит, Руби считает их семьёй.

— Да, счастливая. Здесь она с твоим дедушкой, Шаулем. Лет им, наверное, по двадцать с небольшим.

— Он ведь умер раньше дяди Саймона? Сколько ему было?

— Сорок пять.

Руби устраивается поудобнее:

— Расскажите про него что-нибудь.

— Одно что-нибудь?

— Да, особенное. Что-нибудь интересное, о чём бы я не знала.

Дэниэл в раздумье. Он мог бы рассказать про «Мастерскую Голда», но почему-то вспоминается банка с белой крышкой и зелёными буквами.

— Знаешь, что такое корнишоны? Шауль их обожал. Причём не всякие. Пробовал и «Кейнс», и «Хайнц», и «Власич», пока не нашёл «Милуоки» — твоя бабушка их заказывала в Висконсине, в нью-йоркских магазинах их трудно было найти. Целую банку приканчивал в один присест!

— Ничего себе! — Руби хихикает. — И знаете, что самое смешное? Я люблю корнишоны с арахисовым маслом.

— Не верю! — Дэниэл делает вид, будто его вот-вот стошнит.

— Ещё как люблю! Режу на кусочки и кладу на бутерброд. Они, знаете, такие кисло-сладкие, хрусткие, а в масле кусочки арахиса тоже хрустят.

— Не верю! — твердит Дэниэл; теперь оба смеются. Смех звучит необыкновенно. — Ни капельки не верю!


В полночь, оставив Руби наедине с альбомами, Дэниэл заходит на кухню. На душе тепло после разговора с Руби. Надо скорей лечь рядом с Майрой — все остальное кажется ненужным и глупым. Но когда он достаёт из кармана спортивных брюк визитку Эдди, тепло мигом испаряется и сердце сжимает смертная тоска. Он упустил целые годы близости — с Руби или с ребёнком, который мог бы у него родиться. Видимо, была и ещё причина, почему он не уговаривал Майру подумать об усыновлении. Наверное, чувствовал, что недостоин быть отцом. Шауль вечно пропадал на работе, и Дэниэл взял на себя роль вожака для младших. Старался лицом к лицу встречать опасности, непредсказуемость, хаос. И вот чем всё обернулось.

«Винить вас, — говорил ему Эдди, — значило бы винить жертву». Но теперь уже ничего не исправишь, именно так он и думал всю жизнь. Годами наказывал себя за то, в чём не был виноват. Вместе с жалостью к себе в нём растёт и негодование против гадалки. Хочется, чтобы она понесла наказание — не только за Саймона и Клару, но и за него тоже.

Дэниэл идёт к входной двери, бесшумно отворяет её. Свистит холодный ноябрьский ветер, обжигает щёки, но Дэниэл выходит на крыльцо и, прикрыв за собой дверь, достаёт мобильник и набирает номер Эдди.

— Дэниэл? Что-нибудь случилось? — Дэниэл представляет агента в гостиничном номере. Тот, должно быть, и ночью за работой, рядом на столе чашка дешёвого кофе. Возможно, он думает о гадалке так же неотступно, как Дэниэл, и они в одной упряжке, связаны общей мыслью.

— Я кое-что вспомнил. — На улице около нуля, но он совсем не мёрзнет. — Вы спрашивали о Саймоне, предвидела ли гадалка его смерть, и я ответил, что не знаю. Но я помню, она предсказала Саймону, что он умрёт молодым. Предположим, Саймон знал, что он гей. Он напуган пророчеством, думает, что умрёт в двадцать лет, и вот ему шестнадцать, отец умирает, и Саймон решает жить по-своему. Теперь или никогда. И пускается в разгул — наперекор рассудку, вопреки осторожности.

— Ладно, — говорит с расстановкой Эдди. — А Саймон никаких подробностей не рассказывал?

— Нет, никаких. Я же говорил, мы были тогда детьми, он лишь однажды об этом упомянул, и всё равно это довод в пользу вашей версии, разве нет? Выходит, его она тоже подстрекала?

— Возможно, — соглашается Эдди, но голос у него отрешённый. Дэниэл рисует в уме другую картину: Эдди, наверное, уже в постели, переворачивается с боку на бок, прижимая плечом к уху мобильник. Тянется к тумбочке у кровати, гасит ночник — откровения Дэниэла его разочаровали. — Что-нибудь ещё?

Дэниэл выдохся, на смену горячке пришла усталость. И вдруг его осеняет. Если его слова оставили Эдди равнодушным — а то, может, он и вовсе утратил интерес к делу, — почему бы не взять расследование в свои руки?

— Да. Один вопрос. — Дэниэл выдыхает, и клубы белого пара повисают в воздухе, как парашюты. — Как её имя?

— А для чего оно вам?

Дэниэл лихорадочно соображает.

— Буду знать, как её называть. — Он говорит шутливым тоном, чтобы Эдди ничего не заподозрил. — А то всё «гадалка» да «гадалка».

Эдди медлит, откашливается.

— Бруна Костелло, — отвечает он наконец.

— Как? — У Дэниэла от волнения шумит в ушах.

— Бруна, — повторяет Эдди, — Бруна Костелло.

Бруна Костелло. Дэниэл смакует оба слова, каждый звук кажется ему значительным.

— И где она сейчас?

— Это уже другой вопрос, — уклоняется от ответа Эдди. — Позвоню вам, когда всё закончится. Когда подведём итог.


24

Утром в День благодарения Дэниэл просыпается раньше Раджа и Руби. Без четверти семь, молочно-розовый рассвет, где-то рядом шуршат белки, на побуревшей лужайке пасётся олень. Заварив кофе покрепче, Дэниэл устраивается в кресле-качалке у окна гостиной с Майриным ноутбуком.

Когда он набирает в поисковике имя Бруны Костелло, первая же ссылка — сайт ФБР, список разыскиваемых преступников. «Защитите ваших родных, соседей и страну — помогите ФБР в розыске опасных террористов и беглых преступников. За поимку некоторых объявлены награды».  Бруна Костелло числится в разделе «Поиск информации». Размытое чёрно-белое фото в четвёртом ряду — лицо крупным планом. Дэниэл щёлкает мышкой, чтобы увеличить фотографию, — та самая, что показывал ему Эдди в «Хоффман-Хаусе».


Федеральное бюро расследований (ФБР) просит помощи в поиске предполагаемых жертв Бруны Костелло, подозреваемой в мошенничестве. Костелло связана с кланом аферистов-гадателей из Флориды. Другие члены семьи Костелло были осуждены за государственные преступления, включая крупные кражи, подделку налоговых деклараций, почтовые и телефонные аферы, отмывание денег. На сегодняшний день Костелло — единственная из подозреваемых, избежавшая допроса. 

Перемещается на автофургоне «гольфстрим регата » 1989 года выпуска (см. «Другие фотографии»). Ранее проживала в Корал-Спрингсе и Форт-Лодердейле, Флорида; по имеющимся данным, много переезжала с места на место по континентальной части США. В настоящее время, вероятно, проживает в Уэст-Мильтоне близ Дейтона, Огайо. 


Дэниэл жмёт на ссылку «Другие фотографии». Вот он, фургон, громоздкий, тупорылый, грязно-бежевый — или был когда-то белым? — с широкой коричневой полосой. Внизу страницы — очередная ссылка, «Псевдонимы»:


Дрина Деметер 

Кора Уилер 

Пури Гаргано 

Вруна Галетти 


И ещё полдесятка. Дэниэл захлопывает ноутбук. Наверняка Эдди знает, где она сейчас. Так почему скрыл? Считает его неуравновешенным, одержимым жаждой мести?

Неужто он и в самом деле таков? И верно, впервые с тех пор как его отстранили от службы, Дэниэл чувствует прилив сил. Присутствие Вруны Костелло подзадоривает его, как чья-то песенка за стеной или порыв ветра, — хочется подойти ближе.

Майра и Радж чистят овощи, а Герти готовит свою фирменную начинку. Дэниэл и Руби хлопочут над индейкой, восьмикилограммовой тушей, щедро смазанной маслом с чесноком и тимьяном. Чуть за полдень, когда вся еда уже в духовке или на очереди туда, а Майра вытирает столы в кухне, Радж выходит в гостевую комнату ответить на деловой звонок. Герти прилегла. Руби и Дэниэл сидят в гостиной: Дэниэл — в кресле-качалке с ноутбуком, Руби — на диване со сборником судоку. За окном метёт, снежинки тают на стекле.

Дэниэл читает о цыганах, о том, как их предки вышли из Индии, как бежали от религиозных преследований и рабства, откочевали на запад, в Европу и на Балканы, стали заниматься гаданием. Полмиллиона цыган были истреблены во время Холокоста. История их схожа с историей евреев: исход и скитания, стойкость и гибкость. Даже знаменитая цыганская пословица, Амари́ чиб с’амари́ зор—  «Наш язык — наша сила», — напоминает любимые изречения Шауля. Достав из кармана чек из химчистки, Дэниэл записывает на нём пословицу, а рядом — ещё одну: «У мысли есть крылья».

В последнее время ему трудно поддерживать связь с Богом. Год назад он ударился в иудейскую теологию — как дань памяти Шауля и в надежде обрести утешение после смерти сестры и брата. Немного-то он нашел, о смерти и бессмертии иудаизм мало что говорит. В то время как другие религии ставят на первый план смерть, иудаизм сосредоточен на жизни. В центре внимания Торы — олам ха-зе,  этот мир.

— Работаете? — спрашивает Руби.

Дэниэл вскидывает голову. Солнце поднялось над Катскильскими горами, окрасив их в нежно-сиреневые и персиковые тона. Руби, поджав ноги, устроилась возле подлокотника.

— Да нет. — Дэниэл захлопывает ноутбук. — А ты?

Руби пожимает плечами:

— Тоже нет. — И закрывает книжку с головоломками.

— Ума не приложу, как ты их разгадываешь, — дивится Дэниэл. — Для меня это китайская грамота.

— Во время представлений много свободного времени. Если не придумаешь себе занятие, то с ума сойдёшь от безделья. А я люблю хитрые задачки.

Сегодня Руби снова в костюме «Сочная мода», только другого цвета. Волосы собраны свободным узлом — точь-в-точь птичье гнездо. Дэниэл вдруг понимает, что будет скучать, когда она уедет.

— Из тебя вышел бы отличный доктор, — замечает он.

— Надеюсь. — Лицо её, обращённое к Дэниэлу, кажется беззащитным. Удивительно: выходит, ей небезразлично его мнение. — Я хочу стать врачом.

— Правда? А как же ваше шоу?

— Я ведь не стану всю жизнь этим заниматься.

Её сухой, равнодушный тон Дэниэлу непонятен. Интересно, в курсе ли Радж? Где ему взять другую такую ассистентку, чтобы понимала его с полуслова? Дэниэл вспоминает вчерашний разговор за завтраком, холодок между Раджем и Руби. Ничего сложного в их распорядке дня нет, уверял Радж. «А вот Рубина…» — сказал он…

Руби поправляет волосы. Теперь Дэниэл видит: безразличием тут и не пахнет, она обозлена.

— Да чёрт подери, — продолжает она, — я учиться хочу! Хочу стать настоящим человеком, заниматься серьёзным делом!

— А вот мама твоя не хотела становиться настоящим человеком.

Дэниэл спохватывается, но поздно. Голос его невольно смягчается, губы растягиваются в улыбку: почему-то при мысли о Кларе первое, что приходит на ум, — её отвага, безрассудная смелость, а не то, чем всё закончилось.

— И что? — Руби вспыхивает, глаза блестят, отражая свет люстры. — При чём тут моя мама?

— Прошу тебя, прости. — Дэниэл сквозь землю готов провалиться. — Сам не знаю, что на меня нашло.

Руби хочет что-то сказать, но молчит. Дэниэл чувствует, как она отдаляется — уходит в неведомые подростковые края: горные скалы обиды, пещеры, где ее не найти.

— Твоя мама была необыкновенная, — говорит Дэниэл. Ему крайне важно, чтобы Руби поверила. — Это не значит, что ты должна на неё походить. Просто знай, и всё.

— Я и так знаю, — отвечает скучным голосом Руби. — От всех слышу.


Руби выходит прогуляться под снегом. Дэниэл смотрит, как она шлёпает по грязи в своих уггах и в свитере с капюшоном, пряди волос развеваются на ветру; наконец она исчезает среди деревьев.


25

— Аллилуйя! Хвалите Бога во святыне Его, хвалите Его на тверди силы Его. Хвалите Его по могуществу Его, хвалите Его по множеству величия Его. Хвалите Его со звуком трубным, хвалите его на Псалтири… — Герти запинается, — и гуслях[47].

— Что такое псалтирь? — спрашивает Руби.

С прогулки она вернулась повеселевшая. Сейчас она сидит за столом между Раджем и Герти. Напротив — Майра и Дэниэл, держатся за руки.

— Не знаю. — Герти, хмурясь, глядит в Тегилим.

— Подожди, сейчас посмотрю в Википедии. — Руби достаёт из кармана телефон-раскладушку, быстро жмёт на миниатюрные кнопки. — Вот. «Смычковая псалтирь — вид струнного инструмента наподобие цитры. В отличие от старинной щипковой псалтири, смычковая псалтирь появилась лишь в двадцатом веке». — Она закрывает телефон. — Ну вот, теперь понятно. И тебе, бабуля, спасибо.

Герти возвращается к книге:

— Хвалите Его с тимпаном и ликами, хвалите Его на струнах и органе. Хвалите Его на звучных кимвалах, хвалите Его на кимвалах громогласных. Всё дышащее да хвалит Господа! Аллилуйя.

— Аминь, — вполголоса откликается Майра, сжав руку Дэниэла. — А теперь давайте поедим.

Дэниэл отвечает на пожатие, но ему неспокойно. Сегодня он узнал о теракте в Багдаде, в районе Садр-сити. Пять автомобильных бомб и одна мина унесли жизни двух с лишним сотен человек, в основном шиитов. Дэниэл не спеша потягивает вино, мальбек. Он уже выпил бокал-другой белого — Майра откупорила, когда они хлопотали на кухне, — но сладкого тумана в голове, что обычно приносит ему алкоголь, всё нет и нет.

Герти смотрит на Руби и Раджа:

— Во сколько вы завтра уезжаете?

— Рано утром, — отвечает Радж.

— Обидно, — вздыхает Руби.

— В семь вечера мы выступаем в Нью-Йорке, — объясняет Радж. — Приехать нужно до полудня, всё уладить с рабочими сцены.

— Жаль, что вам надо уезжать, — сетует Герти. — Погостили бы у нас подольше.

— И мне жаль, — отвечает Руби. — А вы приезжайте к нам в Вегас. Поселим вас в отдельном домике. Покажу вам Кристал, это мой шетлендский пони, она толстая, как шарик! В день по лужайке травы съедает!

— Ну и ну! — смеётся Майра, нарезая стручковую фасоль у себя на тарелке. — А теперь у меня к вам деликатная просьба. Не хотела заводить об этом разговор, вас-то, наверное, и так замучили; точно так же к Дэниэлу все наши друзья пристают — мол, поставь нам диагноз, — но раз уж у нас в доме два фокусника, я не отпущу вас, пока не покажете какой-нибудь трюк.

Брови Раджа взлетают вверх. Вокруг звенящая тишина — ведь живут они, считай, в лесу.

Майра, покраснев, откладывает вилку.

— Много лет назад один уличный артист показал мне фокус с картами. Попросил вытянуть любую и развернул передо мной колоду, на секунду, не больше. Мне попалась девятка червей. И он угадал. Я попросила повторить — а вдруг в колоде одни девятки червей? Секрета я так и не разгадала.

Радж и Руби переглядываются.

— Внушение, — объясняет Руби. — Это когда фокусник навязывает вам тот или иной выбор.

— Нет, не похоже, — возражает Майра. — Он ничего мне не навязывал, ни словом ни делом. Я сама выбрала карту.

— Это только кажется, — говорит Радж. — Есть два вида внушения. Психологическое — когда фокусник словами подталкивает вас к определённому решению. И физическое — его-то, видимо, он и применил, — когда один предмет выделяют среди прочих. Он мог задержаться на девятке червей долей секунды дольше.

— Долгое предъявление, — добавляет Руби. — Классический приём.

— Удивительно! — Майра облокачивается на спинку стула. — Впрочем, признаюсь, я даже… слегка разочарована. Не ожидала, что разгадка окажется столь прозаичной.

— Мы, фокусники, народ приземлённый. — Радж аккуратно срезает с индюшачьей ножки мясо и сдвигает на край тарелки. — Рационалисты. А иначе не получится создавать иллюзии, вводить людей в заблуждение.

Слова эти для Дэниэла — будто укол, лишнее напоминание о том, что всегда было ему неприятно в Радже. Радж — прагматик, делец. До встречи с ним Клара страстно любила фокусы, дышала ими. Теперь Радж живёт в особняке, а Клара умерла.

— Думаю, у моей сестры был другой взгляд на профессию, — возражает Дэниэл.

Радж поддевает вилкой маринованную жемчужную луковицу.

— То есть как?

— Клара понимала, что магия может служить средством обмана, но сама стремилась делать прямо противоположное — открывать людям новые истины, более высокого порядка. Срывать пелену с глаз.

Подсвечник посреди стола затеняет нижнюю часть лица Раджа, но глаза его сверкают.

— Если хочешь знать, верю ли я в своё дело, считаю ли его благородным, — что ж, и я мог бы спросить тебя о том же. Это моё ремесло, и оно для меня столь же важно, как для тебя твоё.

Кусок застревает у Дэниэла в горле. Дэниэл с ужасом думает: а вдруг Радж знал с самого начала, что его отстранили, но молчал из жалости или из чувства такта?

— Что ты имеешь в виду?

— По-твоему, это благородно — посылать молодых ребят на смерть? — вопрошает Радж. — Ты служишь истине высокого порядка?

Герти и Руби переводят взгляд с Раджа на Дэниэла. Дэниэл, откашлявшись, начинает:

— Я глубоко убеждён в том, что армия необходима, — что правда, то правда. Не мне судить, благородное мое дело или нет. Но дело солдат — да.

Слова его звучат достаточно убедительно, но Майра, должно быть, уловила напряжение в его голосе. Она молчит, уставившись в тарелку. Дэниэл понимает, она отводит взгляд из вежливости, что бы там ни крылось, и оттого еще больше чувствует себя лжецом.

— Даже сейчас? — спрашивает Радж.

— Тем более сейчас.

Дэниэл хорошо помнит ужас 11 сентября. Его лучший друг детства, Эли, работал в Южной башне. Когда в неё врезался второй самолёт, Эли стоял на лестнице между семьдесят седьмым и семьдесят восьмым этажами и указывал людям путь к скоростному лифту. «Выходим! — кричал он, — Все выходим!» До этого некоторые были парализованы страхом. Позже его коллега, который тоже был в Торговом центре во время теракта еще в феврале 1993 года, говорил об Эли: «Его голос вернул меня к жизни». Эли выбрался на крышу в надежде на эвакуацию, как тогда, в 1993-м, позвонил жене. «Я люблю тебя, милая, — сказал он. — Дома буду поздно». В десять утра Южная башня рухнула.


— Тем более сейчас? — переспрашивает Радж. — Когда Ирак опустошён? Когда изуверы пытают заключённых в Абу-Грейбе? Когда ядерного оружия у Ирака так и не нашли?

Радж смотрит Дэниэлу в глаза. Вегасский трюкач, знаменитость и модник — не так он прост, как думал Дэниэл.

— Папа… — вступает Руби.

— Угощайтесь! — предлагает Майра, подняв блюдо с фасолью.

— Жестокий тиран губит и угнетает сотни тысяч людей, а мы, по-твоему, должны терпеть? — возмущается Дэниэл. — А геноцид курдов, а насилие в Кувейте? А похищения мужчин из клана Барзани? А химические атаки, а массовые убийства?

Хмель наконец ударил в голову. Рассудок туманится, и Дэниэл доволен, что всё-таки сумел, когда понадобилось, перечислить преступления Хусейна.

— США при выборе политических союзников никогда не руководствовались моралью. Они сотрудничают с пакистанской военщиной. Они поддерживали зверства Хусейна. А теперь ищут то, чего нет и в помине. Ядерная программа Ирака закончилась в 1991-м. Ничего там нет — ничего, кроме нефти.

В глубине души Дэниэл чувствует, что Радж прав, но боится признать его правоту. Он видел жуткие фотографии из тюрьмы Абу-Грейб: голые заключённые, избитые, истерзанные, на головах мешки. Ходят слухи, что Хусейна собираются повесить во время Курбан-байрама, исламского праздника, — глумление над религией, причём глумятся не враги.

— Ничего ты об этом не знаешь, — возражает Дэниэл.

— Как — не знаю? — Радж вытирает салфеткой рот. — Не просто так ни одна страна мира не поддерживает войну в Ираке. Кроме Израиля.

Он говорит не подумав, будто забыв, кто его собеседники. Или всё было рассчитано? Голды невольно и мгновенно напрягаются, каждый. Дэниэл относится к сионизму сдержанно, однако сейчас он стискивает зубы, сердце колотится как бешеное, будто при нём оскорбили его мать.

Майра откладывает вилку:

— То есть как?

Впервые со дня приезда Раджу изменяет уверенность.

— Не мне вам объяснять, что Израиль — стратегический союзник США, а вторжение в Багдад призвано укрепить их безопасность наряду с нашей, — отвечает он вполголоса. — Вот и всё, что я хотел сказать.

— В самом деле? — Плечи Майры ссутулились, голос натянут. — Честное слово, Радж, звучало так, будто евреи во всём виноваты.

— Но евреев больше никто не притесняет, они одни из ключевых союзников Америки. Весь арабский мир протестует против войны в Ираке, но американским арабам и не снилась та власть, что есть у американских евреев. — Радж умолкает. Он понимает, что здесь, за столом, все против него. И то ли чувствуя угрозу, то ли решив предотвратить её, идёт в наступление: — Между тем евреи продолжают вести себя как жертвы чудовищного гнёта. Весьма удобная позиция, чтобы угнетать других.

— Довольно, — прерывает его Герти.

Она принарядилась: бордовое цельнокроенное платье, колготки, кожаные туфли без задников. На груди стеклянная брошь, подарок Шауля. Дэниэлу больно видеть её расстроенное лицо, и ещё больней ему смотреть на Руби. Племянница уставилась в пустую тарелку, и даже при свечах видно, что у неё покраснели глаза.

Радж смотрит на дочь. На миг он кажется ошарашенным, почти пристыженным.

— Дэниэл, — предлагает он, со скрипом отодвигая стул, — пойдём прогуляемся.


Радж ведёт Дэниэла мимо ближнего ряда облетевших клёнов, ещё недавно золотых, к лужайке с прудом, обрамлённым берёзами и камышами. Ростом он чуть ниже Дэниэла, но уверенности ему не занимать — ведёт себя у Дэниэла на участке как хозяин. Дэниэлу этого достаточно, чтобы первым нанести удар.

— Ты рассуждаешь о войне, будто точно знаешь, кто её развязал, но легко судить со стороны, сидя в особняке и промышляя фокусами. Может, стоит уже серьёзным делом заняться? — От кого он слышал эту фразу? От Руби. «Я хочу учиться, — призналась она. — Хочу стать настоящим человеком, заниматься серьёзным делом». У Дэниэла горит лицо, сердце подкатывает к самому горлу, и вдруг ему становится ясно, как побольней задеть Раджа. — Даже твоя дочь считает тебя вегасским фигляром, только и всего. Мне она сказала, что мечтает стать врачом.

Пруд отражает свет луны, и лицо Раджа напрягается, будто сжатый кулак. Дэниэл видит больное место Раджа не хуже, чем собственную уязвимость. Радж боится потерять Руби. Все эти годы он прятал её от Голдов не только из неприязни к ним, но и оттого что они таят угрозу. Другая семья — другая жизнь.

Но Радж не отводит взгляда.

— Ты прав, я не врач, университетов не кончал и не из Нью-Йорка родом. Зато дочь воспитал необыкновенную. И карьеру сделал неплохую.

Дэниэл медлит: он вдруг видит перед собой лицо полковника Бертрама. «Воображаете себя особенным? Белым, блядь, и пушистым? — говорил ему полковник, сверкая улыбкой и нагрудным значком. — Как есть американский герой».

— Нет, — возражает Дэниэл, — не сделал, а украл. Ты присвоил Кларину программу. — Этот приговор он хотел произнести уже давно и сейчас рад, что наконец решился.

— Я был её партнёром.  — Голос Раджа звучит глуше, тише, и за внешним спокойствием сквозит чудовищное напряжение.

— Ерунда! Ты слишком много мнил о себе. Дорожил работой больше, чем Кларой.

С каждым словом в Дэниэле крепнет убеждённость, всё отчётливей звучат отголоски другой истории — истории с Бруной Костелло.

— Клара тебе доверяла, — продолжает Дэниэл. — А ты её эксплуатировал.

— Да ты издеваешься? — Радж чуть запрокидывает лицо, белки глаз сверкают при луне. В его взгляде Дэниэл видит ревность, неутолимую тоску и кое-что ещё. Любовь. — Я о ней заботился. Знаешь, что у неё в голове творилось? Кто-нибудь из вас вообще знал? Она то и дело отключалась. Память у неё была как решето. Она даже одеться по утрам не могла без моей помощи. Твоя сестра! А ты хоть как-то ей помогал? Раз в жизни видел Руби? Звонил раз в год на Хануку?

Дэниэла мутит.

— Почему ты нам ничего не говорил?

— Я вас едва знал. Вашей семье я пришёлся не ко двору. Встретили меня как чужака, будто я недостоин Клары. Недостоин Голдов — благородных, долготерпеливых страдальцев!

Его презрительный тон на миг лишает Дэниэла дара речи.

— Ты ничего не знаешь о том, сколько нам пришлось пережить, — отвечает он после паузы.

— Вот! — Радж поднимает палец, и глаза у него такие живые, а жест так стремителен, что Дэниэлу кажется — вот нелепость! — будто Радж сейчас продемонстрирует какой-нибудь фокус. — Вот в чём и суть! Да, горя вы пережили немало, никто не отрицает. Но сейчас у вас совсем другая жизнь! Ореол ваш подкис! История ваша, Дэниэл, протухла. А вы до сих пор лелеете свои несчастья, ведь это так удобно — играть роль жертвы! Но миллионы людей до сих пор живут под гнётом. Я из них родом. И эти люди не могут себе позволить жить прошлым. Жить воображением. Нет у них такой роскоши.

Дэниэл отступает в тень деревьев, словно ища укрытия. Радж не ждёт от него ответа, а, развернувшись, идёт обратно вдоль берега пруда. Но возле дорожки, ведущей к дому, останавливается.

— И вот что ещё. — Издалека слова Раджа слышны отчётливо. — Послушать тебя, так ты важным делом занят, людям пользу приносишь. Но не обольщайся. Ты всего-навсего смотришь, как другие делают за тебя грязную работу за тысячи миль отсюда. Ты мелкая сошка, винтик. И, ей-богу, ты трусишь. Боишься, что никогда бы не смог как твоя сестра — выходить в одиночку на сцену, день за днём, и открывать свою душу до самого, блядь, дна, не зная, будут тебе аплодировать или освищут. Пусть Клара и покончила с собой. Всё равно она храбрее тебя.


26

Радж и Руби уезжают в восьмом часу утра. Всю ночь лил дождь, и их взятый напрокат автомобиль стоит мокрый на подъездной аллее. Радж и Дэниэл молча грузят в багажник чемодан и рюкзак. Капельки дождя блестят на пушистом велюровом костюме Руби, на сей раз жёлтом. Она нехотя обнимает Дэниэла на прощанье. С Раджем она точно так же холодна, но Радж ей как-никак отец, рано или поздно она его простит. Иное дело Дэниэл. Когда Руби садится впереди рядом с Раджем и захлопывает дверь, он чувствует нутряную, звериную тоску. Они выруливают задним ходом со двора, Дэниэл машет им вслед, но Руби уже уткнулась в телефон, и Дэниэл видит только копну волос.


Майра уехала на заседание кафедры. Дэниэл идёт к холодильнику за остатками вчерашней трапезы. Корочка индейки, ещё вчера такая хрустящая, сморщилась и отсырела, на сковороде застыл полупрозрачными лужицами жир. Дэниэл накладывает полную тарелку, разогревает в микроволновке и ест на кухне стоя; под конец его уже воротит от еды.

Он не в силах заставить себя сесть за обеденный стол, где накануне ужинали Чапалы вместе с Голдами, — только вчера, а кажется, будто прошли годы. Впервые Дэниэл ощущал глубокую связь с Руби, чувствовал, что может стать ей по-настоящему родным, что не должен винить себя в смерти её матери. А теперь она для него потеряна. Может быть, Руби к ним и приедет, лет в восемнадцать, когда станет сама себе хозяйкой, но в ближайшее время можно её не ждать, Радж будет против. Дэниэл мог бы и сам связаться с Руби, но ответит ли она? Испорченный праздник не только на совести Раджа.

После прошлой ссоры с Раджем, несколько лет назад, Дэниэл нашёл утешение в работе, но это уже не выход, теперь при мысли о работе он весь каменеет. До сих пор он избегал смотреть правде в лицо, но сейчас признаёт то, что понимал с самого начала: должность он сохранит, лишь отказавшись от власти, от права принимать решения. А если пойдёт на это — поступится честью ради тёплого местечка, свободой ради безопасности, — значит, прав был Радж, он всего лишь пешка.

<
убрать рекламу







p>В спальне трезвонит его мобильник. Дэниэл поднимается по лестнице. Увидев номер на экране, хватает телефон так яростно, что выдёргивает из розетки зарядник.

— Эдди?

— Дэниэл, я по поводу дела, есть новости. Вы просили держать вас в курсе.

— Да?

Голос у Эдди глухой, напряжённый.

— Мы сняли с неё все обвинения.

Дэниэл падает на постель, прижав телефон к уху; провод зарядника тянется сзади хвостом.

— Не может быть!

— Видите ли, — в трубке слышен вздох, — дело это тёмное. Как доказать её причастность к убийствам, если она никого пальцем не трогала, даже не побуждала ни к чему — лишь намекала, не более? Я уже полгода пытаюсь её припереть к стенке. К вам я обратился, когда дело уже собирались закрыть. Не хотелось ворошить всю эту историю, но я думал, что недостаёт лишь одного звена, какой-нибудь подробности, известной только вам. И вы сделали всё, что могли, рассказали всё откровенно. Но этого оказалось недостаточно.

— Чего недостаточно? Еще пяти самоубийств? Двадцати? — На последнем слоге он даёт петуха, как подросток. — Вы говорили, у неё нет лицензии. Может, за это её и привлечь?

— Да, лицензии нет. Но она еле сводит концы с концами. По мнению ФБР, мы только время зря теряем. Да и лет ей уже немало, одной ногой в могиле.

— Ну и что? Посмотрите на тех, кто совершил ужасные, неописуемые преступления, — даже если кара их настигает под конец жизни, всё равно это справедливо, лишь бы получили по заслугам.

— Успокойтесь, Дэниэл, — просит Эдди, и Дэниэла бросает в жар. — Я не меньше вас хотел, чтобы она была наказана. Но надо смириться.

— Эдди, — говорит Дэниэл, — сегодня мой день.

— Ваш день?

— Та самая дата. Сегодня, по словам гадалки, я должен умереть.

Это последний козырь Дэниэла. Он не хотел сообщать дату Эдди, но сейчас идёт на этот шаг в отчаянной надежде переубедить его.

— Ох, Дэниэл, — вздыхает агент, — не ворошите это. Только измучаете себя, и чего ради?

Дэниэл молчит. За окном сверкающий хрустальный вихрь. Снежинки такие невесомые, что и не поймёшь, то ли к земле летят, то ли к небу.

— Берегите себя, слышите? — продолжает Эдди. — Самое главное для вас сегодня — себя поберечь.

— Вы правы, — сухо отвечает Дэниэл. — Я понимаю. И спасибо за всё, что вы сделали.

Закончив разговор, он швыряет телефон в стену. Глухой удар; корпус разошёлся надвое. Оставив мобильник на полу, Дэниэл идёт в кабинет. Майра уже сняла с постели Руби бельё, бросила в стиральную машину, убрала матрас. Даже пропылесосила — из самых добрых побуждений невольно уничтожила все следы Руби, будто той здесь и не было никогда.

Дэниэл садится за рабочий стол, заходит на сайт ФБР. Имя Бруны Костелло исчезло со страницы о поиске людей. Когда он вводит её имя, в ответ появляется лишь строчка: «Ничего не найдено».

Дэниэл крутится в кресле, откинувшись на спинку, закрыв ладонями лицо. И в очередной раз возвращается к одному и тому же воспоминанию — к последнему разговору с Саймоном. Саймон звонил ему из больницы, но Дэниэл об этом тогда не знал. «Я заболел», — сказал он. Дэниэл остолбенел, он не сразу узнал голос брата, как никогда слабый и в то же время повзрослевший. Вместе с обидой Дэниэл, хоть и не показал виду, ощутил и облегчение. В голосе Саймона он услышал зов крови — от него, как от песни сирен, теряешь рассудок, он заставляет отбросить принципы и праведное самомнение во имя глубоких изначальных уз.

Если бы Саймон произнёс хоть подобие извинения, Дэниэл простил бы его. Но Саймон не извинился. И если на то пошло, почти ничего не сказал. Спросил, как дела, будто и не было долгих лет разлуки. Дэниэл не понял, то ли и вправду случилось что-то серьёзное, то ли Саймон в обычном репертуаре — своеволен, скрытен, уклончив. Может быть, он и Дэниэлу позвонил в бездумном порыве, как когда-то махнул в Сан-Франциско.

— Саймон, — спросил тогда Дэниэл, — я могу тебе чем-то помочь? — Он и сам тут же уловил холод в собственном голосе, и Саймон вскоре повесил трубку.

«Я могу тебе чем-то помочь?»

Ни Саймону, ни Кларе ничем уже не поможешь. Прошлого не изменить. Зато, возможно, в его власти изменить будущее. Ирония в чистом виде: в тот самый день, когда Вруна Костелло предрекла ему смерть, он может её разыскать и добиться признания — пусть расскажет, как она использовала своих жертв. И пусть подобное никогда больше не повторится.

Дэниэл останавливает крутящееся кресло, отводит ладони от глаз, моргает от яркого электрического света. И, сгорбившись над клавиатурой, силится припомнить фразы из объявления ФБР. Там была фотография фургона, бежевого с коричневой полосой, список псевдонимов. И название посёлка в Огайо, какой-то там Мильтон. Он запомнил слово, потому что в университете читал «Потерянный рай». Ист-Мильтон? Нет, Уэст-Мильтон. Он ищет название в поисковике. Появляются ссылки: школа, библиотека, карта, где Уэст-Мильтон, обведённый красным, похож на Италию — тоже сапожок, только без каблука. Дэниэл жмёт на «Картинки»: старомодный центр, американские флаги на фасадах магазинов. На одном снимке маленький водопад, вдоль него лестница. Щёлкнув на фото, Дэниэл попадает на форум.

«Уэст-Мильтонские каскады с лестницей , — пишет кто-то, — находятся в запустении. Много мусора, а ступени и перила небезопасны». 

Место укромное, здесь можно спрятаться. Дэниэл снова открывает карту. Отсюда до Уэст-Мильтона — десять часов на автомобиле. При этой мысли сердце заходится от волнения. Где сейчас Вруна, точно неизвестно, но вся деревушка занимает каких-нибудь восемь квадратных километров. Отыскать там старенький фургон не составит труда.

Из кухни доносится звонкая трель. В последнее время они так редко пользуются домашним телефоном, что Дэниэл не сразу узнаёт звонок. Им звонят только рекламные агенты и родня да иногда соседи. На этот раз, даже не глянув на определитель, Дэниэл знает: Варя.

— Ви!

— Дэниэл! — На День благодарения Варя не приехала, сославшись на конференцию в Амстердаме. — У тебя отключён сотовый. Хотела узнать, как дела.

Когда ему звонил Эдди, стоя на обочине шоссе, голос его прерывался, а Варю за тысячи миль слышно так хорошо, будто она рядом. Дэниэла выводит из себя её холодноватый тон, её манера взвешивать каждое слово.

— Я знаю, почему ты звонишь, — говорит Дэниэл.

— Хм. — Варя коротко смеётся. — Ну и что? — Наступает молчание, и Дэниэл даже не пытается его нарушить. — Чем ты занят сегодня?

— Хочу разыскать гадалку. Выслежу её и заставлю извиниться за всё, что она причинила нашей семье.

— Не смешно.

— Жаль, что тебя вчера не было.

— Я выступала с докладом.

— В День благодарения?

— Представь себе, в Голландии это не праздник. — Тон её стал высокомерным, и Дэниэла вновь захлестнула обида. — Как всё прошло?

— Отлично. — Не станет он ей ничего рассказывать. — Как конференция?

— Отлично.

Дэниэл полон гнева: раз Варя позвонила, значит, он ей всё-таки нужен, но не настолько, чтобы позвонить в обычный день, а уж тем более приехать. Она наблюдает с высоты, как он суетится внизу, и даже не подумает спуститься, вмешаться.

— Как ты умудряешься всё это помнить? — спрашивает он, прижимая к уху трубку. — В таблицу заносишь? Или держишь в голове?

— Да хватит тебе, — обижается Варя, и Дэниэл смягчается.

— Всё у меня хорошо, Варя. — Опершись о кухонную стойку, он потирает переносицу. — Всё будет хорошо.

После разговора он недоволен собой. Варя ему не враг.

Но ещё представится случай помириться. Подойдя к кухонной стойке, он хватает из плетёной корзинки ключи.

— Дэниэл! — слышен голос Герти. — Чем ты тут занят?

Его мать стоит в дверях. Она в своём неизменном розовом халате, с голыми ногами. Под глазами влажная, нездоровая синева.

— Прокачусь кое-куда.

— Куда?

— На работу. Осталось кое-какие дела закончить к понедельнику.

— В шаббат работать нельзя.

— Шаббат завтра.

— Он начнётся сегодня вечером.

— Значит, шесть часов у меня в запасе есть.

Но Дэниэл знает, что через шесть часов не вернётся. Вернётся он к утру, не раньше. И тогда он всё расскажет Герти и Майре. Расскажет, как поймал Вруну, как она во всём призналась. И Эдди надо рассказать. Возможно, Эдди возобновит дело.

— Дэниэл, — Герти застыла в дверях, преградив ему путь, — я за тебя беспокоюсь.

— А ты не беспокойся.

— Ты слишком много пьёшь.

— Неправда.

— И что-то от меня скрываешь. — Герти смотрит на него испытующе, тревожно. — Что ты от меня прячешь, сынок?

— Ничего. — Боже, она с ним нянчится, как с малым ребёнком! Скорей бы она ушла с дороги. — Слишком уж ты мнительна.

— Ни к чему тебе ехать. Шаббат как-никак.

— Шаббат ничего не значит, — отвечает со злобой Дэниэл. — Богу всё равно. Плевать он хотел на шаббат.

Сейчас он со злостью думает, что от Бога проку не больше, чем от Вариного звонка. Бог не защитил Саймона и Клару и, уж конечно, не наказал виновных. Но чего ждал Дэниэл? После женитьбы на Майре он решил вернуться к иудаизму. Он придумал — сам выбрал, — в какого Бога ему верить; в том-то и крылась ошибка. Разумеется, люди всю жизнь выбирают, во что им верить — в любовь, в идеологию, в счастливые билеты. Но Бог, как понял теперь Дэниэл, совсем не таков. Бога нельзя выбрать по своему вкусу, как пару перчаток.

Человеческая тоска достаточно сильна, чтобы вытянуть божество из воздуха, но не может она сотворить Бога.

— Дэниэл! — повторяет Герти. Если она ещё хоть раз произнесёт его имя, он взвоет. — Неужели ты это всерьёз?

— Ма, ты и сама в Бога не веришь, — отвечает Дэниэл, — а только хочешь верить.

Герти не шевелится, лишь моргает, поджав губы. Дэниэл кладёт руку ей на плечо и, наклонившись, целует в щёку. И уходит, оставив мать одну посреди кухни.


Дэниэл идёт в сарай позади дома. Там хранятся Майрины садовые инструменты, полупустые пакетики семян, кожаные перчатки, серебристая лейка. На нижней полке зелёный садовый шланг, за ним стоит коробка из-под обуви. Там спрятан небольшой револьвер. Когда Дэниэл вступил в армию, он проходил стрелковую подготовку. На всякий случай лучше иметь оружие. Пользуется он им раз в год, на стрельбище в Согертисе, но разрешение ему продлили в марте. Зарядив револьвер и спрятав его за пазуху, Дэниэл идёт к машине. Возможно, Бруну придётся припугнуть, чтобы она заговорила.

На шоссе он выезжает чуть за полдень. Когда он спохватывается, что забыл очистить историю в браузере, он уже в Пенсильвании.


27

Во второй половине дня он минует Скрантон, а когда въезжает в Колумбус, уже почти девять. Плечи затекли, в висках стучит, но его подгоняют дешёвый кофе и нетерпение. Городки всё глуше и глуше: Хубер-Хайте, Вандалия, Типп-Сити. Вот небольшой зелёно-бежевый знак: Уэст-Мильтон. Меньше чем за пять минут он проезжает через всю деревню. Домики с плоскими крышами, облицованные алюминиевым сайдингом, за ними пологие холмы и пашни. Нигде не видно ни фургона, ни стоянки для них, но Дэниэла это не останавливает. Если бы он пытался спрятаться, то отправился бы в лес.

Дэниэл смотрит на часы: двадцать два тридцать две, дорога пуста. Водопад, знакомый ему по фото, находится на перекрёстке трасс 571 и 48, позади мебельного магазина. Оставив там машину, Дэниэл выходит на смотровую площадку. Лестница ветхая, как и писали. Ступени скользкие от мокрых листьев, перила ржавые.

А вдруг Вруна уже уехала из Уэст-Мильтона? Нет, рано ещё сдаваться, говорит себе Дэниэл по пути к машине. Лес тянется до ближайшего городка. Даже если она и уехала, то недалеко.

Дэниэл мчит на север, вдоль реки Стиллуотер, и въезжает в деревню Ладлоу-Фолс, с населением двести девять жителей.

За Ковингтон-авеню виднеется поле, а дальше — сорок восьмая трасса с мостом через другой водопад, ещё более живописный. Съехав на обочину, Дэниэл надевает шерстяное пальто, суёт в карман револьвер и сбегает вниз по склону под мост.

Рядом ревёт водопад Ладлоу-Фолс, высотой почти с двухэтажный дом. Ветхая десятиметровая лестница ведёт вниз, в ущелье, к слабо освещённой луной тропинке вдоль реки. Дэниэл спускается по ступеням, сперва не спеша, осторожно, затем, приноровившись, всё быстрей и быстрей.

Ущелье каменистое, изрезанное. Чем дальше, тем трудней идти, пальто цепляется за ветки, дважды он спотыкается об узловатые корни. Стоило ли вообще сюда лезть? Ущелье узкое, здесь даже седан не пройдёт, не то что фургон. Дэниэл шагает вперёд в надежде отыскать другую лестницу или тропу, ведущую вверх, но на смену нетерпению вскоре приходит усталость. Споткнувшись о скользкую каменную плиту, он вынужден встать на четвереньки, чтобы не упасть в реку. Он опирается руками о замшелые валуны. Брюки хоть выжимай; сердце ухает где-то в животе. Он ещё успеет повернуть назад. Снять номер в мотеле, привести себя в порядок и к утру быть дома, а Майре скажет, что заночевал на работе. Она, конечно, расстроится, но поверит. В его верности можно не сомневаться.

Он осторожно встаёт на колени, затем выпрямляется. Лучше чуть отойти от воды, туда, где кустарник посуше. Ущелье понемногу сужается, а тропа ведёт вверх, в сторону от реки. Неизвестно, сколько прошло времени, но вдруг он замечает, что водопады остались далеко позади. Должно быть, он обогнул деревню с юга.

Наверху виднеется что-то вроде полочки. Дэниэл карабкается всё быстрей, цепляясь за стволы и нижние ветви деревьев. Вглядываясь в темноту, он видит: часть опушки занята чем-то угловатым. Прямоугольным.

На краю густого леса стоит фургон. Дэниэл выбирается из ущелья на прогалину, он еле дышит, но готов повторить этот путь ещё раз. Фургон забрызган грязью, на крыше снег. Окна занавешены, а на боку наклонными буквами выведено: «Регата».


Дверь почему-то не заперта. Поднявшись по ступенькам, он заходит внутрь.

Лишь через миг глаза привыкают к темноте. С занавешенными окнами мало что видно, но общие контуры жилища всё-таки можно различить. Он стоит в тесном углу, левое колено упирается в засаленный диван с аляповатым узором. Напротив — некое подобие стола: привинченная к стене доска, сплошь заставленная коробками. Между столом и пассажирскими сиденьями втиснуты два металлических складных стула, на них тоже громоздятся коробки. Слева от стола — раковина и ещё один столик с разнообразными свечами и статуэтками.

За крохотной ванной закрытая дверь. К двери на уровне глаз прикреплён деревянный крест. Дэниэл берётся за дверную ручку.

Узкая кровать у стены, рядом деревянный ящик, на нём Библия и тарелка, на тарелке смятая бумажная обёртка. Под потолком квадратное оконце. Кровать застлана клетчатой фланелевой простынёй, из-под тёмно-синего стёганого одеяла торчит нога.

Дэниэл откашливается.

— Вставайте.

Спящая шевелится под одеялом, повёрнутое набок лицо скрыто длинными волосами. Она не спеша перекатывается на спину, открывает один глаз, другой. В первый миг она тупо смотрит на Дэниэла. Потом, резко втянув воздух, выпрямляется. На ней хлопчатобумажная ночная рубашка в мелких жёлтых цветочках.

— Я вооружён, — говорит Дэниэл. — Одевайтесь. — За это короткое время она успела ему опротиветь до тошноты. Кожа на босой пятке грубая, в трещинах. — Поговорим.


Дэниэл ведёт старуху в жилую комнатку, усаживает на диван. Она кутается в синее стёганое одеяло, что приволокла с собой. Дэниэл отдёргивает чёрные занавески: при свете луны лучше видно.

Она и сейчас полная, а в одеяле кажется ещё крупнее. Седые космы свисают ниже плеч, лицо изрезано сетью морщинок, тонких, будто вычерченных карандашом. Под глазами изжелта-розовые мешки.

— Я тебя знаю. — Голос у неё скрипучий. — Помню тебя. Ты ко мне приходил в Нью-Йорке. С братом и сёстрами. Две девочки и маленький мальчик.

— Они умерли. Мальчик и одна из девочек.

Старуха поджимает губы, кутаясь в одеяло.

— Я знаю ваше имя, — продолжает Дэниэл. — Вруна Костелло. И семью вашу знаю, и все их преступления. Но я хочу знать о вас больше. Хочу знать, зачем вы этим занимаетесь и почему так с нами обошлись.

Губы старухи плотно сжаты.

— Мне вам сказать нечего, — объявляет она наконец.

Дэниэл, выхватив из-за пазухи револьвер, всаживает две пули в алюминиевый пол. Старуха с визгом зажимает уши; одеяло сползает набок. Под ключицей у неё белеет шрам, гладкий, как капля засохшего клея.

— Здесь мой дом! — возмущается она. — Не имеешь права!

— Это ещё не предел. — Дэниэл целится ей в лицо, дуло вровень с носом. — Итак, начнём с самого начала. Вы из семьи преступников.

— Свою семью я не обсуждаю.

Дэниэл, направив дуло вверх, снова стреляет. Пуля, свистнув, пробивает потолок, Вруна визжит. Одной рукой она поправляет одеяло на плечах, другую выставляет перед лицом Дэниэла, как стоп-сигнал.

— Драбаримос[48]  — это дар Божий. Мои родные использовали его во зло. Они невежды, обманщики, на руку нечисты. Я не такая. Я говорю с людьми о жизни, о дарах Бога.

— Знаете, что их поймали, что они под арестом?

— Слыхала. Но я с ними не общаюсь. Меня это не касается.

— Враньё. Вы, цыгане, держитесь стаей, как крысы.

— Я не такая, — повторяет Бруна. — Это не про меня.

Когда Дэниэл опускает револьвер, она убирает руку. В глазах у неё слёзы — видимо, не лжёт. Наверное, родные от неё так же далеки, как Клара, Саймон и Шауль от Дэниэла. Словно остались в другой жизни.

Но Дэниэл не поддаётся жалости.

— Поэтому вы ушли из дома?

— И поэтому тоже.

— А ещё почему?

— Потому что была девчонкой. Потому что не хотела я быть ничьей женой, ничьей матерью. С семи лет по дому хлопочешь, в одиннадцать-двенадцать уже работаешь, в четырнадцать — замужем. А я, я учиться мечтала, стать медсестрой, но образования у меня не было. Только и слышала: «Шай драбарэл? Шай драбарэл?  Умеет она гадать?» Вот я и сбежала. Зарабатывала как умела, читала по руке судьбу. Но для себя решила: не хочу быть как все. Денег выпрашивать не стану. Никакого дерьмовства. Была у меня клиентка, много лет ко мне ходила, так я за всё время ни разу с неё не потребовала плату. Прошу её: «Научите меня. Научите меня читать». Та смеётся: «По руке?» «Нет, — я ей говорю, — газету».

Губы у Бруны дрожат.

— Мне пятнадцать, — продолжает она. — Живу в мотеле. Ни объявление составить не могу, ни договор прочесть. Я учусь, но как представлю, сколько нужно всего, чтобы стать медсестрой, колледж и прочее такое… И вот я, школу бросила в семь лет — и понимаю, ничего не выйдет, поздно уже. И говорю себе: зато у меня есть дар — он-то у меня ещё есть. Главное, как им пользоваться.

Кончив рассказ, она вся поникает. Видно, как тяжело далась ей вынужденная исповедь.

— Дальше, — велит Дэниэл.

Бруна сипло вздыхает.

— Я мечтала делать добро. И вот я думаю: чем занимаются медсёстры? Помогают людям, тем, кто страдает. А почему страдают люди? Потому что не знают, что с ними будет. А вдруг я сумею их освободить? Если будут у них ответы, они станут свободны, — вот оно, что я думала. Если они будут знать, когда умрут, смогут жить.

— Что вам нужно от тех, кто к вам приходит? Если не деньги, то что же?

— Ничего. — Глаза её чуть не вылезают из орбит.

— Ложь. Вам нужна власть. Мы были детьми и плясали под вашу дудку.

— Я вас не звала.

— Вы давали рекламу.

— Неправда, вы меня сами нашли.

Лицо у неё взволнованное, негодующее. Дэниэл силится припомнить, так ли всё было. Как он о ней узнал? От двух мальчишек в кулинарной лавке. Но они-то откуда узнали? След ведёт обратно к Вруне.

— Даже если так, вы должны были нас выставить вон. Мы же были детьми, а то, что вы нам сказали, совсем не для детских ушей.

— Дети, они думают о смерти. Все люди о ней думают! А те, кто ко мне приходит, приходят не просто так, свои причины, у каждого свои, вот я и даю им то, чего они ищут. Дети чисты в помыслах; у них есть мужество; они ищут знания, не боятся его. Ты был храбрый мальчик, я помню. Но то, что ты услышал, тебе пришлось не по вкусу. Значит, не верь мне — не верь! Живи так, будто не веришь.

— Я так и живу. Именно так. — Он сбился с курса. Всему виной усталость и холод — как может Вруна жить в таком холоде? — да ещё дорога, мысли о Майре: что она подумает, найдя на полу его мобильник? — А свою судьбу вы знаете? Знаете, когда умрёте?

Вруна как будто вздрагивает — нет, качает головой:

— Нет, не знаю. Свою судьбу я не вижу.

— Не видите? — Свирепая радость захлёстывает Дэниэла. — От страха, наверно, с ума сходите?

Она примерно одних лет с его матерью и одного с ней роста, но Герти крепкая, а Вруна одутловатая, рыхлая.

Дэниэл направляет на неё револьвер:

— А если сейчас?

Вруна хватает воздух, зажимает уши ладонями. Одеяло сползает на пол, Дэниэл видит ночную рубашку и босые ступни. Она сидит скрестив ноги — видно, что мёрзнет.

— Отвечайте, — требует Дэниэл.

Вруна пищит тоненько, сдавленно:

— Сейчас так сейчас.

— Впрочем, необязательно сейчас. — Дэниэл поигрывает револьвером. — Я мог бы это сделать когда угодно. Постучусь в дверь, без предупреждения. Что выбираете? Умереть сейчас или жить в неизвестности? Ждать, ждать, ходить на цыпочках — жить с оглядкой каждый божий день, смотреть, как другие умирают, и гадать, когда же твой черёд, и ненавидеть себя за то, что…

— Сегодня твой день! — Голос Вруны вдруг изменился, обрёл силу и уверенность. — Твой день сегодня. Вот почему ты здесь.

— Думаете, я сам не знаю? По-вашему, я случайно пришёл?

Но Вруна смотрит на него с сомнением, намекая на совсем иную версию происходящего: он пришёл сюда не сознательно, его притянуло, как Саймона с Кларой. Его поступок был предопределён — либо гадалка и впрямь предвидит будущее, либо дело в том, что он, по своей слабости, ей поверил.

Нет. Саймона и Клару притянуло невольно, словно магнитом, а он, Дэниэл, полностью отвечает за свои действия. И всё же две версии создают нечто вроде оптической иллюзии — как на картинке, где видишь то вазу, то два профиля; обе одинаково убедительны, и стоит уцепиться за одну, как другая отодвигается на задний план.

Есть лишь один способ утвердить свою версию, а другую заставить раствориться в прошлом. Он не уверен, то ли его осенило сейчас, то ли сразу, как только он увидел фотографию.

Вруна бросает взгляд влево, и Дэниэл замирает. Вначале он слышит лишь шум водопада, но сквозь него пробиваются и другие звуки: чьи-то тихие мерные шаги в ущелье, хруст камешков.

— Не двигаться! — велит Дэниэл.

Он идёт в кабину фургона. Приглядевшись, в темноте различает, как вдоль тропы скользит чья-то широкая тень.

— Прочь отсюда, — говорит ему Вруна. — Уходи.

Всё ближе шаги, всё быстрей; у Дэниэла заходится сердце.

— Дэниэл? — слышен голос.

Карта Уэст-Мильтона на экране компьютера, визитка возле коврика для мыши. Должно быть, Майра увидела и позвонила Эдди.

— Дэниэл! — кричит Эдди.

Дэниэл стонет.

— Говорю, уходи, — повторяет Вруна.

Но Эдди уже здесь. Вот он — выбравшись из ущелья, пересекает поляну. К горлу Дэниэла подступает тошнота. Он резко двигает к стене складной стол, и коробки летят на пол. Сверху падают металлические складные стулья.

— Хватит! — огрызается Бруна. — Довольно!

Но Дэниэла уже не остановить. Он ошеломлён собственным страхом, безмерным, неодолимым. Это чужеродный страх, надо его пресечь на корню. Дэниэл делает шаг к столу возле раковины, стволом револьвера сбивает иконы. Хватает с сидений коробки и вытряхивает на пол содержимое — газеты и консервы, игральные карты и карты Таро, старые документы и фотографии. Бруна с криком тяжело поднимается с дивана, но Дэниэл идёт мимо неё в спальню. Сорвав с двери деревянный крест, швыряет в стену.

— Не имеешь права! — завывает Бруна, еле держась на ногах. — Здесь мой дом! — Белки её глаз в красных прожилках, мешки под глазами влажно блестят. — Я здесь живу много лет, никуда отсюда не уйду. Нету у тебя права. Я тоже американка, как ты.

Дэниэл хватает её за запястье, на удивление хлипкое, как цыплячье крылышко.

— Нечего себя со мной равнять, — отвечает он.

Дверь фургона распахивается, и на пороге вырастает Эдди. Он в штатском — в кожаной куртке и джинсах, — но на груди полицейский значок, и револьвер наготове.

— Дэниэл, — приказывает он, — бросьте оружие.

Дэниэл качает головой. Нечасто ему приходилось совершать смелые поступки, и один предстоит совершить сейчас — за Саймона, всю жизнь скрывавшего, что он гей; за Клару, повесившуюся на люстре; за Шауля, работавшего по двенадцать часов в день, чтобы его детям не пришлось так надрываться. И за Герти, всех их потерявшую. Во имя веры. Веры не в Бога, а в себя. Не в судьбу, а в свободу воли. Он выживет. Будет жить. Вера в жизнь.

Не выпуская тощего запястья Бруны, он подносит револьвер к её виску, та морщится.

— Дэниэл! — рявкает Эдди. — Я буду стрелять!

Но Дэниэл почти не слышит. Мысль о том, что он невиновен, дарит ему свободу, поднимает его ввысь, как воздушный шар. Он смотрит сверху вниз на Вруну Костелло. Ещё недавно он думал, будто связан с ней чувством долга. Сейчас он не помнит, что у них было общего.

— Акана мукав тут ле дэвлэса,  — бормочет напряжённым шёпотом Бруна. — Акана мукав тут ле дэвлэса.  Вверяю тебя Господу.

— Послушайте меня, Дэниэл, — просит Эдди, — ещё немного — и я уже не смогу вам помочь.

У Дэниэла вспотели ладони. Он взводит курок.

— Акана мукав тут ле дэвлэса,  — повторяет Бруна. — Вверяю тебя…

Часть четвёртая

Место для жизни

 Сделать закладку на этом месте книги


2006–2010. Место для жизни

 Сделать закладку на этом месте книги

28

Фрида голодна.

Варя заходит в виварий в половине восьмого, а обезьянка уже стоит на задних лапах, цепляясь за прутья клетки. Другие обезьяны встречают Варю писклявым гомоном, предвкушая завтрак, одна только Фрида издаёт всё то же отрывистое тявканье, что и неделю, и две назад. «Ш-ш-ш, — шепчет Варя, — ш-ш-ш». Каждая обезьяна получает кормушку с секретом: нужно прокатить гранулу корма сквозь жёлтый пластмассовый лабиринт к дырочке на дне, — пусть сами добывают пищу, как на воле. Фридины товарки возятся с кормушками, а Фрида оставляет свою на полу клетки. Головоломка для Фриды проста, заполучить корм для неё секундное дело. Но она смотрит на Варю и тревожно кричит, разевая рот так широко, что туда уместился бы апельсин.

Копна тёмных волос, рука на дверном косяке — в комнату заглядывает Энни Ким.

— Он уже здесь, — объявляет она.

— Рановато.

На Варе голубой лабораторный костюм и две пары плотных перчаток по локоть. Стриженые волосы убраны под полиэтиленовую шапочку, лицо закрыто маской и пластиковым щитком. И всё же запах мочи и мускуса неистребим. Варя чует его всюду, в лаборатории и у себя в квартире, — то ли сама насквозь пропиталась, то ли так к нему привыкла, что он везде мерещится.

— Всего-то на пять минут раньше пришёл. Вот что, — говорит Энни, — чем скорее начнёшь, тем быстрей отмучишься. Как с больным зубом.

Некоторые обезьяны уже справились с головоломками и требуют ещё корма. Варя чешет бок локтем.

— Визит к стоматологу длиной в неделю.

— Заявки на гранты и то дольше рассматривают, — замечает Энни, и Варя смеётся. — Помни: смотришь на него — представляй доллары.

Она открывает перед Варей дверь, придерживая ногой. Едва дверь захлопывается за ними, визг обезьян становится еле слышен, будто из телевизора где-то в дальней комнате. Здание бетонное, окон мало, во всех помещениях звукоизоляция. Варя следует за Энни по коридору в их общий кабинет.

— Фрида продолжает голодовку, — жалуется она.

— Ещё чуть-чуть, и сдастся.

— Не нравится мне это. Она меня тревожит.

— Думаешь, она этого не понимает? — спрашивает Энни.

Кабинет узкий, прямоугольный. Варин стол стоит возле короткой западной стены, стол Энни — у длинной южной, налево от входа. Между столами, напротив двери, стальная мойка. Энни садится в кресло, поворачивается лицом к компьютеру. Варя снимает маску и щиток, костюм и перчатки, шапочку и бахилы. Моет руки, три раза с мылом, в самой горячей воде, какую может выдержать. Затем приводит в порядок свою уличную одежду: строгие чёрные брюки, голубую рубашку и чёрный шерстяной жакет, застёгнутый на все пуговицы.

— Ну, смелей. — Энни косится на экран, одной рукой двигая мышь, а в другой держа надкусанный питательный батончик. — Не оставляй его надолго наедине с мармозетками, а то решит, что все наши обезьяны такие же симпатяги.

Варя сжимает виски.

— А может, всё-таки пошлём тебя вместо меня?

— Мистер ван Гальдер всё объяснил очень чётко. — Энни уставилась в монитор, а сама улыбается. — Ты руководитель, у тебя интересные результаты. Я ему не нужна.


Выйдя из лифта, Варя застаёт гостя возле вольера с мармозетками. Это единственное место в лаборатории, куда свободно пускают посетителей. Вольер два с половиной на три метра, из жёсткой проволочной сетки, защищённой стеклом. Гость не сразу поворачивается к Варе, и у неё есть возможность хорошенько рассмотреть его сзади. Ростом под метр восемьдесят, густые пшеничные кудри, а одет как-то по-по


убрать рекламу







ходному: нейлоновые брюки, штормовка, хитро скроенный рюкзак.

Мармозетки сгрудились возле проволочной сетки. Их девять: двое родителей и семь детёнышей, из них шестеро — из одного помёта. Длина взрослых — сантиметров семнадцать, а вместе с красивым полосатым хвостом — все сорок. Мордочки с грецкий орех, но необычайно тонко вылеплены, словно бы изначально их задумали более крупными, а потом чудесным образом уменьшили, сохранив мельчайшие детали: ноздри с булавочную головку, раскосые глаза как капельки чернил. Одна уселась на обрезок картонной трубки, ступни вывернуты наружу, толстые ягодицы в густом меху, будто в шароварах, — миниатюрный джинн. Обезьянка пронзительно свистит, и стекло лишь слегка приглушает звук. Десять лет назад, когда Варя только начала работать в лаборатории, она приняла визг мармозеток за сигнализацию где-то в глубине здания.

— Так бывает иногда, — объясняет Варя, подходя к вольеру. — Это не то, что вы подумали.

— Это не страх?

Гость поворачивается к Варе лицом, и Варя поражена: совсем молодой, почти мальчик! Поджарый, как борзая; длинный любопытный нос затмевает другие черты лица. Зато губы пухлые, а когда улыбается, сразу же делается красавцем. Щель между передними зубами придаёт его улыбке что-то детское. Из-под очков в серебристой оправе смотрят карие, как у Фриды, глаза.

— Они устанавливают контакт, — продолжает Варя. — Так мармозетки общаются на больших расстояниях и приветствуют вновь прибывших. Вот резусы, те не дают себя разглядывать. Они чувствуют угрозу и защищают свою территорию. А мармозетки более кротки, к тому же любопытны.

Да, мармозетки менее агрессивны, чем другие обезьяны, но этот громкий свист — и в самом деле знак тревоги. Варя и сама не понимает, что побудило её солгать буквально с первой фразы, да ещё по столь пустячному поводу. Может, всё дело в его взгляде: он смотрит на неё с напряжённым любопытством — должно быть, точно так же смотрел минуту назад на обезьян.

— Вы, наверное, доктор Голд? — обращается он к ней.

— А вы мистер ван Гальдер? — Руку Варя не подаёт в надежде, что и он не подаст, но гость протягивает свою, и Варя нехотя пожимает. И тут же отмечает про себя его прикосновение, его манеру.

— Да. Зовите меня просто Люк.

Варя кивает.

— Пока мы не получили вашу флюорограмму, я не смогу провести вас в лабораторию. Так что сегодня покажу вам главный корпус.

— Вижу, вам каждая минута дорога, — широко улыбается Люк.

Его шутливый тон внушает Варе тревогу. Журналисты, они всегда так: держатся с тобой по-приятельски, втираются в доверие — и выкладываешь им то, о чём стоило бы молчать. Последним, кого пустили в лабораторию, был тележурналист, чей сюжет привёл спонсоров в такое бешенство, что Институту Дрейка пришлось построить новый игровой вольер, чтобы их задобрить. Репортёр, конечно же, выбрал самые обличительные кадры, где резусы с рёвом трясут прутья клетки, будто и не их только что покормили.

Варя ведёт Люка в вестибюль, где за стойкой сидит дюжий охранник, уставившись в газету.

— С Клайдом вы, наверное, уже знакомы?

— Конечно! Мы старые друзья. Он только что мне рассказывал про день рождения мамы.

— Ей в прошлом месяце сто один стукнуло, — вставляет Клайд, отложив газету. — Мы с братьями поехали в Дейли-Сити и закатили ей праздник. На улицу она не выходит, так мы заплатили хору из её церкви, чтобы приехали ей спели. Она до сих пор все гимны наизусть помнит.

За десять лет работы в лаборатории Варя и словом не обменялась с Клайдом, не считая дежурных приветствий. Варя тянется к тяжёлой стальной двери, жмёт на кнопки, набирая код, который недавно сменила Энни.

— Вашей маме сто один?

— А то! — отвечает Клайд. — Вам бы её изучать вместо обезьян!


Институт геронтологии имени Дрейка — ряд прямоугольных белокаменных громадин, похожих на корабли инопланетян, — построен на вечнозелёных склонах горы Берделл. Его территория почти в пятьсот акров лежит между национальным парком Оломпали и ранчо Скайуокер, среди нетронутой дикой природы. Корпуса громоздятся на полпути к вершине, в зарослях калифорнийских лавров и чапараля. Варе эта гористая местность всегда казалась неприглядной, запущенной — непролазные колючки, лавры будто чьи-то косматые бороды, — но Люк ван Гальдер, воздев к небу руки, со вздохом восклицает:

— Боже, работать в таком месте! Плюс двадцать в марте! В обеденный перерыв можно по заповеднику гулять!

Варя достаёт солнечные очки.

— Такого, увы, не случается. В семь утра я уже на работе. И, бывает, до самого вечера не знаю, какая сегодня погода. Видите вон то здание? — Она показывает рукой. — Это наш главный корпус. Построен по проекту Лео Чена. Он известен своей любовью к строгой геометрии. Вы ведь машину поставили на стоянке для посетителей? Оттуда видно, что здание — правильный полукруг. Окна со всех сторон. Отсюда они кажутся маленькими, а на самом деле от пола до потолка. — Она останавливается в полусотне шагов от лаборатории приматологии, в четверти мили от главного корпуса. — Есть у вас блокнот?

— Я вас слушаю. А факты могу и позже проверить.

— Как считаете нужным.

— Еще успею всё это достать, я ведь целую неделю здесь буду. — Люк улыбается, вскинув брови. — И мы, должно быть, присядем.

— Присядем, конечно, — отвечает Варя, — рано или поздно. Но с журналистами общаться я не привыкла, и, надеюсь, вы меня поймёте, если кое-что я буду объяснять на ходу. Учитывая формат исследования, надолго отлучаться из лаборатории мне нежелательно.

С Люком она почти одного роста, смотрит ему глаза в глаза. Лицо его сквозь её дымчатые очки кажется плоским и бесцветным, но в каждой чёрточке читается изумление. Чем же он так удивлён — её сухостью, деловитостью? Будь на её месте заведующий-мужчина с теми же чертами, Люк наверняка бы не удивился. Её минутный стыд за свою холодность тут же сменяется спокойствием. Она, выражаясь языком приматологов, доминирующая особь.

Люк, перебросив рюкзак на живот, достаёт чёрный диктофон:

— Вы не против?

— Пожалуйста, — отвечает Варя. Люк нажимает на кнопку «Запись», и Варя шагает дальше. — И давно вы работаете в «Кроникл»?

Ненавистная светская болтовня — примирительное одолжение; по широким мощёным дорожкам они идут вокруг главного корпуса. В лабораторию приматологии ведёт заросшая, чуть ли не звериная тропа. «Загнали нас, диких, подальше», — пошутила как-то Энни, и Варя в ответ засмеялась, хоть и не совсем поняла, о ком речь — об обезьянах или о них двоих.

— Я там не работаю, — отвечает Люк, — я внештатник. Вот взялся статью для них написать. Я работаю в Чикаго, обычно пишу для «Трибюн». Вы письмо моё читали?

Варя качает головой:

— Этим у нас доктор Ким занимается.

Энни, тоже исследователь, с лёгкостью взяла на себя и роль пресс-атташе. Из благодарности Энни за её ловкость в обращении с журналистами Варя согласилась на это недельное интервью для «Сан-Франциско кроникл». Вот уже десять лет лаборатория приматологии ведёт исследование, рассчитанное на двадцать. В этом году нужно подавать заявку на продление гранта. Внимание прессы на присуждение грантов якобы не влияет — официально. На деле же фонды, поддерживающие Институт Дрейка, любят участвовать в чём-то важном, жаждут всеобщего интереса, а если речь об опытах на приматах — одобрения общественности.

— Вам приходилось работать в отделе новостей? — интересуется Варя.

— В колледже. Я был редактором стенгазеты.

Варю разбирает смех. Знала Энни, кого к ней прислать! Люк ван Гальдер — птенец желторотый!

— Интересная, должно быть, у вас работа! Много путешествуете, двух одинаковых заданий не бывает, — говорит Варя, хотя на самом деле не видит в ремесле журналиста ничего увлекательного. — Что вы изучали в колледже?

— Биологию.

— Как и я. Где же?

— В коллежде Святого Олафа. Небольшое учебное заведение близ Миннеаполиса. Я родом из фермерского городка в Висконсине, хотелось учиться поближе к дому.

Варин костюм годится для лаборатории, где нет дневного света и всегда прохладно, но не для улицы. От жары с неё градом льёт пот, и она рада оказаться наконец возле главного корпуса, где трава аккуратно подстрижена, а деревья посажены недавно. Варя ведёт Люка вдоль кольцевой аллеи ко входу, толкает вращающуюся дверь.

— Обалдеть! — ахает Люк, когда они заходят в вестибюль.

Вестибюль Института Дрейка напоминает дворец: двухъярусные потолки, белокаменные вазоны для цветов, каждый размером с детский бассейн. Здесь просторно, как в школьной столовой, полы из привозного белого мрамора. Кучка туристов столпилась возле западной стены, где на плоских экранах показывают видеосюжеты. Другую группу ведут в сторону лифтов. Лифты роскошны — современные кабины из стекла и хрома, с видом на залив Сан-Пабло, — но из сотрудников пользуется ими только семидесятидвухлетний старичок-профессор, специалист по нематоде С. elegans,  скрюченный артритом и прикованный к инвалидному креслу. Все остальные, если не больны, ходят по лестнице, даже те, кто работает на восьмом этаже.

— Нам сюда, — показывает Варя. — Можем побеседовать в павильоне.

Люк плетётся следом, глазея по сторонам. Павильон — стеклянная пирамида, как в Лувре, с видом на Тихий океан и гору Тамальпайс. В нём размещается кафетерий с круглыми столиками и безалкогольным баром, к которому уже тянется очередь из десятка туристов. Выбрав самый дальний столик, Варя садится, вешает на подлокотник сумочку

— Обычно здесь народу поменьше, — замечает она. — По понедельникам с утра мы проводим экскурсии.

Она сидит чуть наклонившись вперёд, не касаясь спинки кресла — в попытке удержать равновесие, постоянной бдительностью отвести угрозу, будто расплачиваясь неудобством за безопасность. Как-то раз в детстве, лёжа у себя на верхнем ярусе двухэтажной кровати, она упёрлась в потолок грязной пяткой, любопытства ради. На потолке остался чёрный след. В ту ночь она боялась, что крохотные частички грязи упадут во сне ей на лицо, и долго не могла уснуть. Она так и не увидела, чтобы грязь падала, — значит, не упала. Но если бы она заснула — если бы не следила, — то могла ведь и упасть.

— Наверное, многие стремятся здесь побывать, — говорит Люк и тоже садится. Снимает штормовку, ярко-оранжевую, как жилет постового, и швыряет на спинку кресла. — Сколько людей здесь работает?

— У нас двадцать две лаборатории, в каждой есть заведующий и ещё не меньше трёх человек, в некоторых — до десяти: научные сотрудники, профессора, приглашённые специалисты, лаборанты, магистры, докторанты. В самых крупных лабораториях есть секретари-референты — как у доктора Данэм, она изучает сигналы нейронов при болезни Альцгеймера. Это, разумеется, не считая охраны и обслуживающего персонала. А всего более ста семидесяти человек, большинство — научные работники.

— И все занимаются вопросами омоложения?

— Мы предпочитаем термин «долголетие». — Варя жмурится: хоть она и выбрала самый затенённый уголок павильона, но солнце поднялось выше, и на металлической столешнице играют зайчики. — При слове «омоложение» приходит на ум научная фантастика, криоконсервация, полная эмуляция мозга. Но наш заветный грааль — не просто увеличить продолжительность жизни, а продлить срок полноценной жизни, улучшить качество жизни в зрелом возрасте. Например, доктор Бхаттачарья разрабатывает новое средство от болезни Паркинсона. Доктор Кабрильо стремится доказать, что возраст — главный фактор риска для развития рака. А доктору Чжану удалось купировать сердечно-сосудистые заболевания у пожилых мышей.

— Есть у вас, наверное, и противники — те, кто считает, что людям и так отпущено немало. Кто-то указывает на неизбежность перенаселения, эпидемий, нехватки продовольствия. Не говоря уж об экономических последствиях или о том, кому это на руку в политическом плане.

Варя готова к такому повороту беседы, ведь недоброжелателей им хватало всегда. Как-то в гостях один юрист-эколог спросил у неё: раз уж вы так озабочены борьбой за жизнь, почему бы не заняться охраной природы? В наш век, доказывал он, множество видов растений, животных и целые экосистемы находятся на грани исчезновения. Что важнее — уменьшить выбросы углекислого газа, спасти от вымирания синих китов или добавить к человеческой жизни ещё десяток лет? К тому же, вмешалась его жена-экономист, если увеличится продолжительность жизни, то взлетят и расходы на социальное и медицинское страхование, страна ещё глубже увязнет в долгах. Что скажет на это Варя?

— Конечно, — говорит она сейчас Люку. — Вот почему для Института Дрейка так важна открытость. Мы каждую неделю проводим экскурсии, пускаем в лаборатории журналистов вроде вас: мы должны быть честными с широкой публикой. Но, как ни крути, всякое исследование, всякое решение будет кому-то выгодно, а кому-то нет. Приходится выбирать, на чьей ты стороне. А я всегда на стороне людей.

— Кто-то сказал бы, что вы преследуете личные интересы.

— Кто-то сказал бы обязательно. Но давайте рассуждать логически до самого конца: надо ли прекратить поиски средств от рака? Перестать лечить ВИЧ? Закрыть старикам доступ к медицине — сколько проживут, столько проживут? Теоретически ваши доводы не лишены смысла, но спросите любого, чей отец или супруг умер от инфаркта или от Альцгеймера, — спросите их до трагедии и после, поддерживают ли они наши исследования, и, слово вам даю, в конечном итоге они ответят «да».

— Вот как… — Люк подаётся ей навстречу, руки в замок. Рукав штормовки сползает на пол — Значит, это дело глубоко личное.

— Мы стремимся облегчить страдания людей. Это такой же моральный долг, как спасти китов, разве нет? — Это Варин козырь: вопрос, способный утихомирить спорщиков на вечеринке, оживить дискуссию на всякой публичной лекции. — У вас куртка… — говорит она, поморщившись.

— Что?

— У вас куртка на полу.

— А-а… — отмахивается Люк, оставив куртку лежать под креслом.


29

Из лаборатории Варя выходит уже в сумерках. Когда она на полпути через мост Золотые Ворота, на мосту зажигаются огни. Обогнув мыс Лендс-Энд, миновав Музей Почётного легиона и особняки района Сиклифф, она въезжает на стоянку до я посетителей на Джири-стрит. Расписавшись в регистратуре, идёт тропинкой к корпусу Герти.

В пансионе «Добрые руки» Герти живёт уже два года. Несколько месяцев после гибели Дэниэла она оставалась в Кингстоне, пока Майра и Варя решали, как быть дальше. Но в мае 2007-го Майра, вернувшись с работы, нашла Герти на заднем дворе, на полпути из сада. Та лежала ничком, левая щека прижата к земле, возле подбородка прозрачная лужица слюны. Правая рука в крови — оцарапалась о проволочную изгородь. Майра закричала, но Герти сама поднялась и даже пошла. После томограммы и анализа крови ей поставили диагноз: инсульт.

Варя была вне себя, иного слова не подберёшь. Печали она почти не чувствовала, лишь ярость, слепую головокружительную ярость, когда услышала наконец голос Герти.

— Почему, — бушевала Варя, — почему ты не позвонила Майре? Ты же могла встать! Могла ходить! Так почему не зашла в дом и не позвонила Майре — а если не ей, то мне?

Одной рукой она прижимала к уху мобильник, в другой тащила чемодан — она садилась на самолёт, вылетающий в Кингстон из Международного аэропорта Сан-Франциско.

— Думала, умираю, — ответила Герти.

— Но ведь скоро поняла, что не умираешь!

Тянулось молчание, и в нём Варя услышала правду, которую знала с самого начала, — она-то и вызвала столь буйную ярость. «Я ждала смерти. Я хотела умереть». Варя не нуждалась в словах, она и так всё понимала. И причину знала — как же не знать, — и всё равно сердце разрывалось от мысли, что Герти могла её покинуть по собственной воле, именно сейчас, когда их всего двое на свете.

Последствия не заставили себя ждать. У Герти стали путаться мысли, немела левая рука, подкашивались ноги. Полгода она жила у дочери, но несколько неудачных падений убедили Варю, что Герти нуждается в постоянном уходе. Объехав три пансиона, в итоге они выбрали «Добрые руки», потому что здание — кремовое с бирюзовым, над каждым балконом жёлтый козырёк — напомнило Герти домик у моря, который семья Голд снимала в Нью-Джерси. Вдобавок там была библиотека.

Когда Варя входит в комнату матери, Герти встаёт с линялого кресла и на слабых ногах ковыляет к двери. Врачи в пансионе советуют ей пользоваться креслом-каталкой, но Герти его люто ненавидит и всегда ищет повода от него избавиться — так подросток, чтобы улизнуть от родителей, нарочно теряется в толпе.

Герти стискивает Варины руки повыше локтя:

— Ты другая.

Варя, наклонившись, целует мать в мягкую, бархатистую щёку Почти всю жизнь Варя носила длинные волосы, чтобы скрыть большой нос, но теперь она поседела, а на прошлой неделе коротко подстриглась.

— Почему вся в чёрном? — недоумевает Герти. — И волосы как в «Ребёнке Рози»?

— В «Ребёнке Розмари»? — Варя хмурится. — Она была блондинка.

С тихим стуком заходит нянечка, приносит Герти ужин: салат из мелко нарезанных овощей, куриную грудку в жёлтом студенистом соусе, булочку и ломтик масла в золотой фольге.

Герти садится на кровать, нажимает на кнопку — и выдвигается складной столик. Вначале она ненавидела пансион, называла «заведением» — а не «домом», как Варя — и чуть ли не каждую неделю порывалась сбежать. Полтора года назад, после того как Герти позвонила в автосалон Дона Дорфмана, сказала, что хочет купить «вольво С40», и дала Дону Дорфману номер кредитки Шауля, давным-давно заблокированной, Герти выписали антидепрессант, и ей стало лучше. Теперь она посещает курсы лекций — «Сражения Второй мировой войны» и всеми любимую «Частную жизнь президентов», играет в маджонг с компанией разбитных вдовушек, ходит в библиотеку и даже в бассейн — возлежит на надувном матрасе, как королева, и приветствует всякого, до кого можно докричаться.

— Не понимаю, почему ты не заглядываешь к нам в столовую, — ворчит Герти, когда уходит нянечка. — Сидела бы со всеми за столом, общалась. А то и поела бы.

Но среди новых Гертиных подруг Варя не в своей тарелке. Только и знают, что сплетничать — к кому сын собирается в гости, чья внучка недавно родила. Узнав, что Варя одинока и бездетна, они ужаснулись, потом стали её жалеть. И почти не проявили интереса к её исследованиям, призванным, кстати, помочь таким, как они. «Но как же без детей? — не унимались они, будто Варя им солгала. — И не с кем разделить жизнь? Жалость-то какая!»

Варя стоит неподвижно возле кровати Герти.

— Я сюда прихожу повидать тебя. И никто мне больше не нужен. И я тебе уже говорила, ма, я никогда так рано не ужинаю. Не раньше…

— …половины восьмого. Знаю.

Выражение лица у Герти упрямое и в то же время страдальческое. Она знает Варю лучше, чем кто бы то ни было, знает самую страшную Варину тайну и, возможно, догадывается о многих других, и в последнее время Варины визиты заканчиваются стычками: Герти пытается пробить Варину броню, а Варя возвращает на место осколки.

— Я тебе кое-что привезла, — говорит Варя.

И, подойдя к квадратному столику возле окна, достаёт из бурого бумажного пакета подарки: томик стихов Элизабет Бишоп с библиотечной распродажи, банку корнишонов «Милуоки» в память о Шауле и букет сирени — Варя несёт его в тесную ванную, подрезает ветки над мусорным ведром, наливает воды в высокий стакан и, сунув туда букет, водружает на столик у окна.

— Хватит шмыгать туда-сюда, — бурчит Герти.

— Я тебе цветы принесла.

— Так постой, полюбуйся.

Варя смотрит на цветы: стакан маловат, одна гроздь печально поникла. Долго они не протянут.

— Красота какая! — говорит Герти. — Спасибо!

И когда Варя окидывает взглядом комнату — безликий пластмассовый стол, подоконник, затянутый слоем пыли, словно войлоком, казённую кровать, покрытую линялой шалью, что связала ещё мать Шауля, — ей становятся понятны чувства Герти. Цветы на этом фоне выделяются ярким пятном, как неоновые огни.

Варя отодвигает металлический складной стул от карточного столика у окна и подталкивает поближе к кровати. Возле кровати стоит кресло, но обивка драная и в пятнах — неизвестно, кто в нём сидел.

Герти разворачивает масло, режет пластмассовым ножом.

— А фотографию ты мне принесла?

Да, принесла, но, как всегда, надеялась, что Герти забудет спросить. Десять лет назад Варя поступила опрометчиво — сфотографировала Фриду на новенький мобильник. Фрида тогда только что выдержала трёхдневное путешествие — её привезли из питомника в Джорджии. Двухнедельный детёныш — розовая морщинистая мордочка, втянутые щёки; пальцы она всё время держала во рту. Герти в тот год ещё жила одна, и Варя выслала ей снимок по электронной почте, чтобы хоть как-то скрасить её одиночество. И тут же осознала свою ошибку. В Институт Дрейка она устроилась месяц назад и, когда её брали на работу, подписала строгий договор о неразглашении. Но Герти приняла фото так восторженно, что Варя не удержалась и выслала новое: Фрида в одеяльце цвета морской волны, сосёт из бутылочки молоко.

Почему она не остановилась? По двум причинам: во-первых, фотографии были для неё способом рассказать о своей работе Герти, которая никогда до конца её не понимала, — раньше Варя занималась дрожжевыми грибками и дрозофилами, созданиями столь мелкими и непримечательными, что у Герти не укладывалось в голове, какая польза людям от Вариных открытий; а во-вторых, снимки приносили Герти радость. Она, Варя, приносила Герти радость.

— У меня есть кое-что получше! — отвечает Варя. — Видео!

Лицо Герти выражает пылкое нетерпение. Искорёженные артритом пальцы тянутся к мобильнику, будто Варя принесла ей весточку о внуке. Варя, придерживая телефон, запускает видеоролик. На экране Фрида прихорашивается, глядя в зеркало по ту сторону решётки. Зеркала — один из способов обогащения среды, как кормушки с секретом или классическая музыка, что играет в виварии каждый день. Просунув пальцы сквозь прутья, обезьяны могут поворачивать зеркала, направлять то на себя, то на соседние клетки.

— Ой! — Герти подносит экран поближе к глазам. — Ну ты посмотри!

Ролик был снят два года назад. У Вари вошло в привычку, приходя к Герти, удалять старые файлы, потому что Фриду в последнее время не узнать. Варя улыбается, вспомнив Фриду в недавнем прошлом, но на лицо Герти вдруг набегает тень. После инсульта прошло три года, и чем дальше, тем чаще такое повторяется. Варя знает, что будет, прежде чем Герти снова придёт в себя. Пустой взгляд, отвисшая челюсть, спутанные мысли…

Герти, оторвав взгляд от экрана, смотрит на Варю с укором:

— Но зачем вы её держите в клетке?


30

— Есть две основные теории о том, как можно замедлить старение, — объясняет Варя. — Первый способ — подавить репродуктивную систему.

— Репродуктивную систему, — повторяет Люк, склонившись над маленьким чёрным блокнотом, который принёс сегодня в придачу к диктофону.

Варя кивает. Утром они с Люком встретились в павильоне, и вот она ведёт его по узкой тропке в корпус приматологов.

— Биолог Томас Кирквуд предположил, что мы жертвуем собой, чтобы передать наши гены потомству, и органы, не участвующие в размножении — скажем, мозг или сердце, — берут удар на себя, чтобы защитить репродуктивные органы. Это подтверждено экспериментами: у червей всего две клетки, из которых формируется половая система, и если эти клетки разрушить лазером, продолжительность жизни червей возрастает на шестьдесят процентов.

После недолгого молчания Варя слышит за спиной голос Люка:

— А второй способ?

— Второй способ — сократить потребление калорий. — Костяшкой указательного пальца Варя вбивает новый код — Энни его сменила накануне вечером. — Этим я и занимаюсь.

Вспыхивает зелёный огонёк, и после гудка Варя открывает дверь. Кивнув Клайду и бегло взглянув на мармозеток — те вдевятером залезли в один гамак, и различить их можно лишь по крохотным металлическим меткам, — она направляется к лифту и локтем нажимает на кнопку второго этажа.

— А подробнее? — интересуется Люк.

— Мы полагаем, что это связано с геном DAF-16 — он участвует в молекулярном сигнальном механизме, который запускают рецепторы инсулина. — Двери открываются, из лифта выходит лаборантка в голубом рабочем костюме; Варя и Люк занимают её место. — К примеру, если заблокировать этот механизм у нематоды С. elegans,  продолжительность её жизни возрастёт более чем вдвое.

Люк смотрит на Варю:

— А теперь, пожалуйста, переведите.

Варе нечасто приходится обсуждать свою работу с неспециалистами. Тем более стоит согласиться на интервью, убеждала её Энни, рассказать об исследованиях широкой аудитории «Кроникл».

— Вот вам пример, — продолжает Варя, когда открываются двери лифта. — На острове Окинава самая высокая в мире продолжительность жизни. В аспирантуре я изучала диету жителей Окинавы, и выяснилось, что их пища богата питательными веществами, но при этом крайне бедна калориями. — Варя сворачивает налево, в длинный коридор. — Пища для нас — источник энергии. Но вместе с энергией выделяются и вредные вещества, они заставляют клетки работать на износ. И вот что интересно: строгая диета, как у жителей Окинавы, — сама по себе повышенная нагрузка. Но именно это в итоге и продлевает жизнь: постоянные умеренные нагрузки тренируют организм.

— Звучит не очень-то приятно. — На Люке походные штаны и спортивная куртка на молнии с капюшоном. Солнечные очки на макушке, запутались в кудрях.

Варя, повернув в замке ключ, поддаёт дверь коленом.

— Гедонисты долго не живут.

— Пусть недолго, зато весело. — Люк следом за Варей заходит в кабинет. Свой угол Варя держит в безупречном порядке, а у Энни стол завален обёртками от батончиков, бутылками с водой и покосившимися стопками научных журналов. — Послушать вас, так мы стоим перед выбором: жить или выживать.

Варя протягивает ему ворох лабораторной одежды:

— Защитная экипировка.

Взяв одежду, Люк ставит на пол рюкзак. Брюки ему коротковаты; ноги длинные, худые, и Варя вдруг видит перед собой ноги Дэниэла, лицо Дэниэла. Пошатнувшись, она отворачивается. За все годы после смерти брата ничего подобного с ней не случалось — до недавнего времени. Однажды в понедельник, четыре месяца назад, у неё сломалась кофеварка и пришлось идти в «Кофе Пита», занимать место в конце длинной очереди. Музыка играла скверная — попурри из джазовых рождественских мелодий, и это в канун Дня благодарения, — и среди толпы, густого запаха кофе и визга кофемолки Варя чуть не задохнулась. Когда до неё дошла наконец очередь, она видела, как шевелятся у кассирши губы, но слов не разбирала. Так и смотрела, будто в телескоп, на губы кассирши, пока та не произнесла, уже громче: «Мадам, вам плохо?» — и телескоп ударился об пол и разбился вдребезги.

Когда Варя оборачивается, Люк уже в костюме, смотрит на неё:

— И давно вы здесь работаете?

Варя ожидала другого вопроса: «Вам плохо?» — и теперь благодарна Люку.

— Десять лет.

— А до этого?

Варя, нагнувшись, надевает бахилы.

— Вся эта информация наверняка у вас есть.

— Вы закончили колледж Вассара в 1978-м, с дипломом бакалавра естественных наук. В 1983-м поступили в аспирантуру Нью-Йоркского университета, закончили в 1988-м. Остались на кафедре, два года проработали ассистентом, потом заключили контракт с Колумбийским университетом. В 1993-м опубликовали работу о дрожжевых грибках — «Увеличение максимальной продолжительности жизни в мутантных штаммах дрожжей: замедление накопления возрастных мутаций у организмов с геном Sir2, активированным ограничением питания», если не ошибаюсь, — настолько передовую, что о ней написали в нескольких научно-популярных журналах, а затем в «Таймс».

Варя застывает от удивления. Все эти сведения есть на сайте Института Дрейка, но Варя, недооценив Люка, не ожидала, что он их запомнит.

— Я хотел убедиться, что ничего не перепутал, — добавляет Люк. Маска заглушает его голос, но глаза за щитком смотрят робко, сконфуженно.

— Всё верно.

— Так почему вы вдруг переключились на приматов? — Люк распахивает перед ней дверь, Варя выходит и запирает её снаружи.

Она привыкла к организмам крохотным, различимым лишь в микроскоп — лабораторным дрожжевым грибкам, которых присылали в герметичных упаковках из Северной Каролины; дрозофилам с миниатюрными крылышками, непригодными для полёта. Варе было сорок четыре, когда директор Института Дрейка — строгая пожилая дама, предупредившая Варю, что такая возможность выпадает раз в жизни, — пригласила её провести эксперимент с ограничением питания у обезьян. Положив трубку, Варя истерически расхохоталась. Для неё даже простой визит к врачу — тяжкое испытание, а проводить целые дни бок о бок с макаками-резусами, рискуя подхватить туберкулёз, вирус Эбола или вирус простого герпеса, — это же немыслимо!

Вдобавок она была растеряна. Ей даже с мышами не приходилось работать, не говоря уж о приматах, но это, утверждала директор, не препятствие: Институт Дрейка не ставит цели пропагандировать низкокалорийную диету («Вы подумайте, какой бы это имело успех!» — сказала та едко), а хочет создать лекарство со схожим эффектом. Им нужен учёный-генетик, способный анализировать результаты на молекулярном уровне. И она поспешила заверить Варю, что с животными ей почти не придётся иметь дела, на это есть лаборанты и ветеринар. Большую часть времени Варя будет проводить на встречах, совещаниях или за рабочим столом: читать и рецензировать статьи, писать заявки на гранты, обрабатывать данные, готовить презентации. На самом деле она, если не хочет, к животным может и вовсе не подходить.

Варя ведёт Люка к тяжёлой стальной двери.

— С макаками-резусами у нас девяносто три процента общих генов. Иметь дело с дрожжами мне было спокойней. Но я поняла, что моя работа с дрожжами н


убрать рекламу







икогда не будет так полезна людям — так важна с точки зрения биологии, — как работа с приматами.

Варя не говорит Люку, что в Институт Дрейка её пригласили в 2000-м, спустя почти десять лет после гибели Клары и восемнадцать после смерти Саймона. «Подумайте», — сказала ей директор, и Варя обещала подумать, а про себя прикидывала, сколько полагается ждать, прежде чем вежливо отказать. Но, вернувшись в Колумбийский университет, в свою лабораторию, где она недавно начала новый эксперимент на дрожжах, Варя ощутила не радость, не гордость, а бессилие. В годы её учёбы в аспирантуре её исследования были новаторскими, а сейчас любой молодой учёный  знает, как продлить жизнь мухи или червя. Что она сможет сказать о себе через пять лет? Муж у неё вряд ли появится, детей уж точно не будет, зато, если повезёт, она совершит большое открытие. Её вклад в мир будет иного сорта.

Была у неё и другая причина согласиться на эту работу. Варя всегда убеждала себя, что занимается наукой из любви — к жизни, к знанию, к сестре и братьям, не дожившим до старости, — но в глубине души опасалась, что движет ею не любовь, а страх. Страх, что она не властна над своей жизнью, что жизнь утекает сквозь пальцы, что бы ты ни делал. Саймон, Клара и Дэниэл хотя бы успели пожить полной жизнью, а она, Варя, живёт одной лишь наукой, книгами, своими мыслями. Работа в Институте Дрейка — её последний шанс. Если она решится на этот шаг, то какие бы ей ни грозили несчастья, есть надежда избавиться от чувства вины за то, что она единственная осталась в живых.

— Вот вам перчатки, — говорит она, остановившись у входа в виварий, — две пары. Не снимайте ни в коем случае.

Люк протягивает руки. Фотоаппарат болтается у него на шее, блокнот и диктофон остались в кабинете. Варя открывает обитую резиной дверь вивария номер один, тоже с кодом, который Энни меняет раз в месяц, и ведёт Люка навстречу дневному гаму.


Виварий в переводе с латыни означает «место для жизни». В науке это помещение, где содержатся животные в условиях, близких к естественной среде. Естественная среда для макак-резусов — какая она? Среди приматов резусы по широте ареала уступают лишь человеку — кочевники, путешествующие по земле и воде, они способны жить и на тысячеметровой горе, и в тропическом лесу, и на мангровом болоте. От Пуэрто-Рико до Афганистана макаки-резусы благоденствуют — селятся по берегам каналов, в заброшенных храмах и бывших вокзалах. Питаются насекомыми и листьями, а также пищей, добытой у людей — от поджаренного хлеба и арахиса до бананов и мороженого. За сутки они преодолевают многие мили.

Такие условия нелегко воспроизвести в лаборатории, но в Институте Дрейка делают всё возможное. Поскольку макаки — животные общественные, содержат их парами, и дверь каждой клетки ведёт в соседнюю, получается сквозной туннель. Обезьянам обогащают среду, стараются разнообразить их жизнь: кормушки-головоломки, зеркала, пластмассовые мячики, видео на айпадах (впрочем, от планшетов с недавних пор пришлось отказаться — обезьяны часто разбивали экраны), звуки джунглей из репродукторов. Раз в год в лабораторию приходит чиновник из Министерства сельского хозяйства, проверяет, соблюдается ли закон о защите животных; в прошлом году он рекомендовал сотрудникам вивария носить другую одежду — перчатки и шапочки весёлых расцветок, чтобы заинтересовать и развлечь животных, и его совету вняли.

Варя не тешит себя иллюзиями. Конечно, на воле обезьянам лучше. Но поскольку здесь проводят всего один эксперимент, клетки даже просторней, чем рекомендует Национальный институт здоровья. Позади вивариев — огороженная площадка, где обезьяны могут поиграть с шинами, полазить по канатам, покачаться в гамаке, хотя на самом деле и места там маловато, и обезьян туда выпускают всего на пару часов в неделю. Но цель эксперимента — не испытание новых лекарств и не поиск средства от вируса иммунодефицита обезьян, а продление жизни животных. Что же здесь не так?

Повернувшись к Люку, Варя излагает основные тезисы, приготовленные Энни Ким. Без изучения приматов многие вирусы так и не были бы открыты. Не удалось бы разработать многие вакцины, испытать многие средства против СПИДа, болезни Альцгеймера, болезни Паркинсона. Да и на воле им живётся несладко — там и голод, и хищники. Видеть обезьян в клетке мало кому приятно, разве что законченным садистам или Гарри Харлоу[49], зато здесь, в Институте Дрейка, они хотя бы под присмотром и окружены заботой.

И всё же Варя понимает, что со стороны может сложиться неверное впечатление. Клетки стоят вдоль стен, между ними лишь узкий проход. Обезьяны глядят на Варю и Люка, распластавшись на решётках, как гекконы. Розовые животы напоказ, скрюченные пальцы цепляются за прутья. Обезьяны-вожаки смотрят молча, обнажив длинные жёлтые клыки, низкоранговые визжат и гримасничают. Так же приветствуют они и нового директора института, который появляется в лаборатории пару раз в год и надолго здесь никогда не задерживается.

В первый год так же встречали обезьяны и Варю. Требовалась вся её выдержка, чтобы не сбежать. Она не сбежала и — пусть бывший директор оказалась права, большую часть времени Варя проводит за письменным столом, — заставляет себя каждый день заходить в виварий, обычно чтобы принести завтрак. К животным она не прикасается, но ей нужно знать, как они себя чувствуют, видеть подтверждения своего успеха. Варя показывает Люку сначала обезьян на низкокалорийной диете, потом — контрольную группу, которую в еде не ограничивают. Люк фотографирует обе группы; от вспышки обезьяны верещат ещё громче. Некоторые трясут прутья клеток, и Варя во весь голос, чтобы их перекричать, объясняет, что обезьяны контрольной группы более склонны к раннему диабету и риск заболеть у них почти втрое выше, чем у экспериментальной группы с ограниченным рационом. Экспериментальная группа даже выглядит моложе: шерсть у самых старых густая, каштановая, а старики из контрольной группы сморщенные, с красными облезлыми задами.

Позади лишь половина эксперимента, и о продолжительности жизни судить пока рано. Однако результаты обнадёживают, подтверждают Варину гипотезу, и, рассказывая об этом, Варя так и сияет от гордости. Видеть своих питомцев, несмотря на их визг, почёсывания и вонь, ей всё же приятно.


После ухода Люка Варя берёт на руки Фриду.

Чуть раньше она попросила Энни пересадить её в изолятор. Фрида её любимица, но гостям лучше её не показывать, она портит Варину репутацию. Фрида с гладким широким лбом, с золотистыми глазами, будто подведёнными углём; в детстве она была ушастая, с длинными розовыми пальчиками. В Калифорнию она прибыла неделей позже Вари. В то утро Энни встретила новую партию обезьян, и только одна обезьянка — детёныш из питомника в Джорджии — задержалась в дороге из-за метели. Энни спешила куда-то, и Варя осталась. Вечером, в половине десятого, на склоне горы показался белый фургон без опознавательных знаков и остановился возле корпуса приматологов. Из фургона вылез небритый малый лет двадцати и попросил Варю подписать бланк, будто пиццу привёз. Груз его то ли совершенно не интересовал, то ли успел опротиветь. Когда он достал клетку, завёрнутую в одеяло, оттуда донёсся такой дикий визг, что Варя невольно отпрянула. Но за зверька она теперь в ответе.

Водитель с облегчением вытер с лица пот, затрусил обратно к фургону и покатил с горы намного быстрее, чем въезжал, бросив Варю один на один с верещащей клеткой.

Клетка была размером с микроволновку. Знакомить Фриду с другими обезьянами предстояло только завтра, а пока Варя отнесла клетку в изолятор, комнатку величиной с чулан уборщицы, и поставила на пол. Руки уже ныли, а сердце трепетало от ужаса. Зачем она вообще на это согласилась? Теперь ей предстояло самое трудное: пересадить обезьянку из старой клетки в новую, а для этого придётся взять её на руки.

Клетка так и стояла накрытой детским одеяльцем, разрисованным жёлтыми погремушками. Варя откинула край одеяльца, и зверёк завопил ещё громче. Варя присела на корточки. Страх внутри разрастался как снежный ком, но обезьянку надо пересадить, и Варя, поставив внутрь клетки маленькую переноску, сняла одеяло. Переноска была лишь немногим больше самой обезьянки, но зверёк завертелся вьюном, цепляясь за прутья. Вертелась Фрида так быстро, что мордочку было не разглядеть, но её смятение и страх разрывали Варе сердце. Она потянулась к замку и, как учила Энни, открыла дверцу переноски.

Детёныш вылетел из клетки как из пушки. И приземлился не в большую клетку, а Варе на грудь. Варя не удержалась и тоже взвизгнула, шлёпнувшись на спину. Сейчас меня искусают, подумала она, но обезьянка, обняв Варю тоненькими ручками, прильнула к ней, уткнулась мордочкой в грудь.

Кто из двоих испугался сильнее? Варе виделись амёбиаз и гепатит В, все болезни, что снились ей по ночам и от которых она боялась умереть, из-за которых с самого начала чуть не отказалась от этой работы. Но на одной чаше весов — страх, на другой — живое существо. Обезьянка была плотная, увесистая — человеческий детёныш рядом с ней показался бы лёгоньким, почти бескостным. Неизвестно, сколько они так просидели — обезьянка верещала, а Варя её укачивала. Малышке было всего три недели. Варя знала, что в двухнедельном возрасте её забрали у матери, а мать по имени Сунлинь — её привезли из Китая, из питомника в Гуанси, это был её первенец — так страдала, что пришлось ей сделать успокоительный укол.

На мгновение Варя подняла взгляд и поймала их отражение в зеркале, прилаженном к клетке снаружи. И вспомнила «Автопортрет с обезьянкой» Фриды Кало. С Кало у Вари никакого сходства — ни стати, ни величавости, да и фон — бежевые бетонные стены, а не юкка с широкими глянцевитыми листьями. Зато на руках у Вари обезьянка, с огромными глазищами, чёрными, как ежевичины; и вот они вдвоём, одинаково испуганные и потерянные, глядят в зеркало.


31

Три с половиной года назад, когда Варя прилетела в Кингстон после смерти Дэниэла, Майра завела её в гостевую комнату и прикрыла дверь.

— Хочу тебе кое-что показать, — начала она. Майра опустилась на край кровати с ноутбуком на коленях. И, сидя в напряжённой позе, упершись в ковёр пальцами ног, показала Варе сохранённые веб-страницы: поиск в «Гугл» о цыганах, фотографию Вруны Костелло с сайта ФБР. Варя узнала женщину с первого взгляда, и сразу закружилась голова, замелькали перед глазами светящиеся точки, как серебристые конфетти. Ещё чуть-чуть, и она сползла бы на пол.

— За этой женщиной Дэниэл пустился в погоню. Достал из сарая револьвер и поехал в Уэст-Мильтон, где она жила. Я позвонила агенту, а тот его застрелил. — Голос Майры был ломким, как тростинка. — Почему, Варя? Почему Дэниэл так поступил?

И Варя рассказала Майре историю с гадалкой. Слова сыпались хлопьями ржавчины, но Варя заставляла себя говорить, как могла старалась, чтобы Майра её поняла, но после её рассказа та вконец растерялась:

— Это ведь было так давно. Всё это так далеко в прошлом.

— Для него — нет. — Слёзы у Вари текли ручьём, она утирала их пальцами.

— Но должно было остаться в прошлом! Должно! — У Майры покраснели глаза, шея пошла алыми пятнами. — Будь оно всё проклято, Варя! Боже! Если бы только он об этом забыл!

Они обсуждали, что сказать Герти. Варя придумала легенду, что Дэниэл, когда его отстранили от работы, стал одержим здешней преступницей, решил привлечь её к ответу, и борьба за справедливость вернула ему желание жить, действовать. Майра же ратовала за честность.

— Если мы расскажем всё как есть, что от этого изменится? — спрашивала она. — Дэниэла всё равно не вернёшь. И историю его гибели не изменишь.

Но Варя возражала. Она знала, что слова способны влиять на ход событий — в прошлом, в будущем, даже в настоящем. В Боге она усомнилась ещё в годы учёбы в аспирантуре, но с одним из положений иудаизма была согласна до сих пор: слова имеют силу. Они проникают в дверные щёлки и замочные скважины, западают в людские души, прорастают сквозь поколения. Узнав правду, Герти станет по-иному воспринимать детей, уже умерших, не способных оправдаться. И почти наверняка это принесёт ей лишь новую боль.

В ту ночь, когда Майра и Герти уже уснули, Варя встала с постели, вышла из гостевой комнаты, прокралась в кабинет. Следы Дэниэла были повсюду, такие привычные, знакомые и в то же время мучительноповерхностные. Возле компьютера пресс-папье в форме моста Золотые Ворота — Варя, вечно занятая докторантка, купила его в Международном аэропорту Сан-Франциско, по пути в Кингстон на Хануку, когда вдруг обнаружила, что в спешке забыла подарки. Сойдёт за предмет искусства, надеялась она. Но увы! «Цацка из аэропорта?» — присвистнул Дэниэл, хлопнув Варю по плечу. Теперь позолота потускнела; Варя не знала, что Дэниэл все эти годы хранил подарок.

Она сидела в его кресле, запрокинув голову. Дэниэлу она соврала: ни в какой Амстердам она не ездила, не было никакой конференции. В тот день она разморозила пакетик овощей, потушила их в оливковом масле и съела склизкое варево, сидя одна за кухонным столом. В ту осень её тревога за Дэниэла стала невыносимой. Что бы ни случилось в тот день, она не находила сил при этом присутствовать, а если бы стала свидетелем, её истерзала бы совесть. Она боялась подхватить или передать Дэниэлу какую-нибудь ужасную болезнь, будто считала себя невезучей, а свою невезучесть — заразной. Лучшее, что можно было сделать для Дэниэла, — держаться от него подальше.

Но к девяти утра на другой день после праздника сердце Вари стало биться как сумасшедшее. Её прошиб пот, и после холодного душа стало легче лишь ненадолго. Варя клялась себе не звонить Дэниэлу и всё-таки позвонила. Он вскользь упомянул, что хочет разыскать гадалку, но Варя сочла это несерьёзным и не поверила. А потом, когда тон его стал капризным, детским — «Жаль, что тебя вчера не было», — Варю охватило знакомое чувство вины, раздражение пополам с ненавистью к себе. Иногда она удаляла с автоответчика его сообщения, даже не прослушав, лишь бы не звучал его голос, полный отчаяния, что его снова и снова отвергают. Он ведь не одинок, у него есть Майра. Чем скорее он поймёт, что Варе нечего ему дать, кроме огорчений, тем скорее они освободятся друг от друга, и обоим станет легче дышать.

Возле компьютера белела квитанция из химчистки. Чёткий, угловатый почерк Дэниэла просвечивал с обратной стороны сквозь бумагу.

Варя перевернула квитанцию. «Наш язык — наша сила», — нацарапал на ней Дэниэл. А под этой фразой — ещё одна; Дэниэл столько раз её обводил, что буквы стали выпуклыми, объёмными: «У мысли есть крылья».


Варя точно знала, что это значит. Однажды, ещё в аспирантуре, она пыталась объяснить это явление своему первому психотерапевту.

— Для меня неважно, выглядит что-нибудь чистым или нет, — растолковывала она. — Главное — внутреннее ощущение чистоты.

— А если его нет? — спросил психотерапевт. — Внутреннего ощущения чистоты?

Варя задумалась. По правде сказать, она толком не знала, что будет; её просто не покидало дурное предчувствие, ей казалось, будто за спиной маячит беда, а ритуалы помогут отвести угрозу.

— Тогда случится какое-нибудь несчастье, — сказала она.

Когда всё началось? Она с детства была мнительной, а после похода к гадалке на Эстер-стрит что-то в ней надломилось. Сидя у ришики  в квартире, Варя не сомневалась, что имеет дело с мошенницей, но когда вернулась домой, пророчество проникло ей в душу, словно вирус. И точно так же подействовало оно на остальных — Варя видела это по одиноким пробежкам Саймона, по вспышкам гнева у Дэниэла, по тому, как постепенно отдалялась от них Клара, уходила в свой мир.

Возможно, они всегда такими и были. Или стали бы, несмотря ни на что. Но нет, Варя разглядела бы в них эти черты ещё в зародыше. Она бы знала.

В тринадцать с половиной Варе пришло в голову, что если не наступать на трещины на асфальте, то Кларино пророчество не сбудется. В день рождения, когда Варе исполнилось четырнадцать, она решила во что бы то ни стало задуть сразу все свечи на торте, а если не задуть, то с Саймоном случится беда. Три свечи остались гореть, и восьмилетний Саймон их погасил. Варя раскричалась; со стороны это выглядело капризом — ну и пусть. Страшнее было то, что Саймон помешал ей его уберечь.

Когда Варе поставили диагноз, ей было уже тридцать. В наши дни на каждом ребёнке висит аббревиатура, объясняющая, что с ним не так, но в годы Вариной юности навязчивости были её тайной бедой. Они обострились после смерти Саймона, но обратиться к психотерапевту ей пришло в голову только в аспирантуре. Он-то и произнёс слова «обсессивно-компульсивное расстройство», а до этого Варя всерьёз не думала, что есть название для постоянного мытья рук, чистки зубов, боязни общественных уборных, прачечных, больниц, рукопожатий, страха касаться дверных ручек, сидений в метро, для всех ритуалов, что защищали её час за часом, день за днём, месяц за месяцем, год за годом.

Много лет спустя уже другой психотерапевт, женщина, спросила её: чего вы на самом деле боитесь? Варя вначале растерялась, не потому что не знала своих страхов, а потому что проще было перечислить, чего она не боится.

— Ну, приведите примеры, — попросила психотерапевт, и Варя в тот же вечер составила список. Она боится рака. Изменений климата. Попасть в аварию. Стать виновницей аварии. (Было время, когда Варя так боялась сбить велосипедиста при повороте направо, что провожала каждого велосипедиста квартал за кварталом, чтобы убедиться, что тот жив-здоров.) Убийц. Авиакатастроф — это же настоящий злой рок! Людей с лейкопластырями. СПИДа — а если точно, то всех на свете вирусов, бактерий, инфекций. Заразить кого-то. Боится грязи, пятен на белье, выделений. Аптек. Клещей, клопов, вшей. Химикатов. Бездомных. Толпы. Неопределённости, риска, неизвестности. Ответственности и вины. Даже своих мыслей она боится. Боится их силы, влияния на её жизнь.

На следующем сеансе Варя прочла список вслух. Выслушав её, психотерапевт откинулась на спинку кресла.

— Ясно, — сказала она. — Но чего вы на самом деле боитесь?

Варя засмеялась: что за наивный вопрос! Конечно же, утрат. Боится лишиться жизни, потерять близких.

— Но вы через это уже прошли, — возразила психотерапевт. — Вы потеряли отца, сестру, обоих братьев — пережили больше утрат, чем многие ваши сверстники. Но выдержали, и вот стоите передо мной — точнее, сидите, — добавила она, с улыбкой взглянув на кушетку, где сидела Варя.

Да, Варя выдержала и вот сидела, но не в этом суть. Вместе с каждым умершим она потеряла часть себя. Будто смотришь, как в домах постепенно гаснет свет — сначала в одних окнах, потом в других. Утрачивается храбрость — храбрость в чувствах, — уходят страсти. Варя знает цену одиночества, но ещё выше цена потерь.

До поры до времени Варя этого не понимала. В двадцать семь лет она слушала в аспирантуре лекции по физике. Читал их приглашённый профессор из Эдинбурга, бывший однокурсник Питера Хиггса.

— Многие не верят доктору Хиггсу, — рассказывал он Варе. — Но они заблуждаются.

Они ужинали в итальянском ресторане в центре города. Профессор говорил, что доктор Хиггс предсказал существование частицы, так называемого бозона Хиггса, который наделяет массой другие частицы. Он утверждал, что эта частица, пусть никто ее никогда не видел, может быть ключом к познанию Вселенной, стержнем всей современной физики. По его мнению, она свидетельствует о том, что в основе мира лежит симметрия, но всё самое удивительное в нём — в том числе и люди, — по сути, аномалия, сбой, результат кратковременного нарушения симметрии.

Для некоторых из Вариных подруг задержки были как гром среди ясного неба, но Варя мгновенно всё поняла: однажды утром она проснулась другим человеком. За три дня до того она спала с профессором на узкой койке в его квартире в студгородке; когда он спрятал лицо у неё между ног и задвигал языком, Варя впервые в жизни испытала оргазм. Вскоре он стал с ней холодно-вежлив, затем связь их прервалась. Теперь она представляла зародыш у себя внутри и думала: ты меня уничтожишь. Подкосишь навсегда. Весь мир сделаешь таким ярким, таким живым, что ни на секунду больше я не смогу забыть свою боль. Варю всегда страшили сбои — всё, чем нельзя управлять; нет, лучше симметрия, надёжная и безопасная. Когда она записалась на аборт в медицинский центр на Бликер-стрит, сбой на её глазах исчез, словно скрылся за дверями лифта, будто его и не было.

Другие говорят о блаженстве, что приносит секс, о сложной, многоцветной радости материнства, но Варя не знает большей радости, чем облегчение — облегчение, когда уходят страхи. Но даже эта радость всегда кратковременна, только буйный порыв, мимолётная вспышка — и чего я боялась? Однако мало-помалу уверенность покидает её, закрадываются сомнения, и нужно ещё раз заглянуть в зеркало заднего вида, сбегать в душ, протереть дверную ручку Варя достаточно прошла психотерапии, чтобы понимать: она себя обманывает. Она знает, что её вера — вера в действенность ритуалов, в то, что силой мысли можно повлиять на исход события, отвести беду, — не что иное, как магическое мышление: может, и выдумка, зато помогает выжить. И всё же, и всё же: разве это обман, если в него веришь? В глубине души Варя и не надеется на выздоровление, потому что в иные дни и вовсе не считает своё состояние болезнью. В иные дни она и вправду верит, что сила мысли способна изменить будущее.

В мае 2007-го, через полгода после смерти Дэниэла, Майра позвонила Варе в слезах.

— Эдди О’Донохью признали невиновным, — сказала она. — После внутреннего расследования его дело закрыли.

Варя не плакала; злоба поселилась внутри неё, как зародыш. Она больше не верила, что Дэниэла убила пуля — вошла в бедро, задев бедренную артерию, и он истёк кровью, не прошло и десяти минут. Его смерть говорила не о сбое в организме, а о грозной силе, силе человеческой мысли. О том, что у мысли есть крылья.


32

В пятницу утром, по пути на работу, Варя съезжает на обочину в парке и остаётся сидеть в машине, уткнувшись лбом в руль. Она думает о Люке. Последние два дня они встречались в семь тридцать в лаборатории и вместе шли в виварий. Там он ей помогал — взвешивал гранулы корма, таскал тяжёлые клетки на мойку, — и животные к нему привязались. В среду он затеял игру с одним из старших самцов, Гасом, красавцем-резусом с огненно-рыжим мехом и столь же огненным темпераментом. Гас подходил к решётке и выставлял брюхо — мол, почеши! А потом либо отскакивал назад, чтобы подразнить Люка, — а тот смеялся и подыгрывал, — либо сидел до упора, и Люк почёсывал его оранжево-розовое брюхо, а Гас причмокивал от удовольствия.

Когда Варя подивилась его умению ладить с животными и желанию помогать, Люк на это ответил, что вырос на ферме, к животным и к физическому труду привык с детства, да и редактор в «Кроникл» именно такую задачу ему поставил: показать повседневную жизнь института, чтобы учёные вышли живыми людьми, да и обезьяны — личностями. В четверг, за обедом в кабинете — Варя ест брокколи и чёрную фасоль из пластикового контейнера, а Люк уплетает куриный рулет из институтского кафе, — Люк спрашивает её, считает ли она обезьян личностями и не больно ли ей видеть их в клетках. Спроси он об этом в понедельник, она бы насторожилась, но все эти дни с ним было так легко — ни стычек, ни резких суждений с его стороны, — что к четвергу она совсем успокоилась и смогла дать честный ответ.

До того как её пригласили в Институт Дрейка, ей не приходилось иметь дело с такими крупными животными. Обезьяны — существа из плоти и крови, их невозможно не замечать: они покрыты шерстью, визжат и пахнут, болеют диабетом и эндометриозом. Соски у них выпуклые и розовые, как жвачка, а лица до боли выразительные, и если смотришь им в глаза, то кажется, будто видишь их насквозь. Они не безликие единицы, не безвольные объекты исследования, а полноправные его участники. Варя старается их не очеловечивать, и всё же в первые годы работы ей чудилось что-то бесконечно родное в их чертах, особенно во взгляде. Когда они, сгрудившись вместе, смотрели на неё бездонными глазами, ей казалось, будто это переодетые люди глядят сквозь прорези в масках.

— А если так думать, — призналась Варя Люку, — никакого терпения не хватит.

Она сидела за своим столом, Люк — за столом Энни. Сидел он скрестив ноги, длинные, как у паука, с неуклюжей грацией, свойственной долговязым парням. Раскрепощённая его ласковым вниманием, Варя продолжала:

— Однажды на День благодарения — я к тому времени успела проработать здесь год-другой — я приехала к брату, военному врачу, и поделилась этими мыслями. А он рассказал о своём пациенте, которого навещал в тот день, двадцатитрехлетнем солдате с осложнением после ампутации. Всякий раз, стоило Дэниэлу до него дотронуться, парень проклинал афганцев. Дэниэл запомнил его на медкомиссии два года назад. Того настолько волновала судьба Афганистана, так болела душа за афганцев, что Дэниэл едва не назначил психиатрическую экспертизу — решил, что у парня неустойчивая психика.

Дэниэл сидел тогда в той же позе, что и вчера Люк, — нога на ногу, большие внимательные глаза устремлены на Варю, — но под глазами темнели круги, на лбу намечались залысины. Варя вдруг вспомнила его мальчишкой — младшего брата, чей юношеский идеализм сменился с годами чем-то более приземлённым, зато простым, роднившим их.

— Он говорил, — объясняла Варя Люку, — что на войне не выжить, если во врагах видеть людей. Другими словами, надо выдумать себе врага. Говорил, что сострадание — привилегия штатских, а не тех, чья задача — действовать. А чтобы действовать, нужно определиться, на чьей ты стороне. Лучше помочь одной из сторон, чем никому.

Варя накрыла крышкой пластиковый судок с обедом и вспомнила о Фриде, сидевшей на низкокалорийной диете. Вначале она всё кричала и кричала, без конца требуя пищи. Её крики преследовали Варю и дома, и столь неприкрытое выражение голода будило в ней отвращение пополам со стыдом. Так велика была у Фриды воля к жизни, с таким отчаянным укором смотрели её глаза, что, казалось, вот-вот заговорит по-человечески.

— Да, я привязываюсь к обезьянам, — добавила Варя. — Сознаваться в этом для учёного дурной тон.

Но я их знаю уже десять лет и постоянно себе напоминаю, что эксперимент им тоже на пользу. Я их оберегаю, особенно группу на низкокалорийной диете, так они проживут дольше. — Люк молчал; диктофон он убрал, а к записной книжке не прикоснулся, хоть она и лежала рядом, у Энни на столе. — И всё-таки приходится себе напоминать: эксперимент имеет большое значение. Его научные результаты ценнее, чем отдельно взятая жизнь животного. А иначе нельзя.

В ту ночь Варе не спалось. Она всё думала, стоило ли так откровенничать с Люком и как отразится на её репутации, если Люк включит их разговор в статью. Можно попросить об этом не писать, но это значило бы, что она не верит в свою работу, сомневается в её ценности. И вот Варя сидит в машине, и её мутит от стыда. Она не только скомпрометировала себя, но и предала Дэниэла. Вспоминая о встречах в лаборатории, она видит перед собой не Люка, а брата. Глупости, нет между ними никакого сходства, кроме роста, и всё равно образы встают перед ней: Дэниэл ждёт её, одетый в штормовку Люка и с рюкзаком за плечами; лицо Дэниэла накладывается на молодое, вдохновенное лицо Люка. Вдруг картина меняется: Дэниэл в фургоне, с простреленной ногой, в луже крови — и Варя знает, что не будь она так поглощена собой, он поговорил бы с ней о Вруне, и она, Варя, могла бы его спасти.

Только через час приступ дурноты проходит, а руки перестают дрожать и могут удержать руль. Впервые в жизни Варя опоздала на работу, и Энни, к её облегчению, увела Люка на кухню, где он помогает ей взвешивать корм, не доеденный обезьянами, и раскладывать новые гранулы по кормушкам-головоломкам. Варя избегает его — закрылась в кабинете, пишет заявку на грант. Наконец в дверь стучат. Люк, догадывается Варя, Энни не стала бы её беспокоить.

— Хотел вам предложить. Может быть, поужинаем вместе? — произносит он, когда Варя открывает дверь. Он стоит, спрятав руки в карманы, и, видя Варино смущение, улыбается. — Уже шесть.

— Я пока не проголодалась. — Варя подходит к столу, выключает компьютер.

— Или выпьем? Красное вино содержит ресвератрол. Вот видите, я хорошо подготовился!

Варя вздыхает:

— Записывать будете?

— Как хотите. Вообще-то не собирался.

— Если не записывать, — спрашивает, развернувшись к нему, Варя, — тогда какой смысл?

— Укрепить деловые связи. А заодно и дружеские. — Люк смотрит на неё как-то странно, будто не понимает, шутит она или нет. — Я не кусаюсь. А если и кусаюсь, то уж пореже, чем ваши обезьяны.

Варя выключает в кабинете свет, и лицо Люка остаётся в полумраке, подсвеченное лишь люминесцентными лампами из коридора. Он уязвлён.

— Я угощаю, — добавляет он. — В благодарность.

Позже Варя станет спрашивать себя, почему она всё-таки согласилась, когда всё в душе восставало, и к чему бы привёл отказ. Что её заставило — неспокойная совесть, усталость? Чувство вины вконец её изнурило, отступало оно только во время работы, да ещё когда она мыла руки, подставив их под струю горячей воды, так что едва можно терпеть и кажется, будто это уже не вода, а то ли огонь, то ли лёд. Отступало оно и перед чувством голода, а голодала Варя часто. Порой от голода в теле появлялась небывалая лёгкость — ещё чуть-чуть, и отлетишь в небеса, к братьям и Кларе. В тот раз она тоже была голодна и в итоге почему-то пошла, почему-то согласилась.


Они сидят в погребке на Грант-авеню за бутылкой каберне из местного винограда, выращенного в семи милях к югу отсюда, и вино сразу же ударяет Варе в голову. Она вдруг вспоминает, как давно не ела, но в ресторанах она не ест никогда, вот и сейчас цедит вино и слушает расска


убрать рекламу







з Люка о его детстве, о родительской вишневой ферме в округе Дор, штат Висконсин: весь округ — это участок береговой линии озера Мичиган и близлежащие острова. Когда-то земля, как округ Марин, принадлежала индейцам — в Марине это были мивоки, здесь потаватоми, — а потом пришли европейцы, распахали её, вырубили леса. Люк рассказывает об известняках и песчаных дюнах, о разлапистых канадских елях, о том, как поздней осенью земля одевается чудным золотистым покрывалом из березовых листьев.

Постоянного населения в округе меньше тридцати тысяч, но в разгар туристического сезона, летом и ранней осенью, оно вырастает вдесятеро. В июле на ферме кипит работа: надо скорей собрать вишни, засушить, заморозить, закатать в банки — настоящая вишнёвая лихорадка. Вишни у них на ферме трёх сортов, и когда Люк был маленьким, каждому в семье поручали один сорт. Отец Люка собирал балатон — крупные сочные ягоды. Люк, младший, вместе с матерью срывал вишни монморанси, с прозрачной жёлтой мякотью. Брату Люка доставалась черешня, плотная, чёрная, самая драгоценная из всех.

Варя слушает Люка, а мысли где-то далеко, перед глазами вишни — жёлтые, чёрные, красные, в лёгкой дымке, будто во сне. Люк показывает Варе семейное фото на экране телефона. Ранняя осень, деревья в горчично-сиреневом мареве. У обоих родителей Люка густые пшеничные волосы, как у Люка, только ещё светлее; брат-подросток, прыщавый, зато с лучистой улыбкой (Эшер, так его зовут), обнял Люка за плечи. Люку на снимке лет шесть, не больше. Он крепко прижался к Эшеру, а улыбка до ушей, почти гримаса.

— А у вас? — спрашивает он, пряча телефон обратно в карман. — Кто ваши родные?

— Брат был врачом, как я уже говорила. Младший брат был танцором. А сестра — фокусником-иллюзионистом.

— Ничего себе! Кроликов доставала из шляпы?

— А вот и нет. — В погребке полумрак, и Варя не видит ничего, что бы её беспокоило. — Она была мастером карточных фокусов, а ещё умела читать мысли; её партнёр брал у кого-то из зала предмет — шляпу, кошелёк, — а она отгадывала, без подсказок, стоя лицом к стене, с завязанными глазами.

— А сейчас они чем заняты? — спрашивает Люк, и Варя подскакивает. — Простите меня, — извиняется Люк. — Просто вы говорили в прошедшем времени. И я решил, что они…

— На пенсии? — Варя качает головой: — Нет, они умерли. — И, сама не зная почему, продолжает рассказ; может быть, потому что Люк скоро уедет и чувствуешь странную свободу, рассказывая кому-то о том, чем делилась только с психотерапевтом. — Мой младший брат умер от СПИДа, ему было двадцать. Сестра покончила с собой. Сейчас, задним числом, я думаю, не было ли у неё биполярного расстройства или шизофрении, но теперь уже ничем не поможешь. — Осушив бокал, Варя наливает второй. Пьёт она редко и от вина расслабляется, глупеет, становится болтливой. — А Дэниэл ввязался в нехорошую историю. Его застрелили.

Люк притих, смотрит на неё во все глаза, и Варю пронзает нелепый страх: вдруг он сейчас схватит её за руку? Но никто её за руку не хватает — с чего бы? — и Варя переводит дух.

— Простите меня, пожалуйста, — просит Люк. — Потому вы и посвятили себя этой работе? — Варя молчит, и Люк продолжает, сперва неуверенно, затем горячо, убеждённо: — Современные лекарства, будь они доступны тогда, спасли бы жизнь вашему брату. А генетические анализы помогли бы выявлять склонность к душевным болезням, даже ставить диагнозы. Это могло бы спасти Клару, верно?

— О чём ваша статья? — спрашивает Варя. — О моей работе или обо мне?

Она старается говорить бодрым голосом. Внутри пульсирует страх, но Варя не понимает, чего именно боится.

— Трудно представить одно без другого, ведь так? — Лицо Люка надвигается на неё, в полумраке блестят глаза, и в уме Вари шевелится догадка. Теперь понятно, что её так напугало: она никогда ему не говорила, что сестру звали Кларой.

— Мне пора, — мямлит она и, упершись руками в стол, пытается встать. В тот же миг пол взмывает вверх, как качели, стены кренятся, и Варя снова садится — нет, падает — в кресло.

— Не уходите, — настаивает Люк и на этот раз всё-таки берёт её за руку.

У Вари от ужаса перехватывает горло.

— Прошу, не трогайте меня, — бормочет она, и Люк выпускает её руку, на его лице написано сострадание. Предстать в жалком виде перед чужим человеком для Вари невыносимо. На этот раз ей удаётся подняться.

— Вам нельзя садиться за руль, — говорит Люк, тоже вставая. На лице его Варя видит испуг, отражение её собственного, и её тревога растёт. — Прошу вас, простите меня.

Варя, порывшись в бумажнике, достаёт тощую пачку двадцаток и выкладывает на стол.

— Всё хорошо.

— Давайте я вас подвезу, — уговаривает Люк, а Варя меж тем пробирается к двери. — Где вы живёте?

— Где я живу? — шипит Варя, и Люк отшатывается; даже в темноте бара видно, что он покраснел. — Да что вы себе позволяете? — И вот она уже у двери, за дверью. Оглядывается назад, не идёт ли Люк следом, — и бегом к машине.


33

Варя просыпается в субботу. Поясницу ломит, в голове будто молот стучит, одежда хоть выжимай, пахнет потом. Туфли и свитер она ночью скинула, а блузка липнет к животу, носки влажные. Варя стягивает их, и они тяжело плюхаются на пол машины. Варя приподнимается на заднем сиденье. За окном утро, Грант-стрит в пелене дождя.

Варя трёт глаза. Вспоминает погребок, лицо Люка напротив её лица, его настойчивый шёпот — «Трудно представить одно без другого», — его горячую руку поверх своей. Варя помнит, как бросилась к машине, как свернулась по-детски клубочком на заднем сиденье.

Есть хочется зверски. Перебравшись за руль, она ищет остатки вчерашнего завтрака. Съедает и яблоки, побуревшие, мягкие, как губка, и противно тёплый, сморщенный виноград. В зеркало заднего вида она смотреть избегает, но случайно видит своё отражение в окне машины — грива, как у Эйнштейна, рот разинут. Отвернувшись, Варя ищет ключи.

Дома, сбросив одежду, закидывает её прямиком в стиральную машину и стоит под душем долго-долго, пока в баке нагревателя не остывает вода. Достаёт халат — розовое пушистое безобразие, подарок Герти, Варя ни за что бы себе такой не купила — и принимает лошадиную дозу ибупрофена. Залезает под одеяло и снова засыпает.


Просыпается она за полдень. Теперь, когда усталость немного отступила, Варя вздрагивает от страха, как от удара током, и её тянет бежать из дома. Быстро одевается. Она бледна, в заострившемся лице появилось что-то птичье; из причёски торчат седые вихры. Смочив под краном руки, Варя приглаживает волосы и тут же спрашивает себя: а зачем? Сегодня суббота, в виварии одни лаборанты, да и шапочку она сразу наденет. На работе она обычно не ест, но на этот раз берет из холодильника пакет и жует за рулём яйца вкрутую.

Переступив порог лаборатории, Варя немного успокаивается. Надев спецодежду, заходит в виварий.

Надо проведать обезьян. Хоть рядом с ними ей и не по себе, но иногда бывает страшно: вдруг с ними что-нибудь случится без неё? Ничего, разумеется, не случилось. Джози направляет зеркало на дверь и, завидев Варю, выпускает его из рук. Детёныши в яслях неуёмно шмыгают туда-сюда. Гас сидит в глубине клетки. И лишь последняя клетка — Фридина — пуста.

— Фрида! — зовёт Варя, хоть это и глупо, ведь неизвестно, знают ли обезьяны свои имена. — Фрида!

Выйдя из вивария, она шагает по коридору и зовёт, и наконец из кухни выглядывает лаборантка Джоанна.

— Фрида в изоляторе, — объясняет она.

— Почему?

— Шерсть у себя выщипывала, — поспешно отвечает Джоанна. — Я думала, может, в изоляторе она бы…

И умолкает на полуслове — Варя уже ушла.

Второй этаж лаборатории квадратный. Кабинет Вари и Энни в западной стороне, виварий в северной; в южной — кухня и процедурные, а изолятор, прачечная и чулан уборщицы — в восточной. Изолятор даже просторней других клеток, метр восемьдесят на два с половиной. Однако разнообразия он начисто лишён — сюда отправляют в наказание за дурное поведение. Конечно, здесь нет ничего пугающего, мрачного, но нет и ничего интересного. Всего-навсего клетка из нержавеющей стали, с квадратной дверцей, запирающейся снаружи. Внутри кормушка и поилка, между дном клетки и полом промежуток в десять сантиметров, а в полу проделаны дырки, чтобы моча и помёт попадали в выдвижной лоток.

— Фрида! — зовёт Варя и заглядывает в изолятор. Сюда она принесла Фриду в первую ночь, трёхнедельной малышкой.

Фрида сидит съёжившись, лицом к стене, и раскачивается взад-вперёд. Спина у неё в проплешинах с ладонь, там, где она выщипывала шерсть. Полгода назад она перестала чиститься, и другие обезьяны её сторонятся — брезгуют, чуя её слабость. Вокруг неё лужа ядовито-жёлтой мочи, не успевшая стечь в лоток.

— Фрида, — говорит Варя громко, но ласково. — Перестань, Фрида, прошу тебя.

Услышав Варин голос, Фрида поворачивается к ней ухом. Сиреневое веко лоснится, рот приоткрыт полумесяцем. Затем она, состроив гримасу, медленно разворачивается, но, очутившись к Варе лицом, не задерживается ни на секунду, а продолжает крутиться, припадая на правую заднюю лапу, волоча левую. Две недели назад она прокусила себе левое бедро, понадобились швы.

Почему она так изменилась? В юности её энергии хватало на троих. В стае она плела интриги, заключала выгодные союзы, отбирала еду у более слабых, но при этом отличалась обаянием и неуёмным любопытством. Любила, когда её брали на руки, тянулась к Варе сквозь прутья клетки и обнимала её, и Варя иногда доставала её из клетки и носила по виварию, посадив на бедро. Её близость будила у Вари страх и исступлённую радость — страх подцепить заразу и радость, что можно хоть ненадолго, сквозь слои защитной одежды почувствовать близость к другому животному, самой побыть животным.

Стук в дверь. Джоанна, думает Варя, или Энни, хоть Энни и нечасто появляется здесь по выходным. Как и у Вари, у неё ни мужа, ни детей. В тридцать семь лет ещё далеко не поздно, но Энни не желает себя обременять. «Мне всего в жизни хватает», — призналась она как-то, и Варя поверила. Её большая корейская семья живёт по ту сторону моста Золотые Ворота. Любовники у Энни не переводятся — то мужчины, то женщины, — и любовными союзами она рулит так же уверенно, как ведёт исследования. Энни пробуждает в Варе материнскую гордость и материнскую зависть. Такой, как Энни, она сама мечтала стать — совершать нешаблонные поступки и не жалеть о них.

В дверь снова стучат.

— Джоанна? — окликает Варя и идёт открывать.

Но перед ней не Джоанна, а Люк. Волосы нечёсаные, сальные, губы запеклись, лицо отливает странной желтизной. Одет он как вчера — должно быть, тоже спал не раздеваясь. Покров спокойствия, которым окутала себя Варя, трещит по швам и соскальзывает.

— Что вы тут делаете? — спрашивает она.

— Клайд пропустил. — Люк хлопает глазами, одна рука по-прежнему на ручке двери, другая дрожит. — Нам нужно поговорить.

Фрида, отвернувшись к стене, снова раскачивается взад-вперёд. Варе не по себе от её раскачивания, да ещё при Люке. Стоя к нему спиной, Варя запирает клетку. Повернуть ключ — дело двух секунд, но на полпути она вздрагивает, услышав глухой щелчок. Варя оборачивается — Люк прячет в рюкзак фотоаппарат.

— Отдайте сейчас же, — рявкает она свирепо.

— Нет, — отвечает Люк робко, как ребёнок, у которого отнимают любимую игрушку.

— Ах, так? Вы не имели права снимать! Я в суд подам!

Против её ожиданий, на лице Люка не победное злорадство, а страх. Он крепко прижимает к себе рюкзак.

— Никакой вы не журналист, — заявляет Варя. От ужаса у неё звенит в ушах, будто кричат в тревоге мармозетки. — Кто вы такой?

Но Люк молчит, застыв в дверях как статуя, только рука дрожит.

— Я полицию вызову! — грозится Варя.

— Не надо, — просит Люк. — Я…

Но умолкает на полуслове, и в этой тишине в мозгу у Вари бьётся непрошеная мысль. «Пусть всё будет хорошо, — умоляет про себя Варя, — пусть всё будет хорошо». Будто не в лицо чужому человеку смотрит, а на снимок опухоли: «Только бы не рак».

— Вы дали мне имя Соломон, — произносит он.

И провал в темноту. Первое чувство — недоумение: «Как? Это же невозможно! Я бы догадалась!» Затем приходит осознание, всё складывается. Перед глазами плывёт.

Ведь тогда, двадцать шесть лет назад, она остановилась возле медицинского центра на Бликер-стрит, будто пригвождённая к месту. Начало февраля, половина четвёртого. Сумерки, стужа, но ей почему-то легко-легко. Внутри незнакомый трепет. Варя взглянула на здание клиники, напоминающее формой утюг, и подумала: а что будет, если не заглушить этот трепет? Можно довести дело до конца, жизнь потечёт так же, как до сбоя, и симметрия не пострадает. Но вместо этого Варя распахнула пальто навстречу ледяному ветру, развернулась и зашагала прочь.


34

Варя пулей вылетает из вивария и бежит по лестнице на первый этаж. Несётся по вестибюлю, мимо Клайда — тот, вскочив, спрашивает, что с ней, — а оттуда вниз по склону Ну и пусть Люк в виварии один, без присмотра, лишь бы убежать от него подальше. Дождь прошёл, солнце слепит глаза. На стоянку Варя идёт быстрым шагом, но так, чтобы не привлекать внимания; тёмные очки доставать некогда — за спиной уже слышны шаги Люка.

— Варя, — зовёт он, но она не останавливается, — Варя!

Крик заставляет её обернуться:

— Тише! Я же на работе!

— Простите, — шепчет Люк, задыхаясь.

— Как вы смели? Как вы смели меня обманывать? Да ещё здесь, у меня в лаборатории!

— Иначе вы бы не стали со мной разговаривать. — Голос у Люка странный, писклявый, и Варя видит, что он чуть не плачет.

У Вари вырывается смешок, резкий, похожий на лай.

— Я и сейчас с вами разговаривать не стану.

— Станете. — На солнце набегает туча, Люк выпрямляется в стальных лучах. — Или я продам фотографии.

— Кому?

— Обществу защиты животных.

Варя смотрит неподвижным взглядом. Она думает о выражении «вынуть душу», но эти слова не годятся — из нее душу не вынули, а высосали.

— Но Энни… — мямлит она. — Энни звонила вашему рекомендателю.

— Я попросил соседку по квартире представиться редактором «Кроникл». Она знала, как я мечтал с вами встретиться.

— Мы придерживаемся строжайших этических стандартов. — Варин голос прерывается от бессильной ярости.

— Допускаю. Но Фрида явно была не в форме.

Они стоят на полпути к подножию горы. Сзади двое молодых учёных шагают к главному корпусу, на ходу уплетая еду на вынос.

— Это шантаж, — говорит Варя, вновь обретя дар речи.

— Я не хотел вас шантажировать. Но мне понадобился не один год, чтобы выяснить, кто вы. От агентства помощи никакой, там знали, что вы скрываетесь, а все мои документы оказались засекречены. Я на последние деньги улетел в Нью-Йорк, корпел над свидетельствами о рождении в окружном суде несколько… несколько недель. Я знал свой день рождения, но не знал, в какой больнице родился, и когда я вас нашёл, наконец нашёл, то не мог…

Говорит он сбивчиво, взахлёб, с трудом переводит дух. Смотрит ей в лицо. И, скинув с плеч рюкзак и порывшись в нём, достаёт сложенную белую тряпочку.

— Вот вам платок, — предлагает он. — Вы плачете.

Варя и не заметила, что плачет.

— Вы носите с собой платок?

— От брата достался, а ему — от отца. Инициалы у них одинаковые. — Люк показывает ей крохотную вышитую монограмму и, увидев Варино замешательство, продолжает: — Он чистый. Я его не трогал с прошлой стирки, а стираю всегда в горячей воде.

Тон у него доверительный. Он видел Варю такой как есть, какой не должен её видеть никто, и Варя готова лопнуть от стыда.

— У меня ведь то же, что у вас, — говорит Люк. — Я сразу заметил. Только я не грязи боюсь. Я боюсь кого-нибудь покалечить — кого-нибудь убить случайно.

Варя, взяв платок, вытирает лицо, а когда отнимает его от глаз, повторяет про себя слова Люка — «кого-нибудь убить случайно» — и начинает хохотать, а Люк подхватывает, и Варя вновь заливается слезами: слишком хорошо она знает, что это значит.


Варя едет к себе домой, Люк — следом, на своей машине. На лестнице Варя прислушивается к его шагам, тяжёлым, уверенным, и к горлу подступает ком. Гости у неё бывают редко; знай она, что Люк придёт, подготовилась бы. Но сейчас не до того, и Варя, включив свет, наблюдает за Люком.

Квартирка у неё небольшая. Всё здесь нацелено на то, чтобы отогнать Варины страхи. Мебель она выбирала так, чтобы грязь на обивке была видна, но лишь до определённой степени. Диван, к примеру, кожаный, тёмный, чтобы каждая пылинка не бросалась в глаза, но при этом гладкий — перед тем как сесть, легко проверить, нет ли чего-нибудь совсем уж вопиющего, а на шершавой узорчатой ткани можно и не заметить.

Постельное бельё угольно-серое, из тех же соображений; белые простыни в гостиницах — как чистый лист, каждый раз они вызывают у неё чуть ли не истерику Стены голые, столы без скатертей — проще вытирать. Шторы задёрнуты всегда, даже днём.

Лишь увидев свою квартиру глазами Люка, Варя понимает, как здесь темно и неуютно. Мебель неказистая, не о красоте думала Варя, когда её выбирала. А если выбирать для красоты? Вкусы свои Варя знает плохо. Однажды заглянула в магазин скандинавской мебели в Милл-Вэлли и увидела дымчато-серый диван с прямоугольными подушками и изящными ореховыми ножками, любовалась полминуты-минуту и наконец подумала, что чистить такую обивку — адский труд, будет виден каждый волосок, каждое пятнышко, а главное, будет невыносимо больно от такого дивана избавляться, когда он безнадёжно запачкается.

— Что-нибудь принести? — предлагает она. — Чаю?

Чаю так чаю, соглашается Люк и плюхается на диван, уронив к ногам рюкзак. Когда Варя приносит две кружки и керамический чайник зелёного чая, на коленях Люка лежит диктофон.

— Можно я буду записывать? — просит он разрешения. — На память. Мы ведь, наверное, больше не увидимся.

Выходит, он понимает, на какую сделку пошёл, и внутренне смирился. Он застал её врасплох и вынудил говорить, но заслужил её обиду. Впрочем, и Варя заключила сделку: приняла решение его родить — должна и отвечать.

— Ну что ж. — Слёзы у Вари высохли, прежняя злоба уступила место тихой обречённости. Так подопытные обезьяны сперва накричатся до хрипоты, а потом безропотно отдают себя в руки исследователей.

— Спасибо. — Люк благодарит от всего сердца; Варя, чувствуя его искренность, неловко отводит взгляд. — Где и когда я родился?

— В больнице Маунт-Синай одиннадцатого августа 1984-го. В одиннадцать тридцать две. Вы не знали?

— Знал. Просто решил проверить вашу память.

Варя подносит к губам кружку, но чай — кипяток, аж слезу вышибает.

— Теперь без фокусов, — заявляет она. — Вы просили у меня честности, а я в ответ заслужила вашу. Нет смысла меня в чём-то подозревать, ловить на лжи. Мне ни за что не забыть ни малейшей подробности, даже если очень постараться.

— Что ж, справедливо. — Люк смотрит в пол. — Больше не буду. Простите меня. — Когда он снова поднимает глаза, от его заносчивости не осталось и следа, её сменила робость, застенчивость. — Что это был за день?

— День, когда ты родился? Духота стояла адская. Окно моей палаты выходило в парк Стайвесант-сквер, и я видела, как внизу гуляют девушки, мои сверстницы, в обрезанных джинсах и коротких маечках, будто вернулась мода семидесятых. А меня разнесло. Сыпь по всему животу, пот в каждой складке. Ноги так отекали, что в такси до аэропорта я ехала в тапочках.

— Кто-нибудь с вами был?

— Мама. Больше я никому не рассказала.

Герти сидела у её постели и что-то нашёптывала; Герти держала наготове полотенце и ведёрко со льдом; Герти орала на санитарок, если вдруг выключался кондиционер. Герти все эти годы хранила её тайну.

«Мама, — исступлённо сказала Варя, когда ребёнка забрали, — больше не могу об этом говорить, никогда». И с тех пор Герти ни разу ей не напоминала, но всё равно без этого не обходится ни один разговор: это подтекст всех их бесед, их общее бремя.

— А отец?

Варю радует, что Люк сказал «отец», а не «мой отец»; не хотелось бы, чтобы он воспринимал профессора в этой роли.

— Он так и не узнал. — Варя дует на чай. — Он был профессор, его пригласили читать курс лекций в Нью-Йоркском университете. Я тогда первый год училась в аспирантуре и в ту осень ходила на его лекции. Мы были с ним близки пару раз, а потом он сказал, что всё кончено. Я поняла, что беременна, в первых числах января, в каникулы, — он тогда уже улетел домой, в Шотландию, но я ещё не знала. Стала ему названивать — на кафедру, потом на номер, который мне дали, его рабочий в Эдинбурге. Вначале оставляла сообщения на автоответчике, потом старалась не оставлять. Нет, я не была влюблена. Если что и было, то прошло. Но я думала дать ему возможность тебя воспитать, если он захочет. Наконец я поняла, что он этого недостоин, и больше не звонила.

Лицо Люка искажено болью, на шее вздулись вены. Как она могла сразу его не узнать? Она думала об этом — представляла, как столкнётся лицом к лицу с незнакомым, но родным человеком в аэропорту или в продуктовом магазине, — и была уверена, что узнает его звериным чутьём, вспомнит о девяти месяцах, когда они были единым целым, и о сорока восьми часах боли и мучений, что за этим последовали. Во время родов она ждала, что её разорвёт на части, — но ничего подобного, обычные роды, самые рядовые; акушерка сказала: вторые будут как по маслу. Но Варя знала, второго раза не будет, и, прижав к себе крохотного человечка, сына, распрощалась не только с ним, но и с той частью себя, что осмелилась полюбить человека, к ней равнодушного, и имела мужество выносить ребёнка, зная, что ей его не растить.

Люк, скинув ботинки, залезает с ногами на диван. И застывает, уткнув подбородок в колени.

— Какой я был?

— Волосики чёрные, блестящие, стояли ёжиком, как у панка. Глаза голубые, но медсёстры предупреждали, что могут потемнеть, — ну и потемнели, конечно. — Варя держала это в уме, обводя взглядом тротуары и вагоны метро, всматриваясь в чужие фотографии, нет ли где голубоглазого или кареглазого мальчишки, её ребёнка. — Ты был беспокойный. Если впечатлений было через край, жмурился и складывал ладошки. Мы с мамой думали: как монах, которого отвлекают от молитвы.

— Волосы чёрные. — Люк улыбается. — А глаза голубые. Немудрено, что вы меня не узнали. — Шесть вечера, за окном мелкий дождик, небо в зловещих сиреневых тучах. — Ваша мама хотела, чтобы вы от меня отказались?

— Боже сохрани! Мы с ней из-за этого ссорились. Наша семья перенесла много горя. Отец мой умер, скоропостижно, я была тогда студенткой. А за два года до твоего рождения умер от СПИДа Саймон. Мама хотела, чтобы я тебя забрала.

К тому времени у Вари уже была своя квартира, однокомнатная, рядом с университетом, но когда Варя ждала ребёнка, то часто ночевала на Клинтон-стрит, семьдесят два. Иногда они спорили с Герти до глубокой ночи, и всё равно Варя ложилась у себя наверху. Спустя какое-то время — то десять минут, то два часа — приходила и Герти, устраивалась внизу, на кровати Дэниэла. А по утрам, стоя на нижней ступеньке лестницы, поправляла Варе волосы и крепко целовала её в лоб.

— Так почему не забрали? — спрашивает Люк.

Однажды в разгар лета, по дороге через Висконсин — с конференции в Чикаго на другую, в Мадисон, — Варя остановила машину на берегу Чёртова озера. Ей хотелось прохлады, но вода была тёплая, и стайки мальков окружили её со всех сторон и стали пощипывать за лодыжки. Варя застыла на миг, не в силах тронуться с места; она стояла на мелководье, до краёв переполненная чувством — каким? Невыносимым восторгом от близости других существ, оттого что рядом кто-то живой.

— Я боялась, — признаётся она. — Когда люди привязаны друг к другу, всякое может случиться.

Люк отвечает не сразу.

— Вы могли бы сделать аборт.

— Могла бы. И даже записалась. Но не стала.

— Потому что вы верующая?

— Нет. Мне казалось… — Но тут Варин голос становится глуше, срывается. Она подносит к губам кружку и, промочив горло, продолжает: — Я как будто пыталась восполнить пробел — ведь я человек закрытый, не жила взахлёб, на всю катушку. Вот я и думала — надеялась, — что ты будешь жить полной жизнью.

Как могла она так поступить? А всё потому, что думала о них — о Саймоне и Шауле, о Кларе, Дэниэле и Герти. Думала и в середине беременности, когда её мучили страхи, и в самом конце, когда распухла, как морж, и все ночи бегала в туалет. Вспоминала о них при каждом движении ребёнка. Они занимали все её мысли — Варя любила их, и эта любовь обезоруживала и умиротворяла, разламывала изнутри, давала ей необъятные силы.

Но долго так не выдержать. По дороге домой из больницы Варя сидела в такси, сложив руки на животе, и думала: что же она за человек, если отказалась от ребёнка всего-навсего из трусости? И ответ пришёл сразу: человек, недостойный материнства. Тело её, ещё недавно полное жизни, давшее жизнь новому существу, снова стало пустым, как всегда. Вместе с печалью Варя ощутила и облегчение — и тут же задохнулась от ненависти к себе, которая лишь подтверждала её правоту. Не для неё такая жизнь — опасная, чувственная, полная любви, от которой больно и невозможно дышать.

— А что дальше? — интересуется Люк.

— В каком смысле?

— Вы родили ещё ребёнка? Вышли замуж?

Варя качает головой. Люк озадаченно хмурится:

— Вы лесбиянка?

— Нет. Просто я никогда — с тех пор больше никогда…

Варя коротко вздыхает, будто давится воздухом.

— То есть после профессора у вас не было больше ни одного романа? Больше никогда ничего не было?

— Ничего — так сказать нельзя. Но романов не было.

Варя готовит себя к его жалости, но вид у Люка негодующий, как будто Варя по доброй воле обокрала себя, обеднила свою жизнь.

— И вам не одиноко?

— Бывает иногда. А кому не одиноко? — отвечает с улыбкой Варя.

Люк вскакивает. Варя думает, что он идёт в туалет, а он направляется на кухню, нависает над раковиной. Ладони упираются в край кухонной стойки, плечи сгорблены, как у Фриды. Напротив раковины, на подоконнике, лежит один из немногих Вариных сувениров, точнее, не сувенир, а талисман — отцовские часы. После смерти Клары Дэниэл зашёл к Раджу в фургон. Радж собрал вещи, чтобы отдать на память семье Голд: первую Кларину визитку, золотые часы Шауля, старую программку бурлеска, где Клара-старшая тащит на поводках мужчин.

Вроде бы негусто, но Дэниэл был благодарен Раджу. Из аэропорта он позвонил Варе. «Но фургон, фургон! Нет, грязи там не было — чисто, насколько возможно. Но, как ни крути, это не дом. — Дэниэл говорил вполголоса, словно боялся, что его услышат. — „Гольфстрим“ семидесятых, Клара жила в нём больше года, и почти всё это время он простоял на стоянке под названием Кингз-Роу», — добавил Дэниэл, будто вбивая последний гвоздь. Под Клариной кроватью он нашёл кучку клубничных хвостиков — сперва принял за пучок травы, думал, кто-то с улицы принёс на ботинке. Они были в плесени, он их выбросил в унитаз. А часы решил отправить Варе. Кларе они достались от Саймона, а Саймону — от Шауля. «Но часы-то мужские. Оставь себе», — запротестовала Варя. «Нет», — возразил Дэниэл всё так же вполголоса, и Варя поняла: что-то в увиденном его расстроило и он совсем не хочет везти их домой.

— Люк? — окликает Варя.

Откашлявшись, он тянется к дверце холодильника:

— Можно?..

«Нет, нельзя», — внутренне возмущается Варя, но Люк уже открыл дверцу, уже залез в холодильник и всё увидел.

— У вас тут корм для обезьян? — удивляется он, но когда поворачивается к Варе, то по лицу видно, что уже всё понял.

Дверца холодильника настежь. Из гостиной Варя видит внутри ряды упаковок с едой. Наверху завтраки в пластиковых пакетах — фрукты и по две столовые ложки овсяных хлопьев, богатых клетчаткой. Внизу обеды: фасоль с орехами, а на выходные — по кусочку тофу или тунца. Ужины в морозилке — Варя готовит их на неделю, делит на порции и заворачивает в фольгу. К стенке холодильника, возле которой стоит сейчас Люк, приклеена скотчем распечатанная таблица: количество калорий в каждой порции, содержание витаминов и минеральных веществ.

В первый год диеты Варя потеряла пятнадцать процентов веса. Одежда висела на ней мешком, лицо осунулось, взгляд стал настороженным, как у охотничьей собаки. Варя отмечала в себе перемены с отстранённым любопытством; она гордилась, что ей не страшны соблазны — сладости, углеводы, жиры.

— Зачем это вам? — недоумевает Люк.

— А ты как думаешь? — отвечает Варя и невольно отступает, когда Люк надвигается на неё. — Почему ты злишься? Я сама решаю, как мне жить. Имею право, ведь так?

— Потому что мне больно, — отвечает Люк сипло. — Потому что когда я смотрю, как вы живёте, у меня сердце, мать вашу, разрывается! Вы развязали себе руки: ни мужа, ни детей. Вы могли бы жить как угодно. А сидите, как ваши обезьяны, голодная и взаперти.

По сути, чтобы продлить себе жизнь, вы её обеднили, разве не понимаете? Вы по собственной воле пошли на сделку — и чего ради? Какой ценой? Ваших обезьян, разумеется, никто не спрашивал.

Бесполезно расписывать прелести рутины тому, для кого она смерти подобна; Варя и не пытается. Это не сравнить с радостями любви или секса, это счастье уверенности в завтрашнем дне. Будь она христианкой, стала бы монахиней: отрадно знать, какая молитва или послушание ждет тебя каждый четверг, в два часа дня, на сорок лет вперед.

— Я об их здоровье пекусь, — оправдывается Варя, — жизнь им продляю.

— Продляете, но не улучшаете. — Люк навис над ней, Варя вжалась в спинку дивана. — Не нужны им ни клетки, ни шарики с едой. Им нужен свет, тепло, возня, ощущения — риск! А выживать, вместо того чтобы жить, — это же бред. Точно мы можем чем-то тут управлять. Потому-то вы и способны равнодушно видеть их в клетках. Вам и себя-то не жалко,


убрать рекламу







не то что их.

— А как мне распорядиться своей жизнью? Жить, как Саймон, наплевав на всех? Или уйти в мир фантазий, как Клара?

Варя встает с дивана, стараясь не касаться Люка, и спешит на кухню. Там она снова открывает холодильник и расставляет по местам пакетики с едой, что свалились, когда Люк хлопнул дверцей.

— Вы их судите, — говорит Люк, следуя за ней по пятам, и Варя мысленно обрушивает на него весь гнев на сестру и братьев, что кипит. Будь они хоть чуточку умнее, осторожнее… Будь у них хоть капля ответственности, смирения — терпения, наконец! Если бы они не жили так, будто жизнь — безумный рывок к незаслуженным вершинам; если бы они шли, а не неслись сломя голову!

Начинали они одинаково: прежде чем стать людьми, все были клетками — четырьмя из миллионов материнских яйцеклеток. Невероятно, как сильно разошлись их темпераменты, их роковые изъяны, сходства меж ними не больше, чем у случайных попутчиков в лифте.

— Нет, — возражает Варя. — Я их люблю. Моя работа — это дань их памяти.

— А не кажется ли вам, что здесь и эгоизм отчасти замешан?

— Что?

— Есть два основных способа замедлить старение, — как попугай повторяет Люк. — Первый — подавить репродуктивную систему. А второй — сократить потребление калорий.

— Нельзя было ничего тебе рассказывать. Молод ты ещё, не понимаешь; ребёнок, да и только.

— Ребёнок? Я? — Люк отрывисто хохочет, и Варя отшатывается. — Это вы тут себя уверяете, что мир устроен разумно, что со смертью можно бороться своими силами. Сказки себе рассказываете — мол, они умерли из-за фактора икс, а вы выжили благодаря фактору игрек, и факторы эти взаимоисключающие. Так легко себя убедить, что вы другая, что вы лучше их, умнее. Но в поступках ваших не больше логики, чем у них. Вы называете себя учёным, щеголяете умными словечками — «долголетие», «активная старость», — но знаете главный закон бытия, «всё живое смертно», и хотите его переписать.

Люк наклоняется к ней ближе, ещё чуть-чуть — и они столкнутся лбами. Смотреть на него невыносимо. Слишком он близко, слишком многого от неё требует. Варя чувствует запах у него изо рта — продукты жизнедеятельности бактерий и зелёный чай.

— Чего вы хотите от жизни? — спрашивает он и, не добившись ответа, хватает её за руку, стиснув до боли. — Жить как сейчас? Вечно?

— А чего хочешь ты? Спасти меня? Приятно ведь быть спасителем? Мужчиной себя чувствуешь, да? — Это удар по больному месту, и руки Люка безвольно повисают, глаза горят обидой. — Не учи меня — права не имеешь, да и опыта маловато.

— Как вы это определили?

— Тебе всего двадцать шесть. Вырос ты на дурацкой вишнёвой ферме, в полной семье, родители оба здоровы, старший брат в тебе души не чает, даже платочек свой драгоценный подарил!

Варя пробирается из-за холодильника к входной двери. Позже она попытается осмыслить то, что произошло, будет снова и снова прокручивать в голове их разговор — можно ли было направить его в безопасное русло, прежде чем всё полетело к чертям? — но сейчас она хочет лишь одного: чтобы Люк ушёл. Задержись он ещё хоть ненадолго, она за себя не ручается.

Но Люк не уходит.

— Ничего он мне не дарил. Он умер.

— Соболезную, — отвечает Варя сухо.

— Вы не хотите узнать, как он умер? Вам и своих трагедий хватает, а до чужих дела нет?

Варя и вправду не хочет знать, в её сердце не осталось места для чьей-то ещё боли. Но Люк, стоя в полукруглом проёме между гостиной и кухней, уже начал говорить:

— Главное, что вам нужно знать о моём брате, — он за мной приглядывал. Родители всегда мечтали завести ещё ребёнка, но не получалось, вот и взяли меня. Эшеру было десять лет, когда меня усыновили. Он мог бы ревновать, но не ревновал. Он был добрый, великодушный, заботился обо мне. Жили мы тогда на севере штата Нью-Йорк. Когда переехали в Висконсин, участок там был больше, а дом меньше, и досталась нам одна комната на двоих. Эшеру тринадцать, а я совсем малыш. Какому подростку захочется жить в одной комнате с трёхлеткой? Но он никогда не жаловался.

Я был далеко не подарок. Одно слово, паршивец. Проверял родителей на прочность — мол, не жалеете, что взяли меня? А если что-нибудь натворю, не отправите обратно в приют? Однажды я удрал из дома, забился под крыльцо и просидел там несколько часов — хотел услышать, как они переполошатся. В другой раз пошёл с Эшером в сад за вишнями и спрятался, как только пришло время возвращаться. Это стало у нас игрой: я прятался когда не надо, в самое неподходящее время, а Эшер каждый раз, бросив все дела, искал меня. Найдёт — и снова за работу.

Варя протягивает руку, безмолвно моля его замолчать. Дальше слушать невозможно, нет сил, страх уже разрывает её на части, но Люк, несмотря ни на что, продолжает:

— Однажды мы с ним пошли в зернохранилище. Мы тогда держали кур и коров и каждый год в апреле проверяли зерно, не слежалось ли. Эшер спустился в зерновой бункер, а я должен был стоять сверху на площадке и посматривать, чтобы, если что, позвать на помощь. Он глянул на меня снизу, из ямы, и улыбнулся. Он сидел на корточках на куче зерна; зерно было жёлтое, как песок. «Не вздумай удрать!» — пригрозил он. А я в ответ засмеялся и дал стрекача.

Я спрятался между тракторами — знал, что туда он придёт меня искать. А его всё нет и нет. Через пару минут я понял: что-то не то, плохое я натворил. Но я испугался. И остался там. Эшер взял с собой в бункер две кирки, разбивать комья зерна. Когда я убежал, он с их помощью пытался выбраться. Но они сделали зерно слишком рыхлым. И пяти минут не прошло, как его засыпало. Но умер он не сразу — сначала его придавило, а потом он задохнулся. В лёгких у него нашли частички зерна.

Несколько секунд Варя молча смотрит на Люка, а он на неё; воздух между ними тяжёл и наэлектризован, будто держится только силой их взглядов. И тут Варя не выдерживает.

— Прошу тебя, уходи, — молит она. И вспотевшей ладонью берётся за ручку двери (когда Люк уйдёт, надо протереть).

— Вы что, издеваетесь? И больше вам нечего сказать? — спрашивает надтреснутым голосом Люк. — Невероятно! — Он достаёт из-под дивана ботинки, обувается — носки у него толстые, чёрные с серым. Варя открывает дверь; ещё чуть-чуть — и она взвоет, закричит ему вслед, но Люк, задев её плечом, уже несётся вниз по лестнице.


Варя смотрит из окна, как он выходит из подъезда, садится в машину, рывком трогается с места; схватив ключи, она тоже бежит к своей машине, пускается в погоню, но, миновав два светофора, сдаётся. Что она ему скажет? У ближайшего знака «стоп» она круто разворачивается и мчит в лабораторию.

Энни нет. Нет ни Джоанны, ни других лаборантов. Даже Клайд уже ушёл. Варя спешит в виварий — обезьяны, испугавшись ее внезапного прихода, недовольно верещат — и бежит к клетке Фриды.

Фрида, кажется, спит. Нет, глаза открыты. Лежит на боку, вцепившись зубами в левую руку.

Фрида и раньше себя калечила — взять, к примеру, укус на бедре, — но всегда тайком. А сейчас — вот бесстыжая! — гложет руку до кости, кожа и мясо истерзаны в клочья.

— Иди сюда, — хрипит Варя, — ко мне! — и распахивает дверцу клетки.

Фрида смотрит на неё, но не шевелится, и Варя, сняв с дальней стены поводок и заарканив Фриду, тащит её наружу. Другие обезьяны визжат, Фрида дико озирается, потом садится на пол и, обняв колени, раскачивается взад-вперёд, и Варя, всё туже натягивая поводок, волочит Фриду по полу. Ей больно видеть, как ослабела Фрида. Она похудела почти на треть — весила пять килограммов, осталось три с небольшим, на ногах еле держится. Когда Варя снова дёргает за поводок, Фрида валится на спину, задыхаясь в тесном ошейнике. Её товарки поднимают галдёж — чуют Фридину слабость и места себе не находят, — и Варя, обезумев, хватает Фриду в охапку, поднимает с пола.

Фрида роняет голову Варе на плечо, кладёт ей ладошку на грудь. Варя ахает. Защитного костюма на ней нет, свитер липнет к зловонной ране. Варя несётся на кухню, Фрида при каждом шаге бьётся лбом ей в ключицу. Кормушки-головоломки стоят рядами вдоль стены, но Варе нужны не они, а нерасфасованные гранулы, большие ящики с кормом и лакомства для контрольной группы: яблоки, бананы, апельсины, виноград, изюм, арахис, брокколи, кокосовая стружка — каждое угощение в отдельной посуде. Придерживая Фриду, Варя выдвигает ящики и ведёрки и расставляет перед ней на полу. Затем выпускает Фриду — Давай, — рявкает она, — ешь!

Но Фрида лишь тупо смотрит на корм. Варя уговаривает, тычет пальцем, и Фрида наконец разжимает левый кулак. Она стоит согнув колени, ноги разъезжаются, как у малыша, едва научившегося ходить, подошвы у неё серые, бархатистые. Варя жадно наблюдает, как Фрида тянется к изюму, но едва запустив пальцы в ведёрко, Фрида вдруг передумывает и подносит руку к лицу. И, открыв рот, впивается зубами в рану.

Варя, рыдая, отводит Фридину руку ото рта. Даже сквозь спутанную шерсть видно, как глубока рана. Возможно, повреждена кость.

— Ешь! — исступлённо кричит Варя. Она садится на корточки и, зачерпнув горсть изюма, подносит к губам Фриды. Фрида принюхивается. Не спеша, осторожно кладёт в рот изюминку. Варя черпает изюм пригоршнями. Руки грязные, липкие, но Варя не унимается, тянется в ящики с кокосами, арахисом, виноградом, приговаривая: — Вот так, вот так, детка моя!

Эти слова она произносила всего раз в жизни, двадцать с лишним лет назад — когда рожала Люка.

Если Фрида отворачивается, Варя соблазняет её то другими фруктами, то гранулой корма. Фрида ест всё, а потом её рвёт — слизью, желчью, фонтаном изюма. Варя, давясь слезами, вытирает Фриде рот, плешивую макушку, розовые прозрачные уши — обезьяна вся взмокла. Горячая струя рвоты заливает Варины брюки. Надо вызвать ветеринара. Но при мысли о звонке — если доктор Митчел станет расспрашивать, что ответить? — Варя плачет ещё пуще.

Она будет держать Фриду на руках, пока не придёт доктор Митчел; будет её ласкать, утешать. Варя сажает Фриду на колени. Глаза у Фриды стеклянные, взгляд блуждает, она вырывается, хочет, чтобы её оставили в покое. Варя крепче обнимает её и шепчет: «Ш-ш-ш». Но Фрида рвётся на волю; Варя стискивает её сильнее. Теперь всё пропало, всему конец. Какая теперь разница? Хочется обнять кого-то, хочется, чтобы тебя обнимали. Она не выпускает Фриду, та тянется к Вариному лицу и, коснувшись её губами, вонзает зубы в подбородок.


35

Ветеринару Варя так и не позвонила. Наутро Энни застала их спящими на кухне — Варю на полу возле ящиков с кормом, Фриду на верхней полке — и подняла крик.

В больнице Варя думала, что умирает. Сначала была уверена, что её заразила Фрида, а потом, когда врач сказал, что у Фриды не нашли ни герпеса, ни туберкулёза, решила, что подцепила что-то в изоляторе. Она и не надеялась выжить. Охваченная страхом, она готовилась к худшему и иного исхода не ожидала. Как только оказалось, что страхи её беспочвенны, их сменили опасения более трезвые — сознание, что она всё разрушила и ничего уже не поправишь.

Варя питалась больничной едой, и чувства её с каждым днём обострялись. Она снова ощущала жизнь каждой клеточкой, как в детстве. Мир обрушился на неё лавиной красок, запахов, звуков. Она чувствовала и жгучую боль, когда промывали рану, и прикосновение грубых больничных простынь, чистоту которых не было сил проверять. Когда над ней склонялась медсестра, от её волос пахло тропическим шампунем, точно такой же был когда-то у Клары. Иногда она видела Энни, прикорнувшую на стуле у кровати, и однажды, в минуту просветления, попросила её ничего не рассказывать Герти. Энни помрачнела, нахмурилась, но кивнула.

Когда-нибудь Варя всё расскажет матери, но если упомянуть об укусе, то придётся выложить и остальное, а Варя пока не готова.

Фриду отправили на самолёте в Дэвис, в ветлечебницу Кость у неё оказалась повреждена, как Варя и опасалась. Руку ей ампутировали по плечо. Но единственный способ узнать, заражена ли Фрида бешенством, — отрезать ей голову и отправить на анализ мозг. Варя молила о снисхождении: у неё самой никаких симптомов нет, а если бы обезьяна была больна, то и трёх дней не протянула бы.

Через две недели Варя и Энни встречаются в кафе на бульваре Редвуд.

Энни заходит, улыбается. Она в уличной одежде: узкие чёрные брюки, полосатая футболка, сабо; волосы распущены. Её неловкость видна невооружённым глазом. Варя заказывает вегетарианский рулет. Обычно в кафе она ничего не ест, но больница положила конец её эксперименту над собой, а возобновить его так и не хватило духу.

— Я говорила с Бобом, — начинает Энни, когда уходит официантка. — Он согласен, чтобы ты уволилась по собственному желанию.

Боб — директор Института Дрейка. Варя не желает знать, как воспринял он новость о том, что она подставила под удар эксперимент, рассчитанный на двадцать лет. Фрида была в группе с ограниченным питанием. Нарушив её диету, Варя испортила не только Фридины результаты, но и всю статистику: без Фриды соотношение обезьян в двух группах изменится. Не говоря уж о том, какой разразится скандал, если пойдут слухи, что у неё, знаменитого учёного из Института Дрейка, случился нервный срыв и она подвергла опасности животных и людей. Представив, как Энни всеми правдами и неправдами добивалась у Роберта добровольной отставки для неё, Варя готова провалиться сквозь землю.

— Так тебе будет проще, — нерешительно говорит Энни, — продолжить карьеру.

— Шутишь? — Варя сморкается в салфетку. — Замять дело не удастся.

Энни молчит в знак согласия.

— И всё равно, — уверяет она, — если уж уходить, лучше уйти так.

Энни скрывает от Вари своё негодование хотя бы потому, что, в отличие от Боба, знает Варину историю: в больнице Варя рассказала ей про Люка. Когда Энни слушала, на лице у неё отразились, сменяя друг друга, гнев, недоверие и, наконец, жалость.

— Черт! — вздохнула Энни. — Я готова была тебя возненавидеть.

— Можешь возненавидеть, еще не поздно.

— Да, но теперь будет труднее.

Варя пробует наконец свой рулет. Она не привыкла к ресторанным порциям, огромным до безобразия.

— Что же будет с Фридой?

— Ты знаешь не хуже меня.

Варя кивает. Если Фриде очень повезёт, то её отправят в приют для лабораторных обезьян, где они живут почти без вмешательства человека. Варя этого добивалась, каждый день звонила из больницы в кентуккийский питомник, где обезьян содержат под открытым небом, в загоне на тридцать акров. Но число мест в питомнике ограничено. Скорее всего, Фрида попадёт в другой институт и на ней снова будут ставить опыты.

В тот вечер Варя ложится в семь, а просыпается в первом часу ночи. Вылезает из постели в ночной рубашке, подходит к окну и впервые за долгие месяцы раздвигает шторы. При луне хорошо видны соседние дома; в доме напротив кто-то зажёг свет на кухне. Варе кажется почему-то, что она уже в мире ином, где-нибудь в чистилище. Она потеряла работу — способ оставить след в мире, искупить вину. Самое худшее уже случилось, и вместе с опустошённостью и болью утраты приходит мысль: зато и поводов для страха теперь меньше.

Взяв с ночного столика телефон, Варя садится на кровать, набирает номер — гудки, гудки… И когда Варя почти совсем отчаялась, неуверенный голос:

— Алло?

— Люк! — Варю охватывает и радость, что он всё-таки взял трубку, и страх, что отпущенного времени ей не хватит, чтобы перед ним оправдаться. — Я тебе очень сочувствую. Из-за брата и из-за того, что случилось с тобой. Ты не заслужил подобного, не заслужил; мне жаль, что ты это пережил, жаль, что я не могу изменить прошлое.

Люк молчит. Варя, прерывисто дыша, прижимает к уху телефон.

— Откуда у вас мой номер? — спрашивает наконец Люк.

— Из твоего письма. Ты писал Энни по электронной почте — спрашивал разрешения взять у меня интервью. — Люк опять молчит, и Варя продолжает: — Вот что, Люк. Нельзя жить с постоянным чувством вины. Надо простить себя, иначе тебе не выжить — не видать полноценной жизни, такой, какой ты достоин.

— Стану как вы.

— Да, — отвечает Варя, еле сдерживая слёзы. Всё, что сказала она Люку, относится и к ней, но до сих пор она не позволяла себе об этом задуматься.

— Будете строить из себя еврейскую мамочку? По-моему все сроки уже прошли, двадцать шесть лет как-никак.

— Вполне справедливо, — отвечает Варя с натужным смешком. — Что верно, то верно.

Она безмолвно молит: пусть он смягчится, проникнется к ней состраданием, хоть и незаслуженным. Смотрит на соседний дом, где в окне кухни одиноко горит свет.

— Мне пора спать, — говорит Люк. — Вы ведь меня разбудили.

— Прости, — теряется Варя. Её подбородок — со швами, в бинтах — дрожит.

— Перезвоните мне завтра? Я работаю до пяти.

— Да, — отвечает Варя, прикрыв глаза. — Спасибо. А где работаешь?

— В «Спортивном подвальчике». Это магазин туристского снаряжения.

— Когда я тебя в первый раз увидела, ты был так одет, будто в поход собрался.

— Я всегда так одеваюсь. Для сотрудников у нас большие скидки.

Как же мало она о нём знает! Варя чувствует укол разочарования, что её сын не биолог, не журналист, а простой продавец, и тут же упрекает себя. Люк с ней честен, и его честность для неё настоящий дар. Теперь она хоть немного узнала о том, каков он на самом деле.


Спустя три месяца Варя сидит во французской кондитерской в Хейс-Вэлли. Когда заходит тот, кого она ждёт, Варя узнаёт его с первого взгляда. Они никогда не встречались, он знаком ей по рекламным фотографиям в сети и, разумеется, по старым снимкам с Саймоном и Кларой. Варино любимое фото сделано в квартире на Коллингвуд-стрит, где жили когда-то её брат и сестра. Чернокожий парень сидит на полу, одна рука на подоконнике, другой он обнимает Саймона, положившего голову ему на колени.

— Роберт! — Варя встаёт.

Роберт оборачивается. Он, как и прежде, красив — высокий и видный, глаза живые, умные, — но ему уже шестьдесят, он похудел, волосы засеребрились.

Много лет Варя гадала, где он сейчас, но только этим летом набралась храбрости и взялась за поиски всерьёз. Нашла статью о чикагском театре современного танца и двух  его руководителях. Написала ему по электронной почте, и Роберт ответил, что на этой неделе будет в Сан-Франциско на фестивале танца в парке Стерн-Гроув. Они обсуждают Варину работу, хореографию, квартиру на юге Чикаго, где Роберт живёт со своим мужем Билли и парой мейнкунов.

— Эвоки[50], — называет их Роберт, смеётся, показывает фотографии в телефоне; смеётся и Варя, но вдруг у неё перехватывает горло от подступивших рыданий. — Что с вами? — тревожится Роберт. И прячет телефон в карман.

Варя вытирает слёзы.

— Я так рада, что мы наконец познакомились! Сестра моя, Клара, она вас часто вспоминала. Она бы обрадовалась. — Опять это ненавистное «бы»! — Она бы обрадовалась, если б узнала, что вы…

— Что я жив? — Роберт улыбается. — Ничего страшного, можете смело говорить. Никаких гарантий не было. Впрочем, как и для всех нас. — Он поправляет серебряный браслет с гравировкой, который носит вместо обручального кольца; точно такой же носит и Билли. — Да, у меня ВИЧ. Я и не надеялся дожить до старости. Ей-богу, даже до тридцати пяти дожить не надеялся. Но всё-таки дотянул до появления лекарств. А у Билли энергии хватит на двоих. Он молод — совсем молод, ему не выпали такие мучения, как нам. Когда умер Саймон, Билли было всего десять лет.

Роберт заглядывает Варе в глаза. Впервые в разговоре всплыло имя Саймона.

— Я так себе и не простила, что мы с ним больше не увиделись после его ухода из дома, — признаётся Варя. — За те четыре года, что он жил в Сан-Франциско, я ни разу к нему не приехала, так была обижена. И надеялась, что он… повзрослеет.

Слова повисают в воздухе. Варя сглатывает. Клара была рядом с Саймоном, даже Дэниэл говорил с ним по телефону — об их коротком разговоре он рассказал после похорон, — но Варя превратилась в камень, в глыбу льда, замкнулась в себе так, что не достучаться. Да и зачем ему? Наверняка он понимал, что на него Варя обижена сильней, чем на Клару. Клара хотя бы предупредила, что уезжает; у Клары хватало порядочности отвечать на звонки. А на Саймона Варя махнула рукой. Неудивительно, что и он махнул рукой на неё.

Роберт накрывает ладонью её руку, и Варя изо всех сил старается не дрогнуть. Ладонь у него широкая, тёплая.

— Вы же не знали, чем всё обернётся.

— Нет. Но я должна была его простить.

— Вы были тогда ребёнком. Все мы были детьми. Послушайте… до того как умер Саймон, я был осторожен. Может быть, даже чересчур. Но после его смерти я ударился во все тяжкие. Чудом жив остался.

— А мысль, что от секса можно умереть, — спрашивает Варя, чуть помедлив, — вас не пугала?

— Нет, тогда не пугала. Она совсем иначе воспринималась. Когда врачи призывали нас к воздержанию, это не звучало как выбор между жизнью и сексом. Это был выбор между смертью и жизнью. А если ты столько боролся за то, чтобы жить полноценно, заниматься сексом по-настоящему, то так просто не сдашься.

Варя кивает. На двери кафе звякает колокольчик, заходит молодая семья, и Варя перебарывает себя, чтобы не отшатнуться, когда они проходят мимо её столика. Недавно она сменила психотерапевта, её нынешний врач занимается когнитивно-поведенческой терапией и учит её выдерживать близость других людей.

— Я никогда не понимала, что вас привлекало в Саймоне, — продолжает Варя. — По словам Клары, вы были человек зрелый, состоявшийся, а Саймон — сущий ребёнок, вдобавок самовлюблённый. Не подумайте плохого — я души в нём не чаяла. Но встречаться с таким, как он, не стала бы ни за что.

— В целом верно. — Роберт широко улыбается. — Что меня в нём притягивало? Бесстрашие. Он мечтал уехать в Сан-Франциско — и уехал. Захотел стать танцором — и стал. Наверняка и ему был знаком страх, но действовал он бесстрашно. Этому я у него научился. Чтобы открыть свой театр, мы с Билли взяли ссуду, не зная, сможем ли когда-нибудь рассчитаться. Первые три года вкалывали как проклятые. А потом дали представление в Нью-Йорке, о нас написали в «Таймс». Когда вернулись в Чикаго, наша работа стала приносить прибыль. Теперь мы в состоянии оплачивать нашим танцорам медицинскую страховку. — Роберт ест круассан, осыпая кожаную куртку маслянистыми хлопьями. — Уходить на покой я пока не собираюсь. До сих пор страшно так далеко загадывать. Но это не беда, работу свою я люблю. Не хочу бросать.

— Завидую вам! Я ушла с работы. Чувствую себя потерянной — никогда со мной такого не было.

— Прекращайте. — Роберт шутя грозит ей круассаном. — Берите пример с Саймона. Будьте бесстрашны!

Варя старается, хотя то, что смелый поступок для нее, — пустяк для любого другого. Теперь она свободно облокачивается на спинки стульев и ходит на прогулки по городу. Десять лет назад, когда переехала в Калифорнию, она оказалась в Кастро впервые после рождения Руби и пыталась вообразить там Саймона, но вспоминалось лишь, как он от неё удирал по дороге в синагогу. Сейчас Варя представляет его опять и на этот раз видит новым, незнакомым. По дороге от ресторана «Клифф-Хаус» к старому военному госпиталю и парку «Маунтин-Лейк» Варя мысленно видит Саймона на руинах общественного бассейна Сатро, где когда-то могли купаться десять тысяч человек. Неизвестно, гулял ли Саймон среди здешних утёсов, ведь от Кастро до Ричмонда автобусом минут сорок пять, а то и дольше. А впрочем, неважно. Он здесь, среди кустов сирени, его волосы треплет морской ветерок; он показывает дорогу, и Варя идёт следом.

Дома её ждёт письмо от Майры.


Дорогая Ви! 

Одиннадцатое декабря тебя устроит? Оказалось, четвёртого Эли занят, а Джонатану приспичило вытащить всех среди зимы во Флориду, вот сумасшедший! (Думаю, всё будет хорошо. Главное для меня — решиться всем объявить, что я и вправду выхожу замуж в Майами.) Напиши мне. 

С любовью, 

М. 


Джонатан преподаёт в университете в Нью-Полце. За четыре года до гибели Дэниэла умерла от рака поджелудочной железы его жена. Майра всегда считала, что он не в её вкусе. Когда Майра овдовела, он стал приносить ей обеды — «говяжья грудинка, только покупная; моя жена делала домашнюю», — сидел с ней рядом перед лекциями, когда её стали одолевать приступы паники. Через два года она поняла, что любит его.

— Это было постепенно, буквально со скоростью ледника, — призналась Майра Варе в скайпе во время очередного воскресного разговора. — Волей-неволей пришлось отступить.

Майра поставила на кофейный столик тарелку, поджала под себя ноги. По-прежнему миниатюрная, она стала более спортивной, поскольку, оставшись одна, пристрастилась к велопрогулкам — ездила из Нью-Полца на Медвежью гору, а мимо проносились леса, сливаясь в блёклое пятно, под стать её душевному состоянию.

— В каком смысле отступить? — спросила Варя.

— Я и сама задавала себе этот вопрос и поняла, что держит меня не боль и не вера. Я должна была отступиться от Дэниэла.

Полгода назад Джонатан сделал ей предложение. У него есть одиннадцатилетний сын Эли, Майра старается найти с ним общий язык. Варя будет подружкой невесты.


«Чего вы хотите?» — спросил её Люк, и честный ответ звучал бы так: вернуться в прошлое. Себе тринадцатилетней она велела бы не ходить к гадалке. Двадцатипятилетней — разыскать Саймона, простить его. Присматривать за Кларой, зарегистрироваться на еврейском сайте знакомств, не дать акушерке забрать ребёнка. Сказала бы себе, что умрёт, умрёт, все они умрут. Велела бы себе запомнить аромат Клариных волос, тепло объятий Дэниэла, пальцы Саймона, короткие и толстые. Боже, какие были у них руки — быстрые, как колибри, у Клары, изящные, беспокойные у Дэниэла. Она сказала бы себе, что на самом деле жаждет не бессмертия, а избавления от тревоги.

«А вдруг я изменюсь?» — спросила она много лет назад у гадалки в надежде, что ответ поможет ей избежать горя и неудач. «Обычно люди не меняются», — ответила ей та.

Семь вечера, небо неоновое, сияющее. Варя устраивается поудобнее в кресле. Возможно, в колледже она выбрала естественные науки за их логичность — слишком далеко отстояли они от гадалки с Эстер-стрит и её пророчеств. И всё-таки была в её вере в науку и доля бунтарства. Варя боялась, что будущее предопределено, и в то же время надеялась, всей душой надеялась, что еще не поздно ждать сюрпризов от жизни, а заодно и от себя самой. Хотела верить, как Клара, что мир шире наших представлений о нём.

Теперь она вспоминает, что сказала ей Майра после похорон Дэниэла. Они присели под деревом; сыпал мелкий снежок, и все понемногу расходились по машинам. «Мы с Кларой не были знакомы, — сказала Майра, — но я почти понимаю её, самоубийство — вполне логичный поступок. Продолжать жить — вот что нелогично, день за днём куда-то двигаться, будто бы так и надо».

Но Майра выжила. Сделала невозможное. Если кто-то выжил, справился с горем, это всегда кажется невозможным, представляется чудом. Варя думает о своих коллегах — корпят над пробирками и микроскопами, пытаясь воссоздать процессы, уже существующие в природе. Turritopsis dohrnii,  медуза величиной с бусинку, умеет в случае угрозы превращаться из взрослой особи в незрелую и обратно. Лягушки зимой промерзают до твёрдого состояния — сердце не бьётся, кровь застывает, — а весной оттаивают и снова скачут. Периодические цикады живут выводками под землёй, питаясь соками корней деревьев. Можно подумать, они мертвы, и, пожалуй, это отчасти правда — неподвижные, молчаливые, затаились под землёй, на полуметровой глубине. И однажды ночью, спустя семнадцать лет, весь выводок выходит на поверхность. Они залезают на соседние растения, с тихим шорохом опускаются на землю их сброшенные шкурки. Тельца их полупрозрачны и мягки. В темноте они поют.


36

В начале июля Варя едет в «Добрые руки» — раз в неделю она навещает мать. Герти так и сияет: Руби приехала. Для Вари загадка, зачем девушке-студентке каждое лето по собственному почину проводить две недели в доме престарелых, но Руби предложила это ещё первокурсницей и с тех пор ни разу не отступила от своего плана. «Добрые руки» в восьми часах езды от Калифорнийского университета, где Руби осталось учиться год. Каждый раз она налетает пёстрым вихрем — солнечные очки, браслеты, сарафаны, туфли на платформе — и грозного вида белый «рейндж ровер» в придачу. Руби играет с вдовушками в маджонг, читает Герти вслух книги, которые изучает на литературных курсах, а вечером накануне отъезда даёт волшебное представление в столовой. Желающих посмотреть так много, что стульев на всех не хватает, приходится нести из библиотеки. Старушки смотрят затаив дыхание, как дети, а потом выстраиваются в длинную очередь, спеша рассказать, как встречались с братом Гудини или видели, как женщина скользила над Таймс-сквер по верёвке, держась за неё зубами.

— И что же ты собираешься теперь делать? — спрашивает Герти у Вари. — Ты ведь на работу уже не вернёшься?

Герти сидит в кресле с банкой маринованных огурцов на коленях. Руби, лёжа на бабушкиной кровати, играет в телефонную игру под названием «Кровавая Мэри». Дойдя до пятого уровня, она передаёт телефон Варе — та всегда с наслаждением давит шустрый, прыткий помидор, который преграждает путь к сельдерею.

— На работу-то я вернусь, — поправляет Варя, — только уже не в Институт Дрейка.

Матери она сказала, что допустила серьёзную ошибку, нарушив ход эксперимента. Скоро — наверное, когда уедет Руби — она расскажет и о Фриде, и, главное, о Люке. Их с Люком узы были поначалу так хрупки, что Варя боялась сглазить, теперь они хоть немного окрепли, и всё-таки страшно потерять его так же внезапно, как обрела. Они начали переписываться, присылать друг другу открытки, фотографии и прочие мелочи. В мае Люк прислал фотографию, где он со своей новой подружкой, Юко. Юко ему по плечо, с


убрать рекламу







косой чёлкой, кончики волос выкрашены в розовый цвет. На фото она делает вид, будто поднимает Люка, — тот закинул ногу ей на плечо, и оба жмурятся от смеха. Ещё через месяц Люк признаётся, что Юко и есть та его соседка по квартире, что представилась редактором из «Кроникл». «Тогда мы ещё не были влюблены», — спешит он добавить, но сначала он держал это в секрете, боясь, что Варя ее возненавидит.

Варя вспыхнула от радости: во-первых, Люк счастлив, а во-вторых, ему небезразлично её мнение. На этой неделе она проезжала мимо фермерского киоска с рекламой домашних фруктовых консервов и, свернув на обочину, засмотрелась на банки с ягодами, сверкающими при полуденном солнце, как драгоценные камни. Отыскав вишни, купила две банки, себе и Люку. Через десять дней от него пришёл ответ:


Не исключительные, но весьма качественные, плотные; миндальный привкус очень к месту — подчёркивает мускусную нотку, обогащает букет. 


Варя улыбнулась, перечитала открытку дважды. «Не исключительные, но весьма качественные». Что ж, не так уж и плохо, подумала она и отправилась в чулан за второй банкой — она её не открывала, дожидаясь ответа Люка.

— И куда же ты пойдёшь? — спрашивает, потупившись, Герти. — Не станешь же, как я, целыми днями дома сидеть, огурцы грызть.

И Варя слышит голоса сестры и братьев. «Тоже мне повод для беспокойства!» — сказала бы Клара. А Дэниэл: «Представьте — Варя дома сидит, огурцы ест! Ну уж это на неё не похоже». В последнее время они ей чудятся всюду. Вот подросток выходит на вечернюю пробежку во двор — точно так же бегал и Саймон вокруг их дома на Клинтон-стрит прохладными летними вечерами. Барменша за стойкой улыбается Клариной улыбкой — лукавой, искристой. Варя мысленно советуется с Дэниэлом. Он всегда был ей близок — ипо возрасту, и по устремлениям, и для семьи опора. На него всегда можно было положиться: он и о Герти заботился, и Саймона пытался вернуть домой.

Год за годом Варя душила в себе воспоминания. Но сейчас, когда она воскрешает их в столь яркой, чувственной форме, словно перед ней живые люди, а не призраки, — происходит чудо. Свет внутри неё — огоньки в домах, погасшие много лет назад, — вспыхивает вновь. — Может, буду преподавать, — отвечает Варя.

В аспирантуре она вела занятия у студентов, и за это её освободили от платы за обучение. Она и не думала, что на такое способна, — перед первым занятием её стошнило в раковину в женском туалете, даже до унитаза не добежала, — но вскоре занятия стали для неё источником силы: все эти лица, обращённые к ней в ожидании и надежде. Разумеется, не все были обращены к ней, попадались и спящие, но их-то в глубине души она и любила больше всех, хотела расшевелить во что бы то ни стало.


Вечером накануне отъезда Руби Варя приходит на представление. Пока Руби готовит к выступлению столовую, Варя и Герти ужинают в Гертиной комнате. Варя думает о своей семье — что сказали бы братья, сестра, Шауль, увидев Руби на сцене, — и в странном, неверном закатном свете она вдруг заводит разговор, который никогда и не думала начинать. О гадалке с Эстер-стрит. Описывает тот июльский день, жару, накрывшую город плотным одеялом, рассказывает, как ей было страшно подниматься по лестнице, как они по одному заходили к гадалке. Передаёт их разговор в последнюю ночь траура по Шаулю — потом оказалось, что тогда они, все четверо, в последний раз были вместе.

Герти слушает, не поднимая глаз. Глядя в стаканчик с йогуртом, она орудует ложкой так сосредоточенно, что Варя думает: а вдруг сегодня плохой день и Герти отключилась? Выслушав Варю, Герти вытирает салфеткой ложку и кладёт на поднос, осторожно прикрывает стаканчик крышкой из фольги.

— Как вы могли поверить в эту чушь? — спрашивает она вполголоса.

Варя беззвучно открывает рот. Герти ставит стаканчик на поднос рядом с ложкой и смотрит на Варю негодующе, по-совиному округлив глаза.

— Мы же были детьми, — оправдывается Варя. — Она нас запугала. И, как бы то ни было, я считаю, что это не…

— Чушь! — решительно заявляет Герти, устраиваясь поудобнее в кресле. — К цыганке ходили? Только дурачки им верят!

— Ты и сама веришь во всякие глупости. Плюёшь через плечо, если встретишь похороны. Когда умер папа, ты хотела сделать эту штуку, когда вертят в воздухе живую курицу и читают…

— Это религиозный обряд.

— А плевки?

— А что тут такого?

— Чем ты их объяснишь?

— Невежеством. А ты чем оправдаешься? Нет у тебя оправданий, — заявляет Герти, не дождавшись ответа от Вари. — И это после всего, что я тебе дала, — и образование, и возможности! Современным человеком тебя растила! А ты вся в меня — почему же?

Герти было девять лет, когда фашисты захватили Венгрию. Её бабушку, дедушку и трёх сестёр её матери из Хайду отправили в Освенцим. Если веру Шауля Катастрофа упрочила, то веру Герти лишь подорвала. К шести годам она успела потерять обоих родителей. Удача, а не Бог, думала Герти, скорее правит миром, зло, а не добро. И стучала по дереву, скрещивала пальцы на счастье, кидала монетки в фонтаны, бросала рис на свадьбах. Молитва была для неё сделкой.

Теперь Варя понимает, что Герти подарила детям. Свободу неизвестности. Свободу выбирать судьбу. Шауль с этим согласился бы. Ему, единственному сыну эмигрантов, выбирать было почти не из чего. Смотреть в будущее или оглядываться назад казалось неблагодарностью, это значило бы искушать судьбу — когда перестаёшь ценить настоящее, рискуешь лишиться всего. Но Варе и остальным была дана и возможность выбора, и роскошь самоанализа. Они стремились повелевать временем, распоряжаться им. Но в погоне за будущим добились только того, что начали сбываться предсказания гадалки.

— Прости меня, — просит Варя со слезами на глазах.

— Не за что извиняться. — Герти ласково похлопывает Варю по руке. — Будь другой. — Но через миг она вдруг стискивает Варину руку пониже локтя и не отпускает, как Бруна Костелло в 1969-м. На сей раз Варя не отстраняется. Некоторое время они сидят молча. Вдруг Герти вздрагивает. — Так что она тебе сказала? — спрашивает она. — Когда ты умрёшь?

— В восемьдесят восемь. — Это так далеко, что кажется почти непозволительной роскошью.

— Так чем же ты недовольна?

Варя прикусывает щёку, сдерживая улыбку.

— Ты же сказала, что не веришь!

— Не верю, — фыркает Герти. — Но если б верила, то не жаловалась бы. По мне, так в восемьдесят восемь и умереть не страшно.


В половине восьмого они идут в столовую на представление. Небольшой помост служит сценой, две лампы по обеим его сторонам — прожекторами. Вместо занавеса одна из нянечек принесла красные простыни и водрузила на вешалку. Герти и её подруги принарядились, в столовой тесно. Зрители в зале связаны ожиданием, невидимым, как тёмная материя; оно сближает всех, подталкивает к сцене, навстречу Руби.

Открывается занавес — и вот она.

Благодаря Руби сцена преображается. Простыня становится настоящим занавесом, лампы — прожекторами. Клара могла заговорить кого угодно, строчила как из пулемёта, а Руби — прирождённый комик и каждого из зрителей умеет вовлечь в происходящее на сцене. И кое-что ещё отличает её от матери. Руби улыбчива, и речь её льётся плавно, без запинок. Случайно уронив мяч, она обращает всё в шутку, в смешную пантомиму. Непринуждённость. Руби увереннее в себе, в своём даре, чем была Клара.

«Ах, Клара! — думает Варя. — Видела бы ты свою дочь!» Весь вечер Герти не может наглядеться на внучку, будто смотрит любимый фильм и не хочет, чтобы он кончался. Когда последние зрители покидают зал, уже почти одиннадцать. Герти согласилась сесть в ненавистное кресло-каталку, но едет в нём, надувшись как индюк. Варя знает, время не остановить, как не отвести беду, постучав по дереву или сплюнув через плечо. И всё равно ей хочется крикнуть: «Не покидай меня!»


Руби ввозит Герти на каталке в комнату. Скоро она станет творить другие чудеса: зашивать раны, делать пункцию спинного мозга, принимать роды. А сегодня она и зал были единым целым, точно протянулись между ними невидимые нити, и Руби не хотелось, чтобы связь эта прервалась. Когда она стояла на сцене, глядя на зрителей и чувствуя единение со всеми, ей вспомнились малыши из детского сада, что гуляют иногда под окнами её квартиры в Лос-Анджелесе. Чтобы никто не отбился от группы, они шагают гуськом, держась за верёвочку. Вот и сегодня было так же, думает Руби. Один за другим хватались они за верёвочку держались.

«Не понимаю, зачем тебе быть врачом, зачем уходить со сцены, — до сих пор недоумевает отец. — Ты же столько радости приносишь людям!» Но Руби знает: продлить людям жизнь можно не только волшебством. В детстве Радж рассказал ей, какие слова произносила Клара перед каждым выходом. С тех пор те же слова произносит и Руби. Сегодня она стояла по ту сторону занавеса, сложив ладони в замок. Слышно было, как скрипят стулья, как шепчутся зрители, шуршат самодельными программками.

— Я всех вас люблю, — прошептала Руби. — Всех вас люблю, люблю, люблю.

И, раздвинув занавес, шагнула на сцену.

Благодарности

 Сделать закладку на этом месте книги

Я от души благодарна многим людям, которые помогли мне в работе над романом.

Эта книга не появилась бы на свет без двух удивительных женщин, без их веры, труда и содействия. Маргарет Райли Кинг, мой агент, родная душа и просто рок-звезда, спасибо за вашу поддержку, преданность и сеансы психотерапии два раза в месяц. Каждый раз всё начинается с вас. Салли Ким, мой редактор, спасибо за ваш блестящий ум, страсть и кристальную честность. Работать с вами для меня величайшая честь и одна из самых больших радостей в жизни.

Лучшей издательской команды невозможно вообразить. Мне посчастливилось работать с Трейси Фишер, Эрин Конрой, Эрикой Нивен, Хейли Хайдеман и Челси Дрейк в WME, с Айваном Хелдом, Даниэль Спрингер, Кристин Болл, Алексисом Уэлби, Эшли Макклей, Эмили Ойлис и Кэти Макки в Putnam  и со всей командой издательства Penguin.  Спасибо и вам, Гейл Берман, Дани Горин, Джо Эрли и Рори Кослоу из Jackal,  за вашу работу на телевидении.

Я в долгу перед многими писателями, кинематографистами, учёными и другими специалистами, чей труд сыграл ключевую роль в моих исследованиях. Среди основных источников: «Тонкое искусство в разных мирах: игра и работа на публику в гадании рома» (Рут Элейн Андерсен); документальный фильм Дэвида Вайсмана «Я здесь был»; «Спрятать слона: как фокусники изобрели невозможное и научились исчезать» (Джим Штайнмайер), а также биография Тины Клайн, цирковой артистки-новатора, которая изобрела «Хватку жизни» и стала прототипом Клары-старшей («Королева и фея цирка: воспоминания о Тине Клайн», Джанет М. Дэвид). Лейтенант Скотт Грегори консультировал меня по вопросам, связанным с военной службой Дэниэла; Дебора Роббинс и Боб Ингерсолл любезно поделились своим опытом работы с приматами. Институт геронтологии Бака в Новато, штат Калифорния, послужил прообразом Института Дрейка, но, кроме внешнего облика здания и общей тематики работы, Институт Дрейка полностью вымышлен. И наконец, я не смогла бы написать главы, посвящённые Варе, если бы не специалисты по вопросам долголетия, согласившиеся со мной побеседовать, в том числе доктора Рики Колман, Стефано Пираино и Дэниэл Мартинес, а также сотрудники Национального центра приматологии в Висконсине. Всё это стало основой для Вариного исследования, но само оно тоже вымышлено, как и Институт Дрейка, и не отражает никакую из существующих работ.

Бесконечная любовь и благодарность моим родным и друзьям — моим первым читателям и помощникам. Родители — самые мои верные и горячие сторонники; для меня счастье быть вашей дочерью, спасибо за всё. Ли Круг, моя бабушка и путеводная звезда, стала первой читательницей романа. Спасибо моим талантливейшим друзьям: Александре Гольдштейн — за редакторский дар и за дружбу длиною в жизнь; Ребекке Данэм — за интеллектуальные беседы; Бриттани Кавальяро — за горячую поддержку; Пияли Бхаггачарья — за мудрое сердце; Эндрю Кею и Александре Демет — за братскую и сестринскую любовь. Мардж Уоррен и Боб Бенджамин помогли мне многое узнать о Нью-Йорке середины двадцатого века и о жизни эмигрантов. Джуди Митчел, вы навсегда мой дорогой друг и наставница.

Джордан и Габриэль, мои братья, эта книга и для вас тоже.

И наконец, господи, что мне сказать о Натане? Нелегко быть мужем писательницы. Со стороны может показаться, что тебе это даётся без усилий, но я-то знаю, сколько за этим стоит головоломных вопросов, редакторской работы, дружеской теплоты и поддержки. У тебя самое преданное сердце, самый быстрый ум и широкий всеохватный взгляд, который помогает мне вовремя спуститься с небес на землю. Навсегда спасибо.


Примечания

 Сделать закладку на этом месте книги

1

 Сделать закладку на этом месте книги

Настольная игра с фишками и кубиком. — Здесь и далее примеч. перев. 

2

 Сделать закладку на этом месте книги

«Волшебник пинбола» (Pinball Wizard)  — композиция группы The Who  из рок-оперы «Томми».

3

 Сделать закладку на этом месте книги

«Стоунволл-инн» (Stonewall Inn ) — гей-бар на Кристофер-стрит в манхэттенском квартале Гринвич-Виллидж. В 1969 г. полицейская облава в «Стоунволл-инн» привела к первому крупному протестному выступлению геев, вошедшему в историю как «стоунволлские бунты». В 2000 г. «Стоунволл-инн» объявлен национальным историческим памятником.

4

 Сделать закладку на этом месте книги

Джеймс Эрл Рей (1928–1998) — предполагаемый убийца Мартина Лютера Кинга. Был приговорён судом к 99 годам заключения.

5

 Сделать закладку на этом месте книги

Серхан Бишара Серхан (р. 1944) — палестинец, антисионист; согласно общепринятой версии, 5 июня 1968 г. застрелил Роберта Кеннеди, кандидата в президенты СИТА. В 1969 г. был приговорён к смертной казни, впоследствии приговор был смягчён до пожизненного заключения.

6

 Сделать закладку на этом месте книги

Кугель — блюдо традиционной еврейской кухни, вид запеканки (на идише означает «круглый»).

7

 Сделать закладку на этом месте книги

Так называют в Индии бабушку по отцовской линии.

8

 Сделать закладку на этом месте книги

Авода Зара (букв, «служение чужим», т. е. идолопоклонство) — в иудаизме один из трактатов Талмуда, посвящён взаимоотношениям между иудеями и язычниками, запрещает идолопоклонство в любой форме.

9

 Сделать закладку на этом месте книги

Криа (доел, «разрывать») — еврейский траурный обычай: во время похорон родные покойного надрезают свою одежду в области сердца.

10

 Сделать закладку на этом месте книги

Шива — первые семь дней траура в еврейской традиции.

11

 Сделать закладку на этом месте книги

Миньян — в иудаизме кворум из десяти взрослых мужчин (старше 13 лет), необходимый для общественного богослужения и для ряда религиозных церемоний. Миньян нужен для того, чтобы произнесённая молитва считалась молитвой всей общины, а не индивидуальной.

12

 Сделать закладку на этом месте книги

Здесь имеется в виду игра, где ведущий отдаёт остальным игрокам приказы, начинающиеся со слов «Саймон говорит…».

13

 Сделать закладку на этом месте книги

Фейгеле (идиш)  — птичка, но на сленге так называют гомосексуалов.

14

 Сделать закладку на этом месте книги

«Диггеры» (The Diggers)  — уличный импровизационный театр в районе Хайт-Эшбери в Сан-Франциско в 1966–1968 гг.

15

 Сделать закладку на этом месте книги

Гэри Снайдер (р. 1930) — американский поэт, эссеист, преподаватель, представитель битничества и «Сан-Францисского ренессанса». 14 января 1967 г. вёл самый крупный митинг-концерт хиппи, собравший более 20 тыс. человек, на стадионе для поло в парке «Золотые ворота».

16

 Сделать закладку на этом месте книги

Движения танца гоу-гоу.

17

 Сделать закладку на этом месте книги

Вниз (фр.). 

18

 Сделать закладку на этом месте книги

«Поправка номер шесть» («Инициатива Бриггса») — законопроект, предложенный в 1978 г. Джоном Бриггсом, о принудительном увольнении из государственных школ гомосексуальных учителей.

19

 Сделать закладку на этом месте книги

«Дайки на байках» (Dykes on Bikes,  Лесбиянки на мотоциклах, англ.)  — международная сеть лесбиянок, предпочитающих мотоциклы как средство передвижения. Впервые появились на гей-параде в Сан-Франциско в 1976 г.

20

 Сделать закладку на этом месте книги

Харви Бернард Милк (1930–1978) — американский политический деятель, первый открытый гей, избранный на государственный пост в штате Калифорния. Убит 27 ноября 1978 г. в Сан-Франциско.

21

 Сделать закладку на этом месте книги

«Чёрный ящик» (Black box theatre)  — небольшой экспериментальный театр с минимумом декораций, обычно такие театры устраивали в заброшенных зданиях — бывших кафе, магазинах, складах.

22

 Сделать закладку на этом месте книги

«Суда» (Sula,  1972) — роман американской писательницы Тони Моррисон о судьбе афроамериканки в Огайо в период между двумя мировыми войнами; в 1973 г. выдвигался на Национальную книжную премию США.

23

 Сделать закладку на этом месте книги

«Человек футбола» (The Football Man,  1968) — книга знаменитого спортивного обозревателя Артура Хопкрафта, сборник его лучших статей о футболе.

24

 Сделать закладку на этом месте книги

Линн Суонн (р. 1952) — игрок в американский футбол, преподаватель, политический деятель.

25

 Сделать закладку на этом месте книги

Со-де-баск (фр. saut de basque,  «прыжок басков») — прыжок с одной ноги на другую с поворотом в воздухе.

26

 Сделать закладку на этом месте книги

«Медведи» (англ. Gay Bears ) — субкультура гомо- и бисексуальных взрослых мужчин, воплощающих грубую маскулинность. В 1970-х в Сан-Франциско так называли любого гомосексуала с бурным волосяным покровом.

27

 Сделать закладку на этом месте книги

После Второй мировой войны в байкерских клубах, основанных ветеранами-гомосексуалами, сформировалась подчеркнуто маскулинная, милитаристская субкультура с элементами садомазохизма и фетишизма. Самоназвание — leathermen,  «мужчины в коже» (англ.). 

28

 Сделать закладку на этом месте книги

Сленговое слово, обозначающее сделанное вручную из бутылки приспособление для курения наркотических веществ.

29

 Сделать закладку на этом месте книги

Хмонги — этническая группа родом из горных областей современных КНР, Вьетнама, Лаоса и Таиланда. Входят в группу народов мяо в Южном Китае.

30

 Сделать закладку на этом месте книги

«Шанти» — добровольческая организация, основанная в 1974 г. Чарлзом Гарфилдом. Добровольцы «Шанти» помогают больным СПИДом, раком и другими опасными заболеваниями.

31

 Сделать закладку на этом месте книги

Хайт-Эшбери — квартал Сан-Франциско, центр культуры хиппи.

32

 Сделать закладку на этом месте книги

Лоуренс Ферлингетти (р. 1919) — американский поэт, художник, общественный деятель, представитель бит-поколения.

33

 Сделать закладку на этом месте книги

Ирвин Аллен Гинзберг (1926–1997) — американский поэт, основатель битничества.

34

 Сделать закладку на этом месте книги

Бат-мицва — еврейский праздник совершеннолетия девочки (i2 лет и 1 день).

35

 Сделать закладку на этом месте книги

Хафтара, Гафтара, Афтара или Гафтора (от ивр.  «освобождение») — название отрывка из книги Пророков, завершающего публичное чтение недельной главы из Торы в субботу, праздники и посты.

36

 Сделать закладку на этом месте книги

Эль мале рахамим («Бог, исполненный милосердия») — поминальная молитва.

37

 Сделать закладку на этом месте книги

Дни трепета (Десять дней раскаяния) — в иудаизме дни между Новым годом (Рош а-Шана) и Днём искупления (Йом-Кипур).

38

 Сделать закладку на этом месте книги

Махзор — в иудаизме молитвенник, содержащий молитвы на праздники Рош а-Шана и Йом-Кипур.

39

 Сделать закладку на этом месте книги

Харосет — блюдо еврейской национальной кухни, смесь орехов, свежих или сушёных фруктов, специй и сладкого вина. Символизирует глину, которую использовали для строительного раствора рабы-евреи в Египте.

40

 Сделать закладку на этом месте книги

Спи, малыш, усни. Масло, хлеб и сахар (хинди). 

41

 Сделать закладку на этом месте книги

Галаха — традиционное иудейское право, совокупность законов и установлений иудаизма, регламентирующих религиозную, семейную и общественную жизнь евреев.

42

 Сделать закладку на этом месте книги

Димсам — лёгкие блюда, которые по китайской традиции подают с чашкой чая, как правило, до обеда.

43

 Сделать закладку на этом месте книги

Лас-Вегас-Стрип (или просто Стрип) — участок бульвара Лас-Вегас, где находится большинство крупнейших гостиниц и казино, при этом Стрип лежит за пределами самого города.

44

 Сделать закладку на этом месте книги

Немецко-американский дуэт эстрадных артистов Зигфрида Фишбахера и Роя Хорна, ставших известными благодаря своим представлениям с белыми львами и белыми тиграми.

45

 Сделать закладку на этом месте книги

Кидуш — еврейский обряд освящения бокала вина. Совершается перед вечерними и утренними трапезами шаббата и праздников.

46

 Сделать закладку на этом месте книги

Шофар — еврейский ритуальный духовой музыкальный инструмент, сделанный из рога животного. В него трубят во время богослужения на Рош а-Шана (еврейский Новый год), Йом-Кипур (Судный день) и в ряде других случаев.

47

 Сделать закладку на этом месте книги

Здесь и далее Талмуд в переводе Н. Переферковича.

48

 Сделать закладку на этом месте книги

Гадание (цыг.) 

49

 Сделать закладку на этом месте книги

Гарри Фредерик Харлоу (1906–1981) — американский психолог, известен своими исследованиями природы привязанности. Большинство экспериментов проводил на макаках-резусах, своими опытами заработал зловещую репутацию.

50

 Сделать закладку на этом месте книги

Эвоки (англ. Ewoks)  — раса маленьких мохнатых существ из фантастической саги «Звёздные войны».


убрать рекламу













На главную » Бенджамин Хлоя » Бессмертники.