Название книги в оригинале: Гнатюк Юлия Валерьевна. Деревянная книга

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Гнатюк Юлия Валерьевна » Деревянная книга.



убрать рекламу



Читать онлайн Деревянная книга. Гнатюк Юлия Валерьевна.

Валентин Гнатюк, Юлия Гнатюк

Деревянная книга

 Сделать закладку на этом месте книги

© Гнатюк, В.С., Гнатюк, Ю.В.

© ООО «Издательство АСТ»

Пролог

 Сделать закладку на этом месте книги

Лета 1676 от Р.Х. Харьковщина


Полковник чувствовал себя уставшим. И эти сожженные книги… Они так и продолжали стоять перед глазами. В жилах полковника текло много разных кровей, но более всего от вольных донских казаков и гордых польских шляхтичей. Как человек весьма образованный, в глубине души он сокрушался гибели редкостных вещей. Огню все одно, что глодать, книги или поленья, а каким украшением книжного собрания могли стать деревянные дощечки!

Солнце уже стало изрядно припекать, когда Донец-Захаржевский вместе с полковым писарем и двумя казаками въехал на широкий двор городской управы. Следом вкатилась телега, которой правил пожилой хитроватый казак Евлампий с пышной окладистой бородой.

Сам харьковский воевода Ерофей Захарович Молодецкий, невысокого роста, плотный и осанистый, стоя на заднем крыльце, распекал за что-то караульного пристава.

Увидев вьезжающих, воевода, пригрозив приставу в другой раз отправить самого за караул, отпустил его коротким повелительным жестом. Пристав мигом исчез с глаз долой.

Воевода спустился с крыльца навстречу Захаржевскому, с которым они были давние приятели.

– Рад, рад видеть тебя, Григорий Михайлович!

– Здравствуй, Ерофей Захарович! – отвечал Захаржевский, спешившись и отдав казаку поводья. – Вот приехал у тебя бумаги фуражные подписать да распоряжения кой-какие. Прошка! Подай его милости наши хартии!

Писарь с почтительным поклоном передал подготовленные бумаги.

– Ну-ну, – пробормотал воевода, – поглядим. Отнеси покуда мне на стол, нехай мой старший писарь проглядит, а я потом подпишу.

Прохор пошел в здание управы.

– А это что? – спросил воевода, кивнув на телегу, из которой казаки выгружали увесистый бочонок.

– Гостинец, – улыбнулся Захаржевский. – Не побрезгуй, Ерофей Захарыч, прими. Это крымское вино.

Воевода ласково погрозил пальцем:

– Ох, чую, Григорий Михайлович, ежели б не оказия, так и не заехал бы к старому другу! Ну ладно, ладно, – успокаивающе похлопал он Захаржевского по плечу. – Слыхал о твоих заботах, имение приобрел, дом новый строишь…

– Твоя правда, Ерофей Захарыч, – развел руками Захаржевский, – столько хлопот. Но уже дело вроде к концу движется, Бог даст, к осени въедем. Так что уважь, милости прошу на новоселье с супругой и детьми!

– Непременно, непременно. А сейчас пойдем, Григорий Михайлович, отобедаем да кваску выпьем холодненького, жара какая сегодня! – воевода, сняв фуражку, вытер платком вспотевшую лысину и шею.

– С удовольствием, – согласился Захаржевский, – с раннего утра в дороге, торопились, чтоб на торг поспеть.

Обедали в комнате, выходившей окнами на городскую площадь. Целовальник принес жирный малороссийский борщ с чесночными пампушками, гречневую кашу с телятиной и печеных угрей. На десерт – холодец из крыжовника, фрукты. Поставил водку в турецком серебряном кувшинчике и серебряные чарочки.

– Прошу без церемоний, у нас все по-простому, – пригласил воевода и велел прислужнику. – Принеси-ка, братец, нам еще того вина из бочки, что пан полковник прислали, отведаем!

– Слушь, Ваша ясновельможность!

– Давай выпьем, Григорий Михайлович, за нас, старых вояк. Славный был тогда поход на Крым, как мы турок с татарами били! А нынче уж не то, хлипкий народ пошел… Ну, со свиданьицем!

Выпив, крякнули и принялись за еду.

– Ерофей Захарович, – спросил Захаржевский, управившись с борщом, – я вижу, на площади срубы поставлены, и народ собирается, никак казнь намечена?

– Да, Указ Государев намедни получили по делу чернокнижников, – отвечал воевода, беря кусок угря.

– Припоминаю, – наморщил лоб Захаржевский, – года два тому тоже какого-то колдуна взяли?

– Это он самый и есть. Пока дознание вели, свидетелей опрашивали, три селения по сему делу привлечено было, около сотни человек. Потом дело Государю отправили. Теперь вот дождались Высочайшего Указа. Сгорит нынче колдун вместе с братом своим и книгами богомерзкими. Ох, грехи наши тяжкие! – вздохнул воевода, перекрестившись на висевшую в углу икону. – Раньше много их было, – продолжал он, наливая вина из резного деревянного ковша в чарочку, – я имею в виду, колдунов и ведьм всяких, в каждом селении водилось не менее чем по пяти человек. Да прежний наш самодержец, благочестивейший царь Алексей Михайлович, извел бесовское племя, ох и сгорело их сколько, доложу тебе! Нынче такие дела уже не часто встретишь, так что советую поглядеть. Доброе вино! – похвалил воевода и принялся за кашу.

– А этот, видно, весьма опасен?

– Еще как! Еретическими наговорами из волшебных книг людей портил и прельщал, к малым детям и больным в дом ходил и чинил над ними бесовские волхвования. За подобные дела уже дважды был бит плетьми и к нам в украинные земли на поселение сослан. Однако и тут от своих богомерзких дел не отрекся. Сельский поп с дьячком челобитную подали, да еще сродственники тех, кто чародейством испорчены были или померли. Когда сыск производили, на дальней заимке толченых трав несколько мешков взяли, узлы с пучками всякими и кореньями, а книг разных отреченных, почитай, целый воз! Так-то, дражайший Григорий Михайлович, это тебе не ваши полковые дела!

– Что же, колдун во всем сознался?

– Под пытками попробуй, не сознайся. Один, правда, покрепче оказался. Зато брат его, как только дьяк пятки поджарил, сразу про все рассказал. Да и свидетелей столько, и книги – признавайся, не признавайся, а еретичество налицо.

Шум на площади усилился и перешел в тревожное гудение.

– Видать, чернокнижников везут, – сказал, поднимаясь, воевода. Перекрестившись в святой угол, воевода с полковником надели головные уборы и пошли к выходу.

В это время со стороны двора донеслась громкая перебранка. Выйдя на заднее крыльцо, увидели приказного дьяка, который ругался с караульным приставом.

– А я реку, давай лошадь с телегой, да поживей, душа твоя нечестивая! Вишь, колдунов уже везут. Что ж мне, эдакую пропасть узлов окаянных на плечах прикажешь тащить к срубам, ирод ты великогрешный, а?

– Ну, нету телеги, с утра об этом думать надо было, а теперь все лошади и возы по делам разосланы.

– А я с утра не мог про сие думать по причине важных и спешных государственных дел! – желчно кричал дьяк, тряся козлиной бородкой.

– В кружечной ты свои дела справлял, думаешь, мне не ведомо? – зло отвечал пристав.

От этих слов дьяк взвился, как ужаленный, и заверещал еще громче, брызгая слюной.

Воевода поморщился, будто откусил пересоленный огурец.

– Ох, и мерзопакостный голос!

Захаржевскому вдруг ясно представилось, как этот тщедушный дьячок с вкрадчивым ядом в голосе подзадоривал узников: «Не помнишь, кого ворожбе обучал? Так сейчас, голубь ты мой сизый, поможем… Ну-ка, Федька, подсыпь горяченьких углей молодцу под пятки, может Господь память-то ему возвернет! Поболе сыпь, не жалей для спасения души грешной!»

– Голос и впрямь не серебро, – согласился полковник. – А пущай берет мой воз, – предложил он. – Евлампий все одно прохлаждается.

– Афанасий! – окликнул воевода. – Вот пан полковник дозволяют свой воз взять, а про твои грехи мы после потолкуем. – Митрофан, – обратился он к приставу, – неси ключи от амбара, открывай, да грузите все, живее!

Обрадованные пристав с дьяком поспешили к амбару, где под караулом в отдельной каморе хранились отобранные у чародеев вещи, травы и прочие доказательства их зловредной деятельности.

– Евлампий, подавай к амбару! Федор, Григорий, подсобите! – окликнул полковник казаков.

Под визгливые покрикивания дьяка казаки стали выносить из каморы скарб чернокнижников. Воевода с полковником тоже подошли к возу, на котором уже высилось несколько мешков с травами, а из широкого, связанного концами рядна торчали коренья.

– Все сразу не поместится, траву потом, следующим ходом, давай первым делом богомерзкие книги! – распоряжался дьяк.

Дюжий казак Григорий, подойдя, грохнул тяжелый полосатый чувал, старый, с проеденными мышами дырками. Гнилая завязка лопнула, и из прорехи высыпалось несколько деревянных дощечек с вырезанными на них не то буквами, не то знаками.

Захаржевский взял одну из дощечек, повертел, ковырнул ногтем облезшее покрытие.

– По всему, старинные доски, – обратился он к воеводе. – Дерево вон какое темное, лак почти стерся, кое-где шашель начинает бить… – Полковник потянул из разорвавшегося чувала вторую доску, но вместо одной вытащил целую связку дощечек, скрепленных с одной стороны железными кольцами. – Гляди, Ерофей Захарович, – удивился Захаржевский, беря связку, – и впрямь книга, только деревянная. Едва ли и сам чернокнижник мог ее прочесть, как думаешь? Я библио теку давно собираю, книги люблю, но таких никогда не видал. Слыхивал только, что были когда-то деревянные книги, а вот в руках впервые подержать довелось…

Воевода вскользь взглянул на дощечки и только махнул рукой.

Казак принес еще охапку книг, высыпал их на толстый слой сена, устилавшего дно, и снова скрылся в проеме амбара.

Глаза Захаржевского обратились на большую книгу в красном сафьяновом переплете с полуистертой вязью золоченых букв. Сафьян был местами протерт насквозь, но углы, окантованные серебряными накладками тонкой чеканки, остались целы, и книга имела еще довольно приличный вид.

Захаржевский взял ее, раскрыл. Внутри на тонких пергаментных листах красными, частью, выцветшими чернилами, был выписан удивительным каллиграфом рукописный текст, заглавные буквицы которого переплетались с дивными растениями и птицами. С трудом полковнику удалось разобрать первые слова в сложной вязи заглавия: «Сказъ о Св…ве. ромъ…нязе кiевскомъ».

Что за «Св-ве»? Савве? Или святом Савле? Постой!»…нязе кiевском» – может быть «о Святославе, князе киевском»?

– Ерофей Захарович, Ваша милость! – доложил пристав. – Чернокнижников привезли!

– Заканчивайте скорей! – поторопил воевода. – Идемте, Григорий Михайлович.

– Да, да, сейчас, – отвечал Захаржевский, кладя книгу обратно. Мельком выхватил названия других книг, записанных, видимо, самим чернокнижником от руки неровными буквами: «Звездочтец», «Громовник», «Коледник», «Волховник». Уловив на себе пристальный взор Евлампия, спохватился, что слишком увлекся просмотром еретических книг, и поспешил вслед за воеводой.

Евлампий принялся плотнее укладывать мешки и связки. Наконец, дьяк уселся рядом на передок и приказал:

– Трогай!

Воз выехал со двора управы и, сопровождаемый казаками, направился к срубам.

Воевода, переговорив со стрелецким начальником, велел подать коней, и они с Захаржевским верхом поехали сквозь расступающуюся толпу к центру площади.

Стрельцы в своих красных кафтанах бердышами оттесняли слишком любопытных зевак, пытавшихся проскочить сквозь оцепление.

– Все готово, вашь Высокородие! – доложил стрелецкий сотник. – Можно начинать!

Воевода огляделся и, найдя, что все идет как надо, согласно кивнул.

Осужденные, доставленные под усиленным караулом на специальной телеге в железной клетке и закованные в цепи, сидели отрешенно, не глядя на теснящуюся вокруг толпу, словно не они являлись причиной предстоящего действа.

Клетку отворили, буквально выволокли оттуда братьев, потому что сами они идти уже не могли, и потащили к срубу. Палачи и их подручные помогли караульным втащить осужденных на помост и приковали с двух сторон к столбу на всеобщее обозрение.

Кто из братьев старше, теперь судить было трудно, оба представляли ужасное зрелище: одинаково измученные и изувеченные пытками, обросшие, в изодранных рубахах и портах на тощем теле. Оба, видимо, отличались прежде недюжинным здоровьем, если смогли вынести все пытки, не помереть и не сойти с ума, как это происходило со многими. В таком случае высшему начальству отписывалась бумага, что означенные люди удавились, отравились зельем, учинили над собой смертоубийство, либо просто «померли за караулом своею смертью».

Один из братьев был понур, с потухшими очами, и лишь стонал, когда его вывороченные в суставах руки и ноги крепко пригвождали к дереву.

Второй, что пониже ростом, окидывал площадь странным жутко горящим взором.

– Не гляди колдуну в глаза! – крикнул кто-то в толпе неподалеку, – положит заклятие, потом уже никто не снимет!

– Точно, в предсмертный час у него самая сила, ее демоны приумножают, так вокруг и вьются. Детей, детей прячьте!

Когда колдунов привязали к столбу, приказной дьяк с царской хартией и печатью на шнуре гордо взошел на помост, прокашлялся и стал громко читать своим высоким дребезжащим голосом:

– По Высочайшему Указу… Великого государя, царя, самодержца всея Великия и Малыя и Белыя Руси… Ввиду того, что многие незнающие люди в польских и украинных землях, забыв страх Божий и не памятуя смертнаго часу, и не чая за то себе вечные муки, держат отреченыя еретическия и гадательные книги, и письма, и заговоры, и коренья, и отравы, и ходят к колдунам и ворожеям, и на гадательных книгах костьми ворожат, и теми кореньями и отравы, и еретическими наговоры многих людей насмерть портят, и от тое их порчи люди мучатся разными болезнями и помирают, строжайше повелевается… 

Дьяк сделал многозначительную паузу и строго посмотрел на стоявших впереди свидетелей, проходивших по делу о колдовстве.

– Повелевается, – продолжал он, – чтоб люди те впредь никаких богомерзких дел не держались и те б отреченные и еретические книги, и письма, и заговоры, и гадательныя книжки, и коренья, и отравы пожгли и к ведунам и ворожеям не ходили, и ведовства не держались, и людей не портили! 

Притихшие было свидетели, услышав, что карательных мер к ним применять не будут, радостно зашевелились.

– Относительно же чернокнижников Тимошки и Софрошки Савиновых, – читал далее дьяк, добавив в голосе грозных нот, – которые от таких злых и богомерзких дел не отстали и Указ, воспрещающий бесчинства и чародейства, неоднократно нарушили, за то воеводе харьковскому Ерофею Захаровичу Молодецкому повелеваю дать сим злым людям и врагам Божиим отца духовного, сказать  братьям Савиновым их вину в торговый день при многих людях и казнить смертью – сжечь в срубе с кореньем и травы безо всякия пощады, а домы их разорить до основания, чтобы впредь злыя их дела николи нигде не вспомянулись, а иным неповадно было наговоры читать и людей до смерти кореньем отравливать… [1] Указ подписан… именем Великого самодержца Федора Алексеевича… Июля месяца, дня третьего, лета одна тысяча шестьсот семьдесят шестого от Рождества Христова…

Отец Иннокентий, назначенный духовником, уже поднимался на помост. Несмотря на жару, он был в полном облачении. Подойдя вначале к тому, что был выше ростом, стал говорить с ним. Захаржевский улавливал не все слова, он только видел бледное лицо приговоренного и глаза, полные смертной тоски, из которых, при обращении к нему священника, полились обильные слезы.

– Веруешь ли ты во Христа? – спросил, поднимая большой золотой крест, отец Иннокентий.

– Верую… – всхлипнул осужденный.

Священник снова спросил:

– Веруешь ли во Христа?

– Верую, отче! – с безысходной мольбой и отчаянием ответствовал тот.

И в третий раз вопросил духовник:

– Воистину ли веруешь?

– Воистину верую, отче!

– Слава тебе, Владыко, Христе Боже, человеколюбче, ибо примет смерть Софрон Савинов рабом твоим!

И, перекрестив широким знамением, духовник протянул крест для целования.

Как в предсмертной агонии дернулся осужденный навстречу, но почерневшие цепи, глухо звякнув, остановили порыв, и он, слегка коснувшись распятия губами, вновь обмяк и обреченно повис, понурив голову. Потом рванулся, задергался и стал истошно вопить:

– Люди добрые, за что? Невиновен я, православные, именем Христа и матушки нашей Богородицы лечил людей! У кого хошь спросите! Отпустите меня, а-а-а!

Женщины в толпе запричитали, завсхлипывали, истово крестясь.

– Он моему Митьке огневицу вылечил, – вполголоса со слезами на глазах сказала одна селянка другой.

– Цыть! – шикнула та. – Хочешь, чтоб и нас к еретичеству приписали? Молчи!

Отец Иннокентий между тем, тяжело отдуваясь, подошел ко второму еретику.

– Покайся, очисти душу перед кончиной! – сказал ему священник.

– Не в чем мне каяться, – ответствовал слабым, но твердым голосом осужденный, – не делал я людям зла…

– Перед Богом ответ держать будешь, подумай, не богохульствуй в свой смертный час. Гореть ведь будешь, окаянный, в вечной геенне огненной! – стал терять терпение духовник.

Возникла пауза.

Колдун поднял глаза, посмотрел в голубое небо, сощурился на жаркое солнце. Потом, как будто оттуда к нему пришла неведомая сила, расправил искалеченные плечи и заговорил окрепшим голосом:

– Перед честным народом, перед богом Всевидящим, перед небом этим синим и солнцем праведным, в сей смертный час, клянусь, что не творил зла ни людям, ни детям, ни скотам, а лечил их только во здравие! Да услышит меня Господь Всевышний и простит, и вы простите, люди добрые, ежели завинил в чем невольно…

– В глаза, в глаза не гляди! – вновь тревожно зашептал чей-то голос.

Отец Иннокентий поспешно осенил еретика знамением и приложил крест к его сухим губам. Резко повернувшись, чтобы идти, он вдруг почувствовал головокружение. Может, сказалась жара и плотный обед с водкой накануне, но в глазах потемнело, и священник, протянув руку вперед, покачнулся, подобно беспомощному слепцу.

Гул и ропот волной пробежали по толпе и замерли. В напряженной тишине стало слышно, как щебечут птицы, и шуршит на ветру солома у подножия сруба.

Быстрее всех опомнился дьяк, который имел немалый опыт в подобных делах и знал, что чародеи способны на всякие козни, особенно при стечении легковерного и неискушенного народа.

Метнувшись к отцу Иннокентию и поддержав его под локоть, дьяк рявкнул на оторопевших стрельцов:

– Чего столбами стоите, охальники? Не видите, оступился отец Иннокентий, подсобите, окаянные!

Двое стрельцов мигом влетели на сруб и бережно свели обмякшего духовника по деревянным ступеням.

Воевода тоже опомнился и махнул палачам:

– Поджигайте!

Смоляные факелы почти одновременно опустились в кипы соломы. Повалил густой белый дым, и тут же заполыхало яростно и жарко. Огонь, жадно поглощая сухую солому, перекинулся на щепу и дрова, облизывая их голодными языками пламени.

Дьяк подскочил к телеге Евлампия, стоявшей неподалеку.

– Живей! Давай в огонь скарб чернокнижников! – прикрикнул он на старого казака и, схватив мешок с травой, сам швырнул его в кострище и перекрестил ограждающим знамением.

Евлампий, ворча под нос, что не нанимался, дабы его лошадь пугали огнем и такими зрелищами, тоже стал таскать и бросать в огонь травы, книги и все прочее из телеги.

В несколько мгновений жар стал нестерпимым для прикованных к столбу еретиков, и воздух пронзили страшные душераздирающие вопли.

Люди на площади разом подались назад и закрестились еще истовее. Многие готовы были бежать прочь, но оцепление стрельцов сзади не позволяло никому покинуть площадь до конца казни. Всем следовало воочью убедиться в неотвратимости страшной кары за еретичество.

– За что? Спасите! А-а-а! – взывал один из чернокнижников.

– Прощай, брат! – кашляя и задыхаясь, хрипел второй. – Радуйся, конец нашим мукам пришел… Скорей бы… О-о-о! Люди, что ж вы творите?

Скоро их крики перешли в сплошной ужасающий вой.

Бабы заголосили, как полоумные. Крик казнимых как бы размножился, рассыпался по толпе женским и детским плачем.

Запах горящей человеческой плоти поплыл над площадью, и безумные стенания сжигаемых заживо скоро прекратились – они потеряли сознание, а может, уже умерли. Только площадь продолжала вопить, и к синему бездонному небу поднимался столб дыма и жирного пепла, вознося к Богу отданную ему жертву, жертву мерзкую и страшную – человеческую…

Когда сруб стал догорать, стрельцы сняли оцепление, и люди начали расходиться, делясь впечатлениями.

– Не жилец боле на этом свете отец Иннокентий, вот что я вам скажу, – уверенно говорил кто-то из мужиков.

– Да ему от жары дурно сделалось, – возразил второй.

– Не скажи! Это колдун порчу навел. А предсмертную порчу ничем снять нельзя, это тебе каждый скажет!

Скоро площадь опустела, люди, боязливо оглядываясь и крестясь, разошлись по торговым рядам, чтоб заняться тем, ради чего они приехали на торг: продать или купить товар.

Захаржевский вместе с воеводой вернулся в управу, забрал подписанные бумаги и отправился прикупить кое-что необходимое для нового дома.

Заночевать пришлось в Харькове, а на следующее утро полковник со своими спутниками выехал в имение. По объездной дороге им предстояло сделать около девяноста верст.

Проезжая мимо сгоревшего сруба, казаки перекрестились, с опаской глядя на еще дымящееся кострище.

За несколько часов хорошего хода почти добрались до места. Перед поворотом на Великий Бурлук казаки и писарь распрощались с Захаржевским и направились в расположение полка.

Донец-Захаржевский верхом на лошади ехал за телегой Евлампия. Дорога шла через лесок, и здесь было прохладнее. Скорее бы добраться, вымыться, надеть домашний халат и мягкие туфли вместо сапог… Полковник чувствовал себя уставшим. И эти сожженные книги… Они так и продолжали стоять перед глазами. В жилах полковника текло много разных кровей, но более всего от вольных донских казаков и гордых польских шляхтичей. Как человек весьма образованный, в глубине души он сокрушался гибели редкостных вещей. Огню все одно, что глодать: книги или поленья, а каким украшением книжного собрания могли бы стать деревянные дощечки! Других таких, вероятно, уже не сыщется, и что в них было написано, теперь никто и никогда не узнает. Та книга о Святославе, если он верно понял, какая же это ересь? Видно, дьяк не утруждал себя сверкой со списком отреченных книг. Отобрал все, что нашел, и сжег для верности. Может, и в тех деревянных книгах не было ереси, а вещь такая, что хоть сейчас на полку редчайших уник. Ах ты, напасть какая, жалко, жалко!..

Евлампий ехал впереди, время от времени оглядываясь, не упало ли что из покупок. Вот уже и прямая дорога, мощенная камнем, что ведет к самому имению, и свежевыкрашенная зеленая крыша особняка виднеется за молодыми липами.

Евлампий почему-то стал чаще оглядываться, а потом и вовсе остановился. Полковник подъехал.

– Случилось что?

Евлампий как-то странно замялся, слез с передка, обошел воз, как бы проверяя крепость веревок. Хитрые глаза его не глядели на полковника, а были опущены долу.

– Евлампий! – строже окликнул Захаржевский.

Старый казак тяжко вздохнул, запустил руку в сено и молча извлек из-под передка… красную сафьяновую книгу с серебряными уголками.

Это было настолько неожиданно и невероятно, что на лице Захаржевского пробежали, сменяясь одно на другое, все его чувства: удивление, радость, опасение, страх…

– Да ты что!.. Евлампий… Ты хочешь, чтоб нас обоих, как тех чернокнижников, в срубе пожгли? Ополоумел на старости лет?! – обретя дар речи, закричал Захаржевский.

Он продолжал кипеть и костерить Евлампия, не слушая его оправданий, а тот разводил руками, молитвенно прикладывал их к сердцу и хватался за голову:

– Простите великодушно, пан полковник, Ваша милость! Не приметил, как она в сено завалилась! На площади такая суета была, дьяк окаянный все бегал да орал: туда ему давай, сюда беги, – все памороки забил. Покидали скорей в огонь, я и поехал… Что теперь делать?

Полковник, наконец, перевел дух, опустил поднятую было в горячке плеть, пристально поглядел на Евлампия и почти спокойно спросил:

– Это все, или еще что затерялось в сене?

– Кажись того… еще две связки дощек… ну тех, из полосатого чувала… тоже в сене запутались…

Захаржевский тяжело вздохнул.

– Ладно, дьявольская твоя душа, сожжем их дома, в камине. Только, гляди мне, язык за зубами как мертвому держать, иначе сам знаешь!..

– Да я… Да чтоб мне на этом самом месте в самое пекло провалиться! Благодарствую, Григорий Михайлович, за великодушие ваше к старому дураку, за милость великую, никогда не забуду! Виноват, недоглядел, старый репей, ох, недоглядел! Простите, никак колдун чары напустил на ума помрачение…

А, Ваша милость… благодарствую!

– Хватит! – оборвал его причитания Захаржевский. – Заквохтал, как курица на насесте. Поехали! – и, пришпорив лошадь, он поскакал вперед.

Евлампий, продолжая подобострастно кивать, влез на козлы.

– Н-но, пошла, Чубарушка! – крикнул он зычным голосом, и глаза его сверкнули никому не заметной искрой глубоко скрытого лукавого удовольствия.

Часть первая. Деревянная книга

 Сделать закладку на этом месте книги

Глава первая. Странная находка

 Сделать закладку на этом месте книги

– На некоторых досках, – продолжал денщик, – начертаны какие-то рисунки, как мне кажется, технического содержания. 

Майор поморщился: слишком правильная, излишне витиеватая речь студента его раздражала. 

– Какие еще могут быть «рисунки технического характера» на древних досках, Клаус? 

Ноябрь, 1918 г., Харьковщина


– Verfluchtes Wetter, verfluchtes Land, unsinnere Zeit, alles, alles geht zum Teufel![2] – сидя в старинном кресле с причудливо изогнутыми ножками, восклицал немецкий офицер средних лет, грузноватый, с заметной лысиной и крайне недовольным выражением лица. Он зябко передергивал плечами, закутанными в женскую пуховую шаль, ворча на нерадивых работников, которые никак не могут хорошо натопить в доме, и на подступившие холода, что поутру схватывают ледяным дыханием вчерашнюю грязь, и на всю эту непонятную, неорганизованную, да еще и подхватившую эпидемию революции Россию. Эпидемия эта оказалась столь заразной, что даже дисциплинированные немецкие солдаты подвержены ее разъедающему воздействию. В Германии обстановка сложная, кайзер Вильгельм убит. Утром посыльный передал распоряжение генерала фон Дитца: завтра быть в Харькове. Оттуда формируется поезд для возвращения на родину, в Германию. А здесь все нелогично, все поставлено с ног на голову, здравый смысл отсутствует напрочь. Богатейшая земля – и нищие жители! Высокообразованная, владеющая несколькими языками тонкая прослойка интеллигенции, как, к примеру, хозяева нынешнего особняка, и почти полная дикость и безграмотность среди остального населения. Что начнется здесь после нашего ухода? Наступит полный хаос! Страшно даже подумать!

– Парьяска! – с трудом выговаривая непривычное имя прислуги, закричал немец.

– Чого вам, панэ, – произнесла певучим голосом крепкая женщина лет сорока, войдя в комнату.

– Warum ist kalt? Потщему не топить? Потщему хольед?

– Та вы шо, хер майор, якый це холод? Ну, Петро тришки опоздав, зараз йому ваш Фрыць допомогае дров нарубаты, – заворковала она, – вже ж чуетэ, дух пишов тэплый, чого цэ вы рэпэтуете, ей богу, нэ розумию…

– Weg, stumpfsinnige Weibe![3] Уходьить! – закричал офицер, прогоняя болтливую горничную. Из-за двери послышался шум, возня и резкий окрик денщика.

– Was ist denn noch, Klaus?[4] – окликнул майор.

Тощий рыжий унтер-офицер возник на пороге, держа в руках увязанную стопку книг. За ним с искривленным болезненной гримасой лицом следовал старый хозяин имения.

– Оставь, не трогай! – возмущался он. – Помилуйте, господин офицер! – обратился он к майору, – велите, чтоб он не брал книг! Эту библиотеку мои деды-прадеды собирали, сам Григорий Сковорода у нас гостил. Да как же можно… Скажите ему! – от большого волнения старик с немецкого то и дело переходил на французский.

– Герр майор, – отпихиваясь от хозяина, доложил унтер-офицер, – все готово к отъезду, остались только книги, а все не помещаются… Weg, поди прочь! – он толкнул старика в грудь.

Майор инженерных войск Хельмут Бремер нехотя поднялся, сбросил с плеч женскую шаль, обернул вокруг шеи шарф и застегнул шинель на все пуговицы, аккуратно водрузил на сильно обозначившуюся лысину каску с золоченым шишаком.

Не обращая внимания на семенящего следом и слезно причитающего старика, майор прошел в библиотеку, цепким взором окинул аккуратно увязанные стопки книг и каких-то старых пергаментов. Из всего велел выбрать книги в красивых дорогих окладах.

– Это вот, к примеру, зачем? – спросил он, пнув сапогом тяжелую стопку каких-то трухлявых деревянных дощечек, испещренных бесконечной вереницей непонятных букв, словно подвешенных под кривоватыми линиями. От пинка стопка упала, завязка лопнула, и до


убрать рекламу




убрать рекламу



щечки с глухим стуком посыпались на вощеный пол.

– Вы сами говорили, герр майор, что ваш двоюродный брат интересуется всякими древностями, – бывший студент Кельнского университета Клаус Визе в благодарность за то, что ему не приходится кормить вшей в окопах, старался изо всех сил услужить господину майору, который, будучи военным инженером, был все-таки больше инженер, чем военный. Поэтому Клаус, являясь прекрасным чертежником, не только помогал майору в его работе и обеспечивал бытовые условия, но и проявлял рвение в добыче ценных предметов утвари, книг, картин и икон, к которым его хозяин был неравнодушен. – На некоторых досках, – продолжал денщик, – начертаны какие-то рисунки, как мне кажется, технического содержания.

Майор поморщился: слишком правильная, излишне витиеватая речь студента его раздражала.

– Какие еще могут быть «рисунки технического характера» на древних досках, Клаус? – Бремер взял одну из дощечек, услужливо поданную денщиком, пробежал глазами непонятную вереницу значков и действительно увидел на полях странные изображения. Взял еще пару штук: нечто похожее на летательные аппараты, диски, спирали. Вспомнил горячие речи кузена, помешанного на оккультных науках. Может, Ханс разберется? Хотя ему, Хельмуту, инженеру не только по образованию, но и по складу ума, подобные речи всегда казались сущим бредом. – А тут что? – Бремер потянул вторую стопку дощечек, скрепленных между собой продетыми в отверстия кожаными ремешками. «Полистав» деревянную книгу, увидел изображения каких-то зверей, растений, орнаментов. Ботаника, что ли? Ну, это уж вовсе ни к чему.

– Хорошо, Клаус, эту стопку возьми, – указал он на первую, – остальные с быками и кустами брось! – Да кликни Фрица, хватит ему горничную тискать да дрова ей рубить, пусть поможет носить вещи и книги, а заодно старика уберет, надоел совсем! – рассержено велел майор и стал спускаться по деревянной лестнице к выходу.

Дородный Фриц, угрожая штыком винтовки, загнал старого хозяина на кухню, откуда испуганно выглядывали молодые паны и их дети.

– Папа, оставьте их, не надо! Пусть берут, что хотят! – умоляла дочь, таща отца за рукав.

– Все столовое серебро забрали, картины, иконы, – ладно, но книги, книги! – прижимал ладони к лицу Захаржевский.

– Сидеть тут, иначе паф-паф! – грозно велел Фриц и затворил дверь, поспешив на помощь Клаусу.

Когда крепкий армейский фаэтон, запряженный сытыми лошадьми, подкатил к высокому крыльцу с двумя полукругло спускающимися к пандусу для экипажей мраморными лестницами, Клаус стремглав подскочил к фаэтону и помог взобраться продрогшему от холода герру майору, поставил его тяжеленные чемоданы.

– Трогай! – велел он второму солдату, исполнявшему роль возницы.

Фаэтон с грохотом покатил по мощеной диким камнем дороге, за ним доверху груженая всякой поклажей телега, которой правил Фриц. В воздухе закружились снежинки.

Денщик с майором проводили глазами становящуюся призрачной аллею с фигурами и дом с белыми колоннами.

– Никогда не думал, что в России может быть так холодно! – возмущался офицер.

– Мы в Малороссии, герр майор, – учтиво подсказал денщик.

– Один черт! – махнул Бремер, натягивая перчатки.

– А я, господин майор, никак не ожидал встретить в этой варварской стране столь великолепные постройки, библиотеки, картины! – с долей изумления говорил унтер-офицер.

– Боюсь, Клаус, скоро от всего этого ничего не останется. Можешь гордиться, что, увозя с собой, мы спасаем хоть малую часть. Как, ты говоришь, называется это село… все время забываю название…

Фелики Пурлук, герр майор!

– Фелики Пурлук, – фыркнул инженер, – чего можно ожидать от места с таким названием? Все-таки хорошо, Клаус, что мы едем домой!


Осень 1919, Великий Бурлук

…еще раз прошелся по библиотеке. Что-то с хрустом лопнуло под сапогом. Наклонившись, поднял кусок деревянной дощечки, старый и почерневший. К удивлению Изенбека, он был испещрен знаками или, скорее, буквами, вырезанными от руки чем-то острым… 

Дорога тянулась через редколесье, было сыро и промозгло. Ливший всю ночь дождь к утру перешел в мельчайшую осеннюю морось, которая висела в воздухе, медленно оседая на голые кусты и деревья, и черные скелеты акаций особенно резко выделялись на серо-унылом фоне.

Хотя температура была плюсовая, холод пробирал до костей даже тепло одетых людей, особенно тех, кто сидел без движения. Сырость скользким ужом вползала под одежду, замедляла ток крови в жилах и делала непослушными суставы.

Крупные капли то и дело срывались с веток на головы, плечи и руки солдат, брезенты телег, стальные туши орудий, ящики с боеприпасами, на крупы усталых лошадей, безотказно влекущих военный груз по разбитой и размокшей дороге, все больше заплывающей грязью.

Легкая, совсем не предназначенная для такого пути пролетка резко кренилась то в одну, то в другую сторону и каждый раз неприятно скрипела, ухая в невидимые под мутной жижей выбоины.

Коренастый солдат-возница, рыжий, с круглым веснушчатым лицом, то покрикивал на лошадь, то что-то досадливо бормотал под нос. Наконец, не выдержав, повернул голову к седоку.

– Господин полковник, как прибудем к месту дислокации, вы уж прикажите лошадь поменять… Запаленная она, быстро идти не может, срам, да и только… Да еще левая задняя не подкована, едва за орудиями поспеваем…

Сидевший в пролетке офицер лет тридцати, сухощавый, подтянутый, являлся командиром Марковского артдивизиона Деникинской Армии. Звали его Федором Артуровичем Изенбеком. Задумчивые умные глаза, высокий лоб, тонкие черты лица – все говорило о врожденной интеллигентности и даже лиричности натуры. Примесь тюркской крови проявлялась в его внешности слегка выступающими скулами и некоторой смуглостью кожи, что только добавляло привлекательности. Почти полностью «европеизированные» черты лица и голубые глаза говорили о смеси горячих восточных кровей с более спокойным темпераментом славян. Дед Федора Артуровича был туркменским беем, мусульманином. Настоящим его именем было Айзен-бек. Однако он принял христианство, получил при крещении другое имя, а Айзен-бек перешло в фамилию Изенбек. Он служил России как честный землевладелец, имел чины и заслуги и смог дать детям блестящее образование. Один из сыновей – Артур – отец Изенбека – по примеру батюшки женился на русской княгине, переехал в Петербург и стал морским офицером, дослужившись до чина адмирала. Старший из его сыновей – Теодор, или по-простому Федор – также закончил штурманское отделение Петербургского морского корпуса. Но не менее чем морская служба молодого Изенбека привлекала живопись, и столь серьезно, что он успешно закончил и Академию художеств.

Полковник не слушал брюзжания вестового и не обращал внимания на неровности дороги и опасный крен экипажа на колдобинах. Поеживаясь от падающих за ворот капель, плотнее запахнув шинель и глубже нахлобучив фуражку, Федор Артурович весь был поглощен невеселыми, тяжкими, как камень, думами. Осень, умиротворенность засыпающей природы, канун первых холодов – эта пора никогда не оставляла его равнодушным: будоражили запахи мокрой земли и опавшей листвы, глаз профессионально отмечал то причудливо изогнутую ветку, то живописную группу лохматых сосен, то идеальной формы озерцо в низине, которые так и просились на этюды. Но теперь была совсем другая осень, мрачная и безысходная. В ней слишком многое умирало по-настоящему, без надежды на воскрешение.

Марковский артдивизион отступал, теряя людей и снаряжение. Красные рвались к югу, опрокидывая заслоны и перерезая дороги. Фронт, как гнилая нитка, лопался то здесь, то там. Доблестная Деникинская армия, последняя надежда и гордость России, переброшенная летом к Орлу, потерпела поражение. Лихие полки донских казаков и отчаянные батальоны смертников с белыми черепами на рукавах, готовые сражаться до конца, не смогли устоять перед красными. Как же так?

Выходец из княжеского рода, потомственный морской офицер, наконец, отличный командир, полковник, Федор Артурович Изенбек не мог понять, почему он вместе с кадровыми, хорошо подготовленными офицерами, имеющими за плечами не только военное образование, но и боевой опыт четырнадцатого года, отступает под ударами большевиков – полуобученных, полуодетых, недостаточно вооруженных, почти поголовно безграмотных. Этого быть не может, не должно! И тем не менее, оставлены Курск и Белгород, и чем дальше, тем больше распадается фронт. Солдаты и младшие чины дезертируют, а то и переходят на сторону красных, перебив своих офицеров. Не далее как два дня назад подобное случилось и в его дивизионе.

Был получен приказ сменить позиции и прибыть к стоящему в резерве пятому полку, поступив в распоряжение командира Михайлова. Проще говоря, отступить. Пулеметная трескотня и частые винтовочные выстрелы красных слышались уже на обоих флангах, каждая минута промедления могла дорого обойтись.

Когда Изенбек дал команду на отход, близился хмурый осенний вечер. По мере быстрого наступления темноты все четче выделялись полыхающие зарева далеких и близких пожарищ. Снимаясь побатарейно, дивизион потянулся в юго-восточном направлении. Спустя несколько часов ненадолго остановились, проверяя наличие материальной части и личного состава. Оказалось, что на марше отсутствовала вторая батарея. Особо беспокоиться пока не следовало: она уходила последней, могла сбиться в темноте и пойти другой дорогой. И все же некоторая тревога поселилась в душе Изенбека. Тревога усилилась, когда утром вышли к условленному месту встречи и прождали еще часа два. Вторая батарея так и не объявилась.

Изенбек выслал конный разъезд ей навстречу, а дивизиону приказал продолжать движение. Через некоторое время разъезд вернулся. Изенбек не сразу признал в догнавших его верховых командира второй батареи штабс-капитана Метлицына. Всегда подчеркнуто акуратный, слегка надменный и готовый вспыхнуть из-за малейшего пустяка, Метлицын являл сейчас жалкое зрелище: мокрый, грязный, без головного убора, с безвольно опущенными плечами и погасшим взором. Лицо его «украшали» несколько глубоких царапин и багровый кровоподтек слева. Лошадь была без седла.

– Останови! – бросил Изенбек вознице и вылез из пролетки. – Докладывайте! – сухо обратился он к спешившемуся и вытянувшемуся перед ним во фрунт Метлицыну.

Штабс-капитан, часто запинаясь, доложил, что во вверенной ему второй батарее возник бунт, и она дезертировала…

Слушая сбивчивый доклад Метлицына, полковник живо представил картину происшедших событий. Как суетились у орудий и ящиков со снарядами батарейцы, подгоняемые близкими выстрелами и надвигающейся теменью. Как от излишней поспешности привычная работа давала сбои, не ладилась, и это еще больше нервировало людей, в особенности Метлицына. Он носился от орудия к орудию и матерился, понукая и без того задерганных командиров. Дивизион уже скрылся за небольшим леском, а его батарея только собиралась выходить на дорогу. В этот момент лошади, тянувшие первое орудие, сгрудились в узком проходе со вторым, сцепились сбруей и закупорили путь остальным. Метлицын окончательно рассвирепел. Глаза его налились яростью, он подскочил к пытавшимся расцепить лошадей солдатам, выхватил шашку и заорал, что сейчас он их, сукиных детей, изрубит на мелкие куски. Нервы одного из солдат не выдержали.

– Да пошел ты сам, ваше благородие… Не путайся тут под ногами! – бросил в сердцах пожилой наводчик второго орудия Желдак, остервенело дергая поводья.

Вспышка настоящего бешенства ослепила уязвленного насмерть Метлицына. Глаза его прикипели к невысокой фигуре наводчика, а рука со стальным клинком взлетела вверх для решительного и быстрого удара. Но чьи-то грубые пальцы клещами сжали руку возле самого локтя, и тут же в левую скулу врезался костлявый кулак заряжающего первого орудия Колдырина. Вспыхнувшее перед глазами Метлицына горячее пламя сменилось мягкой обволакивающей чернотой.

– Вас ударил Колдырин? – уточнил Изенбек.

Он знал этого сутуловатого жилистого солдата, обладавшего неуловимо быстрым и сокрушительным ударом. Колдырин никогда первым не вступал в драку и вообще не любил всяких склок. Но если уж приходилось, никогда не бил дважды: его быстрый «железный» кулак с первого маху повергал противника в бессознательное состояние.

Штабс-капитан уже не видел, как командир первого орудия выхватил из кобуры револьвер и стал палить в воздух, пытаясь восстановить порядок, но было поздно. Непрочные истончившиеся связи, сдерживавшие людей строгой воинской дисциплиной, враз распались, подобно проржавевшим цепям, и каждый стал сам по себе. Паливший в воздух офицер вдруг рванулся и замер с удивленным, застывающим, подобно маске, лицом. Винтовочная пуля вошла ему в грудь, и офицер упал на спину, неестественно подломив руку.

– Теперь все одно, братцы! Разбегайся, кто куда! – отчаянно взвизгнул чей-то голос.

Два оставшихся офицера и юнкер поспешно бросились к лесу. Кто-то разворачивал лошадей, намереваясь сдаться красным вместе с орудием, кто вообще не понимал, что происходит и куда теперь деваться.

Растерянные панические возгласы, одиночные выстрелы, крики, стоны, лошадиное ржание, проклятия и команды – все разом обрушилось на пришедшего в себя Метлицына, лежавшего в холодной жидкой грязи. Голова гудела, как церковный колокол. Штабс-капитан нащупал свою шашку, валявшуюся рядом, и более инстинктивно, нежели сознательно, отполз с дороги в кусты. Благо, что наступившая темнота скрывала его. Метлицын раздумывал, что предпринять, когда невдалеке вдруг что-то зашуршало. Штабс-капитан замер. Послышалось фырканье: обозная лошадь, впряженная в телегу с боеприпасами, воспользовавшись суматохой, ушла в заросли пощипать жухлой травы. Метлицын обрубил шашкой постромки, взобрался на спину лошади и погнал ее по дороге. Вслед послышались крики, бабахнули несколько выстрелов. Одна из выпущенных наугад пуль вскользь обожгла левое плечо, продырявив рукав шинели. Ночь проплутал в поисках дивизиона, выехал к какому-то хутору, где его снова обстреляли, но ни одна пуля не задела, скорее всего, стрелявшие просто хотели отпугнуть чужака.

– Утром наткнулся на разъезд, вот и все, – закончил штабс-капитан.

Слушая доклад Метлицына, полковник ничем не выдал своих чувств, только губы его сжались плотнее, и на переносице собрались морщины. Еще мальчиком отец учил его, что командир ни при каких обстоятельствах не имеет права высказывать свои эмоции. Точность в приказах и твердость в принятии решений, спокойствие и собранность – этой отцовской науке Федор Артурович был верен всегда. Вот и сейчас, внутренне кляня Метлицына за невыдержанность и излишнюю спесь, полковник еще больше укорял самого себя. Он должен был помнить о самой натянутой обстановке в батарее Метлицына и не оставлять отходить ее последней. Вместе с тем Изенбек понимал, что подобное могло случиться в любой момент. Как любит повторять его начштаба подполковник Словиков, если в котле чрезмерно поднялось давление, то следом за этим последует взрыв…

– Сдайте оружие, – приказал Изенбек Метлицыну. – Поступите пока во временное распоряжение начштаба.

Штабс-капитан подрагивающими пальцами отстегнул портупею, протянул шашку и револьвер стоявшему рядом офицеру.

Этот позавчерашний случай прибавил еще долю горечи в непростую обстановку. Что же дальше?

Подобные безрадостные вопросы одолевают сейчас каждого. Наверное, и брюзжание вестового – только способ отогнать мрачные мысли. Интересно, что там про себя решил практичный Игнатий, может, пристрелить меня при удобном случае и тоже к комиссарам податься?

Полковник тряхнул головой, отгоняя нелепицу. Глупость какая, Игнатий простодушен и предан, подумать о его измене дико и невозможно. Впрочем, все, что сейчас происходит, дико и невозможно. От этих парадоксов люди стреляются, спиваются либо лезут в самую гущу боя, чтобы хоть на время избавиться от раздирающих противоречий, а если не повезет, или, может, напротив – покончить с земным бытием вместе с его кошмарами.

Изенбеку силой натренированной воли пока удавалось сохранить в себе некое равновесие: не запить, не ожесточиться, не предаться унынию и малодушию. Вероятно, секрет гибкого и прочного внутреннего стержня состоял в особенности его личности, где возвышенное непостижимым образом сочеталось с чисто деловыми качествами – требовательностью, практичностью, аккуратностью. Возможно, одно дополняло другое, и художник в нем помогал офицеру сохранить человеческие чувства среди жестокости и насилия, а офицер не позволял художнику впадать в истерику, сохранять в любой ситуации твердость духа и трезвый ум.

Полковник ехал в сосредоточенном молчании. Пролетку швыряло, сырость проникала за ворот шинели, студила пальцы рук и ног, несмотря на кожаные перчатки и сапоги с меховыми стельками. Осень стояла в своей последней поре, на душе было так же стыло и безрадостно, а Игнатий все жаловался на больную неподкованную лошадь и непригодный, как он называл, «хваэтон».

Но вот пролетка выровнялась, и лошадиные подковы зацокали по твердому покрытию. Лесная дорога пересеклась с участком, мощеным камнем, и дивизион потянулся по нему, громыхая окованными колесами орудий. Впереди на возвышенности, пронзая маковками низкое серое небо, белел собор, а у подножия холма виднелась чья-то усадьба. Высланные дозорные вернулись и доложили, что селение, называемое Великий Бурлук, никем не занято, и все спокойно.

Вскоре дорога свернула вправо, и дивизион, пройдя под старинной каменной аркой, оказался на липовой аллее, ведущей к зданию с колоннами.

Когда подъехали ближе, перед ними предстало высокое парадное крыльцо, с которого широкими полукругами сбегали мраморные лестницы, выходя внизу на обширный пандус для экипажей. Здание было построено в стиле классицизма: двенадцать беломраморных колонн поддерживали портик с затейливыми лепными карнизами и римскими амфорами в нишах. Дом был двухэтажным, вернее, внизу находился «эрдгешос» – полуэтаж для хозяйственных помещений и прислуги, а полноценный верхний этаж в десять огромных окон со стороны фасада был господским. Обширная оранжерея с одной торцевой стороны здания и веранда с другой, некогда почти сплошь застекленные, должны были придавать строгим формам дома некоторую воздушность.

Истоптанные двор и сад, разбитые фонтаны, зияющие дырами окна и двери, следы пуль на скульптурах у входа, остатки сломанной мебели во дворе и разноцветные корешки книг, из которых выдраны все листки на курево, – подобные приметы говорили, что и здесь отнюдь не тихая обитель, и кровавая колесница гражданской войны прокатилась по этим местам.

Полковник дал необходимые распоряжения по обустройству. Все занялись привычными делами: выпрягали лошадей, доставали припасы, разжигали походные кухни. Очень пригодились постройки на усадьбе: здесь были и конюшни для лошадей, и жилье для дворни, которое можно было использовать под казармы.

Разведка рассыпалась по местности, выясняя обстановку в данном районе, потому что даже в тылу случались всякие неожиданности. На фасаде дома был вывешен бело-сине-красный флаг Российской Империи.

Изенбек в сопровождении вестового стал осматривать дом. В помещении для балов – гулком пустом зале высотой в два этажа – гулял сквозняк. Под ногами хрустели осколки разбитого цветного витража, на узорном дубовом паркете растеклись лужицы дождевой воды. Балкон для оркестра облюбовали голуби. Федору Артуровичу, так и не привыкшему за военные годы к разрушениям красоты, стало особенно жаль этого дома, чудных фресок работы старинных мастеров, цветной мозаики, настенной росписи, скульптур, картин, книг. Убранство было не кричаще пышным и аляповатым, а действительно старинным, красивым и со вкусом подобранным, видно, хозяева понимали толк в искусстве.

«На войне самой беззащитной всегда оказывается культура, – с горечью подумал Изенбек. – Как долго и трудно все это создается и как легко, походя, уничтожается первыми же выстрелами, случайными людьми, невеждами, которые выдирают бесценные холсты и ломают золоченые рамы, чтобы бросить их в костер и сварить себе похлебку…».

Он проходил через коридоры и комнаты, минуя сломанную мебель и изуродованные картины. Комната для молитв, кабинет, буфетная, девичья, столовая с большим обеденным столом, где обычно собиралось все семейство. Обсуждали новости светской жизни, играли в карты, шахматы, читали вслух любимые романы, музицировали на фортепиано, пели. Все это было так знакомо полковнику и так немыслимо далеко. Когда ты в лесу или в поле, в грязи и на холоде, не думается, что может быть иная жизнь. Но сейчас в эту иную жизнь не верилось и здесь, где еще витал дух прежних обитателей, сидевших в этих глубоких креслах, прикасавшихся ко всем этим предметам. Изенбек никогда прежде не бывал в Малороссии, но он знал многие подобные дома и дворцы Санкт-Петербурга, теперь именуемого Петроградом, знал царящую в них атмосферу.

Взгляд полковника остановился на картине, которая почему-то осталась нетронутой, изображавшей летящую в танце вальса хрупкую темноволосую девушку. Левая рука в нежно-розовой перчатке лежит на плече молодого офицера-драгуна, правая поддерживает пышное бальное платье. Партнер бережно и уверенно ведет очаровательную фею за талию, плечи и голова девушки слегка откинуты назад, лицо сияет счастливой улыбкой.

Изенбек стоял, глядя на картину, которая перенесла его в мир воспоминаний о первом настоящем бале после получения офицерского звания, а с ним – парадного мундира, кортика и золоченого палаша с царским вензелем, о первой девушке и страстной юношеской любви. В этот раз сердце защемило по-настоящему, потому что в полной мере почувствовало: этот мир никогда больше не вернется. Никогда! Их разделяет не только холст и время, но война, жестокость и смерть. Наступила иная эпоха, которая своей безжалостной ступней придавила всех: и его, и этот дом, и всю Россию….

Повернувшись, Изенбек зашагал в сторону библиотеки. Она оказалась там, где под раскрытым окном на улице валялись изуродованные книги. Темные дубовые стеллажи, шкафы и полки занимали все стены довольно большого помещения, а перпендикулярно к южной стене располагались еще три стеллажа высотою едва не до потолка. Очевидно, библиотека собиралась не одним поколением владельцев этой усадьбы, но теперь в ней сохранились только жалкие останки некогда богатейшего собрания. Многочисленные полки отсутствовали, видимо, пошли на дрова, и кое-какие экземпляры книг лежали, разбросанные, там и сям. Полковник заметил несколько книг на французском. Наклонившись, подобрал объемный том в кожаном переплете с золотым тиснением. Это оказалась книга рецептов французской кухни. Из книги выпал сложенный листок пожелтевшей бумаги. Развернув его, Изенбек прочел: «Обедъ на девятое іюля 1913 года, на 25 персонъ». Далее перечислялись блюда для званого обеда. Невозвратное прошлое пахнуло, на сей раз, воспоминанием ароматов полузабытых угощений. На листке значилось: суп французский «а-ля Жюльен» и к нему пирожки слоеные с мозгами, раковым фаршем, фарш грибной в раковинах. Также филей из серны, стерлядь на шампанском, соус из трюфелей и шампиньонов, жаркое из бекасов с гренками, куропатки с салатом. Перечислялся порядок подачи вин: крепких, как херес, мадера, марсала, белый портвейн; сладких – вейнштейн и малага; белых – сотерн, рейнвейн, мозельвейн, шабли, бургундское, а также разных ликеров, – бенедектин, шартрез, кюрассао, пепермент, мараскин.

Полковник некоторое время постоял, потом перевернул листок. На обратной стороне было записано, видно, распоряжение для экономки: «Выдать людям. Завтрак: полселедки или соленый огурец, стакан кислой холодной капусты со столовой ложкой постного масла. Обед: щи на бульоне из костей. Жареная картошка на постном масле или каша гречневая с солью и квасом. На ужин: что останется от обеда, молоко или простокваша».

Изенбек еще подержал в руке листок-посланец из прежнего времени в нынешний мир голода и разрухи, потом сложил и вернул на место среди книжных страниц, будто он мог еще кому-то понадобиться. Пересмотрев другие сохранившиеся книги, отложил для себя две из них: о Тимур-хане и Магомете. Потом еще раз прошелся по библиотеке. Что-то с хрустом лопнуло под сапогом. Наклонившись, поднял кусок деревянной дощечки, старый и почерневший. К удивлению Изенбека, он был испещрен знаками или, скорее, буквами, вырезанными от руки чем-то острым. Они шли «сплошняком», то есть без разделения на отдельные слова. Отсутствовали и разделительные знаки типа запятых, черточек или точек. Буквы были «подвешены» под не совсем ровными горизонтальными линиями, прочерченными от края до края, подобно тому, как прачки развешивают белье на веревках. Ряды этих странных письмен покрывали обе стороны обломка. С одного края были небольшие отверстия, видно, для скрепления друг с другом. Поискав глазами, Изенбек заметил еще несколько таких же странных дощечек, валяющихся на полу среди мусора, частью раздавленных, грязных, с отпечатками следов обуви. Чуть подальше лежала целая стопка подобных дощечек, скрепленных между собой кожаными ремешками, пропущенными в специально сделанные для них отверстия. Кое-где виднелась ржавчина, видимо, дощечки некогда были скреплены железными кольцами, которые рассыпались от времени, и их заменили ремешками. Изенбек опустился на корточки и стал листать деревянную книгу. Дощечки были прямоугольной формы длиной вершков[5] девяти, шириной около пяти вершков и толщиной примерно в четверть дюйма[6].

Поверхность не совсем ровная и не очень гладкая, обрезаны тоже неровно, скорее всего, ножом. В некоторых местах темно-бурая поверхность дерева отставала, пузырилась или была вдавлена. Создавалось впечатление, что дощечки когда-то покрывались то ли лаком, то ли маслом. По весу они были достаточно легкими, многие поточены шашелем.

Слева перед началом текстов имелись изображения, также процарапанные на дереве, разные, но не совсем понятные. В одном случае это была то ли собака, то ли лиса, в другом – нечто похожее на овцу. Встречались рисунки быка, солнца, еще какие-то символы и фигуры. Изенбек, совсем было уверившись, что библиотека окончательно разграблена и ничего интересного не найти, воспрянул духом. Даже недавние мрачные мысли отодвинулись от нахлынувшего волнения, поскольку Федор Артурович во время учебной практики в Академии Художеств ходил с археологической экспедицией по Туркестану, зарисовывал древние руины и находки, сам держал в руках многотысячелетней давности черепки, орудия хозяйства, лоскуты старинной материи. Его работы в качестве художника-рисовальщика были высоко отмечены Академией. Поэтому Изенбек с первого взгляда понял уникальность своей находки: материал, его состояние – все говорило о древности дощечек. Некоторые буквы походили на кириллицу, другие же он видел впервые, их угловатость скорее напоминала руны. А «сплошной», без разделения текст, «подвешенный» к линиям, подобно санскриту? В голове не укладывалось, что здесь, в разграбленном доме, просто под ногами валяются письмена, подобные которым он никогда ранее не встречал. Неподалеку лежала надпись: «Коллекцiя курьезы». Это было, видимо, наименование раздела либо полки в библиотеке, где хранились занимательные или даже загадочные, на взгляд хозяев, материалы, поскольку французское слово curieux и латинское curiosus обозначают – «удивительный, интересный, забавный, странный, любопытный». Может, сами владельцы имения уже не знали, как их прочесть?

Окликнув вестового, который старался не мешать, но все время находился поблизости, Изенбек распорядился немедленно собрать все дощечки и сложить их в его морской мешок.

В это время вернулись разведчики, доставившие какого-то местного жителя, и полковник поспешил во двор. Приняв доклад командира о том, что в селении кроме женщин, детей и стариков больше никого нет, Изенбек взглянул на крестьянина. Одетый в вытертый промасленный тулуп и подшитые кожей валенки, мужичок с жидкими волосами на непокрытой голове стоял возле ступенек, прижимая к груди облезлую смушковую шапку, и после каждого обращения к нему кланялся, выражая тем самым готовность отвечать господам офицерам на все их вопросы. Говорил он на местном южнорусском наречии, называемом «суржиком», в котором слова перемешивались, подобно пшенице с рожью, высеяным на одном поле. Он пояснил, что «мужыкы подалысь, хто куды, ти – до красных, ти – до билых, хтось до Махна чи у гайдамаки. А усадьба ця, шо вы спрашуетэ, князьям Донец-Захаржевским налэжала. Колысь ци земли купыв козацькый полковнык, шо у Крым против туркив ходыв. Тут уси його нащадкы й жылы…»

– Где ж господа? – поинтересовался Изенбек.

– Порубалы усих, хто був, тилькы двое диточок осталося, – вздохнул мужичок. – Там воны вси лэжать, – указал он шапкой в сторону собора, где виднелись холмики свеженасыпанной земли.

– Кто же их убил? Красные?

– Та хто ж його знае… Налетив якыйсь отряд, княжеску родыну порубалы, погулялы у господському доми, а вранци геть дали подалыся. А потим рэгулярни красноармийци пидийшлы, ти вжэ булы з прапорамы та зиркамы, так шо понятно було…

– Брешешь! Это вы сами господ порешили, сволочи! – скрипнул зубами стоявший рядом Метлицын. Рука его непроизвольно потянулась к месту, где должна была висеть шашка.

Мужичок испуганно прикрыл лицо согнутым локтем.

– Погодите, Метлицын! – остановил Изенбек штабс-капитана. – А книги из библиотеки куда девались? – спросил он старика.

– Та хто их тильки не брав! Ще нимци часть у прошлому годи вывезли. А потим оти, шо пизнишэ прыйшлы, забралы. Мужыкам воны на шо, на розпал хиба та курево, а у красноармийцив був одын такый, э-э-э, – дед запнулся, подбирая сравнение. – Очочкы у нього, як у нашого князя, колы вин у чотырнадцятому годи на каникулы прыйизджав…

– Куда же они книги дели? – повторил вопрос Изенбек.

– Ага! – спохватился мужичок, – я ж и кажу, отой, шо на молодого князя схожый


убрать рекламу




убрать рекламу



, у очочках и кожаний куртци, показав, шо браты, и загрузылы воны тры чи чотыры гарбы повнисиньки та кудысь повезлы: чи у Харкив, чи у самый Кыив, хто ж його знае… Ще тут сахаривци булы, а потим вже до вас никого нэ було…

К вечеру привыкшие быстро осваиваться на новом месте люди вовсю хозяйничали на княжеском подворье. Солдаты разложили большой костер и отогревались, подставляя огню то лицо, то спину, сушили портянки и выпаривали из рубах вшей. Повара раздавали горячую кашу, лошадям перепало овса и сена. Дозорные, кутаясь во влажные шинели, заняли свои места по охране всех въездных путей, ведущих в имение. Изредка доносились отдаленные звуки выстрелов, видимо, фронт сместился западнее. Эту ночь дивизион мог позволить себе передышку.

Хозяйственный Игнатий разыскал в подвале сухие коротенькие дрова для ванной и затопил титан. Обогревательные трубы были целы, и скоро по ним поднялось, разливаясь, блаженное тепло. Изенбек, Словиков, а за ними остальные офицеры с несказанным удовольствием помылись в княжеской ванной, сменили нательное белье.

Несколько солдат собрали в гостиную все более-менее целые кресла, столы, стулья и кучу прочего барахла, половину из которого Словиков приказал убрать вон.

Игнатий стал разжигать камин, у которого были разбросаны опять-таки останки книг, бумажные свертки, какие-то пергаментные листы без обложки, деревянные ручки от кресел и стульев и просто мусор. Наметанный глаз Изенбека приметил среди хлама кончик уже знакомой по библиотеке дощечки.

«Страшно подумать, сколько бесценных вещей могла поглотить разинутая пасть камина, в том числе и эти дощечки. – Изенбек взял в руки и снова стал рассматривать странную находку. – Чудо, что эти дощечки дождались его».

Рядом с уже разгоревшимся камином присел Словиков, тоже взял «курьезу», повертел, погладил по истрескавшейся поверхности, на которой еще кое-где сохранилось покрытие, похожее на лак или воск. Против обыкновения он не подтрунивал и ничего не комментировал своими колкими замечаниями.

– Игнатий, – спросил он, – а скажи-ка, братец, что это за дерево?

Вестовой, еще раз взглянув на дощечку, ответил:

– Трудно определить, Ваше высокородие, дюже старые доски, все шашелем поточены, внутри гниль да труха, они и на растопку не годятся, потому и валяются…

– Как думаете, Федор Артурович, что это за письмена такие? – поинтересовался Словиков.

– Не знаю, может быть, древний чешский язык, или сербский, во всяком случае, мне кажется, что здесь есть что-то славянское, – ответил Изенбек.

Он велел Игнатию взять эту дощечку, а также все, рассыпанные у камина, и еще несколько показавшихся интересными манускриптов, писанных красными чернилами на тонком пергаменте, и сложить в другой морской мешок.

– Береги их, – сказал он вестовому, – как зеницу ока! Если что случится, все чемоданы мои можешь бросить, но за эти мешки головой отвечаешь!

Солдат ушел, Изенбек вновь повернулся к Словикову.

– Я читал у Карамзина, – продолжил он мысль, – что у дохристианских славян-язычников были надписи на идолах и календари на двенадцать месяцев, значит, они читать, писать и считать еще тогда умели? – закончил он вопросом, обращенным больше к самому себе, и, пожалуй, впервые задумался над этим.

– Цареугодник он, ваш Карамзин, всех монархов воспевает, начиная с Рюрика!

– А вы, как бывший социалист, царей не жалуете, – улыбнулся Изенбек, вытирая платком испачканные пылью пальцы. Говоря это, он имел в виду юношеское увлечение Словикова социал-демократическими идеями, когда он был однажды арестован за участие в студенческих выступлениях и чтение нелегальной литературы. Только содействие высокопоставленных родственников и хорошо отлаженный механизм мздоимства у чиновников спасли Словикова от тюрьмы. Однако как всякий интеллигентный человек он был шокирован жестокостью и почти первобытной дикостью последовавших перемен. Революция, ее методы, не вызывали ничего, кроме омерзения. Поэтому Словиков продолжал развивать свою идею постепенных демократических преобразований – единственного, по его мнению, верного пути, по которому должна была в свое время пойти Россия.

– Не жалую, и не скрываю этого, вы же знаете, – упрямо мотнул он головой. – Я уверен, что если бы наш славный самодержец послал к черту дармоедов из окружения, раздал бы крестьянам землю, а умным людям дал возможность применить свои идеи, а то у нас такие только горе от своего ума имели, то не командовал бы сейчас Федор Артурович Изенбек артдивизионом, а писал бы картины, занимался историей, доски вот эти, к примеру, расшифровывал, царская семья не была бы расстреляна, а хозяин нынешнего имения не лишился бы жизни, зарубленный собственным пьяным кучером…

– Кучером? – поднял бровь Изенбек.

– Местные поговаривают, что верховодил здешним бунтом бывший княжеский кучер Степка.

При упоминании о кучере Изенбеку отчего-то вспомнилась обратная сторона меню в поваренной книге: «Для людей: полселедки и стакан кислой капусты». «Пожалуй, – подумалось ему, – здоровому кучеру маловато было такого завтрака. Так что же, – сразу возникла вторая мысль, – кормить его трюфелями? – Перед внутренним взором предстала картина: нечесаному мужику в мятой рубахе подают трюфеля и прочую изысканную снедь, и он с громким чавканьем поглощает все это, запивая рыбу красным вином, а мясо – шампанским, наливая его в стаканы. Эта сцена вызвала улыбку: кислая капуста, селедка и кучер – нормальное сочетание, а вот трюфеля и кучер – не лезло ни в какие ворота. Разве грубые мужики могут понять тонкость изысканных блюд или оценить букет французских вин? На это способны только люди высокого сословия, дворянской, княжеской крови. А мужицкой натуре в самый раз селедка с капустой…».

– А знаете, господа, – повернулся Изенбек к собравшимся офицерам, сидевшим и курившим в креслах, – в древней летописи Нестора говорится, что князя Глеба тоже собственный слуга зарезал, только он повар был….

– Быдло проклятое! – зло выругался ярый штабс-капитан Метлицын. – Давить их надо, как вшей, никакой пощады! Кровью умоются, но займут свое место в стойлах, подлецы! Краснопузые повара и кухарки вознамерились управлять страной, это даже не смешно…

Словиков поморщился, будто ему свело щеку.

– Полноте, штабс-капитан, вы не хуже моего знаете, кто сегодня руководит красной РККА. Его высокоблагородие Сергей Сергеевич Каменев, кадровый офицер, полковник Императорской Армии, заметьте, а не сын прачки, закончил, между прочим, академию Генштаба. Или, скажем, его непосредственный подчиненный, начальник Полевого штаба Красной Армии, – подполковник желчно улыбнулся, – его превосходительство генерал-майор Императорской Армии Павел Павлович Лебедев, тоже потомственный дворянин. Или запамятовали, часом, что нынешнему разгрому под Орлом мы обязаны его превосходительству бывшему генерал-лейтенанту Императорской Армии Владимиру Николаевичу Егорьеву, возглавившему ныне красный Южный фронт? А его ближайшим помощником является Владимир Иванович Селивачев, тоже, как вы догадались, потомственный дворянин, генерал-лейтенант Императорской Армии. Таких примеров тысячи. Эх, да что там говорить, Россия треснула не только по сословной линии. И слова о кухарках, которые должны научиться управлять государством, принадлежат, как это ни прискорбно, господину-товарищу-дворянину Ульянову! – Словиков замолчал на некоторое время, а затем хмуро добавил, глядя в пространство перед собой: – Я в Харькове бывшего однокашника встретил, он нынче в контрразведке подвизается, из Сибири прибыл с поручением от Александра Васильевича к Антону Ивановичу[7]. Так он шепотом поведал мне о судьбе барона фон Таубе, начальника Главного штаба командования Красной Армии в Сибири. Вы знаете, войска Таубе были разбиты с помощью белочехов прошлым летом, сам он попал в плен. Так вот, его уговаривали перейти на службу к адмиралу, хорошие деньги предлагали вместо нищенского пайка у красных. Знаете, что он ответил? – «Я потомственный дворянин, у нас в роду за деньги честь никто не продавал, и я не стану!» Его даже не расстреляли, а просто замучили в камере смертников. Так-то, штабс-капитан, а вы говорите, быдло!

Эти слова подполковника больно уязвили Изенбека: кому, как не ему, флотскому офицеру, было хорошо известно, что Морской генеральный штаб Российского императорского флота практически в полном составе перешел на сторону Советов. Оттого ему было еще горше.

– Значит, мы с вами не дворяне? – вызывающе обиженно поджал губу Метлицын.

– Почему же, только революция и проклятая эта гражданская война показали, что есть дворяне по званию, а есть по духу. Причем по обе стороны фронта. А что касаемо черного люда, которого силой мобилизовали в нашу армию, то сами видите, при удобном случае они полками и ротами на сторону красных перебегают…

Начштаба прошел к столу, где часть консервов была выложена на выщербленные роскошные блюда, а остальные так и стояли в жестяных банках. Разнообразила трапезу миска кислой капусты и полуведерная бутыль мутного самогона, видимо, реквизированного у местных жителей. Словиков, саркастически хмыкнув, налил себе в железную кружку и разом осушил ее. Поморщившись, бросил в рот щепоть капусты.

Кто-то из офицеров прислушивался к разговору, иные были вовсе безучастны к происходящему. Прапорщик Черняев смотрел в одну точку и бессмысленно улыбался. «Опять кокаином балуется, – отметил про себя Изенбек, – дисциплина падает, нервы у всех напряжены, по малейшему поводу может вспыхнуть ссора…».

Федор Артурович подошел к другой половине стола, где четыре офицера были поглощены карточной игрой, небрежно бросая в банк мятые пачки «колоколов» – деникинских денег с изображением на них Царь-колокола.

– Присоединяйтесь, господин полковник! – пригласили они Изенбека. Тот отрицательно качнул головой, наблюдая за игравшими и одновременно прислушиваясь к разговорам за спиной.

Голос поручика Лукина горячо убеждал кого-то, что французы высадили в Одессе крупный десант, что он уже под Киевом и со дня на день будет здесь, красные побегут….

– И вы верите в этот бред? – спросил рассудительный пожилой подполковник Новосад, командир первой батареи. – Наш фронт трещит по швам, а греки с французами и носа из Одессы не высунут, потому как, если мы на своей родной земле получили от большевиков под зад, то куда французам соваться? Подумайте, Лукин. Наверное, у самих поджилки трясутся, чтобы большевистская зараза к ним не перекинулась, первыми коммунаров породили, союзнички хреновы….

– А немцы? – вмешался другой голос, – немцы-то каковы? Вильгельма в Германии не стало, они здесь сразу красные банты нацепили, депутатов в Советы выбрали – и домой, нах хауз!

– Говорят, наследника спасли, – снова голос Лукина, – он за границей….

– Без монархии Россия погибнет!

– Скажите лучше – без веры…

– Предлагаю тост: за Россию и самодержавие!

– Да, господа, – невпопад, продолжая какие-то свои мысли, заговорил уже начавший хмелеть Словиков, садясь на любимого конька, – если в паровом котле беспредельно повышать давление, непременно будет взрыв, обязан быть… Это я вам как инженер говорю… Физика, господа, элементарная физика… Были люди, которые это понимали – декабристы, Столыпин, но их убили… Царь наш батюшка в ноги таким людям должен был поклониться, сказать: «Спасибо, люди русские, что за Отечество радеете, путь к спасению указываете» – ан-нет! – Пулю им в грудь да петлю на шею…

– Без строгости нельзя, – мрачно возразил Метлицын, – народ только силу понимает и уважает, на то и государь, и полиция, чтобы порядок был.

– Вы что же, – встрепенулся Словиков, – думаете, если мужика в морду бить и скотиной обзывать, то от этого у него уважение к вашему благородию выйдет? Нет-с, голубчик, – помахал он пальцем в сторону Метлицына. – Именно поэтому теперь это быдло, как вы изволили выразиться, господин штабс-капитан, вырвалось на свободу и воздает сторицею, как в Библии, ха-ха! Вы его плеточкой или шашечкой, а он вас из пулеметика – та-та-та… И случай с вашей батареей – прямое тому подтверждение!

Метлицын, которого эти слова задели за совсем свежую душевную рану, резко вскинул голову, жилы на шее напряглись, глаза округлились.

– Не сметь! – сдавленно прошипел он. – Это вы, вы и подобные вам демократы предали Россию, распустили народ своим сопливым сюсюканьем. Да, вы… – Метлицын хотел вскочить, но рука сидевшего рядом подполковника Новосада удержала его за плечо, а твердый взгляд Изенбека несколько остудил порыв. Метлицын остался сидеть в кресле с подставленным вместо ножки ящиком, желчно поливая жидов-социалистов всяческими ругательствами.

– Нет! – вдруг вскочил на ноги прапорщик Черняев, до которого, наконец, дошел смысл некоторых фраз. – Россия не погибла. Мы победим, клянусь вам! – его глаза на красивом бледном лице горели возбуждением. Он вытянулся и дрожащим голосом, готовым вот-вот сорваться на рыдания, запел:


Черны гусары!
Спасай Россию, бей жидов, –
Они же комиссары!

– Иначе лучше смерть! – его рука потянулась к кобуре.

Изенбек приказал разоружить и обыскать прапорщика. Револьвер и шашку передал Игнатию: «Завтра отдашь!» – А коробочку с кокаином положил себе в карман.

У окна грузный Новосад кашлянул в седые усы.

– Гм, складно вы тут, Петр Николаевич, про судьбу России рассуждали, весьма складно. Только в личной жизни у вас всегда был, пардон, полный конфуз. И с сослуживцами не больно миритесь, выпиваете опять же не в меру-с.

– При чем здесь моя частная жизнь? – возмутился Словиков. – Я о вопросах совсем иного масштаба рассуждения имею…

– При том, милейший, что прежде со своею судьбой управляться научиться надобно, а потом уже и мировые вопросы решать. Так я по-стариковски понимаю, а если не прав, не взыщите…

И Новосад сердито отвернулся, давая понять, что он высказался и больше не желает участвовать в ненужных спорах.

Словиков обиженно засопел, плюхнулся на стул и стал вполголоса ворчать что-то, но никому до этого уже не было дела.

Изенбек, желая направить разговор в другое русло, задумчиво произнес:

– Какой сегодня удивительно тихий вечер, господа, не грех и песню послушать. Спойте нам, штабс-капитан, голос у вас хороший. Что-нибудь задушевное…

Просьбу поддержали, и Метлицын, еще раздраженный спором, все же взял гитару и стал ее настраивать, постепенно успокаиваясь и входя в настроение неторопливого ужина у догорающего камина, что на войне случается так редко.

Была уже ночь. Небо стало очищаться, и в просвет между туч выглянула ущербная Луна, засияв в раме окна серебряной безвесельной лодкой.

Штабс-капитан тронул струны, и полилась песня, тоскливая и щемящая, вплетаясь в ночь растревоженными звуками гитары и красивым баритоном певца, на какое-то время объединяя своих слушателей – таких разных, но, бесспорно схожих в одном – в чувстве безысходности перед грядущим и острой боли за Великую Российскую Империю, которая уходила…

Песня стихла, как пролетевший ветерок, и в гостиной на некоторое время залегла тишина. Потом раздались одобрительные возгласы, просьбы спеть еще.

Словиков, пошатываясь, встал со стула и, подняв кружку в сторону Изенбека, предложил:

– Господа, давайте выпьем… за Федора Артуровича… – язык не очень слушался его. – Нас могут убить завтра… даже сегодня… Но совсем недавно я слышал, как господин полковник сказал Игнатию: все вещи мои можешь бросить… а старые дощечки… ни при каких обстоятельствах! Вдумайтесь, господа… Федор Артурович хочет вытащить из этого пекла… не фамильные бриллианты… не золотые канделябры… а кусок истории… Это же удивительно! Значит, не все погибло… еще жива Россия… Давайте выпьем, господа… за нашего командира… И дай Бог ему удачи!..

– Тут как бы голову сохранить в котле этом, а не какие-то доски, – почти укоризненно заметил Новосад.

Остальные офицеры тоже не проявили энтузиазма, просто молча выпили вслед за Словиковым.

Штабс-капитан снова запел. На этот раз цыганскую песню.

Глава вторая. Художник Али

 Сделать закладку на этом месте книги

Не может волна остановиться, не исчерпав своей силы, не может чайка упасть, пока в состоянии двигать крыльями, не может даже камень разрушиться, покуда в нем сохраняется твердость. Все должно пройти свой путь до конца… 

Брюссель. Июнь 1924


Ах, цыганская музыка, цыганские песни! Кого не трогали они своей певучей протяжностью, исходящей тоскливо-сладким надрывом, чьих не зажигали сердец шальным дроблением ритма и размахом безудержного разгула, отблеском звездных ночей в черных очах, колдовским пламенем далеких манящих костров и вихрем танца, подобным свободному ветру, где во всем – в каждом звуке, взоре, движении – сквозит неукротимый дух вольницы, дух свободы!

Отчего же именно русской душе так близки эти песни, заставляющие страдать и плакать, забывать обо всем и рвать рубаху на груди, ударяясь в бесшабашный разгул?

Что роднит нас с этим кочевым народом, от которого мы отворачиваемся на улицах, костерим за обман и бродяжничество и который овладевает нашим сердцем, взяв в руки скрипку?

Может быть, то подспудная память и тоска по воле, какой жили и наши пращуры многие тысячи лет тому назад, скифами-скотоводами гонявшими тучные стада по бескрайним зеленым степям, разводившими костры под пологом вечных звезд.

Может, то древнейший голос язычества, подспудно живущий в каждом из нас, напоминает о счастливом времени детства, когда человек еще пребывал в лоне матери-природы, как наивное и непосредственное дитя.

Народные песни, традиции включают в себя генную памятьрода и обладают энергией такой силы, что проходят через все: войны, разрухи, смерти. Может, человечество потому еще до сих пор живо, что имеет в своей основе эти древние мощные корни.

Мелодия, словно ей было тесно в клетке помещения, рвалась наружу, выплескивалась на бульвар, разносилась по ближайшим улочкам и постепенно гасла среди чистеньких и аккуратных домов чужого города и чужой страны.

Потому что десятка два людей, сидящих в небольшом брюссельском ресторанчике знойным летом 1924 года, были в основном русскими эмигрантами. Они пришли «отвести душу», заказать блюда русской кухни и послушать цыган.

Звуки полившейся из открытых окон цыганской музыки заставили мужчину, который прогуливался по тротуару, остановиться. Некоторое время он слушал волнительную мелодию, подняв голову. Затем, достав из кармана и пересчитав свой скромный «капитал», нерешительно шагнул в открытую дверь.

На мгновение он остановился у порога, окидывая взглядом зал. Может, искал свободное место или высматривал кого-то из знакомых.

Яркий электрический свет разом обрисовал довольно крупное телосложение мужчины, облаченного в светлый клетчатый костюм из недорогой ткани. Темно-русые редеющие волосы обрамляли высокий лоб, хотя на вид посетителю было слегка за тридцать. Выпуклые карие глаза и мясистый нос диссонировали с маленькими ушами и тонкими губами, из которых выделялась только нижняя, а верхняя представляла собой изломанную черту.

Звон гитар звучал теперь громко и надрывно, казалось, над самым ухом. Скрипки пели все жалостней, и молодой чернявый парень в красной рубахе и с золотой серьгой в ухе в унисон им выводил песню, азартно прищелкивая пальцами и отбивая такт подошвами блестящих сапог. Бубен, выбивавший четкий и гулкий ритм: та-та, та-та, та-та-там, постепенно перешел в мелкую и частую дробь: та-та-та-та-та…

В буйном кружении замелькали разноцветные юбки цыганок, в такт переплясу зазвенели браслеты, кольца и серьги, лихо застучали каблучки. И вот, охваченная властью танца молодая цыганка опускается на колени, запрокидываясь назад, а грудь и плечи, послушные первозданному ритму бубна, плавными и мелкими волнами, пульсируют, изнемогая…

Размеренней заговорили гитары, и торжественно медленно выплыли звуки скрипки. Грустя и жалея, любя и страдая, они то плачут, то смеются, снова сплетаются с завораживающим ритмом бубна, чтобы опять увлечь, закружить до самозабвения во все убыстряющемся коловращении сладких и томных звуков, обнаженных плеч и манящих глаз, за которыми стоит что-то гордое, свободное и вечное!

– Браво, Милан! Спой еще! – выкрикнуло сразу несколько голосов. Некий тучный господин, зажав в потной руке денежные купюры, протиснулся к сцене и широким жестом бросил их под ноги артистам.

Чернявый парень со смоляными кудрями вновь взял гитару. Мелодия, пробежав по струнам, вдруг замерла, словно зависнув над пропастью, а вослед ей понесся звук плачущей от сумасшедшей тоски скрипки. Потом, рванувшись вверх, он стал тонким и звенящим, как последняя трель жаворонка в бескрайней голубизне жаркого степного неба. Мелодия дрожащей от самозабвения птахой уже готова была пасть в колышущееся море ржаных колосьев, но голос цыгана в атласной рубахе подхватил ее бережно, как любимую девушку, и понес, радуясь и восторгаясь своей драгоценной ношей. Он выводил мелодию, то свечой взмывая с ней ввысь, в бездонную синь, то падая до самой земли жаворонком, который в последний миг расправлял крылья, переходя на долгий полет над просторами вольных полей.

Души слушателей, очарованные песней, улетали вслед за ней в полынно-ковыльные степи, лежащие за тысячи верст, на мгновения забывая, что большинству из находящихся здесь, этого пути, в действительности, не преодолеть уже никогда.

На глазах мужчины, сидевшего у окна, заблестели слезы. Чтобы скрыть их, он оперся левой рукой на стол, заслонив лицо ладонью. Губы то шевелились, что-то повторяя, то плотно сжимались, выдавая охватившие его чувства. Иногда, если прислушаться, можно было различить исполненные тоски и ненависти слова:

– Сволочи! Все погубили, сволочи!

Правая рука мужчины при этом до побеления косточек сжимала ручку ножа со старинным витиеватым вензелем ресторана.

За третьим справа столиком, у перегородки, сидели еще двое мужчин. Один из них, едва закончилась песня, тяжело поднялся и, пошатываясь, побрел к выходу. Второй – темноволосый и худощавый, лет тридцати-тридцати пяти, со слегка выдающимися скулами и тонкими интеллигентными чертами лица, несущими легкий налет восточных кровей, остался сидеть неподвижно, как изваяние, созерцая что-то внутри себя.

Почти все русские эмигранты, плотно населявшие брюссельский район Юккль, знали друг друга, если не лично, то через знакомых. Поэтому голубоглазый азиат не очень удивился, когда услышал обращение:

– Господин полковник!

Выйдя из задумчивости, он увидел перед собой того самого плотного мужчину в клетчатом костюме, который недавно вошел.

– Вы разрешите присоединиться к вам, господин полковник? – повторил клетчатый.

Бывший полковник с еще хорошо заметной выправкой военного молча кивнул, поморщившись на обращение.

Возникший будто из-под земли официант мельком взглянул на нового клиента и спросил по-русски:

– Чего изволите?

– Кофе, пожалуйста…

– И все? – намеренно громко спросил официант, так что некоторые посетители обернулись в их сторону.

– Еще икру, солянку и графин водки, – ответил сидевший за столом. – Если, конечно, земляк согласится разделить со мной скромный ужин… Прошу вас!

Бывший полковник разлил остатки вина из бутылки и пододвинул рюмку соседу.

– Благодарю вас, я, в общем-то, не голоден.… Но если вы так любезны.… Разрешите представиться, – несколько смущаясь, заговорил клетчатый. – Юрий Петрович Миролюбов, ваш сосед, вы ведь на Брюгман-авеню поселиться изволили?

– Точно так, недавно переехал, – отозвался полковник, все так же безразлично глядя перед собой. Голос его был приятным.

– А я уже год здесь. Где только ни носило, по всей Европе и Индии скитаться пришлось, прежде чем к этим берегам прибило.

– В каком чине служили?

– Прапорщиком…

– А чем сейчас, если не секрет, зарабатываете на хлеб?

– В Лувенском университете работаю… – Миролюбов помедлил, – в химлаборатории… Я ведь высшее образование не успел получить… Война, потом эта треклятая революция…

Миролюбов достал портсигар, предложил соседу, но тот отказался, и Юрий Петрович закурил сам. Потом вздохнул и сказал, кивнув на цыган:

– Душу мне травят такие песни. Так и встает перед глазами наша донская степь, – я ведь степняк. И одна казачка как-то мне не хуже цыганки нагадала… – Юрий Петрович запнулся, потом тряхнул головой, словно прогоняя воспоминание, и продолжил. – Да, как наяву вижу: тянутся в церковь, где мой отец священником служил, мужики и бабы в праздничных одеждах, все торжественно, степенно. Колокола трезвонят, по селу хлебный дух идет, везде парят, жарят, пекут. Какие пироги были! А какие у нас росли яблоки, сливы, арбузы, да что говорить! Эх…


…Там все мое было в скирдах,
в скрипенье радостной мажары,
в тяжелом ходе тех коней,
что на Руси ходили старой
с Орлом Империи – на ней…
Все то же небо голубое,
и те же осень и весна,
а мы – забытые – с тобою
идем в другие времена….

– с чувством продекламировал Миролюбов.

– Ваши стихи? – догадался полковник. – Грустные. Впрочем, какими им быть здесь и сейчас. У меня в дивизионе штабс-капитан Метлицын был, чудным голосом обладал…

– Простите, господин полковник, я могу просить вас назвать свое имя-отчество, а то, знаете ли, неудобно как-то…

– Полноте! – остановил его собеседник, махнув рукой. Он выпил рюмку водки, налил из стеклянного графинчика еще себе и Миролюбову и впервые посмотрел на собеседника долгим пристальным взором. Потом четко и членораздельно произнес. – Полковник Армии Его Величества Федор Артурович Изенбек, сын адмирала Российского Флота Артура Изенбека, умер в 1920 году вместе с Россией, ее Армией и Флотом. Окончательно и бесповоротно… Сейчас есть просто художник Али…

– Али? – несколько удивленно переспросил Миролюбов.

– Да, так меня называют друзья. – Голубые глаза Изенбека вспыхнули огоньками внутренней боли. – Я теперь совсем другой человек, – продолжал он, глядя на полную рюмку. Потом надолго замолчал, глаза его потухли, плечи опустились. – Только душа у меня прежняя и болит все так же, – закончил он почти про себя. – Давайте, уважаемый Юрий…

– Петрович, – подсказал Миролюбов.

– Давайте, Юрий Петрович, выпьем за настоящее, ибо прошлого у нас нет, а будущего, видимо, не будет…

Он быстро, но изящно опрокинул рюмку.

Миролюбов, не спеша, отпил половину, отщипнул и пожевал кусочек хлеба. Затем, после небольшой паузы, продолжил:

– Я, как вы изволили заметить, Али, литературой занимаюсь, стихи пишу…

– Вы профессиональный литератор? – уточнил Изенбек.

– Больше любитель… Но весьма интересуюсь историей, философией. Хочу вот поэму о древности написать, о князе Святославе, например…

Изенбек вскинул брови, вытянул в трубочку свои красивые, как у девушки, чувственные губы.

– Да-да, – поспешно подтвердил Миролюбов, – только вот незадача, весьма трудно отыскать какие-либо источники тех времен…

– Зачем? – поинтересовался Изенбек.

– Как? А зачем вам, художнику, натура, либо пейзаж? Для достоверности портрета или картины, так ведь? Вот и мне, чтобы войти в обычаи, нравы, язык той эпохи, нужен первоисточник…

– Вы что же, знаток древних языков? – прищурившись, спросил Изенбек.

– Ну, я в духовном училище изучал церковнославянский. В Польше бывал, в Чехии, тоже кое-что знаю, хотя и не древние, но все же славянские языки. А жил, как уже сказывал, в Екатеринославской губернии, а там на малороссийском наречии говорят, – рассказывал Миролюбов, усердно налегая на солянку с капустой и мясом.

– Значит, вы химик, литератор и знаток славянских языков… – не то спросил, не то высказал размышление вслух художник и еще раз пристально взглянул на Миролюбова. Помедлил. «Он что-то знает о моих материалах, – мелькнуло в сознании, – вон как глаза горят, хотя и не показывает вида».

Изенбек подумал о том, что за четыре года скитаний не пришлось встретиться с теми, кто всерьез заинтересовался бы его находкой. В прошлом году в Белграде такой же безуспешной была попытка предложить найденные дощечки специалистам. Мужам от науки было просто не до этого: вокруг кутерьма, неразбериха, так или иначе, падение столпа Российской Империи сказалось на экономике и политике всего мира, а тут какой-то полковник с дощечками…

– Нет ничего из памятников тех времен, – доносился, как сквозь туман, голос Миролюбова, – а жаль! Я бы, видит Бог, ни сил, ни времени не пожалел…

Но Изенбек уже не замечал окружающего. Освобожденные алкоголем картины не столь давнего прошлого стали разворачиваться в мозгу. Разговоры Миролюбова о древних памятниках потянули за собой подробное воспоминание о находке старых дощечек в имении под Харьковом. И одновременно с этим – отступление, а затем бегство последних защитников из Крыма.

Той осенью 1920 года для многих действительно закончилась не только прежняя, но и жизнь вообще. Сколько их осталось лежать там, в Крыму, и по всей российской земле… Картины последнего конца, неотступные и неотвязные, до сих пор являются во сны горячечными кошмарами. А тогда кошмаром стала сама реальность.

Деникинцы большей частью эмигрировали в Константинополь еще осенью 1919 года из Одессы. Только немногочисленные отряды, оставшиеся для прикрытия, и отчаянные фанатики, решившие сражаться до конца, отошли в Крым, присоединившись к барону Врангелю. Среди оставшихся был и Изенбек со своим десятки раз переформированным артдивизионом. Почти никого не осталось из прежних соратников: убиты Метлицын и Новосад, куда-то бесследно исчез Лукин, ранен и отправлен в госпиталь Словиков. Т


убрать рекламу




убрать рекламу



олько верный ординарец Игнатий Кошелев неотступно состоял при командире. Изенбека порой удивляло это постоянство простого солдата, а также его терпеливость, хозяйственность, способность в любой ситуации создать приемлемые бытовые условия. Игнатий вел себя так, будто вся земля была его домом: неизвестно где и как находил воду, дрова – и вот уже весело потрескивал костерок, а в котелке булькало варево. Может от того, что мужики были проще, грубее, ближе к почве что ли, но они умели сразу пускать корни в необжитых и неустроенных местах. И в то же время Изенбек чувствовал, насколько они различны между собой. Сослуживцы-офицеры со всеми их недостатками, тот же самолюбивый Метлицын и философствующий пьяница Словиков были ему ближе и по-человечески понятнее, чем Игнатий, который при всей своей покладистости нес чуждую и необъяснимую суть иного сословия.

Еще год продержались в Крыму. Затем красные взломали казавшуюся неприступной линию обороны на перешейке и покатились по крымским степям безудержной лавиной. И не было силы, могущей их остановить: ни отчаянные смертники конного корпуса генерала Оборовича, ни английские танки, ни безумная смелость обреченных, – ничто уже не было преградой для большевиков.

«Еще день-два такого натиска, и нас сбросят в море», – думал Изенбек, трясясь в переполненном вагоне поезда, по-черепашьи медленно вползающего в Феодосию.

В клубах табачного дыма, смешанного с запахом пороховой гари, пота, крови, грязного белья и крепкого перегара, кто-то надрывно кашлял, кто-то истово матерился, поминая отборной бранью всех святых, союзников, большевиков, начальство и самую судьбу.

Весь мир казался Изенбеку таким же заплеванным и расшатанным, как этот старый вагон. Стоит машинисту разогнать паровоз, как следует, и он кувыркнется с рельсов колесами вверх, к чертовой матери!

Подумать только, еще совсем недавно, в первых числах октября, – а сегодня, кажется, тринадцатое ноября, – Марковская дивизия, все еще сохраняющая боевой потенциал, одна из лучших среди соединений барона Врангеля, вместе с прочими форсировала Днепр и развивала наступление на Запорожье. Но красные не только сумели устоять, но и загнали их обратно на полуостров. Командовал противодействующей им группой красных войск, состоящей из 46-й и 3-й стрелковых дивизий некий бывший прапорщик Иван Федько, двадцати двух лет от роду.

От тяжких мыслей полковника отвлекли звонкие голоса. Двое оборванных мальчишек, проталкиваясь по вагону, выкрикивали:

– Господа! Покупайте папиросы! Папиросы «Стамболи» помогают от зубной боли! Продаем задешево, господа хорошие!

Состав медленным ходом уже шел по городу. Сквозь грязное стекло заблестело море.

– Взгляните, господа! Вон справа дом того самого Стамболи, чьи папиросы вы сейчас курите! – оживленно воскликнул молоденький прапорщик с перебинтованной рукой. – Мы отдыхали здесь всей семьей в тринадцатом году. Гуляли по этой набережной… – уже тихо добавил он.

Дом, на который указал юноша, представлял собой нечто среднее между дворцом восточного вельможи и мечетью: его главная башня смахивала на минарет. При виде этой восточного типа постройки что-то давно забытое шевельнулось в груди Изенбека. Археологическая экспедиция… Туркестан… Академия… – как давно все это было, тысячи лет назад…

Наконец, поезд остановился. Выйдя на перрон, Изенбек ощутил запах моря. Оно было здесь, совсем рядом, вольное и широкое, тихонько бормоча, накатывалось на берег зеленоватой волной. Если бы не обстоятельства и подчиненные, которые ждали в нескольких шагах поодаль, то Изенбек непременно первым делом пошел бы к морю. Но вместо этого они отправились на поиски штаба корпуса.

В штабе сообщили, что связи ни с Керчью, ни с Севастополем нет, да и линии фронта, как таковой, тоже. Вокруг царили нервозность и суета.

«Вот-вот начнется паника», – горько оценил про себя обстановку Изенбек. За последние два года ему приходилось не раз бывать в таких ситуациях. Но здесь, в прямом смысле, край российской земли, и, значит, паника будет еще сильнее.

Грузный пожилой полковник с желтоватым нездоровым цветом лица и мешками под глазами велел, чтоб все новоприбывшие офицеры собрались завтра к восьми ноль-ноль для дальнейших распоряжений.

– Если, конечно, до завтра доживем, – добавил он. – А сейчас постарайтесь отдохнуть. Ночлег поищите себе сами. Кажется, на Екатерининском спуске есть незанятые дома, или в штабной гостинице спросите.

На улице Изенбек остановил старичка в потертом сюртуке, по виду местного, и спросил, где находится Екатерининский спуск.

– Вон там, – указал палкой старик, – на углу повернете налево, а через два квартала, запомните, через два, у могилы Айвазовского свернете направо, там уже совсем недалеко!

Поблагодарив, офицеры двинулись в указанном направлении.

«Как же я мог забыть, – думал Изенбек, – ведь именно здесь жил, творил и умер великий маринист Иван Константинович Айвазовский, человек, который, как никто другой, умел писать море…».

Уже смеркалось, когда они, наконец, пристроились в одном из домов, превращенных во временную гостиницу. Наскоро перекусив, Федор Артурович велел Игнатию сторожить вещи, а сам заторопился назад. Скоро совсем стемнеет, тогда трудно будет отыскать могилу… Ага, вот оно, это место.

Массивное, но простое по форме мраморное надгробье и стела с надписью на армянском языке. Мощеные дорожки ведут через арки во дворик, спускаясь к небольшой армянской церкви, в которой отпевали художника, – так объяснил Изенбеку другой прохожий. Все это в лаконичном стиле замыкалось в общий ансамбль. Казалось, церковь естественно произросла из самой земли и скал, а люди лишь слегка добавили к природе: из блоков песчаника сложили фасад, вставили массивные резные ворота из орехового дерева, сделали черепичную крышу.

Медленно ступая по отшлифованным камням дорожки, Изенбек, с присущей всем творческим людям способностью, быстро погружался в создаваемый его воображением мир.

Подойдя к стене церкви, Федор Артурович увидел вмурованные в нее молитвенные камни – светлые прямоугольники на темном фоне, испещренные полуистертым орнаментом, – то ли рисунками, то ли письменами.

Смуглая ладонь художника легла на шершавую поверхность, покрытую древними знаками. Сколько сотен лет прикасались к ним в мольбе люди, сколько судеб запечатлелось в них. Федор Артурович прикрыл глаза. На ощупь камень оказался совсем не холодным, даже наоборот, чуть теплым. Может, впитал за день лучи осеннего солнца. «А может, я ощутил прикосновения тех, кто находится по ту сторону камня, – неожиданно возникло у Изенбека. – Знак, что и я скоро окажусь там? В этой жизни ни сил, ни возможностей к дальнейшей борьбе уже не осталось…».

Не открывая глаз, полковник прижался лбом к изъеденному временем камню. За толстыми стенами послышалось протяжное пение: там шла служба. Голос священника произносил слова молитвы: «Господи, Иисусе Христе, спаси чада Твоя! Помоги одолеть супостата во славу имени Твоего!»

Изенбек не стал заходить внутрь. Постояв еще немного, покинул сквер. «Эх! – горько отметил про себя. – В тысячах церквей и соборов по всей России денно и нощно стенали и просили о том же, но что-то не помогли молебны. Жертвы, отступления и бегство. Все летит в тартарары! Похоже, Христос отвернулся от нас. Почему? Почему Бог равнодушен ко всему, что творится? Зачем позволяет литься таким рекам крови и сеяться миллионам смертей? Отчего он не пошлет справедливую кару на головы безбожников-большевиков, разоряющих его храмы?»

Осенний вечер был не очень холодным, но Изенбек зябко передернул плечами. Пронизывающая дрожь нервного озноба охватила тело, и полковник, чтобы согреться, пошел быстрее. Впервые ему подумалось, что отец и дед приняли христианство скорее ради карьеры. Смог бы отец стать адмиралом Российского Флота будучи мусульманином? И мать, женщина тонкого ума, хотя и являлась русской, особой религиозностью не отличалась. Наверное, и он, Теодор, относился к исполнению христианских обрядов, как к обязательной форме одежды, без которой нельзя выйти в свет.

«Выходит, истинным православным верующим я так никогда и не был? – с некоторым удивлением и почему-то облегчением подумал он. – И если наш род веками исповедовал мусульманство, значит, есть у меня с ним какие-то корни-связи? Тогда, в Туркестане, я чувствовал родство с тем миром, который меня окружал. Будто вернулся в места, о которых давно забыл. Православное христианство было государственной религией великой Российской Империи. Империя распалась, и теперь каждый стал сам по себе. Я честно служил ей до конца, но больше не могу обращаться к богу, который не слышит, или не хочет слышать океана человеческой боли, мук и страданий, не могу!»

На ходу, расстегнув ворот, Изенбек нащупал серебряный нательный крестик. Одним рывком сорвав с шеи цепочку, не глядя, бросил ее в темнеющую громаду кустов. Застегнувшись, он тем же решительным шагом направился вниз по улице.

Вскоре дорога уперлась в массивные ворота. Двое караульных у входа, заметив офицерскую фуражку, вытянулись во фрунт. Изенбек свернул влево и направился в сторону вокзала.

Выйдя на ярко освещенную набережную, подивился большому количеству военных, беспечно фланирующих с дамами и без оных. Повсюду слышалась музыка, блистали витринами магазинчики, рестораны, публичные и игорные дома, шумно двигались праздношатающиеся толпы. Отчего все здесь, а не на линиях обороны? Они ведут себя так, будто за их спиной нет грязных окопов, грохота взрывов, крови, стонов, гибели друзей и соратников. Изенбек скрипнул зубами и двинулся дальше.

– Федор Артурович! Господин полковник! – окликнули Изенбека.

Это были три офицера из числа его подчиненных, явно навеселе.

Похоже, весь город утопал в безумном угаре последней страсти, которой он пытался заглушить ужас смертельной опасности, неумолимо надвигавшейся с севера. В двух шагах от сияющих окон черными змеями вились улицы, уводя в стылую степь, враждебную и чужую. А здесь все предавались горькому веселью истово и безоглядно, как будто эта ночь была последней перед концом Света.

Офицеры стояли перед гостеприимно распахнутым нутром какого-то ресторанчика, приглашая полковника в свою компанию. Но Изенбеку не хотелось погружаться в пучину хмельного кутежа. Он искал одиночества. Звуки музыки смешивались с долетающим сюда шумом моря. Отрицательно махнув поджидавшим его спутникам, Федор Артурович повернулся и пошел навстречу мерному плеску волн. Дойдя до воды, уселся на большой сухой валун, обхватив колени руками и положив на них подбородок.

Точно так он сиживал в детстве на берегу родной Балтики, любуясь игрой волн и солнечных бликов, наблюдая, как легко скользят, меняя галсы, белопарусные яхты и уверенно идут, разрезая воду, военные корабли: красавцы крейсеры и линкоры, на мостике одного из которых обязательно будет стоять он, Теодор, в бело-золотом кителе морского офицера.

Сейчас перед ним катились волны другого моря, над головой в ясном холодном небе проступали южные созвездия, а сзади доносились так не вязавшиеся со всем этим звуки надрывной ресторанной музыки.

Изенбек скользнул взором по высоким угрюмым башням, которые венчали крепостные генуэзские стены, кое-где подступавшие к самой воде, и невольно подумал о том, сколько сотен и тысяч лет сражаются люди за этот благодатный кусок земли в удобной бухте, омываемый теплыми водами Черного моря. Тавры, скифы, греки, генуэзцы, турки, татары сменяли здесь свое владычество, воевали, торговали рабами, посудой, оружием, ловили рыбу, делали вино. В последние века Крым стал частью Российской Империи. А теперь русские города, в том числе и Феодосия – «богом данная» – так, кажется, она звучит в переводе с древнегреческого, город, куда приезжала царица Екатерина и творил Иван Айвазовский, будет вновь захвачен дикими ордами, на сей раз – большевистскими…

Постепенно Федор Артурович перестал замечать музыку, пьяные возгласы и пальбу сводящих между собою счеты офицеров. Перед ним простиралось море, могучее и вечное, как далекие звезды. Им, звездам и морю, нет никакого дела до того, что творят люди. Как властно гипнотизирует этот мерный шум! Прошлое, настоящее и грядущее – все становится зыбким и нереальным. Реальна и ощутима только вечность неба и моря, где каждая волна несет на себе звезду…

Не сегодня-завтра им придется бежать. Вчера в штабе ознакомили со списками эвакуации. Предварительно назвали корабли, но предупредили, что, даже если использовать все, могущее держаться на плаву, судов на всех явно не хватит…

Итак, все кончено… Кто-то из кожи вон лезет, чтобы попасть в вожделенные списки, кто-то решил уйти в горы, а иные просто пускают себе пулю в висок.

Полковник вдруг понял, что и он не случайно пришел к морю, которое было для него не просто массой соленой воды, а неким почти живым существом. Вот оно дышит и бьется у ног, будто сама Вечность шепчет о чем-то неумолчным шумом прибоя. Здесь, внимая первородному гласу, таким простым и ясным казалось желание нажать на курок пистолета и разом прекратить свое ничтожное бессмысленное существование.

Но музыка волн была такой завораживающей, что хотелось еще и еще продлить наслаждение каждым новым, похожим на предыдущее, но никогда не повторяющимся движением.

– Жизнь! – клокотала, набегая, волна.

– Смерть… – бессильно шипела она, откатываясь.

– Жизнь-смерть, жизнь-смерть, – который миллион лет длится эта беседа в единстве несоединимого?

Из этой и так короткой жизни уйти можно в любой момент и присоединиться к Вечности.

Тысячи раз его могло убить на этой войне, но он остался жив. Может быть, для чего-то еще?

Изенбек перевел взгляд на камень под ногами. – «Этот холодный, пахнущий солью и водорослями валун, – подумал он, – как молитвенный камень соединяет меня с морем и вечностью. Не беда, что рука древнего мастера не выбила на нем священных и мудрых знаков, вон их сколько на зубчатых гребнях волн, как строчки тех таинственных письмен, что скитаются с ним в морских мешках…»

Федор Артурович вновь задумался о дощечках. Что в них? О чем хотели рассказать те, кто писал их в глубинах прошлого? Может, предупредить, поведать о чем-то важном, поделиться великой тайной? В любом случае, дощечки непременно нужно будет прочесть, разобраться в них. Но прежде всего – сохранить в целости, во что бы ни стало!

Изенбек поднялся, подставил лицо ветру.

– Благодарю тебя, море! – сорвалось с губ обращение, соединив все мятежные чувства. – Я понял тебя, благодарю! Не может волна остановиться, не исчерпав своей силы, не может чайка упасть, пока в состоянии двигать крыльями, не может даже камень разрушиться, покуда в нем сохраняется твердость. Все должно пройти свой путь до конца…

Изенбек не помнил, сколько пробыл на берегу: час, два, всю ночь? Время и сам он будто выпали из привычных рамок. Обнаружил себя уже стоящим у здания штаба, где сновали, кричали и отборно матерились злые и встревоженные офицеры. Полковник чувствовал, что продрог, виски ломило. Мельком взглянул на руки – пальцы подрагивали. На тыльной стороне левой кисти и кромке обшлага шинели увидел остатки белого порошка.

«Кажется, я вчера перестарался с кокаином», – отметил про себя.

Постепенно Изенбек стал входить в суть происходящего. Случилось то, чего ждали и боялись. Бешеная канонада гремела уже на подступах к городу. Как быстро все произошло. Кто-то сообщил, что барон Врангель бежал.

Подкатывали авто. Солдаты, подгоняемые матерными окриками, грузили ящики и тюки. Неразбериха и анархия нарастали, готовые вот-вот перерасти в настоящую панику.

Первым желанием Изенбека было двинуться в сторону канонады, но бежавшие оттуда уверяли, что фронта больше нет, только отдельные очаги сопротивления. Желтолицый полковник, пробегая мимо к авто, махнул стоявшим вместе с Изенбеком офицерам:

– Эвакуация! Все в порт!

Изенбек поспешил в гостиницу. Там тоже царила нервозная суета, валялись разбросанные вещи. Игнатий сидел у стола в комнате, понуро опустив голову. Рядом стояли уже уложенные чемоданы и два вещмешка. Увидев командира, солдат вскочил и привычно вытянулся.

– Где дощечки? Хорошо уложил? – сразу спросил Изенбек.

– В мешках, бельем переложил, как велели, – хрипло ответил солдат, устремив глаза на полковника.

Взгляд вестового, этого основательного, ворчливого, с крестьянской хитринкой солдата сейчас был неузнаваем, как будто он стоял у гроба лучшего друга.

– Едешь со мной? – коротко спросил полковник.

Игнатий отрицательно качнул головой.

– Поешьте, Федор Артурович, – он открыл банку мясных консервов, порезал хлеб, затем сходил куда-то и принес горячий чайник.

Изенбек молча и быстро съел предложенное, поблагодарил и стал надевать на спину вещмешок.

– Я провожу, Ваш… бродь… – Игнатий взял второй мешок и чемоданы. Они направились к перекрестку, откуда поток разношерстных беженцев устремлялся вниз, к порту, чтобы успеть погрузиться на любое способное мало-мальски двигаться плавучее средство: рыбацкую шхуну, многопалубный корабль или допотопный колесный пароход.

Безумие захлестнуло сразу многие тысячи людей, ослепив их сознание единственным диким и неистовым стремлением: «Бежать!»

Толпа смяла цепи солдат, которые должны были поддерживать хоть какой-то порядок, смела ограждения и выплеснулась на набережную, круша и растаптывая все на своем пути.

Корабельные сходни трещали под непомерной нагрузкой, люди и вещи падали в холодную мутную воду. Иногда суда отваливали от причалов, обрубив концы, и забитые людьми сходни обрушивались вниз вместе с пассажирами. Неимоверно перегруженные корабли, тяжело кренясь, уходили от причалов, обвешаные живыми гирляндами людей и сопровождаемые истошными воплями тонущих.

Толпа сграбастала цепкой рукой полковника и вестового, втянула внутрь и тут же разъединила, едва не вырвав поклажу. Сверху, пока улица не спустилась к морю, Изенбек увидел всю картину бегства, как на батальном полотне. Папахи и фуражки, дамские шляпки и котелки, платки и простоволосые головы колыхались в кипении людской реки. Неподалеку респектабельная семья – плотный лощеный господин лет пятидесяти, его жена в котиковом манто и девочка-подросток старались не потерять друг друга. Господин со злобной гримасой упирался изо всех сил и работал локтями, из-под сбитой на бок фетровой шляпы струился обильный пот. Крепко прижимая к себе девочку и локоть жены, он оглядывался на солдата-денщика, нагруженного чемоданами, баулами и коробками. Оттертый от хозяев, он беспомощно барахтался сзади, теряя то один, то другой предмет. Что-то нежно-голубое, платье или пеньюар, выскользнуло из раскрывшегося саквояжа и заметалось среди сапог, штиблет и ботинок, превращаясь в замызганную тряпку. Круглая коробка, проплыв некоторое время над головами, лопнула, сдавленная с двух сторон, и из нее выпала бело-розовая шляпа с алым бантом, завязанным в виде причудливого тропического цветка. Она не успела коснуться грязной мостовой: кто-то поддел ее рукой, потом ногой, и шляпа отлетела прочь от толпы, опустившись в грязную лужу.

Люди кричали, давили другу друга, стонали и плакали. Женщину с перепуганной девочкой на руках оттерло от мужчины с мальчиком и понесло вправо, к большому причалу, где грузились военные. Мужчина кричал, изо всех сил пытался протиснуться вслед, но тщетно – мощный поток быстро увлек его близких дальше, где стояли небольшие рыбацкие и торговые шхуны.

Изенбека тоже тянуло, толкало и разворачивало. После очередного поворота он оказался у края людского моря и увидел, как два типа, шалея от страха и наглости одновременно, прижали бледную шикарно одетую даму к ржавому борту вытащенного на берег суденышка и рвали с нее бриллиантовые серьги и золотые кольца. Дама с искаженным отчаянием лицом взывала о помощи, но никому не было до этого дела.

Горячая волна омерзения и гнева качнула изнутри Изенбека. Ему не раз приходилось встречать этот тип безмерно наглых и трусливых людишек, которые пьянели от безнаказанности и совершали самые отвратительные действа, прячась за спины других и распластываясь медузами перед каждым мало-мальски облеченным властью начальником. Напрягшись, Федор Артурович скользнул рукой к кобуре, но кто-то опередил его. Грянувший выстрел гулким эхом отозвался в пустом чреве судна. Хмельная наглость вмиг исчезла из округлившихся глаз грабителя. Побелев лицом, он стал медленно оседать, зажав рукой кровоточащее плечо. Его подельщик вмиг растворился в толпе.

Изенбек заработал локтями, продвигаясь дальше. Фуражка вестового мелькала уже где-то далеко сзади.

Вдоль толпы валялось все больше брошенных узлов, чемоданов, мешков с вывалившимися из них вещами, детскими игрушками, бельем, а то и драгоценностями, которые растаскивали бесстрашные оборванцы, иногда сами попадающие в смертельные тиски тысяченогой и тысячерукой людской гидры. У парапета, раскинув руки, лежал мертвец с остекленевшими глазами.

Изенбек решил плыть по воле потока. Намертво вцепившись в лямки вещмешка, он внутренне сжался как стальная пружина и перестал замечать, что творится вокруг. Его несло, сдавливало, било о парапеты, порой совсем лишало дыхания и снова несло вперед. Волны всеобщего безумия плескались в мозг, грозя втянуть в свой горячечный водоворот, но Изенбек весь включился в физическую работу: удержать мешок и не рухнуть под ноги толпы, безжалостно растоптавшей уже не одного слабого, растерявшегося, споткнувшегося. Он плыл в дико клокочущем течении, не в силах одолеть его, однако стараясь использовать силы так, чтобы его вынесло к точке, где начинался трап судна. Несколько раз полковника проносило мимо, наконец, напрягаясь до дрожи в жилах, он сумел влиться в нужный поток, ведущий к желанному трапу. Темно-серый борт судна поплыл навстречу, увеличиваясь в размере. Но теперь сжимало и давило со всех сторон так, что, казалось, сухожилия на руках и шее не выдержат и лопнут. Только несколько саженей грязной холодной воды с маслянистыми разводами и всевозможным мусором на поверхности отделяли его от спасительной палубы. Прочный, сколоченный из толстых брусьев трап скрипел и опасно прогибался. Когда Изенбек преодолел уже треть пути, раздался сухой треск, и истошный человеческий вопль похолодил враз замершее сердце, будто лошадь, вздыбившаяся над пропастью. Полковник на миг закрыл глаза и приготовился к удару о поверхность воды. Но это сломался не трап, а его левый поручень, куда сразу же выдавило несколько человек. Барахтаясь в узком просвете воды между причалом и судном, они взывали о спасении, но на помощь никто не спешил: дикая озверелость толпы не знает жалости. Еще несколько мгновений – и на головы пловцов полетели куски сметенного поручня и еще несколько людских тел. Изенбека между тем внесло на палубу и припечатало к судовой надстройке так, что в глазах потемнело и он, наверное, на несколько мгновений потерял сознание, инстинктивно вцепившись в скобу.

Когда в голове прояснилось и прошла противная слабость, Федор Артурович попытался протиснуться к борту. Но, несмотря на отчаянные усилия, ничего не выходило. Зато, встав на нижнюю скобу и приподнявшись над головами, Изенбеку удалось отыскать глазами Игнатия, пробравшегося на пирс, к удивлению, вместе с вещами. Полковник вновь ринулся к борту, но ему удалось лишь оторваться от надстройки, продвинуться дальше не представлялось никакой физической возможности. Если бы оказаться у борта, тогда Кошелев мог попытаться перебросить вещи. Изенбек предпринял еще одну отчаянную попытку, крича: «Игнатий! Игнатий!» Но вестовой не видел и не слышал его в этом ужасающем аду. Военная закалка подсказала Изенбеку решение. Уже после двух первых выстрелов в воздух вокруг полковника образовалось небольшое пространство. Приученные мгновенно реагировать на выстрел люди отпрянули от поднятой руки, сжимающей увесистый парабеллум. Еще несколько выстрелов – и он у борта. Вестовой тоже обратил внимание на стрельбу и увидел, наконец, полковника.

– Федор Артурович! Держите! – что есть силы крикнул Кошелев. Преодолевая сопротивление, он размахнулся и сильным движением бросил на корабль черный кожаный чемодан. Но в последний момент кто-то толкнул вестового в плечо и чемодан, ударившись о борт, упал вниз.

– Мешок! Игнатий, мешок! – кричал Изенбек звенящим от волнения и напряжения голосом, понимая, что еще минута – и никакой парабеллум не поможет. В этот момент Кошелеву удалось поймать свободный миг в течении толпы, и он швырнул морской мешок. Тот перелетел через борт почти рядом с Изенбеком, и полковник подхватил его за лямку. Тут же Федора Артуровича вместе с мешками оттеснили от края, где множество других рук тянулись за бросаемыми вещами, поднимали на веревках и простынях чемоданы, корзины и даже детей.

Полковник уже не видел, как Кошелев перекрестил его на прощание, не слышал напутственных слов этого так до конца и не понятого им человека.

Снова прижатый к надстройке, Изенбек ощутил вибрацию, – заработали винты. «Отходим! – мелькнуло в голове. – Прощай, Россия!» – Удушающий ком сжал горло, и тупая боль поселилась в сердце.

Покачивающийся причал с черной шевелящейся массой людей стал медленно отдаляться. Воздух над головой вдруг взорвался долгим и хриплым звуком пароходного гудка. Вслед ему раздалось несколько винтовочных и револьверных выстрелов – то ли знак прощания, то ли бессилия тех, кто так и не сумел прорваться на борт. Послышались другие гудки, и все побережье наполнилось разноголосым ревом сирен: пароходы прощались с Отечеством, к берегам которого им, как и многим пассажирам, вряд ли суждено возвратиться…


– Господин полковник! Господин полковник, простите, Али, что с вами?

Художник стал выходить из задумчивости, не сразу понимая, кто этот лысеющий лупоглазый человек с тонкими губами, осторожно трясущий его за руку. Потом вспомнил, бегло взглянул на Миролюбова и коротко сказал:

– Приходите ко мне в мастерскую. Вот адрес…

Записав карандашом на салфетке, художник поднялся, кивнул и неожиданно быстро вышел.

Глава третья. Знакомство с униками

 Сделать закладку на этом месте книги

Так стремился к загадочным «первоисточникам» с того самого момента, как узнал о таинственных древних письменах, якобы вывезенных полковником Изенбеком из России. Нашел-таки возможность познакомиться с этим странным замкнутым человеком, получил доступ к текстам, и что же? Совершенно непонятные письмена, неизвестно чьи и какого времени… 

Достав листок и сверив адрес, Миролюбов остановился перед дверью на Брюгман-авеню под номером 522. Войдя в тамбур, нажал звонок рядом с недавно сделанной свежей надписью «Али Изен-бек. Художник». Через некоторое время на лестнице послышались шаги. Изенбек, отворив внутреннюю дверь, вопросительно взглянул на посетителя.

– Юрий Петрович Миролюбов, – пришлось напомнить, – литератор. Мы на днях познакомились с вами в ресторане «Ориенталь». Вы пригласили меня, хотели что-то рассказать или показать… по поводу древних первоисточников…

Изенбек молча кивнул и стал подниматься по лестнице, Миролюбов – вслед за ним.

Направляясь сюда, Юрий Петрович уже кое-что знал о художнике Али. Во всяком случае, то, что он делает эскизы для известной ковровой фабрики «Тапи» и, по слухам, неплохо зарабатывает. Учитывая княжеское происхождение бывшего полковника, Миролюбов предполагал очутиться в хорошо и со вкусом обставленной квартире, где, сидя на мягком диване, приятно полюбоваться висящими на стенах картинами в тяжелых золоченых рамах, либо, покуривая сигару, неторопливо обдумывать очередную композицию, стряхивая пепел в изящную дорогую пепельницу.

Остановившись перед обитой кожзаменителем дверью, Изенбек впустил гостя.

Запахи краски, белил и скипидара – первое, что встретило вошедшего. А когда, следуя короткому жесту хозяина, Юрий Петрович переступил порог мастерской, то сразу же остановился, пораженный необычным видом квартиры. Простенок между двумя комнатами был убран, образуя большое и светлое помещение. На стенах действительно висело много картин, но большинство в обычных рамах, а некоторые – вовсе без них. Много работ стояло на полу, прислоненных лицевой стороной к стене, иные были упакованы и увязаны.

Большой обеденный стол в центре весь завален красками, картоном и листами с карандашными набросками. В разных местах комнаты на газетах лежали кипы каких-то свертков и материалов, громоздились подрамники, банки, кисти, на станках находились незаконченные картины, либо просто загрунтованные холсты. Миролюбов из вежливости стал рассматривать ближайшую картину «Пастушок в Альпах», на которой был изображен мальчик в белой блузке, синих шортах и желтой шляпе рядом с двумя добротными овцами. В перспективе виднелись стога сена на поле, а дальше – поселок с типичными голландско-бельгийскими домиками.

«Где же он спит, готовит еду, держит одежду?» – Миролюбов из любопытства заглянул в крошечную комнату-нишу справа и понял, что именно она предназначалась для человеческого жилья. Простая железная кровать, старый платяной шкаф, стол и два стула – вот и все «богатое убранство княжеских покоев». Здесь же – небольшая печь, которая, видимо, зимой топилась углем и могла обогреть разве что эту каморку, служившую одновременно кухне-спальне-столовой.

Сам художник, кажется, не обращал внимания ни на свою спартанскую обстановку, ни на реакцию оторопевшего гостя. Он был угрюм и мрачен, тонкие черты лица иногда подергивались болезненной гримасой, похоже, чувствовал себя неважно.

– Это все картины вашей кисти? – спросил Миролюбов, чтобы завязать разговор.

– Нет, многие куплены, – отрывисто ответил художник.

Присев на кровать, он пошарил рукой подле, вытащил одну, другую бутылку,


убрать рекламу




убрать рекламу



но обе были пусты.

– Послушайте, милейший Юрий Петрович, давайте спустимся в кафе напротив, выпьем чего-нибудь…

– Знаете, – замялся Миролюбов, – я, собственно, ненадолго… Хотелось бы посмотреть то, что вы обещали…

– Значит, пить не хотите? – качнул головой Изенбек, – стало быть, пойду сам. А вы пока взгляните вот на это…

Он открыл шкаф и вытащил видавшие виды два морских мешка. Затем повернулся и пошел к выходу. Миролюбов хотел еще что-то спросить, но услышал только поворот ключа и щелчок замка входной двери.

Юрий Петрович нетерпеливо раскрыл мешок, потом второй. В обоих лежали старые деревянные дощечки, почерневшие и так испорченные временем, что стали легкими и полупустыми внутри. На поверхности дощечек просматривались какие-то значки, не очень ровные и аккуратные, к тому же совершенно непонятные. Миролюбов попытался разобрать значки, но не смог. Ерунда какая-то: длинная черта, под ней палочки… Он растерянно перебирал дощечки, и волна разочарования охватывала все больше, гася весь пыл исследователя и нетерпеливую дрожь первооткрывателя. Он так стремился к загадочным «первоисточникам» с того самого момента, как узнал о таинственных древних письменах, якобы вывезенных полковником Изенбеком из России. Нашел-таки возможность познакомиться с этим странным замкнутым человеком, получил доступ к текстам, и что же? Совершенно непонятные письмена, неизвестно чьи и какого времени…

Стукнула дверь, вернулся повеселевший художник.

– Вы уж простите, Юрий Петрович, не сказал вам сразу, что письмена эти не святославовых времен, а, кажется, еще более древние…

– А с чего вы взяли, Али, – подозрительно спросил Миролюбов, – что они вообще имеют отношение к славянству? Тем более, как вы говорите, «досвятославовых времен», да ведь тогда у славян письменности вообще не было!

Изенбек ухмыльнулся, взял одну из дощечек, поводил по ней пальцем.

– Вся суть в том, что здесь отдельные слова надо вычленять из сплошного текста, они написаны подряд, понимаете? Вот, смотрите! – палец художника остановился на одной из строк. – Давайте попробуем прочесть здесь, вот этот кусочек в строке…

– К-ни-го, – запинаясь, прочел Миролюбов, – если этот кружок с «усиками» наверху действительно буква «о».

– А теперь вот здесь, – указал Али.

– Хвлу… слву… – может быть, «хвалу» и «славу»? – догадался Миролюбов. – Похоже на сокращения, которые часто встречаются в старославянских церковных книгах, но там вверху стоят титлы, указывающие на сокращение, а здесь ничего нет…

– Вы ведь, кажется, из семьи православных священников? – уточнил Изенбек.

– Да, отец и дед сан имели, я тоже учился в духовном училище, но потом решил получить светское образование. Так что старославянский язык – моя стихия! – гордо заключил Юрий Петрович.

– Очень хорошо! – обрадовался Али. – Давайте-ка, прочтем здесь…

– Млеко… вода… русе…

– Ну, что теперь скажете? – лукаво прищурился художник.

– Действительно, похоже на славянский, – ошарашено развел руками Миролюбов.

– Мне кое-что удалось разобрать, – продолжал Али, – самую малость. Недостает знаний и времени. Помнится, вы говорили, что работаете в химлаборатории, не посоветуете ли, как можно укрепить дощечки, а то к ним лишний раз притронуться боязно.

– Конечно-конечно, – поспешно заверил Миролюбов. – Я могу не только посоветовать, но и сам это сделать.

– Отлично! – обрадовался Изенбек, – я вам заплачу за работу. К тому же вы литератор, знаток церковнославянского языка, можем попробовать разбирать тексты вместе…

– Древние славянские письмена, может ли это быть? – продолжал изумляться Юрий Петрович, разглядывая дощечки. – Такие странные буквы, и слова не разделены…

– Буквы порой напоминают греческое начертание, порой раннюю кириллицу, – делился наблюдениями художник, – но манера такого «подвешенного» под линиями письма близка к древнеиндийскому письму – санскриту. «Сплошняком» же, то есть слитным текстом писали, как я выяснил, древние этруски. Пришлось покопаться в библиотеках…

– Но могли ли доски сохраняться столь долгое время? Несколько сотен лет, а, может, и всю тысячу? – опять засомневался Миролюбов.

– Вы знаете, в Туркестане наша археологическая экспедиция находила лоскуты материи, разные изделия, в том числе и деревянные, многотысячелетней давности. Конечно, там сушь, пески. Но если дощечки хранились в сухом месте, и дерево было специально подготовлено, то вполне возможно. При раскопках курганов иногда тоже находят древнее дерево…

Так началась их работа на «дощьками», как между собой они стали называть деревянные дощечки, вычитав однажды в тексте их подлинное древнее обозначение.

Трудно и медленно приоткрывалась завеса времени, будто заржавевшая дверь, за которой вставало неведомое: обычаи, быт и жизнь пращуров, их древняя мудрость и потрясающая космическая философия. Это увлекало, будоражило и захватывало целиком! Сколько долгих вечеров они просидели с Изенбеком, греясь в холодное время у крохотной печки, где так уютно трещало пламя. И если долго смотреть на танцующие блики, то в первородной чистоте огня начинали возникать удивительные картины из «дощек»: неясные тени, бородатые лица, сверканье булатных клинков. А иногда при чтении текстов воображение рисовало полноценные образы и целые куски событий, словно проступавшие из древних времен.

Так, однажды Юрий Петрович увидел заросшую разнотравьем поляну в лесу, окруженную деревянными идолами, и двух мужей: старика и отрока. Миролюбову даже почудилось, будто он услышал, как зеленые языки листьев лопотали о чем-то на самых верхушках деревьев.

Глава четвертая. Карл Шеффель

 Сделать закладку на этом месте книги

– А что касаемо христианства, то по мне, лучше бы князь Владимир выбрал ислам. Может, тогда не было бы у России семнадцатого года, большевиков и всего этого маразма! 

Художник Али 

Брюссель. Февраль, 1925


Размытые образы, промелькнув, исчезли. Юрий Петрович увидел только старика с отроком, которые шли по тропе неизвестно куда… В глазах уже стало рябить от постоянного напряжения.

Миролюбов потер виски и оторвал взгляд от дощечек.

– Вы знаете, Али, – это работа на годы, если не на всю жизнь… Хотя вы обладаете некоторыми историческими и археологическими познаниями, а я являюсь знатоком церковно-славянского, а также южнорусского языка, но этого багажа явно недостаточно. Требуется масса справочного материала. Нам непременно стоит посетить библиотеку университета, это великолепная библиотека, там наверняка найдутся необходимые словари по славянским языкам, а может даже что-либо по древнеславянским руникам.

– Что ж, пожалуй, Вы правы, Юрий Петрович, хотя насчет древнеславянской руники сомневаюсь.

В ближайший выходной они отправились в Брюссельский университет и провели там несколько часов, обложившись словарями и книгами по древней истории восточных славян. Время пролетело незаметно. В читальном зале уже зажгли освещение.

– Пора закругляться, – как всегда коротко и решительно сказал Изенбек, – а то от этого кладезя знаний, – он указал на толстенные тома справочников, – уже голова гудит. Пойдемте-ка лучше поужинаем да выпьем чего-нибудь.

Собрав со стола тяжелые толстые фолианты, подошли к стойке. Трое щеголеватых бельгийских студентов, вполголоса перебрасываясь шутками с тонкими бледными девушками-библиотекарями, тоже сдавали книги. Миролюбов с Изенбеком встали за ними, разговаривая между собой по-русски.

– Да, это работа на годы, – опять вздохнул Юрий Петрович. – По слову пока выловишь. Нужны словари именно по древнеславянским языкам, а их почти нет…

– Простите, господа, мы, кажется, земляки? – обратился к ним высокий стройный блондин с аккуратно зачесанными на пробор волосами. – Слышу родную речь…

Голодный и потому пребывающий не в лучшем расположении духа Изенбек взглянул на незнакомца снизу вверх.

– Нашего брата встретить здесь совсем не редкость, – не очень радостно буркнул он.

Миролюбов, словно извиняясь за тон собеседника, учтиво ответил:

– Да, мы из России.

– Разрешите представиться, Карл Шеффель, русский немец. Я работаю здесь, в университете, ассистентом у профессора Екке. Он возглавляет Византийский отдел. Может, чем-то смогу быть вам полезным?

– О, это очень кстати! – оживился Миролюбов.

– Но в данный момент нас больше интересует вопрос, где можно не очень роскошно, но прилично поужинать, – бесцеремонно вставил Изенбек.

– С удовольствием подскажу одно место, тем более что я и сам голоден.

Сдав книги, они втроем вышли на улицу и двинулись по тротуару.

– Да, наших здесь много, особенно в Юккле, – говорил новый знакомый. – А я живу неподалеку… Квартира от университета. Удобно, когда жилье рядом с работой… Ну, вот и пришли… Здесь очень уютный подвальчик…

Спустившись, расположились за столиком.

– Господа, вы, наверное, как и я, не успели пообедать, так что придется совместить обед с ужином, – пошутил Карл.

Говорил он весело, но серые глаза оставались внимательными, иногда даже пронзительными.

«Они чем-то неуловимо схожи, правда, не могу понять чем, – подумал Миролюбов, невольно сравнивая собеседников. – Внешне – полная противоположность. Один высок и светлокож, другой смугл, небольшого роста. Первый речист, второй молчун. Тот много шутит, а этот замкнут и даже часто угрюм. Кажется, полная противоположность, и все-таки что-то неуловимое их сближает».

– У нас в Саратовской губернии имение было на берегу Волги, господа. Ширь, простор необыкновенный, красота! Беседка с белыми колоннами в конце сада, у самого волжского обрыва… – Шеффель произнес последнюю фразу, прикрыв глаза и покачав головой.

– Ваши слова, Карл, мне буквально растревожили душу, – ответил Миролюбов. – Мне сразу вспомнилось детство, которое прошло частью в Малороссии, в Екатеринославской губернии, а затем – на Дону. Будто сейчас вижу перед глазами вишневые деревья в белом цветении, и тяжелые майские жуки с громким жужжанием проносятся и ударяются в освещенные окна нашего дома… – голос его задрожал.

Изенбек в воспоминания не ударялся. Он молча и сосредоточенно жевал, изредка поглядывая на собеседников. Если к нему обращались, отвечал односложно или просто «угукал» в ответ, продолжая работать челюстями. Беседовали в основном Миролюбов и Шеффель, перескакивая с одной темы на другую. Постепенно разговор перешел на историю. Шеффель много и охотно рассказывал о Византии и огромном культурном влиянии последней на другие страны и особенно на Россию.

– Русь, собственно, сложилась как держава и получила культуру, в том числе и письменность, только после принятия христианства, – говорил он.

– Да, конечно, – согласился Миролюбов. – Но есть определенные источники, которые свидетельствуют о том, что на Руси письменность существовала задолго до ее крещения князем Владимиром…

– Какие источники? – спросил Шеффель, стараясь казаться равнодушным.

Но Изенбек сразу почувствовал в его голосе нотку заинтересованности. А Миролюбов тут же прикусил язык, понимая, что в некоторой степени проговорился.

– Да вот Карамзин писал о славянских идолах с надписями, и арабские историки некоторые свидетельства приводят… – нашелся он.

Шеффель посмотрел на обоих и вдруг безо всяких обиняков, в упор спросил у Изенбека:

– Федор Артурович, говорят, у вас есть какие-то древние рукописи, вывезенные из России, не то скандинавская руника, не то готская?

Изенбек, прожевал кусок говядины, запил, не торопясь, красным портвейном, вытер рот салфеткой и спокойно ответил:

– Да, мне приходилось видеть в России материалы подобного рода, я ведь три года провел в археологической экспедиции по Туркестану. Сам держал в руках многотысячелетней давности черепки и куски материи, тщательно зарисовывал их, поскольку моя должность художника-рисовальщика предписывала это делать. Но конкретные рукописи с руникой… Вы же понимаете, Карл Густавович, какие были времена и обстоятельства, при которых пришлось покидать Россию. Думали о том, как ноги унести, а не про какие-то древние рукописи…

Он говорил, глядя собеседнику прямо в глаза. Несколько минут длился поединок взглядов: голубых очей Изенбека и серо-стальных Шеффеля. Затем Карл Густавович улыбнулся, притворно смутился и развел руками: мол, не взыщите, Федор Артурович, слухи… Понимаю… Конечно… Люди чего только не насочиняют…

– А что касаемо христианства, – продолжил Изенбек, – то по мне, лучше бы князь Владимир выбрал ислам. Может, тогда не было бы у России семнадцатого года, большевиков и всего этого маразма! – резко закончил он. Затем достал из кармашка серебряные часы на цепочке, откинув крышку, взглянул на циферблат и поднялся. – Простите, господа, мне пора! Разрешите откланяться! Юрий Петрович, как договорились, жду вас в ближайший выходной!

И, слегка кивнув головой Шеффелю, направился к выходу.

Как убедился в дальнейшем Миролюбов, Изенбек часто вел себя подобным непредсказуемым образом. Аналогично с дощечками. Али то сидел над ними ночи напролет, то будто вовсе терял интерес и надолго исчезал из квартиры. А он, Миролюбов, упорно и методично, оставаясь запертым на ключ, – Изенбек не позволял никуда выносить дощечки, – снимал копии, чтобы дома спокойно поработать над их расшифровкой. Юрий Петрович сосредоточился только на копировании, чтобы, когда появится время, иметь весь материал под рукой и не тревожить лишний раз Изенбека, который становился все более невыносимым.

Однажды, в приливе хмельного откровения, Изенбек показал свернутые в трубку листы пожелтевшего пергамента.

– Это то, о чем ты спрашивал… Дружинная былина о князе Святославе. Обложка потерялась, а листы сохранились… Это я нашел там же, в имении под Харьковом… когда удирали от красных… Проклятые большевики! Ненавижу!

Изенбек тогда так и не дал в руки пергаментов. Лишь развернул их на мгновение, а затем, в приступе бешенства, зашвырнул обратно в чемодан и закрыл на замок.

Юрий Петрович заволновался. Взгляд его прикипел к потертой коже, за которой так быстро, лишь на краткий миг явившись взгляду, спряталось сокровище: листы с рукописными текстами, писанными некогда красными, а теперь порыжевшими чернилами. Может быть, кровью?

Таинственные пергаменты продолжали стоять перед глазами Юрия Петровича и тогда, когда он, распрощавшись с Изенбеком, спускался по лестнице, и когда шел домой по Брюгман-авеню. Мысль о том, что свитки могли оказаться той самой поэмой о Святославе, о которой он где-то слышал или читал в исторических хрониках, вошла в него, как болезнь, и поселила внутреннее беспокойство.

А ночью Миролюбову приснилось, будто он в воинском облачении ехал вместе с князем Святославом на охоту, и белый искрящийся снег вздымался серебряной пылью под копытами резвых коней.

Глава пятая. Вечеринка у мадам Ламонт

 Сделать закладку на этом месте книги

– Эта молодая леди имеет мужской склад ума и сильный характер. Такие не по мне. Но будь уверен, брат, подобные женщины, если ты им понравишься, сродни женам декабристов: они способны на подвиг и самопожертвование… 

Пьер Сквозняк 

Брюссель, 1934 г.


На вечеринку к мадам Ламонт Юрий попал случайно. Его коллега по работе на лакокрасочном заводе Петр Поздняк, шустрый белобрысый одессит, о котором знакомые говорили, что ему почесать языком так же важно, как для пъяницы приложиться к рюмке, затащил его едва ли не силой. Миролюбов не очень любил незнакомые компании, а после развода с женой болезненно реагировал на присутствие женщин. Ему казалось, что все они смотрят на него с некоторой скрытой издевкой, как на неудачника. Но Пьер Сквозняк, как болтливого Петра называла большая часть знакомых эмигрантов, не был бы самим собой, если бы не завлек-таки «Жоржа» на вечеринку.

Пока ехали в трамвае, пошел мелкий осенний дождь.

– Может, не сегодня, как-нибудь в другой раз, – продолжал вяло сопротивляться Миролюбов, – дождь вон начался, промокнем.

– Юра, я тебя не узнаю, боевой офицер, гроза киевских большевиков, отчаянный путешественник и вдруг боится дождя! Смех! Не позорь мою седую голову.

– Она у тебя белобрысая, а не седая, – не удержался от улыбки Юрий.

– Не важно, главное, что там собираются люди, которые обожают необычное и таинственное, им можно забить мозги всякой мистической ерундой. Главное: трепаться с серьезной миной. Бывают недурственные, к тому же богатые цыпочки, которыми можно заняться. Только это непросто, местное население на нас, русских эмигрантов, смотрит свысока, браки с нашим братом не одобряются, – с горькой улыбкой заметил Пьер. – Но, как говорится, чем черт не шутит, не таскать же нам теперь всю жизнь мешки и банки, как ломовым амбалам в одесском порту! – подбодрил неунывающий Поздняк. – А горячие бутерброды, между прочим, уже остывают, как и натуральный турецкий кофе. М-м, я уже ощущаю его чудесный аромат, шоб я так жил, если вру! Поднимайся, следующая остановка наша и помни: я не грузчик, а заместитель главного технолога, а ты начальник химлаборатории. Все, пошли! – Пьер знал, чем соблазнить коллегу.

Квартира на третьем этаже оказалась довольно просторной. Сняв плащи и мокрую обувь, прошли из прихожей, украшенной гобеленами, в гостиную, выдержанную в пурпурных тонах. Человек десять сидели вокруг большого овального стола. Пьер не соврал. На столе был накрыт скромный ужин, сервированный в роскошную старинную посуду.

– Мадам и мсье, – застрекотал по-французски Поздняк, – разрешите вам представить моего друга, удивительного человека легендарной судьбы, известного российского поэта, штабс-капитана армии Его Императорского Величества, Юрия Петровича Миролюбова.

– Ты что несешь, Петя, какой, к чертям, штабс-капитан? – зловеще зашипел в его сторону Миролюбов.

– Спокойно, Юра, тут по-русски никто ни слова, для них что подхорунжий, что штабс-капитан – один хрен, – продолжая улыбаться, вполголоса проговорил одессит. – Кстати, мадам Ламонт, – нарочито громко, чтобы слышали все, обратился к хозяйке Пьер, когда ужин подходил к концу, – мсье Миролюбов прожил несколько лет в Индии, о невероятных чудесах которой мы говорили в прошлый раз. Я думаю, он не откажется рассказать нам кое-что из своих впечатлений об этой загадочной стране. К тому же он поэт! – возглас одобрительного восхищения прозвучал красноречивой поддержкой предложению одессита. – Давай, Юра, изобрази что-нибудь об этой самой Индии, публика ждет твоего выхода, не дрейфь! – опять негромкой скороговоркой по-русски проговорил Поздняков.

– Просим, просим! – поддержали нового гостя.

Миролюбову пришлось вспомнить все, что он знал об Индии, что когда-либо читал о древней истории и философии этой страны, оживляя повествование собственными впечатлениями. Говорил он, в отличие от Пьера, неторопливо, подбирая нужные слова для наиболее яркого повествования. От этого фразы приобретали какую-то особенную значимость. Да и большие выразительные глаза, и вся его крупная фигура выглядели не менее внушительно, чем речь. В заключение Юрий Петрович уже по-русски прочитал свое стихотворение и был отмечен восторженными аплодисментами и многими одобрительными восклицаниями.

– Ты им понравился! – довольным тоном сказал Петр, когда все гости, поднявшись из-за стола, разбились на несколько группок, а Миролюбов с Поздняком вышли на лестницу покурить. – Мадам Лоран обратила на тебя внимание, она владелица крупного магазина, между прочим, не замужем, овдовела года полтора назад. Хозяйка, мадам Ламонт, старая дева, тоже имеет средства, но в свое время смерть отца и брата так повлияли на нее, что она живет в мире иллюзий и контактирует в основном с миром загробным.

– Понятно, – констатировал Миролюбов. – Я смотрю, никто не расходится, ждут чего-то?

– Именно. Сейчас начнется спиритический сеанс, некоторые ради этого и приходят. Многие насчет гешефта своего интересуются у духов: покупать, не покупать, заключать сделку или не заключать, иные судьбой своей озабочены или родственными отношениями. Наверное, уже все готово, пойдем!

Они вернулись в гостиную, где большой стол был сдвинут к окну, а в центре стоял маленький. На нем лежал лист белого картона с нанесенными по кругу буквами и цифрами. Отдельно на том же картоне были написаны слова «да» и «нет». Гостиная теперь почти полностью утопала в полумраке, под большим фиолетово-розовым абажуром неярко светила лишь одна лампочка, отбрасывая неровный круг света на стол с листом картона. Присутствующие, сидевшие на стульях, расставленных вокруг стола, негромко переговаривались. Четыре стула с высокими гнутыми спинками были пусты.

– Вы слышали, как Гитлер отзывается о евреях? Такое впечатление, что он готов их всех выслать из страны, – говорил плотный мужчина в очках, кажется, музыкант из оперного театра.

– Зато в Германии теперь порядок наводят, безработица за этот год с небольшим, после прихода его к власти, существенно снизилась, промышленность развивается. А у нас депрессия возрастает, порядка вообще никакого! – ответил музыканту молодой худощавый мужчина лет тридцати.

В это время в гостиную вошла мадам Ламонт, которая успела после ужина переодеться и выглядела теперь весьма экзотично. Пурпурная накидка в тон интерьеру комнаты, черное длинное платье с глубоким декольте, немыслимая конструкция, напоминавшая одновременно роскошную шляпу и колпак звездочета или медиума и тонкая, длинная сигарета в дорогом изящном мундштуке. Услышав упоминание о Германии, она на минуту остановилась и произнесла многозначительно, понизив голос почти до шепота:

– Кстати, мадам и мсье, в Германии сейчас повышенный интерес к оккультным наукам. Гитлер сам является неплохим медиумом, да-да!

Молодой мужчина согласно закивал и продолжил таким же тихим полушепотом, как и мадам Ламонт:

– У меня есть совершенно точные сведения, что еще в девятнадцатом году немецкие медиумы из тайного общества «Туле» во время сеанса вошли в контакт с цивилизацией из созвездия Тельца и получили уникальные сведения по устройству каких-то фантастических летательных аппаратов, которые уже начали строить. Так что Адольф Гитлер и Германия вообще еще так себя покажут, что у всех волосы дыбом встанут, вот увидите!

Мадам Ламонт между тем села за столик в центре, грациозно отстранив руку с сигаретой в сторону, и прикрыла глаза. Разговоры стихли, а мадам, помолчав немного, произнесла глубоким и томным, грубоватым от курения голосом:

– Кто будет помогать мне сегодня?

Петр наклонился к уху Миролюбова: «Сейчас, если тебя назовет, не тушуйся, иди», – шепнул он. И действительно, среди трех названых для участия в сеансе лиц оказался Юрий Петрович. «Традиция, брат, ничего не поделаешь», – снова шепнул Петр.

Раньше, еще в студенческие годы, Юрию пару раз предлагали поучаствовать в спиритических сеансах, но, как сын священника, он не мог себе это позволить. И это было так давно, еще в прошлой жизни, как часто говаривали в эмигрантской среде. С тех пор многое стало вообще с ног на голову. Сам он занимается расшифровкой языческих дощечек и не видит в этом никакого противоречия с православием, потому что христианство на Руси произросло во многом из древних корней язычества. И это бесспорный факт! Напротив, Юрий Петрович теперь гордился, что выбрал светскую жизнь и поднялся над уровнем собственно религии. Да и, чего греха таить, именно дощечки Изенбека подвигнули его к углубленному изучению древней истории и философии, заставили корпеть над книгами и словарями, в результате чего появляются научные статьи и художественные рассказы, чего он сам от себя не ожидал! Что ему теперь какая-то магия, если сам он владеет тем, чего больше ни у кого нет, – могущественным Джинном, до времени закрытом в бутылке!

Юрий сел справа от хозяйки, напротив него – грузный музыкант с чувствительными длинными пальцами, а справа – та самая вдова, хозяйка крупного магазина, о которой говорил Пьер.

Мадам Ламонт, исполнявшая роль главного медиума, напомнила правила проведения сеанса и предложила вызвать дух Buonaparte Наполеона. Все одобрительно закивали.

Вначале перевернутое блюдце из китайского фарфора никак не желало двигаться. Мадам Ламонт велела всем сосредоточиться, продолжая взывать к духу великого императора. Миролюбов держал руки на донышке блюдца так, для вида, лишь бы не мешать остальным. Но вот, к его немалому удивлению, блюдце чуть дернулось разок-другой, а затем довольно бойко заскользило по картонному листу, касаясь наведенной на его поверхности чертой определенных букв и цифр. Юрий чувствовал, что он не толкает блюдце, а лишь следует за его движением. Может быть, его толкают другие участники? Приглядевшись, Юрий Петрович убедился, что вдова, музыкант и мадам Ламонт так же прикасаются к блюдцу только самыми кончиками пальцев, а оно, словно ведомое неизвестной силой, перемещается по кругу. Полумрак, торжественная тишина, проникновенный голос медиума и это необъяснимое движение блюдца… Суеверный страх, воспитанный когда-то в детстве на рассказах бабок-богомолок, вновь непроизвольно зашевелился где-то в глубине души. А ведь на самом деле: откуда этому неведомому духу известны подробности жизни всех, кто находится в гостиной? В том, что ответы точны и соответствуют действительности, он видел по реакции окружающих, по их удивленным восклицаниям, по дрожащим от волнения голосам. Дело в том, что мадам Ламонт вначале предложила каждому по очереди задать контрольный вопрос о чем-либо таком, чего никто, кроме него самого, знать не может.

Поздняк, например, поинтересовался у духа, как звали его одесскую тетушку. Когда всезнающий дух французского императора старательно вывел, тычась черточкой на блюдце, в написанные по кругу буквы «Мария Карп», Пьер воскликнул:

– Ну, Боня, сукин сын, надо же, помнит тетю Машу, как я памятник Дьюку Ришелье, – и уже по-русски добавил, – шоб мне сдохнуть! Она, конечно, не Карп, а Поликарповна, но тебе, как французу, прощается!

– Мсье Пьер, прошу не выражаться, дух может обидеться и покинуть нас! – строго заметила мадам Ламонт.

Когда пришел черед вопросов по существу, ответы духа стали не так точны и категоричны, иногда он вообще начинал кружить блюдце на месте, не приближаясь к буквам. В таком случае следовал обязательный вопрос медиума, хочет ли дух ответить на поставленный вопрос, на что последний чаще всего отвечал «нет». Иногда он отвечал двусмысленно, а изредка и вовсе ругался.

– Ну, вот, ему можно, а мне, видите ли, нельзя! – шепотом пожаловался Сквозняк.

Юрий Петрович, между тем, раздумывал, о чем спросить духа. Конечно, очень хотелось узнать о своем будущем, ведь его положение на фабрике весьма шаткое, особенно учитывая натянутые отношения с главным лаборантом, а оказаться сейчас на улице – страшно подумать! Но выяснять свое, личное, перед десятком незнакомых людей, особенно после столь успешного дебюта, нет, пожалуй, не стоит… Нужно спросить о чем-то значительном, масштабном. О чем же? Вот и его очередь, итак…

– Пусть дух скажет, придет ли конец власти большевиков в России и когда? – Миролюбов заметил, что его вопрос оценили. Да, сегодня действительно его день, все складывается, как нельзя лучше.

Между тем блюдце вывело ответ: «Да. Когда рухнет стена».

– Какая стена? – спросило сразу несколько голосов.

– Та, что еще не построена, – был ответ.

После этого дух Buonaparte перестал отвечать, и, видимо, покинул гостиную.

Все были поражены предсказанием. Мадам Ламонт поблагодарила духа и предупредила, что присутствующие не вправе рассказывать никому о прорицаниях, иначе они не сбудутся.

Гости стали оживленно обсуждать спиритический сеанс, делиться впечатлениями. Одни пытались разобраться в ответах духа, другие сожалели, что не спросили еще что-то важное. Несколько экзальтированных дам окружили Миролюбова, подробнее расспрашивая об Индии.

Раздался звонок, и вскоре хозяйка вернулась с еще одной припозднившейся гостьей – миниатюрной худенькой девушкой. Мадам Ламонт подвела ее к свите Миролюбова.

– Мадмуазель Жанна Вайдерс, очень интересуется русской литературой, – представила она. – А это русский литератор, мсье Миролюбов.

– Вы пишете стихи, мсье…

– Юрий, – подсказал Миролюбов. – И не только стихи. Пишу рассказы, повести, а еще занимаюсь исследованиями в области древнеславянской истории. – Литератор отвечал все тем же неторопливым, полным достоинства тоном человека, находящегося в центре внимания.

– О, Жанна, – воскликнула одна из дам, которая, видимо, была хорошо знакома с вновь пришедшей, – мсье Юрий нам сегодня так интересно рассказал об Индии! И прочел свое стихотворение.

– Очень сожалею, что опоздала, – расстроилась Жанна, глядя на русского литератора с неподдельным интересом.

– Ничего страшного, вечер еще не окончен! – воскликнул неожиданно появившийся Пьер. И по-русски добавил, подмигнув Юрию: – Этих настырных теток я беру на себя.

И в самом деле, не прошло и десяти минут, как литератор и любительница русской словесности остались вдвоем. Они беседовали о Толстом, о его теории непротивления злу насилием, потом перешли к Достоевскому. Увлекшись, Юрий Петрович стал рассказывать о своей дореволюционной жизни в России, какая это была благодать! Цитировал отрывки из своих рассказов, которые являлись, по сути, воспоминаниями о земном Рае, проведенном в доме екатерининских времен с колоннами и мезонином, наполн


убрать рекламу




убрать рекламу



енном старинной мебелью и портретами вельмож в лентах и звездах. За домом были: малинник, пчельник, огороды и малый сад, за которым шел большой сад с лучшими сортами яблок. Во дворе находилась летняя кухня со многими службами и прислугой, далее: конюшня, коровник, амбары для зерна, свинушники, курятники, гусятники. Затем: ледник, погреба, овощной сарай, баня с предбанником, разные каморы для инвентаря, сарай для бричек, экипажей, саней и фаэтонов. Отец был не просто священником, но и крепким хозяином. Яблоки из их сада отправлялись на скорых поездах в Питер, Москву, Варшаву. В подвалах зрело донское вино и шипучий сидр. Делали также яблочную водку, всяческие наливки, настойки, варенья, соленья, копченья. А блюда, которые готовились тогда дома, не пришлось попробовать больше нигде и никогда! Перед взором рисовалась столовая, куда по утрам прислуга – малолетняя сирота Настенька – вносила самовар, которого уважительно называли Самовар Иванович. Он блестел начищенными боками и тоненько пыхтел из-под крышки горячим паром. Настенька подавала пирожки, блинчики, поджаристые гренки на миндальном масле, мед, варенье. Летом в открытые окна заглядывали ветки жасмина, сирени, виши, пахло цветами и свежестью. Кудахтали куры, на чердаке ворковали голуби. После чаепития отец уходил в сад давать распоряжения работникам, а мать хлопотала по хозяйству. Мавра выгоняла коров, Михайло вел на речку коней. Потом Мавра кормила свиней, а мама – птицу. В летней кухне женщины-поварихи управлялись с тестом на пироги, жарили начинку, рубили зелень. Мавра приносила целую корзинку свежих яиц, их ставили варить к борщу. Кроме того, вкусно готовили голубей в сметане с тертым сыром и шампиньонами. Отец говорил: «После рюмочки лимонной, шампиньон с кусочком голубиного мяса в соусе, прелесть!» А какие были пироги, бублики, ветчина, сыр, колбасы, рыба, наваристый борщ с гусятиной и сладкий взвар из сушеных фруктов зимой!

Юрий Петрович с удовольствием описывал собеседнице некоторые из этих радужных воспоминаний.

– Солнечный свет, запахи цветов, синева неба, слова людей, их лица и движения были связаны одной жизнью, все вместе, казалось: попробуй разделить, мир кровью истечет! Так оно и вышло, когда стали разделять, рвать и ломать! – переменился в лице Юрий Петрович. И стал говорить о том, что произошло после Гражданской войны.

Жанна, буквально затаив дыхание, слушала его откровения о жизни и нелегкой судьбе. Перед ее широко открытыми глазами вставали необъятные просторы России, где происходила страшная трагедия гражданской войны, вследствие чего лучшим людям, интеллигенции, пришлось покинуть родину и скитаться по Африке, Америке и Европе. На ресницах Жанны дрожали слезы жалости и сострадания к этому так много пережившему и вынесшему человеку.

Время пролетело совершенно незаметно, и напомнил об этом все тот же вездесущий Сквозняк. Подойдя, он сообщил трагическим голосом.

– Снова свершилась великая несправедливость, – той, которую я бы желал проводить, сегодня в другую сторону, а дорога желающих видеть мсье Пьера провожатым не совпадает с моей, поэтому я решил идти с вами, дорогие любители прозы и поэзии.

Они ехали в пустом дежурном трамвае, а затем некоторое время шли пешком, провожая Жанну. Впрочем, грохочущий в тихой брюссельской ночи трамвай, как и расстояние, пройденное пешком, заметил только Пьер. Жанна и Юрий полностью были погружены в разговор, и момент расставания застал обоих врасплох. Когда возвращались на свою холостяцкую квартиру, Пьер сказал:

– Я обратил внимание, как зачарованно смотрела на тебя эта дюймовочка Жанна. Кстати, брат, пока ты вел беседы, я разузнал о ней все подробно. Так вот, Жанна, или Иоганна, происходит из знатного немецкого рода Вайдерс, правда, обедневшего. Но имеют свой фамильный герб и прочие регалии. Работает секретарем-машинисткой на «Карл Цейссе». Приходит сюда, чтобы послушать умные речи, стихи, музыку. Она сама неплохо играет на фортепиано. Как ты убедился, довольно хорошо знает Толстого и Достоевского и русских считает прирожденными философами. Ты, кажется, тоже попал в их число.

– Петя, да ты что, завидуешь мне? – с некоторым удивлением спросил Миролюбов, которому всегда хотелось обладать хоть частью той легкости общения с людьми, которая была присуща неугомонному одесситу.

– А то нет?! – с возмущением воскликнул спутник. – Сколько усилий положил я на то, чтобы подбить клинья к мадам Лоран, мамочка моя! И что я получил за свои труды? – Дырку от бублика! А ты приходишь первый раз, и, пожалуйста, на тебя эта рыбка смотрит, как житель бессарабской деревни на одесский Оперный театр. И это, по-твоему, справедливо? Я вас умоляю! – Пьер при этом так картинно пожал плечами и состроил комичную физиономию обиженного человека, что Миролюбов рассмеялся.

На посещение следующего спиритического сеанса у мадам Ламонт Юрия Петровича уговаривать не пришлось, он пришел сам, хотя и с опозданием, вынужден был задержаться на работе. Он искал Жанну и не находил. И очень обрадовался, когда она все же пришла, маленькая хрупкая девушка, хотя ей было двадцать шесть лет, но миниатюрность делала ее совсем юной. Костюм в полоску, белая шляпка, каштановые завитые волосы, карие глаза, излучающие доброжелательность, острый прямой нос на слегка вытянутом лице. На шее бусы из мелких природных камешков, а на лацкане пиджака изящная брошь в виде ящерицы с изумрудными глазками.

Увидев просветлевшее с ее появлением лицо Миролюбова, Пьер серьезно сказал:

– Эта молодая леди имеет мужской слад ума и сильный характер. Такие не по мне. Но будь уверен, брат, подобные женщины, если ты им понравишься, сродни женам декабристов: они способны на подвиг и самопожертвование…

Глава шестая. Время огня

 Сделать закладку на этом месте книги

Перед глазами вновь предстали кадры немецкой кинохроники Wochenschau: вывороченный пограничный столб СССР, горящие, утопающие во взрывах бомб города и села, потоки русских военнопленных, подавленных, растерянных, со скорбными глазами, и веселые немецкие парни с закатанными рукавами и автоматами наперевес рядом с виселицами и горами трупов. Захлебывающийся победным восторгом диктор вещал: этой осенью война с русскими будет закончена! 

Брюссель. Июль 1941 г.


Юрий Петрович, погрузневший и полысевший, шел по Регентской улице в сторону брюссельского городского парка, где у него была назначена встреча. До условленного времени оставалось еще более получаса, можно спокойно поразмышлять над сюжетом очередного рассказа. «Пожалуй, следовало выйти поближе к парку, сегодня довольно жарко», – думал литератор. Вот уже почти два десятка лет жизни прошли в этом городе, а он пишет и думает в основном о России. Так и не привык к другой стране, все здесь кажется чужим и механическим.

Размышления прервала колонна немецких солдат, пересекавшая Регентскую улицу со стороны Рю де Урсулинес. Упитанные немецкие парни весело переговаривались, разглядывая незнакомый город. От жары они расстегнули верхние пуговицы кителей и закатали рукава. «Они чувствуют себя покорителями Европы. А ведь в России, в Донской нашей степи, жарко. Жарко и пыльно. Попадете, ребята, туда, узнаете, почем пуд соли. В России всегда дрались крепко, не только до крови, но и до смерти, – подумал, глядя на немцев, Миролюбов и тут же одернул себя. – Что ж это я, право, словно комиссар какой-то рассуждаю?

Да, на родине сейчас идет война. Но теперь война не с Россией, а с большевиками! С теми, которые забрали у меня все, о чем я пишу с тоской и болью. Так что пусть немцы давят проклятых краснопузых, может, это даст возможность нам, истинным русским патриотам, наконец, вернуться на родную землю!»

За батальоном пехоты по мостовой тяжело покатили тупоносые грузовики, груженные военным имуществом, а потом бронемашины, ощерившиеся стволами пулеметов, – сила! Это тебе не красная тачанка или кавалерия в девятнадцатом году!

Наконец, немецкая колонна прошла, и Миролюбов двинулся дальше.

Над входом в какое-то административное здание полоскались флаги со свастикой, у дверей застыл часовой с автоматом. У подъезда стояли легковые машины, окрашенные в маскировочный цвет. К зданию то подкатывали, то с треском отъезжали запыленные военные мотоциклисты в крагах с защитными очками на стальных касках, видимо, посыльные. Один из них так близко прогрохотал своим тяжелым мотоциклом с табличкой BMW на переднем крыле, что Юрий Петрович невольно вздрогнул и отпрянул в сторону. Проводив бесцеремонного мотоциклиста сердитым взглядом, Миролюбов снова вернулся на средину тротуара, и тут едва не столкнулся с патрулем полевой жандармерии. Молодой лейтенант в упор и, как показалось Юрию Петровичу, подозрительно взглянул ему в глаза, а когда тот попытался обойти патруль, резким повелительным: “Halt!” – остановил Миролюбова.

– Ausweis! – все тем же жестким тоном потребовал немец.

Руки суетливо начали доставать из внутреннего кармана паспорт, без которого теперь нельзя было выходить на улицу, а в ноги как-то сразу вошла противная слабость. За карие слегка выпуклые глаза его иногда принимали за еврея, что было особенно обидно, потому что евреи у Миролюбова неизменно ассоциировались с большевиками и революцией, которых он ненавидел. Хорошо еще, что у него маленькие уши!

Лейтенант внимательно просмотрел паспорт, несколько раз переводя взгляд с документа на побледневшее лицо Миролюбова, а два здоровенных жандарма переместились так, что оказались с двух сторон от перепуганного литератора. Наконец, офицер медленно, как бы раздумывая, вернул паспорт, и патруль продолжил свой путь, а Миролюбов, промямлив предательски изменившимся голосом: “Danke”, – еще некоторое время оставался на месте, нервно запихивая в карман паспорт, который почему-то никак не попадал туда. «Н-да, – подумал он, – ходят слухи, будто здесь, в Бельгии, этой маленькой беззащитной стране, появилось какое-то «Сопротивление», и оно пытается вести борьбу с оккупантами… Безумцы, право слово, безумцы! Немцы всю Европу, как уличную девку, подмяли под себя. Немцы – сила! Уф! Неужели я, в самом деле, так похож на паршивого еврея или на кого-то из этого самого «Сопротивления?»

Наконец, справившись с паспортом, он постарался быстрее уйти от здания с флагами, часовыми и мотоциклистами.

Пройдя с полквартала от злополучного места, Юрий Петрович остановился, расстегнул пуговицы белого льняного пиджака и, вынув из кармана платок, вытер вспотевший лоб. Ему снова пришлось отойти в сторону, потому что во двор музея музыкальных инструментов начал сдавать задом немецкий армейский грузовик с брезентовым верхом. Въехав в подворотню, он тормознул, загородив проход. Пришлось обходить его тупоносую переднюю часть, от которой пахло соляром, а от радиатора под мелкой решеткой шел перегретый поток воздуха.

Несколько солдат выскочили из кузова грузовика, а из кабины вышел щеголеватый офицер, который, повернувшись к солдатам, коротко приказал:

– Двое здесь, четверо в зал № 8!

Все это Юрий Петрович зафиксировал мельком и уже прошел несколько шагов, как вдруг вспомнил, что, кажется, знает этого немца. Он повернулся и увидел, что офицер тоже смотрит на него. Да это же… боже, так и есть!

– Господин Миролюбов? – по-немецки окликнул офицер.

– Карл… это вы? Неожиданная встреча… – испуганно растеряно, тоже по-немецки произнес Юрий Петрович.

– Подойдите, я хочу вам кое-что сказать, – махнул Шеффель.

Миролюбов вернулся, и они стали разговаривать, но проходившая совсем рядом колонна грузовиков своим рычанием все время мешала, заглушая голоса, и можно было услышать только отдельные фразы. Шеффель о чем-то настойчиво спрашивал, а Миролюбов униженно оправдывался:

– Вел себя непредсказуемо… Уходя, запирал на ключ… Говорил, «надо выпить»… Я мог порой уделить не больше десяти-пятнадцати минут… С тех пор, как я женился, видимся редко…

– Сколько… – здесь опять прогрохотал грузовик, – удалось скопировать?

– Я думаю, процентов семьдесят, семьдесят пять…

Подбежал ефрейтор и стал докладывать Шеффелю, указывая на окна музея, откуда солдаты уже начали сносить вниз какие-то свертки и ящики.

– Ладно, – обратился Шеффель к Миролюбову, – мне сейчас некогда. Жду вас завтра в восемь вечера в кафе возле университетской библиотеки…

Из-за неожиданной задержки Миролюбов опоздал на встречу, и худощавый высокий человек, сидевший в парке на лавочке, нетерпеливо помахал Юрию Петровичу. Это был Василь Скрипник – представитель украинских самостийников. Как истинный патриот, он неизменно носил украинскую вышиванку, а скуластое лицо его украшали длинные свисающие запорожские усы. Скрипник питал к Юрию Петровичу особое расположение, так как знал, что тот родом с Украины, учился в Киевском университете, да к тому же служил во время гражданской войны в войсках Центральной Рады.

– Понимаете, дорогой мой Юрий Петрович, – говорил Скрипник по-украински, пока Миролюбов отдувался от жары и быстрой ходьбы, – в конце концов, воплощаются в жизнь наши исконные мечты: Украина может стать вильной! Немцы бьют большевиков, наш Степан Бандера решает вопросы с самим Адольфом Гитлером! Один клятый враг – Польша – уже почти уничтожена, еще несколько недель – и москалям тоже конец!

– А знаете, кого я встретил, идя сейчас до вас, пан Василь? – спросил Юрий Петрович, тоже стараясь говорить на украинском. – Карла Шеффеля, который был помощником профессора Экке, он теперь в немецкой форме, офицер!

– Так, так, знаю! – закивал в ответ головой Скрипник, в его голосе сквозило уважение. – Шеффель теперь большой человек, он работает в организации “Айнзатцштаб”, то есть оперативном штабе отдела «Гиммлерс анэнэрбэ», знаете, что это такое? Наследие предков! Занимаются древней историей, оккультизмом, астрологией, собирают все материалы, касающиеся происхождения арийской нации. А мы и немцы – две ветви одного арийского дерева. Потому сейчас важно, как никогда раньше, быстрее перевести те копии, которые вы делаете с дощек Изенбека. Там есть что-либо про Украину?

– Я не знаю, – сказал Юрий Петрович, – очень мало удалось перевести…

– Обязательно должно быть! – не допуская и тени сомнения, сказал Скрипник. – Может, вы дадите хоть некоторые из копий, мы уже сами постараемся, переведем, у нас есть хорошие специалисты…

– Понимаете, пан Василь, – Миролюбов перешел на чистый русский, – во-первых, далеко не все копии сделаны, а их еще надо несколько раз перепроверить, это ведь документ! Важна каждая буква! Одну не туда поставил, перепутал, пропустил – и меняется весь смысл! Это ведь адский труд – переписывать строчка за строчкой, буква за буквой, а их еще понять надо! – состорожничал Юрий Петрович. При всем уважении к Скрипнику и прочим украинским национал-патриотам, он считал, как и многие в тогдашней Центральной Раде, что Украина должна на правах автономии входить в состав Российской Империи, и втайне называл тех, кто ратовал за абсолютное обособление Украины, сепаратистами. Тем более что Скрипник был не христианином, а принадлежал к каким-то там язычникам-родноверам. – Я не могу дать вам, пан Василь, непроверенный материал! – заключил он.

– Добрэ, – согласился Скрипник, – працюйтэ покы що, во славу Дажбожу. Але найкращэ було б дистаты сами орыгиналы! – поднял он палец вверх. – Цэ дужэ потрибно наший майбутний дэржави, цэ скарбы нации, розумиетэ?


11 августа 1941 г.

Али проснулся рано. За окном было прохладно и ветрено. Дождь, ливший почти всю ночь, прекратился, но ветер продолжал гулять по городу резкими необузданными порывами.

На душе и так несладко, а тут еще погода! – художник с хмурой задумчивостью поглядел в серое небо. Опять с Северного моря пригнало циклон. Хм, море! Оно отсюда сравнительно недалеко. Как-то так получилось, что за все годы жизни в Брюсселе он ни разу не был на море, хотя тут напрямую до паромной переправы на Голландском побережье километров восемьдесят, а через Гент до бельгийского Кноккен-Хайста от силы километров сто-сто двадцать…

Все к черту! Поеду сегодня к морю, глотну свежести! Сделаю хоть несколько набросков Северного!

Быстро собрав этюдник и краски, вышел из квартиры. На лестнице встретил домовладельца, всегда приветливо улыбающегося бельгийца Жака Ренье, аккуратного седовласого мужчину лет шестидесяти. Погруженный в свои мысли, художник рассеяно поздоровался с Ренье и попросил:

– Если меня кто-либо будет спрашивать… – увидев на лице бельгийца гримасу непонимания и удивления, сообразил, что говорит ему по-русски.

– Простите, что вы сказали? – переспросил озадаченный домовладелец.

– Извините, если кто-то станет меня сегодня спрашивать, скажите, что буду завтра, – уже по-французски повторил Изенбек. А про себя буркнул, – задумался и забыл, что ты по-русски ни бум-бум, братец.


Поздно вечером в двери пустой квартиры Изенбека послышался легкий скрежет. Щелкнул замок, и чья-то тень возникла на пороге. Постояв, прислушиваясь, некто , не зажигая освещения, тихо прошел в комнату, служившую художнику кухней и спальней. Желтоватый свет карманного фонаря скользнул по стоящим на столе предметам, потом уперся в дверцу небольшого кухонного шкафчика. Открыв дверцу и немного пошарив внутри, неизвестный извлек оттуда жестяную коробку из-под индийского чая. В коробке находился белый порошок, похожий на сахарную пудру. Понюхав его и чуть лизнув с пальца, тайный посетитель вынул из кармана крохотный бумажный пакетик, развернул его и высыпал содержимое в жестяную коробку. Потом тщательно закрыл ее, несколько раз энергично встряхнул, и аккуратно водворил на место. Тусклый конус фонаря погас. Несколько раз скрипнули половицы. Через минуту вновь послышался легкий скрежет металла и удаляющиеся по коридору шаги. И опять стало тихо.


13 августа 1941

После прохладных ветреных дней погода переменилась, и наступило удивительное затишье, пронизанное мягким теплом августовского солнца. В мастерской было даже душновато. Изенбек, мучимый головной болью, распахнул окно и выглянул на чистенькую брюссельскую улицу, мощенную темным булыжником. Устремленная ввысь готика старинных соборов и замков сегодня не казалась мрачной, а выбеленные дома под красной черепицей с окрашенными для контраста темной краской деревянными каркасами выглядели и вовсе весело.

Нагретый воздух, влившийся в комнату, не принес облегчения. Художник чувствовал себя плохо: слабость, состояние типа начинающейся лихорадки мучили тело, а на душе было и того омерзительней. Вчера Изенбек вернулся с морского побережья уставший и раздраженный. Он так и не сделал ни одного наброска. Море оказалось чужим и холодным, а вдобавок ко всему повсюду сновали немецкие патрули и нагло-самоуверенные военные моряки. Изенбека просто прогнали с берега, едва он разложил этюдник. Хорошо еще, что не отвели в полицию, как шпиона, который намеревался зарисовать военные корабли. Помогли документы, удостоверяющие, что он художник известной фабрики. От всего этого начались головные боли. Не хотелось ни пить, ни есть, ни думать. Ночь он почти не спал, и теперь был вялым и вконец раздраженным.

«Все, хватит, – решил Изенбек, – пойду в кафе. Официант Луи молча поставит на столик привычный заказ, и можно спокойно посидеть, расслабиться. Да, надо выпить, иначе не выдержу…»

Али еще не успел отойти от окна, как внизу у тротуара мягко затормозил серый длинноносый «Мерседес» с большими глазами-фарами и округлым изгибом передних крыльев. Дверцы распахнулись, и из дубово-кожаного салона вышли два немецких офицера с дамами и направились прямо в кафе, о чем-то весело переговариваясь и громко смеясь. Солдат-водитель с крепким как у дородной женщины задом тоже вылез из машины и неторопливо закурил, равнодушно поглядывая вокруг.

– Хозяева, мать вашу!.. – вполголоса выругался по-русски Изенбек. – Веселятся, сволочи! Еще бы, легко, как на дряных маневрах, захватили пол-Европы. А теперь вот Россия…

Перед глазами вновь предстали виденные накануне кадры немецкой кинохроники Wochenschau: вывернутый пограничный столб СССР, горящие, утопающие во взрывах бомб города и села, потоки русских военнопленных, подавленных, растерянных, со скорбными глазами, и веселые немецкие парни с закатанными рукавами и автоматами наперевес рядом с виселицами и горами трупов. Захлебывающийся победным восторгом диктор вещал: этой осенью война с русскими будет закончена!

Похоже, это не пустое бахвальство: прошло двадцать дней с начала нападения на Россию, и уже взят Минск… Изенбеку до сих пор было трудно понять, что происходит на его бывшей родине. Слухи и сообщения о ней так противоречивы: иногда откровенно глупы, порой невероятны до анекдотичности или, напротив, страшны. Какая она теперь, нынешняя Россия, страна, которой правят большевики, страна невиданных строек, страна лагерей и ГПУ, и все же Родина, все же Отчизна… Все эти годы Изенбек жил надеждой, что когда-нибудь придут перемены, но дожил, кажется, до конца Света… Во второй раз… Наступил час расплаты для проклятых большевиков, но вместе с тем опять гибнет Россия, а он, кадровый офицер Российской Армии, вместе с сотнями тысяч таких же патриотов вынужден отсиживаться за границей, не в силах оказать никакой помощи…

Бледное лицо художника покрылось испариной, душевные и физические муки стали невыносимы. Он спустился вниз и позвонил в кафе по телефону, попросив доставить заказ на дом.

Через небольшой промежуток времени услышал знакомые шаги Луи. Поставив корзинку с вином, коньяком и закусками на стол, официант, не считая, опустил деньги в карман, задержал взгляд на постоянном клиенте.

– Вы сегодня неважно выглядите, мсье…

Изенбек лишь вяло махнул рукой.

Оставшись один, подсел к столу, открыл бутылку, достал изящной формы рюмку, выпил две подряд и стал закусывать холодной курицей, залитой прозрачным желе. Проделывая все это, художник вполголоса разговаривал, вопрошал и даже спорил сам с собой, многолетняя привычка одинокого человека. Сегодня ему было паршиво, и еще больше невмоготу оставаться одному. Поэтому взбодренная алкоголем память приготовилась ярко и детализированно извлекать из подкорки и усаживать на стул напротив, образы близких людей. Великая сила воображения дарит возможность встречаться с теми, кто очень далеко, на недосягаемом расстоянии, и даже с теми, кого вовсе нет в живых…

Кто же придет сегодня?

Повеяло тонкими духами, и чья-то нежная рука коснулась его седеющих волос. Знакомый аромат, привычная рука, то же темно-синее платье с блестками…

– Это вы, maman? Здравствуйте! Мне плохо, мама… Только не говорите papa’, что я жаловался, он этого не любит… Хотя на людях я стараюсь никогда не выказывать своих чувств… Может, я не стал хорошим сыном, о каком вы мечтали, но я хранил, как мог, достоинство рода Изенбеков. Не запятнал его низким поступком, предательством либо трусостью. Но сегодня мне так больно, мама, будто изнутри вынули стержень, на котором до сих пор держалась вся моя жизнь…

– Успокойся, сынок, все будет хорошо! – нежные руки матери перебирали и гладили волосы, и художнику действительно становилось легче.

– Ты спрашиваешь, почему я так и не женился? Ты ведь знаешь, мама, что моя единственная осталась в России… Здесь я тоже полюбил женщину… Она замужем… Нет-нет, не знает и не узнает об этом никогда. Она иногда приходит ко мне в гости вместе с мужем, сидит на этом стуле, говорит со мной. Я тоже хожу к ним. Мне достаточно слышать ее голос, веселый смех. Я составил завещание и счастлив тем, что после смерти мои картины смогут скрасить ее жизнь. Я пишу, мама, приходится очень много работать, но в этом и есть весь смысл. Оказывается, человеку так мало нужно для физического существования. Многие удивляются, что я скромно живу. Они не знают, какой я богач, мама! Какой огромный удивительный мир открывается за каждой картиной. Из моей мастерской открываются сотни волшебных дверей, ведущих в прекрасное!

Художник был уже достаточно «разогрет», то есть вошел в то состояние, когда хотелось много и охотно говорить, философствовать. Али привычно извлек из кармана маленькую золотую коробочку. Кокаин всегда помогал усилить воображение, сделать его почти реальным и осязаемым. Увидев, что содержимого осталось мало, Изенбек встал, открыл кухонный шкаф и, пошарив на полке, достал коробку из-под индийского чая. Досыпав в коробочку и водворив запас на место, закрыл шкаф и опустился на стул. Затем, привычно и глубоко вдохнув порошок поочередно в обе ноздри, художник прикрыл глаза и расслабленно откинулся на спинку.

С кем же еще побеседовать, если не со стариной Словиковым, немного едким, но в глубине души справедливым и добрым.

– Будьте здоровы, Петр Николаевич! Сколько же мы не виделись, дорогой мой?

Словиков в офицерском мундире чуть прищурил глаза, налил себе рюмку и с удовольствием выпил.

– Неплохой коньяк, французский? Вы, я вижу, Федор Артурович, тоже пристрастились. Понимаю, тоска, тоска…

Изенбек поднял глаза и увидел, что стул напротив пуст. Оглянувшись, заметил тень подполковника в мастерской и последовал за ней. Словиков разглядывал картину, где была изображена русская церковь в Брюсселе, исполненная, в отличие от многих других полотен, в темных, даже мрачных тонах.

– Тоска, повторил Словиков, – безысходность. От этой картины веет таким же холодом, как от тюремных подвалов НКВД и Колымских лагерей…

– Колымских лагерей? – переспросил Изенбек.

– Да. Я ведь после Гражданской жив остался, хотя и долго выкарабкивался. Женщина одна, вдова, меня из госпиталя забрала, выходила. Потом на заводе работал, вспомнил, что инженер. Даже конструкторским отделом заведовал. А в тридцать седьмом за дворянское происхождение на Колыму угодил. Потом раскопали, что Деникину служил, ну и все – крышка!

– Вы хотите сказать, Петр Николаевич…

– Так точно. Был расстрелян… Догнала-таки пуля… – Словиков печально улыбнулся. – Одно радует, что во всей этой суете, в барахтанье сомнений, я все-таки сделал одно стоящее дело: родил дочь. Теперь, как поэт говаривал, «весь я не умру». А вы, Федор Артурович, не очень изменились…

– Как сказать… Я теперь мусульманин.

Словиков улыбнулся уже веселее:

– Забавно. Вы стали мусульманином, я – атеистом. Но вы пьете водку и балуетесь кокаином, а я, когда приходилось тяжко, внутри продолжал молиться. Только не конкретным богам, а, как инженер, Космическим Законам. Не кажется ли вам, дражайший Федор Артурович, что наше с вами богоборчество и богоискательство – типичный протест русских интеллигентов против извечного ханжества чиновников в рясах? А тут еще победа большевиков, разорение и уничтожение церквей, сжигание икон, репрессии священнослужителей. Все ждали неминуемой кары на их головы, а Господь молчал. И многие, как и я, пришли к мысли, – даже если Он есть, то чего Он тогда стоит, если весь мир живет так, будто Всевышнего не существует… Нет, Федор Артурович, все в мире развивается по природным законам, в том числе и религия…

Силуэт Словикова стал прозрачным и нечетким.

Художник испугался, что друг сейчас уйдет, и он вновь останется один на один со своей невыносимой душевной болью. Сильнее сдавило виски, и сердце забилось чаще.

– Постойте, Петр Николаевич! Мне сегодня так тяжко… Не уходите…

Словиков на миг проявился, стоя вполоборота. Лицо его сделалось участливо-сострадательным.

– Зачем вы мучаете себя, Федор Артурович? Пойдемте! – он неопределенно кивнул куда-то в сторону окна. – Сегодня такой замечательный погожий день…

В квартире Миролюбовых раздался звонок. Резкий, настойчивый.

Жанна Miroluboff – маленькая худощавая бельгийка – поспешила к двери и, что-то спросив по-французски, впустила человека в светлом летнем костюме.

– Юра, к тебе мсье Вольдемар! – позвала она мужа.

Миролюбов, выйдя из другой комнаты, увидел Володю – одного из русских эмигрантов, с которым он иногда встречался у Изенбека и на вечеринках у мадам Ламонт. Но теперь гость был чем-то сильно взволнован.

– Что стряслось, Володя? – обеспокоено спросил Миролюбов по-русски.

– Юрий Петрович, Али умер…

Супруга испуганно вскрикнула. Не зная языка, она, тем не менее, сразу поняла смысл сказанного.

– Изенбек? – удивленно переспросил Миролюбов.

– Да, Изенбек умер, – повторил Володя по-французски. – Я зашел к нему, позвонил – не открывает. Второй звонок нажал, меня впустили в подъезд. Захожу к Али – он лежит на кровати, зову – не откликается. Тронул за плечо, а он мертв… Я хозяина дома предупредил – и сразу к вам, вы ведь его самые близкие друзья…

– Али… Не может быть! – изумленно растерянно повторяла мадам Жанна с округлившимися, полными слез очами. – Я ведь вчера виделась с сестрой, и она говорила, что ехала с Изенбеком в трамвае, они разговаривали…

Миролюбов взялся за шляпу.

– Пойдемте, надо срочно известить полицию…

Глава седьмая. Завещание

 Сделать закладку на этом месте книги

– Эх, не казак вы, Юрий Петрович! 

Маша Седелкина 

Похороны вышли скромными и малолюдными, кроме знакомых и соседей у Изенбека никого не было.

Через неделю Миролюбова вызвали в нотариальную контору. Оказалось, Али оставил завещание, по которому все картины и имущество передавались в его, Миролюбова, полное владение. Юрий Петрович вернулся домой в приподнятом состоянии духа. Завтра он пойдет туда, но не как робкий посетитель, гость, которого запирают на ключ, а как полновластный хозяин!

Осознание того, что теп


убрать рекламу




убрать рекламу



ерь он владелец всех картин и древних дощечек Изенбека, приятной волной пробежало по телу. Вот оно, воздаяние за все прошлые страдания и муки. Слава тебе, Господи! До недавнего времени – чего греха таить – он завидовал Али. Еще бы! Отпрыск княжеского рода, сын адмирала, два высших образования, командир артдивизиона, ставший полковником в неполных тридцать лет, к тому же хороший художник, баловень судьбы, одним словом.

А ему, Юрию Петровичу, человеку не меньшего таланта и способностей, отчаянно не везло. В гимназии и духовном училище не любили злые завистливые ученики и такие же учителя. В университетах взъедались преподаватели, из Варшавского пришлось перевестись в Киевский, не выдержал, ответил бездарному профессору: «Я знаю больше вашего…» Потом началась Мировая война, сменившаяся народным бедствием – революцией и Гражданской войной. Бежал с остатками Деникинской армии, скитался по Африке, Индии. Наконец, Европа. Стал студентом Пражского университета, но и оттуда ушел со скандалом. В итоге высшего образования так и не получил. На войне служил в чине прапорщика, а ведь он всего на два года младше Изенбека! Здесь с трудом пристроился лаборантом, а потом и вовсе стал безработным… Да, а Изенбек в это время получал хорошие деньги и спокойно рисовал свои картины, пастушков в Альпах, красивых женщин… Юрий Петрович вспомнил одну из последних картин, изображавшую двух молодых женщин за чаепитием в саду. Одна в красном платье, другая вовсе обнаженная, с небольшой высокой грудью, наклонилась и что-то говорит первой с лукавой улыбкой. Да, и женщинам Изенбек нравился, пожелай только – и толпой бы за ним вились, но он больше предпочитал кокаин, вино и картины…

Кстати, по поводу такого наследства можно и выпить! Юрий Петрович открыл в кухне шкаф, достал початую бутылку сухого французского вина. Налив себе в рюмку, выпил и, аккуратно закрыв пробку, водворил на место. Затем, взяв с подоконника сигареты, приоткрыл окно и сел, продолжая размышлять.

У него с женщинами как-то не выходило. До сих пор звучит в ушах насмешливый голос черноволосой казачки Маши Седелкиной, с которой он познакомился на Кубани, приехав погостить к брату. Маша пригласила его на Рождество, угощала жареным поросенком, поила вином. Ее родители предусмотрительно ушли к соседям, они были явно не прочь породниться с семьей священника и благоволили знакомству. А потом… Слова, как будто только что произнесенные, ранят почти так же больно, и кровь ударяет в виски, как тогда. Миролюбов закурил, руки при этом заметно подрагивали. Картины встречи с Машей снова возникли перед глазами, а может, они хранятся где-то в самом сердце и потому всегда остаются такими яркими и волнующими.

Влетевший в окно нечаянный порыв ветерка пахнул в лицо августовским теплом, загнав струю дыма обратно в комнату, но Юрию Петровичу показалось, что по глазам стеганула январская метелица. И он, семнадцатилетний, опять летит по донской степи на коне, пытаясь обогнать дочь казачьего старшины Ермолая Седелкина, скакавшую сквозь снежную круговерть на вороном жеребце. Еще немного – и его серая кобыла настигнет вороного, на котором гордо и красиво мчится черноволосая наездница. Никогда еще Юра не скакал так отчаянно, как в этот раз. Ледяной ветер свистел в ушах, а сердце замирало от страха и сумасшедшей скачки. Ему казалось, что он сейчас вылетит из седла и насмерть расшибется, но остановиться или хотя бы сбавить темп скачки не мог, словно прочно был связан с наездницей чем-то невидимым. Вдоволь позабавившись над преследователем, лихая казачка легко унеслась на своем быстроногом коне, от души заливаясь веселым смехом. Юра, поняв, что ему не угнаться за Машей, перевел коня с галопа на рысь. Тогда она, круто развернув коня, подлетела и, сверкая очами, крикнула:

– Гляжу, Юрий Петрович, наездник вы отчаянный, а не побоитесь к нам на Рождество в гости прийти?

– А чего мне бояться? – спросил Юра, чувствуя, что и без того разгоряченное лицо его становится пунцовым.

– А вот и поглядим, такой ли вы лихой казак во всем, как в скачках! – воскликнула девушка, «полоснув» его напоследок черно-огненым взглядом, и тут же унеслась, как ветер, взбивая снежную пыль. Юра едва сдержался, чтобы не помчаться следом за ней. Он возвращался, не разбирая дороги и не ощущая встречного колючего ветра. Гибкая фигура лихой казачки, быстрый, удивительной силы взгляд и слова, брошенные на прощанье: «А вот и поглядим, такой ли вы лихой казак во всем , как в скачках»! Только это видел и слышал по дороге домой юный попович.

А потом он сидел у нее дома за праздничным столом, разгоряченный вином и лукавыми взглядами колдовских глаз крепкой – на два года старше его – казачки, которые она то и дело бросала на гостя. Юра, волнуясь, все больше погружался в пучину дотоле неизведанных чувств и желаний. Его словно закручивала и увлекала неведомая сладостная сила, которую нельзя было выразить ни в словах, ни в образах. Судорожно сглотнув, он расстегнул верхнюю пуговицу новой косоворотки с вышивкой.

– Что, жарко, Юрий Петрович? Ой, мне тоже, натопили сегодня от души! – Маша расстегнула блузу и помахала перед своим лицом рукой. А он не мог отвести глаз от смуглой матовой кожи и ямки меж девичьих грудей, туго обтянутых белой тканью. Она не замечала его взгляда или делала вид, что не замечает. Ему же было все равно, что-то сильное и до боли приятное продолжало овладевать им. Подчиняясь этой неведомой силе, он подался вперед. Дивный овальный подбородок и алые уста девушки приближались к его губам, он прикрыл глаза и… встретился с пустотой. Довольный смех Маши, ловко уклонившейся от поцелуя, нисколько не ослабил необычного ощущения, пожалуй, наоборот, оно еще сильнее завертело его и быстрее понесло куда-то. Он облизал вмиг пересохшие губы.

– Холодной водички из сеней зараз принесу, – будто уловив его желание, певуче сказала казачка, вставая так красиво и грациозно, что Юра тоже невольно поднялся и последовал за ней в темные сени. Маша зачерпнула полный ковш холодной с льдинками воды из кадки и подала ковш гостю. Юрий отпил несколько крупных жадных глотков и почувствовал, как стало ломить зубы. – А вот я сейчас все мысли ваши узнаю, – лукаво произнесла казачка, вслед за ним отпивая из ковша. А потом спросила каким-то изменившимся голосом. – А хотите, Юрий Петрович, я вам погадаю? – и, не дожидаясь ответа, повлекла его на улицу. Там было морозно и звездно, холод приятно освежал разгоряченные тела. Маша отпустила руку юноши и, взяв ковш с водой двумя руками, воздела его к небу, будто хотела наполнить его звездным и лунным сиянием. Губы ее зашептали что-то, а лицо девушки в лунном свете показалось Юре чужим. Он с трудом разобрал только несколько обрывков фраз: «матерь пречистая, звезды ясные, покажите судьбу, вами сплетенную, что ждет его… Покажите, не откажите…» Девушка опустила ковш и стала вглядываться в него, как глядят в затуманенное окно, желая узреть что-то на улице.

– Жизнь твоя будет долгой, умрешь своей смертью, но не на земле… На чужбине жить придется, женат дважды будешь, а еще… – отрывисто произнесла она и, не договорив, вдруг выплеснула воду из ковша на снег. Голос ее при этом был странным, казалось, что говорит не Маша, а некто чужой. Когда возвращались с мороза в тепло, Юра с суеверным страхом вспомнил, что церковные бабки как-то говорили о прапрадеде Седелкиных, который был сожжен за колдовство. «А что, если все это чары, наваждение? Нет, чушь собачья, суеверие темного неграмотного народа, нет никакого колдовства, ты же взрослый просвещенный человек, стыдно!» – корил сам себя Юра. И все-таки не мог отделаться ни от вползающего в подсознание страха, ни от силы, что неотвратимо влекла его к смеющейся, черноглазой, волшебной и желанной… Войдя в хату, он в некотором замешательстве остановился у стола.

– Что, Юрий Петрович, еще чего покушать желаете, или выпить, – она сделала выразительную паузу, – для храбрости, а? И снова так полыхнула на него своим черно-огненым взглядом, что Юра даже покачнулся. Еще один такой взгляд – и он, обезумев, бросится к ней и заключит в крепком объятии чудное гибкое тело, коснется, наконец, своими горячими губами этих насмешливых уст и… С трудом справляясь с собою, будто в горячечном тумане, он произнес хриплым незнакомым голосом:

– Пожалуй, выпью. – И, наполнив до краев рюмку казенкой, тут же, как заправский казак, одним духом осушил ее.

– Ой, Юрий Петрович, – расхохоталась призывно-лукавым смехом черноглазая колдунья, – закусывайте скорей, а то, не ровен час, опьянеете!

Юноша и в самом деле почувствовал, как все вокруг всколыхнулось и поплыло. Он схватился за край стола, чтобы удержаться. Водки прежде не пил никогда, и теперь с некоторым изумлением отметил, что появившаяся в теле необыкновенная легкость совершенно не соответствует повиновению тела. Какое-то время он стоял, покачиваясь, а все предметы вокруг кружились, как в хороводе. Сейчас он упадет! Уже не разбирая слов юной казачки, он почувствовал сбоку ее округлое плечо, а потом крепкая, привыкшая к сельскому труду рука девушки обвила его стан и почти перетащила отяжелевшее тело горе-ухажера на чистую половину и уложила на постель с воздушной периной. Маша расстегнула его косоворотку и стала нежно гладить и целовать шею, грудь, лицо и глаза. Юра блаженно улыбался и что-то бормотал, но сознание предательски покидало его, и последнее, что услышал, была эта фраза: «Эх, не казак вы, Юрий Петрович!»

Миролюбов затянулся так глубоко, что закашлялся.

– Юра, почему ты не ложишься? Поздно уже, – сонным голосом спросила по-французски из спальни жена.

– Спи, Галечка, я скоро… – отозвался Миролюбов.

Поднявшись, он заварил себе еще чашечку кофе.

На сердце чуть потеплело. Все-таки через много лет и испытаний на далекой чужбине, после первого неудачного брака нашлась женщина, которая смогла оценить его по достоинству. Маленькая Галичка! – так он по-русски называл Жанну.

Сколько пришлось натерпеться унижений и оскорблений… И вновь невольные слезы жалости и сострадания к себе выступили в уголках глаз. Все, довольно! Юрий Петрович утер лицо. Отныне он обладатель богатой коллекции картин и уникальной библиотеки Изенбека, и сам теперь будет решать, узнают ли люди вообще о существовании дощечек или нет. Это чувство окрыляло. Кем был Юрий Петрович Миролюбов до этого? Химик без образования? Поэт-любитель? А теперь в его руках бесценные свидетельства о прошлом древних русов, да разве только их? Переворачивается представление об истории многих европейских и азиатских государств. С чем можно сравнить то, чем он сейчас обладает? С «Историей» Геродота? С Библией? С Махабхаратой? Дощечки Изенбека теперь будут его по праву! Почти десять лет он корпел над их переписыванием! Пришлось также изрядно потрудиться, чтобы укрепить их. По всем правилам он сначала пропитал дощечки скипидаром, затем, когда высохли, смазал десятипроцентным раствором ацетата алюминия, а потом – жидким стеклом, которое впрыскивал внутрь трухлявой древесины. От этого дощечки стали тяжелее, но держались прочно.

Большую часть удалось скопировать, но не все. Часть дощечек осталась нетронутой, до них очередь не дошла. Он женился, появились семейные заботы, да и Изенбек стал невыносим: нервный, резкий. Последние годы они почти совсем не работали. Теперь он сможет заняться дощечками не спеша и основательно. Миролюбов снова закурил и остановился в задумчивости у окна, пуская струи дыма в темноту. Мысли продолжали вертеться вокруг наследства и дощечек.

Что же он станет делать? Пригласит кого-то в помощники, чтобы вместе работать дальше? Не очень хочется. Да и тайна откроется. Они с Изенбеком уговорились железно молчать, пока не будет закончена вся дешифровка, и лишь затем представить дощечки пред очи общественности. Нет, в этом деле никому доверять нельзя! Придется продолжать работу самому. Пусть я не имею исторического и филологического образования, но ведь Изенбек тоже не являлся профессионалом. За годы упорных трудов мы многому научились, занялись самообразованием. К тому же я не пью, не рисую, большую часть времени нахожусь дома, ничто отвлекать не будет. Придет время, и я сам явлю миру тексты, переведенные мною, а не каким-то университетским сухарем.

Воображение услужливо представляло картины будущего триумфа, одну лучше другой. Может быть, увенчают званием доктора наук и выдадут престижную премию…

Радужные видения разом оборвались неожиданной догадкой, вмиг свергнув Юрия Петровича с мысленно воздвигнутого пьедестала. «Дощьки» придется отдать, рано или поздно! Как только узнают об их существовании, начнут «давить», требовать: нашел-то реликвии и привез Изенбек, скажут, – историческое достояние. Даже если не отнимут сразу, все равно «специалисты» ополчатся на него, станут тыкать в неточности перевода, обвинять в дилетантстве, уж это они умеют! Какой-нибудь профессор филологии так распишет…

Неприятная мысль продолжала внутри свое холодное поползновение. Тогда кем окажется он, Юрий Петрович Миролюбов? Человеком, который где-то в чем-то помогал Изенбеку? Где, в каком ряду будет стоять его имя в истории, к которой он прикоснулся так близко? Никто и никогда не оценит его трудов, потраченных дней и ночей – буква за буквой, слово за словом, которое еще надо вычленить из сплошного текста, ведь одна буква порой меняет весь смысл! А его просто «ототрут» в сторону, и все лавры достанутся какому-нибудь буквоеду со степенями.

В сердце с новой силой всколыхнулась глубоко затаенная обида на университетских преподавателей, считавших его далеко не блестящим и не в меру самолюбивым студентом. Нет уж, увольте, господа ученые, никому я «дощек» не отдам!

Как же в таком случае поступить? Миролюбов присел к столу, обхватив голову руками, тупо уставился в мерцающее редкими звездами ночное окно. Лучше бы их вовсе не было, этих раритетов!.. А копии… Гм! Копии никто отнять не посмеет, поскольку они его личные, собственноручно переписанные. Исследования Изенбека тоже можно переписать своей рукой и стать их полным хозяином, в отличие от дощек…

Мысль завертелась на одном месте, как собака, пытающаяся ухватить свой собственный хвост. Миролюбов потер наполовину облысевший череп, стараясь додумать и развить то, что мелькнуло в глубине сознания.

Так, дощечки… их содержание можно использовать по собственному усмотрению. Например, для литературных сочинений: стихов, поэм или научной полемики… Да, так вышло бы лучше! Ведь на основе имеющегося материала можно написать уйму книг, и ни один научный червь не посмеет ткнуть в неточность перевода.

Открывшаяся новая перспектива все больше нравилась Юрию Петровичу. Литературное переосмысление – вот самое лучшее использование «дощек»! Здесь можно не придерживаться точности каждой буквы, не гадать о значении непонятных слов, а дать собственную трактовку, развить, добавить недостающее… С их помощью он может превратиться в человека, равного, например, Афанасьеву, ведь многое можно подать, как народный фольклор! Тогда его имя прочно войдет в историю. И что скажут завистники, закрывающие сейчас перед ним двери своих редакций?

Миролюбов возбужденно заходил по комнате, роняя пепел на пол.

Жена давно спала. Она теперь работала медсестрой в военном госпитале и очень уставала.

– Ничего, Галичка, теперь все изменится! – сказал он в темноту. Погасил сигарету и, тихонько пройдя в спальню, начал раздеваться.


Рано утром следующего дня долгим звонком в дверь Миролюбов разбудил хозяина дома, в котором Изенбек снимал квартиру.

– Простите за ранний визит, мсье Ренье, я хотел бы получить ключ от квартиры покойного мсье Изенбека. Вот, взгляните, документы от нотариуса, я наследую все имущество умершего.

Ренье внимательно прочел документы, затем так же внимательно посмотрел на Миролюбова.

– Мсье Изенбек был прекрасным квартиросъемщиком, всегда платил аккуратно в назначенный день. Я, конечно, не разбираюсь в живописи, но говорят, он был хорошим художником. Очень жаль, что такой человек рано ушел из жизни. Возьмите, пожалуйста, ключ и распишитесь в книге, вы же понимаете: порядок прежде всего. Да, да, вот здесь, и поставьте число. А вы, значит, были ему самым близким другом, раз он именно вам оставил наследство, – не то, спрашивая, не то, утверждая, произнес словоохотливый старик. Он вернул журнал с росписью на место и проводил Юрия Петровича до дверей квартиры, в которой раньше жил Изенбек.

– Видите, мсье Миролюбов, печати в целости и сохранности, ключ у вас в руках, входите!

– Благодарю вас, мсье Ренье! – говорливость домохозяина почему-то раздражала Миролюбова.

Юрий Петрович открыл опечатанную дверь, и, только дождавшись, когда домовладелец уйдет, переступил порог квартиры.

Все оставалось на своих местах. Миролюбов взял один из «гостевых» стульев и сел, окидывая комнаты новым взором. Почему-то ясно вспомнилось, как он тогда, семнадцать лет назад, впервые пришел к Изенбеку.

Али был… Н-да, был! Что же теперь?

Миролюбов еще раз осмотрелся, скользя взглядом по многочисленным картинам. Надо будет пригласить экспертов-оценщиков, – мелькнула мысль, – часть картин можно продать. Али был художником, для него картины, что для верующего иконы. А в нынешние тяжкие времена приходится думать о выживании…

Увидев на верхней полке объемную папку, Миролюбов стал просматривать содержимое. Это были заметки Изенбека по поводу древних текстов, отрывки из расшифрованных дощечек, цитаты из Риг-Веды, исландских саг, арабских историков, сопоставления, предположения, выводы.

Миролюбов вспомнил про пергаменты, стал искать их, но не нашел. Куда же Али их подевал? Пропил, наверное… На нижней полке увидел стопку бумаг, исписанную мелким почерком Изенбека. Просмотрел их и удивленно-радостно вздохнул: это была копия рукописи той самой былины или сказания о Святославе. Оказывается, все это время Изенбек работал! Переписывал сказание, расшифровывал дощечки, даже писал научные комментарии! Где-то в глубине души это неприятно укололо самолюбие Юрия Петровича. Ему хотелось считать Изенбека человеком слабым, невыдержанным, но тот всякий раз доказывал обратное. Даже теперь, после смерти.

Так, дощечки, что делать с ними? Может, забрать их сначала домой, а там уже решу, что и как?.. Да, сложить в чемодан и отнести к себе, это же совсем рядом! Скорее!

Юрий Петрович извлек из-под кровати полупустой чемодан Изенбека, вытащил оставшуюся пару белья и распахнул шкаф, чтобы взять дощечки.

Полки были пусты.

Миролюбов сразу даже не понял, что произошло. Не доверяя глазам и отказываясь принимать очевидное, он ощупал полки рукой и даже поводил ладонью над поверхностью, словно надеясь, что дощечки каким-то образом просто скрылись из виду и могут обнаружиться посредством осязания.

Дощек не было.

Шкаф смотрел пустым ртом двух нижних полок, на которых вот уже полтора десятка лет лежали древние уники. Они настолько органично связались с этим местом, что теперь их отсутствие казалось просто немыслимым, невообразимым!

Миролюбов нервно вскочил, стал спешно выгребать из шкафа все, что там было, перебирая каждый листок, будто за ним могла затеряться целая стопка деревянных дощечек.

Заглянул за шкаф. Под него. Стал ползать по полу, заглядывать в другие шкафы и ящики. Руки задрожали, внутри похолодело.

Где-то на улице засигналили. Выглянув в окно, Миролюбов увидел крытый армейский грузовик, который с урчанием подкатил к дому и остановился прямо у подъезда. Дверь кабины отворилась, и на тротуар вышел… Карл Шеффель!

Миролюбов на ватных ногах вернулся и уселся на край стула, потирая виски. Сказать, что он испугался, значит, ничего не сказать. Юрия Петровича буквально парализовало, так что он не мог ни двигаться, ни здраво мыслить. Он просто сидел неподвижно, словно восковая фигура, пока не услышал настойчивый стук в дверь. Стук повторился раз и другой, становясь все требовательней.

Миролюбов встал, наконец, прошел до двери шаркающей, как у старика, походкой и медленно повернул ключ.

Глава восьмая. Клятва

 Сделать закладку на этом месте книги

Иногда я думаю, что лучше было бы, чтобъ о «Дощькахъ» никто не зналъ. 

Юрий Миролюбов 

Тень Изенбека была совсем рядом, у шкафа, но не слышала призывов о помощи и продолжала стоять задумчиво и неподвижно. Потом так же, молча, протянула жестяную коробочку из-под индийского чая. Крышка была открыта, и внутри белел порошок… 

Октябрь-ноябрь 1970 г., Атлантика


Вода играла солнечными бликами. Торговое судно «Виза», покачиваясь у причала Сан-Франциско, штата Калифорния, уже закончило погрузку и готовилось к отплытию. Осталось принять на борт нескольких пассажиров: троих мужчин, молодую супружескую пару и пожилую чету. Последние медленно и осторожно ступали по трапу, маленькая худенькая леди поддерживала супруга. Высокий рыжеволосый моряк проводил их в каюту, занес ручную кладь, остальные вещи ехали багажом, коротко проинформировал, что где находится на судне, когда колокол звонит к завтраку, обеду, ужину, как зовут капитана и старшего помощника, где хранятся спасательные жилеты, осведомился, нет ли каких вопросов, и вежливо удалился.

Юрий Петрович, едва вошел в каюту, сразу опустился в кресло, тяжело дыша. Путь сюда дался нелегко. Семидесятивосьмилетнее тело, истерзанное обширным полиартритом, совсем отказывалось повиноваться.

Миниатюрная супруга, на шестнадцать лет младше мужа, быстро извлекла из сумки лекарства, отобрала необходимые для приема. Налила воды в стакан.

– Выпей, Юра, тебе станет легче…

Пока Миролюбов отдыхал после приема лекарства, его неутомимая спутница все теми же точно рассчитанными аккуратными движениями приготовила постель, разложила вещи, повесила одежду в шкаф, затем приоткрыла иллюминатор. Соленый воздух океана, смешанный со скупым теплом осеннего солнца, наполнил маленькое помещение.

Супругам предстоял долгий – более восьми тысяч миль – путь из Америки в Европу. Вначале на юг, вдоль Калифорнийского побережья, Мексики, через Панамский канал, а затем – на северо-восток, через всю Атлантику.

Путешествие на торговом судне пришлось выбрать по двум причинам. Первая – это состояние здоровья Юры, не позволявшее пересекать американский континент посуху до Нью-Йорка, а там уже садиться на теплоход. Второй немаловажной причиной стала прозаическая экономия средств. Ей, пенсионерке, приходилось рассчитывать каждый цент, так как в Европе нужно будет снимать жилье. Где остановятся, пока не решили: может, снова в Брюсселе, а возможно, в небольшом немецком городке Аахене, где проживала одна из сестер мадам Жанны.

Палуба судна мелко завибрировала, и видный в иллюминатор причал с кранами, железнодорожными платформами, разноцветными контейнерами и машинами-погрузчиками медленно поплыл в сторону.

– Отходим, Галичка, – сказал Юрий Петрович, – давай поднимемся на палубу…

– Отдохни, Юра, тебе же трудно ходить, – запротестовала женщина.

– Пустяки, мне уже легче, пойдем!

Они поднялись наверх. Провожавший судно буксир уже отвалил в сторону, послав «Визе» прощальный гудок – пожелание счастливого плавания.

Несмотря на конец октября, погода стояла чудесная. Свежий, но не холодный тихоокеанский ветер летел над волнами навстречу кораблю, за пенным следом которого медленно погружался в океан огромный мегаполис. В невозвратную пучину уходили и семнадцать лет, прожитых на американской земле. Мадам Жанна, стоя рядом с мужем, смахивала набегавшую на глаза слезу. Здесь остались знакомые и друзья, прочно занявшие место в ее сердце за эти годы.

В пятьдесят четвертом так же тяжело было покидать Брюссель и отправляться в неизвестность. Но Юру пригласили в Сан-Франциско на должность редактора русскоязычной газеты, и он не мог отказаться от подобного шанса.

Под мерные покачивания судна сами собой стали всплывать воспоминания. Перед поездкой в Америку Жанна основательно занялась английским. Ей, говорившей с детства на двух языках – родном немецком дома и французском в школе и на улице – это было совсем нетрудно. Желание и природные способности, да плюс к тому целеустремленность ее натуры позволили легко освоить еще один язык. Жаль только, что эти способности исчезали при попытке выучить русский. Всякий раз, услышав ее «коверкание», Юра очень раздражался и выходил из себя.

– Ты глупая! – кричал он. – Никогда не сможешь ни выучить его, ни понять!

Мадам Жанна опасалась столь острой реакции и после нескольких подобных случаев, чтобы не злить Юру, оставила всякие попытки освоить этот невероятно сложный русский язык.

В Америке нашла работу по специальности. До сих пор ясно помнит, как пришла устраиваться медсестрой.

Явившись в точно указанное время, Жанна увидела в просторном холле госпиталя еще двух женщин. Сидя в креслах у журнального столика, они изучали рекламные проспекты. «Тоже поступают на работу» – догадалась мадам Жанна, внимательно оглядев претенденток. Обе были гораздо моложе, одна мулатка с крепкими округлыми плечами и высокой грудью, вторая – стройная мексиканка со смоляными вьющимися волосами. Жанна заволновалась: а вдруг не возьмут? Все-таки ей уже сорок шесть лет… Правда, знакомый Куренкова уверял, что вопрос о приеме уже решен, и все же…

Через холл быстрыми деловыми шагами иногда проходили сотрудники в легких голубых костюмах с эмблемой госпиталя над правым нагрудным карманом. Из подъехавшей санитарной машины два дюжих темнокожих санитара вытащили носилки с пациентом и, ни минуты не мешкая, понесли их к грузовому лифту.

В это время по винтообразно изогнутой лестнице спустилась молодая девушка-секретарь с папкой и ручкой в руках. Она уточнила фамилии и сверила их с анкетными данными, что-то отметив у себя в списке. Появившись вновь через четверть часа, пригласила Жанну следовать на второй этаж.

В светлом кабинете за столом сидел полноватый и лысоватый джентльмен лет пятидесяти. Он просматривал документы новых кандидаток, сверху лежала анкета Жанны и рекомендательное письмо. Мадам Miroluboff, следуя короткому жесту, подошла к столу, протянула удостоверение медсестры и села напротив. Джентльмен задал несколько коротких вопросов.

– Вы приехали из Англии? – поинтересовался он.

– Нет, из Бельгии.

– Но вы англичанка?

– Я бельгийка немецкого происхождения…

– Но ваш английский? – вскинул бровь джентльмен. – Если бы не документы, я мог бы поставить сто долларов против одного, что вы из Англии, а точнее – из Йоркшира.

– Прежде чем приехать в вашу страну, я изучила язык. Очень помогло то, что в госпитале, где я прежде работала, лежали несколько англичан, я общалась с ними.

Джентльмен удовлетворенно кивнул, потом встал, заложил руки за спину и, пройдясь по кабинету, сказал:

– Мы платим своим работникам хорошие деньги, но и требуем от них полной отдачи в работе. – Остановившись на секунду и критически оглядев хрупкую фигурку леди, он продолжил. – Чистота и аккуратность во всем! Скорость и точность исполнения своих обязанностей при неизменной, – я подчеркиваю – при неизменной улыбке и доброжелательности. Больной платит за лечение и обслуживание, и не дай бог, ему что-то не понравится в вашей работе! Запомните, жалоба больного автоматически обозначает конец вашей карьеры! – Он еще раз выразительно посмотрел на маленькую женщину. – Желаю удачи!

Все три вновь поступившие медсестры попали в одно отделение и быстро сдружились. Работать действительно было трудно, сразу чувствовалась разница в интенсивности и требованиях по сравнению с Европой. К концу смены не только хрупкая Жанна, но и мулатка Элиз, и выносливая мексиканка Жоан с трудом возвращались в сестринскую комнату. Казалось, не было сил даже на то, чтобы переодеться, не говоря уже о дороге домой. Тогда Элиз доставала припасенный спирт, они выпивали по глотку и, таким образом, несколько снимали сверхчеловеческое напряжение.

У Юры с работой не вышло, и он вновь принялся за литературный труд. Много писал, даже ночами. Мадам Жанна понимала, что судьба послала ей в мужья незаурядного человека, и готова была разбиться, но обеспечить ему возможность творить произведения, которые однажды потрясут мир, поэтому нужно держаться за работу, всегда быть на пределе внимания, улыбаться и наилучшим образом исполнять свои обязанности.

Жизнь в Америке предстала разнообразной: и трудной, и интересной. Она выкраивала время для чтения, умудрялась в меру сил помогать Юре, переводя нужные ему статьи. Возвращаясь вечером после тяжелого дня, спрашивала: «Юрочка, что ты сегодня написал?» Юра кормил ее вкусным ужином и рассказывал, что удалось сочинить из стихотворений или написать о древних временах, людях, традициях. Это было так красиво и возвышенно, что душа отдыхала и возвращались силы. Ни разу не видя России, мадам Жанна полюбила эту загадочную страну так, как любил ее Юра и многие замечательные русские люди, которых они встречали в разных странах и в Америке тоже. После ухода на пенсию появилась возможность много читать, путешествовать, общаться с людьми. Она выписывала кучу журналов, стремилась быть в курсе событий, интересовалась природой различных мест, историей, архитектурой.

Теперь вот приходилось покидать ставшие родными Штаты…

Юрий Петрович, напротив, оставлял Америку без особого сожаления. Может, потому, что надежды, с которыми ехал сюда, не оправдались. А какими радужными представлялись они семнадцать лет назад! Копиями «Дощек Изенбека» заинтересовался, наконец, настоящий ученый, ассиролог и санскритолог Александр Александрович Куренков, который заведовал Русским музеем в Сан-Франциско и издавал журнал «Жар-птица». И этот ученый, между прочим, генерал, вел с ним, Юрием


убрать рекламу




убрать рекламу



Петровичем, переписку, опубликовал в «Жар-птице» статью, а затем пригласил в Штаты на должность редактора газеты «Русское слово». Открывалась широкая перспектива, воссияла надежда на признание его талантов!

А все оказалось призрачным миражом…

– Юра, ты не устал? Становится прохладно, вечереет, пойдем в каюту…

– Да, пожалуй, – согласился Миролюбов. – Полежу немного…

Они спустились к себе. Мадам Жанна помогла супругу раздеться и лечь. Вот и началось их путешествие. Женщина тихонько вздохнула. Сердце ее вновь сжалось от взгляда на мужа. Полиартрит сделал его тело непропорциональным: укоротившийся позвоночник на несколько сантиметров уменьшил рост, а ноги остались прежней длины. Медик с большим стажем, она понимала, сколь беспочвенны иллюзии мужа о том, что в Европе ему станет лучше. Пыталась отговорить от переезда, но потом, не в силах лишить его последней надежды, больше не возражала. Да и к родным – сестрам и племянникам – станет теперь ближе…

Она и сама не заметила, как задремала.

Юрий Петрович проснулся около двух ночи. В иллюминатор заглядывали звезды, ровно гудело корабельное сердце, за пластиковой панелью в трубах журчала вода. В кресле за столиком спала жена. Миролюбов знал, что боль в теле и мысли в голове теперь долго не дадут уснуть. Снова потянулись воспоминания.

После смерти Изенбека Юрий Петрович, используя его наброски и копии, стал работать дальше. Однако ему, сыну и внуку православных священнослужителей, воспитанному в соответствующей религиозной среде, древние тексты поначалу казались слишком еретическими. Было странно и противоестественно, что в письменах нет упоминаний ни о Христе, ни о дьяволе, ни о грядущем Страшном Суде и покарании грешников. Рай был, по-славянски он назывался Ирий, а вот Ада не было! Не было всех тех канонов, на которых зиждется христианская церковь. Конечно, он понимал, что в дощечках, вырезанных еще до принятия на Руси христовой веры, так и должно быть, но смириться с этим не мог. Многое шло вразрез и противоречило учению Церкви, поэтому, попав в неокрепшие умы, могло быть неверно истолковано. И тогда Юрий Петрович, вспомнив некоторые рассказы из жития святых угодников, стал сочинять свои, христианские легенды, в которые добавлял некоторую дозу информации из «дощек». Вначале осторожно, а потом все шире и смелее. Пока однажды не озарила мысль: зачем мучиться и что-то выдумывать, если можно подать все, о чем говорится в дощечках, но чуть по-другому. Ведь все эти сюжеты гипотетически могли быть рассказаны какими-нибудь старыми людьми на прежней родине! Тогда решалось сразу несколько вопросов: в «сказах» стариков непременно должен упоминаться Христос, древних «воев» могут заменить «казаки», упростить, сгладить язык, убрать лишнее – и тогда никто не узнает в них «Дощечек Изенбека». Появятся народные сказания, которые лично он, Юрий Петрович, мог слышать у себя в селе, запомнить и записать. Тогда он становится самостоятельной личностью, не зависимым от «дощек» хранителем и исследователем древних славянских традиций. Прошло две Мировых войны: кто узнает, кто проверит, существовали на самом деле «прабка» Варвара и старуха Захариха, дед Канунник и кобзарь Олекса? Революция смела все, уничтожила последние остатки «дедовщины» – это беспроигрышный козырь, который можно и нужно использовать!

Работа началась еще в Бельгии, в результате которой появились первые несколько «сказов» и огромная кипа рукописей по «Святославу». Один из «сказов» напечатали в местной прессе. Однако объем непереведенных материалов оставался значительным. И здесь Юрию Петровичу кто-то, знавший о его увлечении древнерусской тематикой, показал издаваемый в Америке русскоязычный журнал «Жар-птица», в котором было помещено воззвание к читателям о розыске древних дощечек, привезенных в Европу полковником Изенбеком.

Юрий Петрович почувствовал тревогу: а вдруг это дело рук Шеффеля?! Того самого Шеффеля, который, став немецким офицером, наглым образом обокрал его, забрав большую часть завещанных Изенбеком картин. После войны он эмигрировал в США. При воспоминании о Шеффеле внутри пробежал острый холодок. Миролюбов всеми силами пытался забыть последнюю встречу с ним в квартире покойного Изенбека, когда выяснилось, что дощечки пропали.

Человек, принесший журнал, настойчиво интересовался данным вопросом. Теперь не оставят в покое. Лучший выход – откликнуться самому. И он написал издателю журнала Куренкову, где сообщил о виденных у полковника Изенбека деревянных «дощьках» со славянскими письменами, найденными им на юге России во время отступления Добровольческой Армии. А также о том, что после смерти художника его ателье подверглось разграблению, исчезли многие картины, а также деревянные дощечки. Но он, Миролюбов, переписал текст, занимаясь этим более пятнадцати лет, и сделал пять фотокопий дощечек: одну фотографическую и четыре светокопировочных.

Началась переписка с Куренковым, а затем и пересылка копий в Сан-Франциско. В ноябре 1953 года журнал «Жар-птица» опубликовал заметку о «колоссальнейшей исторической сенсации» – находке деревянных дощечек с историческими письменами о Древней Руси. Журнал сообщал, что журналист Юрий Миролюбов прислал из Бельгии фотоснимки, и скоро будет публиковаться их перевод.

С 1954 года действительно началась публикация текстов «Дощек Изенбека» в «Жар-птице». Юрий Петрович с женой переехал в Америку.

Тогда в порту их встретил сам Куренков с еще одним сотрудником – веселым молодым человеком, ловко управлявшим массивным «Олдсмобилем», в который все они погрузились со смехом и шутками и быстро помчались в потоке машин, норовивших, как мальчишки, обогнать друг друга. Причем далеко не все водители, как несколько удивленно отметил Миролюбов, были молодыми, многие из «лихачей» имели седину и солидный респектабельный вид.

Прекрасные бетонные дороги, знаменитые американские небоскребы – все как будто сошло с экранов и превратилось в явь. Богатая, сказочная Америка, особенно яркая и беспечная в сравнении с залечивающей послевоенные раны озабоченной старушкой-Европой, раскрывала перед Юрием Петровичем свои объятия. И он приехал сюда не простым эмигрантом, а литератором, исследователем славянских древностей, автором копий, равных которым не сыскать нигде и никому! Теперь будет иметь и свою газету.

Его имя, подобно эху колокольного звона, раскатится по всему миру!

Но быть редактором оказалось непростым делом. Ответственность, в первую очередь перед теми, кто финансирует издание, постоянные отношения с людьми: споры, нервы, срывы. Знал, что работать с людьми трудно, но что настолько – не мог даже предположить. В общем, газета просуществовала недолго. Ее никто не закрывал, просто перестали давать деньги.

В «Жар-птице», где печатались тексты «дощечек», как-то само собой сложилось, что главным должен стать Юрий Петрович, как хозяин уникальных материалов. Куренков уступил ему пост редактора. Однако с почти боготворимым вначале Куром в процессе совместной работы сразу начались недоразумения и споры по поводу разбивки, чтения и перевода древнего текста. Каждый настаивал на своем, и вскоре дошло до того, что личные встречи стали невозможны. Едва сойдясь, они начинали скандалить, упрекать друг друга и, мрачнее тучи, разбегались по разным комнатам.

С другой стороны начал «давить» еще один человек, заинтересовавшийся «Дощьками Изенбека» некий Сергей Лесной-Парамонов, бывший заведующий историческим музеем в Киеве, который ушел вместе с немцами, а после войны поселился в Австралии. На основе «дощек» он начал писать книгу «История русов в неизвращенном виде». Лесной настаивал на фотокопиях текстов и скорейшей их пересылке. В это время начались серьезные проблемы со здоровьем. Юрий Петрович, раздраженный всеми этими обстоятельствами, написал Лесному ответ.

Двадцать шестого января пятьдесятъ седьмого года, шестьсотъ Станiан стрит, Сан-Франциско, Калиф. САСШ. 

Многоуважаемый докторъ! Вы все-таки торопитесь! Съ такими вещами, какъ тексты «Дощекъ Изенбека» я торопиться не имею права! Я ихъ должен сверить съ записями имеющимися у меня, и сделанными въ свое время съ текста оригинальныхъ «Дощек Изенбека». Въ тексты, переписанные на машинке, вкрались ошибки. Ихъ нельзя сфоторгафировать, какъ оне есть, ибо тогда вместо «Н» будутъ, напримеръ, читать «И» и наоборот. Эти ошибки неизбежны при переписке. Темъ более важна проверка самим писавшимъ.

Сделать фотокопiю легко, но результатъ будетъ сквернымъ! Кроме того, Куръ разбилъ тексты на нумерованныя строки, что еще больше затрудняетъ переписку мной этих текстовъ. Между темъ, нумерацiя нужна, ибо ее все равно долженъ кто либо сделать. О томъ, «фальшивка» это или не «фальшивка», я уже кажется, Вамъ писалъ, что Изенбекъ плохо говорилъ по-русски, являясь по отцу туркменомъ, на что указывает самое его имя. Я хоть и учился славянскому языку въ свое время, но так давно (полвека тому назадъ!), что уже ничего не помню. Языкъ же «Дощекъ Изенбека» – архаическiй. Въ этомъ языке есть глаголы, значенiе которыхъ утеряно, слова, которыхъ мы больше не знаемъ, а главное, синтаксисъ и этимологiя этого языка отличаются от отъ церковно-славянскаго (старо-болгарского) и русскаго языковъ. Не будучи филологомъ, я бы все же причислилъ языкъ «Дощекъ Изенбека» къ недифференцiированному языку до разделенiя Западно-Славянскихъ языковъ отъ Восточно-Славянскихъ. Во всякомъ случае, въ немъ имеются общiе с Западно-Славянскими языками слова и глаголы.

Текста «Дощекъ Изенбека» интегрально я самъ не понимаю! Я разбилъ его, какъ мне казалось лучше, вотъ и все. Весь шумъ, поднятый вокругъ этого документа, мне в высшей степени непрiятенъ, такъ какъ онъ меня заставляетъ отвечать на тысячи вопросов по этому поводу. Я бы предпочелъ, чтобы Куръ в свое время не опубликовывал его. Тогда можно было бы работать, не торопясь, надъ текстомъ, и опубликовать действительно безукоризненный текстъ. Согласитесь, что если бы прошло и пять летъ, а не два года съ начала нашей переписки, то и тогда бы не было поздно опубликовывать полный и точный текстъ. Если же я должен буду торопиться, то выйдут прорехи, ошибки, на которые и набросятся неблагожелательные критики. 

Въ этом деле я обязанъ сохранить не только свое лицо, но лицо Кура и даже Ваше, хотя бы Вы этого не хотели! Тутъ я буду твердъ и непреклоненъ. Хоть Вы и докторъ зоологiи, а я доктор химiи, мы оба далеко от филологiи находимся, а занимаемся ею, как любители. Одинъ Куръ – настоящiй «этимологист» (говоря по местному) и знатокъ языковъ, какъ древнихъ (Сумеро-Вавилонская группа языовъ), такъ и «новыхъ» (латинский, греческий и т. д.). Что касается англiйскаго, немецкаго, французскаго и другихъ, мы ими здесь владеемъ, полагается, въ достаточной степени.  

Болезнь моя подходитъ къ концу. Уже могу немного заниматься текстомъ «Дощекъ Изенбека» и сделалъ сверку и копировку Дощьки N-IX и X, какъ оне попали въ руки, ибо первыя «Дощьки» не столь интересны исторически. Обнаружилось «разночтенiе» мое съ Куромъ: я читаю «А ДО НЕ», то есть «И ДО НЕГО», или «И ДО НИХЪ», а Куръ читатетъ: «АДОНИ» – ИМЯ БОГИНИ? Видите, какiя трудности?.. Почему и прошу подождать, чтобъ иметь возможность закончить свою работу по переписке. 

Понимаю Ваше нетерпенiе, но не понимаю, какъ Вы, научный человекъ, не можете понять, что я должен передать работу въ безукоризненномъ виде? 

Иногда я думаю, что лучше было-бы, чтобъ о «Дощькахъ» никто не зналъ, такъ надоедает думать о нихъ, бороться с Куромъ, а теперь и съ Вами. 

Въ статьи Кура я не вношу никакихъ поправокъ. Онъ самъ отвечает за нихъ. Съ его «Русской теорiей» я согласенъ, но не вижу, какъ и Вы, почему не может быть Русь Славянской? 

Если Куру желательно осрамиться передъ научнымъ миромъ, это его дело, такъ же, какъ и Ваше, если Вы сами того пожелаете. Однако я не хочу склокъ на страницахъ моего журнала, где я – хозяинъ. Тамъ я этого допускать не могу. Ну вотъ, всего хорошаго! Вашъ искренно Юрий. 

P.S. Считайтесь все же с темъ, что я былъ тяжело боленъ. Хотя это и не смертельно, но весьма тяжело. Я сейчас сильно ослабел, здоровье восстанавливается, но нужно все же время, чтобы встать на ноги». [8]


Миролюбов в письме намеренно назвал себя «доктором химии», зная, что в его прошлом никто копаться не будет: позади две войны, покрывшие мраком многие тайны. Теперь он на равных и с Лесным, и с Куренковым, и тем более – с Изенбеком. Кто таков, этот Изенбек? Кокаинист, пьяница. Дощечки так и валялись бы в мешках. Теперь вовсе пропали бесследно, пусть скажут спасибо, что хотя бы копии снял. А теперь и их приходится отдавать, уступая давлению. Хорошо, что отдал только часть, причем самую трудно переводимую – пусть Лесной с Куром помучаются!

В итоге Кур опубликовал-таки «Дощьки», как хотел, и дал свой перевод. Лесной написал на этом материале ряд книг и даже подготовил выступление на Международном съезде славистов. А он, Миролюбов, опять остался за бортом! Обида была жестокой. Тогда порвал со всеми и, как в Европе, полностью ушел в литературную работу, итог которой – два объемистых чемодана, набитых рукописями, которые везет сейчас с собой. Статьи, критические заметки, полемика с «норманистами» на предмет происхождения славяно-русов, их древних корней, – и все это подкрепляется как известными историческими фактами, так и сведениями из «народных сказаний». Великий, титанический труд проделан за это время!

С годами, увлекшись созданием «сказов», Юрий Петрович постепенно сам стал верить, что выдуманные им персонажи действительно существовали и в самом деле рассказывали свои удивительные сюжеты. Его же, Миролюбова, заслуга как раз в том и состоит, что он, в отличие от других, сумел услышать, запомнить и даже записать древние обычаи пращуров. «Случается так, – объяснял он позднее факт собственной уникальности, – что человек сызмалу отбирает то, что ему будет нужно впоследствии. Объяснения этому факту мы не знаем. Вероятно, в нем уже в это время зарождается его тема. Может, даже человек и рождается в мир со своей темой, как дерево, заранее знающее, какую форму оно примет впоследствии…»

Вторую часть рукописей составляли воспоминания о дореволюционной детско-юношеской поре, исполненной беззаботного и тихого домашнего счастья, когда не надо было думать о куске хлеба или нести ответственность за чьи-то судьбы. Там, в детстве, всегда было солнечно, тепло и сытно, там его просто любили, ни за что не упрекая и ничего не требуя.

И чем дальше отстояла благословенная пора детства, тем привлекательней и краше она казалась. Юрий Петрович с удовольствием записывал эти радужные воспоминания. Получались простые, но особо дорогие и близкие сердцу рассказы, которые можно было время от времени перечитывать и окунаться в блаженство прошлого.

Юрий Петрович твердо верил в исключительность миссии, назначенной провидением. Разве не сама Судьба вручила ему ключи от тайной двери, определив быть хозяином древних текстов? Он не сомневался, что труды прославят и с триумфом вернут его имя на Родину. Конечно, гениев признают, как правило, лишь после смерти, но так мучительно хотелось хоть краешком коснуться славы еще при жизни…

Из всей массы написанного, за небольшим исключением газетных публикаций, ничего не издано…

Юрий Петрович заворочался, застонал. Чуткая жена сразу спохватилась, захлопотала над лекарствами. Лишь на рассвете он вновь забылся тяжелым сном.

Плавание проходило спокойно, погода установилась великолепная: ни штормов, ни даже значительных волнений. По мере продвижения на юг становилось все жарче. Когда вошли в тропики, команда облачилась в шорты и легкие блузки с короткими рукавами. Во всех помещениях работали вентиляторы, но все равно было душно. Состояние здоровья Юрия Петровича стало быстро ухудшаться. Прогулки по палубе пришлось прекратить, потому что к вечеру у него начала подниматься температура, сопровождаемая периодами забытья и бреда.

Так же быстро таяла надежда, что в Европе болезнь отступит. Тем более, до Европы было еще так далеко!

Приступы с полукошмарными видениями и острыми болями в костях и неестественно вывернутых суставах сменялись периодами относительного покоя и ясности сознания. Тогда Миролюбов плакал, как ребенок: мысль о приближающемся конце страшила его. Мадам Жанна терпеливо успокаивала супруга, стараясь не выдать собственных эмоций и переживаний.

Пройдя через Панамский канал, пересекли Карибское море, некогда бывшее вотчиной разного рода морских разбойников, именовавшихся пиратами, корсарами и флибустьерами. Погода стала меняться, упало давление, посвежел ветер. Но это никак не отразилось на состоянии больного. Он уже почти не вставал с постели, потерял аппетит, все чаще метался в бреду и терял сознание.

Без стука и разрешения к нему, то группами, то поодиночке приходили давние знакомые, друзья и враги. Одни являлись на миг, смотрели молча и быстро таяли, как утренний туман. Другие, напротив, вели долгие, порой нудные разговоры. Третьи маячили полупрозрачными и зыбкими тенями. Когда явилась Маша Седелкина в белой расстегнутой блузке с огненно-черными глазами колдуньи, то все, кто толпился подле, сразу исчезли, будто сметенные ветром, а она наклонилась, погладила волосы и небритые щеки, потом поцеловала в лоб.

Вот видишь: правду я тебе нагадала и про две жены, и про жизнь на чужбине, и про смерть не на земле… – Глаза ее впервые не смеялись лукаво, а холодная рука нежно касалась пылающего чела. Юрий Петрович вдруг вспомнил, что славяне в дохристианские времена представляли Смерть не в образе костлявой старухи, а красивой и печальной черноволосой девушки – Мары. Страх, холодный и липкий, пронзил больное тело и жалом вошел в сердце. Больной дернулся, потом закричал:

– Ведьма! Проклятая ведьма, зачем ты мне нагадала такую жизнь?! Зачем смерть в океане, я не хочу умирать! Неужели из-за того… Из-за этого ты преследовала меня всю жизнь своим упреком? Уйди, проклятая, оставь меня! – он зарыдал так, как плакал только в детстве, громко и безутешно.

– Глупенький, – снова погладила его ледяной рукой Маша-Мара, – я же любила тебя и берегла. Ты должен был погибнуть много раз: и на войне, и от болезни в Индии. Много раз я спасала тебя, хотя ты боялся каждого моего прихода. И сейчас… Прощай, любимый! – Девушка, строгая и торжественная, глядя на Миролюбова со скорбью и любовью, стала медленно удаляться, становясь все меньше и меньше, пока не исчезла совсем.

В наступивший вслед за этим короткий миг просветления, когда боли чуть отпустили, Юрий Петрович схватил худенькую ручку супруги и стал говорить, отрывисто, тяжело дыша:

– Галичка, моя милая… маленькая Галичка! Только ты одна можешь помочь… опубликовать мои труды… Дай слово, что закончишь мое дело… издашь книги… Только в Россию их передашь… когда там не станет большевиков…

– Что ты говоришь, Юра? Разве могут пасть большевики? Они сейчас сильны, как никогда!

– Поклянись, Галичка, что сделаешь так… как я прошу! – голос его дрожал от волнения и физического напряжения, глаза горели. Он чуть приподнял непослушное тело, опираясь на локоть, нездоровые пухлые пальцы крепче сжали руку жены. Слезы одна за другой покатились по щекам.

– Успокойся, Юра! Я все сделаю, клянусь тебе, все, что будет в моих силах…

Мадам Жанна не выдержала и заплакала вместе с мужем. Потом взяла себя в руки, осторожно уложила Юрия Петровича, поправила подушку. Миролюбов устало опустил веки, пальцы расслабились, и он погрузился в сон.

К вечеру температура опять подскочила, начался бред. В такие моменты не управляемые и не контролируемые мозгом чувства выползали из темных закоулков подсознания и заполоняли мозг новыми химерными видениями.

Недвижимо стоят молчаливые люди-тени. Это – древние воины. И он, Юрий Петрович, среди них. Тяжела облекающая тело копытная броня, и шлем сдавливает виски. Жарко, душно, но надо терпеть, не показывать вида. Вдруг какой-то шум, крики – на дороге показывается конный отряд. А впереди него, подгоняемые сзади копьями и плетками, бегут изможденные люди с крестами на груди. Это христиане, изгнанные язычниками из русской дружины. Юрий Петрович угадывает среди всадников князя Святослава на белом коне. Это по его слову нынче будут казнены за измену самые ревностные приверженцы «греческой веры». Приговоренные уже близко, видны их вытаращенные глаза и перекошенные страхом лица. Христиан гонят, как стадо обреченных овнов, сквозь молчаливую и грозную шеренгу воинов с Перуновыми знаками на блистающих щитах и кольчугах. Но доспехи давят так сильно, что становится невмоготу. Юрий Петрович не выдержал, пошевелился, рванул ворот, чтоб стало легче дышать. И в этот самый миг кто-то вытолкнул его вперед с возгласом:

– Попович! Сей тож не нашенский!

Юрий Петрович увидел, что носимый им тайно нательный крестик выбился наружу, и все заметили это.

– Крещеный греками? Возьмите! – рыкнул князь с каменным выражением лица.

И тут же схватили, поволокли. Юрий Петрович закричал с мольбой и отчаянием:

– Я хотел, как лучше! Отпустите! – взывал он, потный от духоты и страха.

Что им надо? Куда тащат? Неужели в огонь?! Нет! Нет!

Пламя дышит прямо в лицо, тело горит, будто внутрь насыпали раскаленных углей. Жаркая пасть огня приближается – да ведь это открытый проем печи, в котором ярко-малиновым светом пылают догорающие дощечки. Только черные знаки-буквы отчего-то остались прежними, даже проступили четче и выразительней, будто огонь отделил их от дерева, и они теперь существовали отдельно, сами по себе.

Юрий Петрович попытался увернуться от квадратного зева печи, но он оказывался то справа, то слева, то сзади, а несгоревшие буквы стали похожи на черных огромных муравьев, которые начали выползать из очага и впиваться во все суставы железными раскаленными клещами. Зачем, зачем они это делают? Я же не сжег дощечки, я хотел, да! Но не сжег, они пропали раньше, не надо меня в печь, я их не сжигал! А-а-а!

– Али! Помоги мне! – изо всех сил крикнул Юрий Петрович.

Но рот открывался с неимоверным усилием, и из него не исходило ни звука, губы двигались, как у молчаливой рыбы. А ноги, будто чугунные столбы, намертво пригвоздились к полу, не давая возможности убежать или скрыться. Тень Изенбека была совсем рядом, у шкафа, но не слышала призывов о помощи и продолжала стоять задумчиво и неподвижно. Потом так же, молча, протянула жестяную коробочку из-под индийского чая. Крышка была открыта, и внутри белел порошок…

Юрий Петрович заметался в постели и пробудился оттого, что услышал собственный крик. Сознание медленно и неохотно возвратилось к нему. Он ощутил что-то мокро-прохладное на груди, острый запах уксуса и обеспокоенно-участливый голос жены:

– Юра, тебе лучше? Ты так нервничал, что-то кричал по-русски… Ну, вот хорошо, пришел в себя. Поешь что-нибудь?

Миролюбов отрицательно качнул головой.

«Дело действительно очень плохо», – в отчаянии подумала мадам Жанна. Юра всегда любил покушать, и равнодушие к пище теперь пугало ее.

– О чем я кричал? – слабо спросил Миролюбов.

– Я ничего не поняла. Хотя, кажется, ты назвал имя… Изенбека… – Мадам Жанна помедлила, прежде чем сказать. Это имя почти не произносилось в семье, хотя незримо присутствовало всегда. Тонким женским чутьем она ощущала, что Юра старается избегать даже упоминания об Изенбеке. Может, Юре было неприятно, что в трудные моменты они были вынуждены продавать картины художника. Хотя Юра работал дома, писал, но то, что покойный Изенбек всякий раз выручал их из очередного безвыходного положения, наверное, больно ранило мужское самолюбие…

– Да… помню… Конец… мне конец… – обреченно прошептал Миролюбов. Даже на слезы у него уже не было сил.

Судовая команда заботливо осведомлялась о состоянии Юрия Петровича, заходили капитан и старпом, официант приносил пищу в каюту, но мадам Жанна почти ничего не ела и ни на минуту не отходила от мужа. Он впал в бессознательное состояние и уже больше не приходил в себя.

Спустя несколько дней «Виза» полным ходом шла по Атлантическому океану. На палубе матросы заканчивали сколачивать гроб для скончавшегося по пути в Европу пассажира. А в одной из кают маленькая женщина безутешно плакала над телом русского мужа. Последнего свидетеля и хранителя удивительных тайн загадочных «Дощек Изенбека».

Часть вторая. Перуновы дети

 Сделать закладку на этом месте книги

Глава первая. Великий Триглав

 Сделать закладку на этом месте книги

Дедушка, ты сказывал мне о Малых Триглавах, что каждым деревом, травинкой, букашкой малой, зверем, рыбой и птицей ведают. 

А что есть Триглав Великий? 

Светозар 

Лето 6496 (988), Киевщина


Зеленые языки листьев лопотали о чем-то между собой на самых верхушках деревьев. В старом дубовом лесу было тихо и торжественно.

Золотые кони Солнца-Сурьи восходили на небо, а Семаргл-Огнебог разжигал огненные стрелы, которые легкими блистающими лучами летели к земле, касаясь деревьев, трав и всего сущего, равно как и покосившейся ограды старой воинской слободы, и большой Перуновой поляны, где некогда оттачивалось ратное мастерство молодых витязей.

Теперь же лишь безмолвные и строгие фигуры древних идолов стерегли поляну. Вырезанные из прочной дубовой древесины, их грубые черты потемнели от времени и непогод, лики были изборождены многочисленными трещинами, будто морщинами, и от этого казались еще суровее.

На почетном месте – небольшом холме – возвышался Великий Триглав. Мощный древесный столб разделялся вверху на три головы, изображавших Сварога – Небесного бога, бога Рода и всей Вселенной, Перуна – бога-Громовержца, и Даждьбога – солнечного подателя всех благ. Ниже лика Перуна было вырезано изображение коня. Под Даждьбогом был обозначен солярный знак в движении, как символ тепла, света и благополучия. Под Сварогом можно было рассмотреть коло с точкой посредине, ибо Сварог – извечный родник и начальник Рода божеского и всех прочих родов. Головы богов защищали вырезанные из той же древесины широкополые «шляпы». У подножия кумира лежали заржавевшие доспехи и мечи, белели черепа и кости животных. На жертвенном камне виднелись обгоревшие зерна злаков и осколки разбитых жертвенных сосудов.

Однако на заброшенной и почти заросшей разнотравьем поляне тишина нарушалась резкими отчетливыми возгласами худощавого старика в холщовых штанах и рубахе, перехваченной старым воинским поясом. На голове мужа была только седая прядь волос, лицо также гладко выбрито, за исключением длинных свисающих усов. В левом ухе поблескивала серьга.

– Рази! Боронись! Рази! Ускользай! – подавал команды старик, строго следя за правильностью движений шустрого отрока, почти мальчика, осваивавшего воинские премудрости. – Не отбегай, а ускользай, как вода вокруг камня, – строго одергивал ученика наставник. Пот струился по разгоряченному лику и обнаженному торсу мальчонки, но он старался.

– Теперь обрушь меня оземь, Светозар!

Увидев, что ученик заколебался, строже повторил приказание.

После броска он легко вскочил на ноги и попутно наградил отрока легким подзатыльником. Следующий бросок был более резок, однако старик опять остался недоволен. Схватив ученика, бросил его в четверть силы, но тот все равно не сразу обрел способность дышать, а встав, затряс головой, чтобы прийти в себя.

Меняются броски, характер заломов, захватов, рычагов. Старик, несмотря на свой высокий рост, падает на землю мягко, будто стелется по ней. Вконец раздосадованный Светозар никак не может «хватить» его оземь, как следует.

Потом почти без передышки они сражаются на длинных и коротких жердях, а затем берутся за настоящие мечи. Светозар прикрывается круглым облегченным щитом, наставник, парируя удары, обходится одним мечом.

Ринувшись на Светозара, он наступает с таким грозным видом и угрожающим рыком, что оказавшийся вблизи невольный свидетель подумал бы, что злобный старик вознамерился порешить мальца, который только благодаря своим уверткам и прыжкам остается пока невредим. Но вот старик выбивает из его руки меч и, не останавливаясь ни на мгновение, продолжает надвигаться на безоружного отрока. Тому приходится отчаянно вертеться, уклоняться и подпрыгивать перед неумолимо приближающимся стальным клинком. В какой-то момент этой дикой пляски смерти отрок зажался, дрогнул и, не успев уклониться, присел, съежившись от страха, накрывшись спасительным щитом, как черепаха панцирем. Но меч, несущийся прямо на него, в последний миг, словно наскочив на невидимую препону, даже не чиркнув по щиту, уходит вверх, сверкнув своим длинным лезвием.

Седоусый останавливается, переводя дыхание и, опершись на рукоять, наблюдает, как Светозар, подобрав свое оружие, ловко рубит ветки сухого кустарника, переходя от тонких к более толстым.

Вконец обессиленный юнец падает на шелковистую траву и, учащенно дыша, произносит:

– Ну и страшен ты, дедушка Мечислав… Думал, взаправду меня порубить хошь, как те веточки… И знаю, что это не так, а все одно боюсь…

– А кабы не верил, так и толку от учения не жди, одна пустая забава, – задумчиво ответил старик, опускаясь подле на землю и прислушиваясь то ли к одному ему ведомому разговору леса с ветром, то ли к пересвисту веселых птиц.

Он лежал на спине, свободно раскинувшись. Некогда голубые, а сейчас будто выгоревшие за многие лета, глаза были з


убрать рекламу




убрать рекламу



акрыты. Большие кисти жилистых рук, знавших и соху, и кузнечный молот, и рукоять меча, полураскрылись навстречу теплу и свету, подобно лепесткам усыхающего цветка. Постепенно дыхание замедлилось и стало таким слабым, что можно было подумать, будто старик умер. Но отрок знал, что так его учитель отправляется на совет к Пращурам, и ему нельзя мешать.

Светозар сел, обхватив колени руками. Круглый выпуклый щит лежал подле, тускло поблескивая на солнце, и отрок стал вдумчиво разглядывать предмет своего ратного снаряжения. Прочный деревянный каркас из мореного дуба был окован тонкой, но чрезвычайно упругой и прочной сталью. Почерневшие от времени заклепки по крайнему полю щита перемежались с истертой позолотой рисунка, где тонконогие кони неслись сквозь причудливые переплетения растительного узорочья. В центре, размером с небольшую перевернутую чашу, выдавался умбон – самая выпуклая часть щита. От него к окаймляющему полю расходились, серповидно изгибаясь, потоки-лучи, похожие на закручивающийся смерч.

Такая форма щита была не просто данью красоте, изгиб поверхности делал его прочнее. При умелом обращении, выбросив щит вверх, можно было остановить атакующий меч, встретив клинок в самом начале удара и не дав ему набрать губительной мощи. Либо едва уловимым движением согнутой руки слегка изменить наклон и пустить клинок рикошетом, изменив его путь скольжения. Меч, звеня, менял направление удара и оставлял нападавшего на какое-то время незащищенным. В схватке с обученным этому приему ратником, подобный короткий миг мог стоить атакующему жизни.

Злато-червонный щит от времени и работы потерял яркость окраски, на его поверхности были следы рубяще-колющих ударов, царапины и вмятины, однако он по-прежнему сохранял прочность и был пригоден для надежной защиты.

Стальная пружинящая пластина внутри, обшитая мягкой кожей с прокладкой из конского волоса, исправно смягчала мощные удары, а мальчишеская рука ложилась в нее легко и удобно. «Занятно, – думал Светозар, – для кого неведомый мастер сработал сей щит и столь же надежный меч. Судя по красоте и искусной выделке, он был предназначен не для сына простого дружинника, паче всего – для юного княжича, вон их сколько прошло через науку Мечиславову. Еще чуток – и он, Светозар, тоже примерится к тяжелому вооружению взрослого воина. Когда это будет, может, нынешней осенью?»

Отрок повернулся и увидел, что Мечислав открыл глаза. Вначале безмятежно-отрешенные, они затем потемнели, возвращаясь из неведомых далей, в которых бродила душа, к телесному естеству. Светозару почудилось, будто в глубинах выцветших глаз старого учителя отражаются лики тех, кто некогда был на этой поляне, кто приносил жертвы богам и справлял тризны, славя погибших с честию братьев-воинов. Тут звенели мечи и боевые топоры, слышались грозные кличи. Здесь из отроков рождались мужи и становились настоящими витязями, достойными славных пращуров. Таких, как Буй-Тур-Русы, которые, достигнув состояния яри, могли вовсе снять рубахи и двинуться на врага с обнаженной грудью, не чувствуя ударов и ран. Мечислав рассказывал: была в них такая сила, что превосходящие числом ромейские легионеры, закованные в железо, либо готы, облаченные в шкуры, с воловьими рогами на головах, разбегались в страхе перед русами-«рыкарями». Светозар мечтал быть таким же, жаждал поскорее вырасти, стать настоящим воином.

Будто прочитав его мысли, Мечислав сел рядом и промолвил:

– Боги дали нам закон Прави, которая способна одолевать темные силы. Наша Правь – это Правда, Истина, и тот, кто за нее сражается, всегда одерживает победу.

Отрок нахмурил брови.

– А ежели я ошибусь, кто подскажет мне, на чьей стороне правда?

– Великий Триглав подскажет, ибо он и в душе твоей. Ежели на душе спокойно и ясно, значит, по конам Свароговым живешь. А коли совесть начинает мучить, знать, отступился где-то от Прави. И если другой кто на твоих очах непотребное действо творит, ты должен восстановить Истину.

– Дедушка, ты сказывал мне о Малых Триглавах, что каждым деревом, травинкой, букашкой малой, зверем, рыбой и птицей ведают. А что есть Триглав Великий?

– Отрадно, что ты сие вопрошаешь, – одобрил Мечислав. – Я доселе мало о Великом Триглаве сказывал оттого, что уразуметь оное непросто. А ежели ты сам про него ведать возжелал, знать, пришла пора. Теперь слушай, что скажу.

Великий Триглав – три наипервейшие силы, кои есть боги наши – Сварог, Даждьбог и Перун. Они ведают Навью, Явью и Правью, из которых весь мир составлен.

Сварог наш – Дед всех богов, старший бог Рода божьего и всяческих иных Родов животворящий источник. Он сотворил Явь из Нави по закону Прави. Он наш Праотец небесный, поскольку Сварга, сынок, это и есть небо. На Сварожьи луга райские мы отправляемся после смерти. Там течет великая Ра-река, которая отделяет Сваргу от Яви, там живут боги и души Пращуров. Мы называем Сварога: Род, Дид, Прародитель.

Даждьбог есть Покровитель и Защитник наш от Коляды до Коляды. Он владыка той жизненной силы, что дает созревать плодам на полях и плодиться скоту всяческому, и приумножаться зернам жита, и сотворяться медовым сотам, из которых мы делаем сурицу, чтоб прославлять ею наших богов. Даждьбог сотворил Землю нашу и Солнце, и Звезды, и удерживает их в Бездне. В земном воплощении Даждьбога являет Сноп, которого мы первым связываем в Даждьбожий день, украшаем цветными лентами и ставим рядом с Перуновым Огнищем. Даждьбог – наш Родитель, Отец. От него и матери Славы через небесную корову Земун произошли мы, славяне.

Огнекудрый Перун-Громовержец, бог-Кузнец и владетель Молний, во все дни ведет нас стезею Прави к битвам и тризнам великим по всем павшим, что обретают вечную жизнь в войске Перуновом. Он покровитель воинов и воплощение могучей силы, что вращает сварожьи колеса Яви, колеса Жизни. Быть Перуновым сыном – значит стоять на страже Поконов божьих, а если надобно, то сражаться за правое дело, живота не жалеючи.

– А Даждьбог, дедушка?

– Даждьбог дает нам для этого силу Земли и Солнца, ярью нас оделяет.

– Значит, Сварог самый главный?

– В том и суть великой тайны триединства, Светозарка, что одно неотделимо от другого. Сварог есть в то же время и Перун, и Даждьбог, и прочие Триглавы Великие и Малые. Вот, к примеру, скажи: что есть сей дуб? – указал старик на ближайшее дерево.

– Что есть дуб? – задумчиво повторил отрок, погружаясь в размышления. – Это… ствол, корни… и крона? – проговорил он, вопросительно глядя на учителя.

– Верно! – похвалил довольный старик. – Может ли существовать одно без другого?

– Нет, – мотнул головой Светозар.

– Так и Великий Триглав составляет единое целое, только проявляется в разных ликах. Вот, гляди дальше, – Мечислав погладил рукой траву, – сколько разных цветков и травинок, дальше – кусты, а там – деревья. Всех их взрастила Земля, и они – неотделимые части ее. Потом умирают, растворяются, рассыпаются и снова землей становятся, а из семян другие цветки, подобные прежним, вырастают. Так и боги наши – ипостаси Сварги единой. Есть такие заблуждающиеся, которые пересчитывают богов, разделяя их в Сварге. Они будут отвергнуты Родом, так как мы не имеем богов разных. Вышень, Сварог и иные суть – множество, ибо Бог и един, и множественен. И пусть никто не разделяет того множества и не говорит, что мы имеем многих богов! [9]

И умение наше воинское на том построено, – продолжал Мечислав. – Чтоб супротивника превозмочь, надо яри Даждьбожьей исполниться, овладеть не только силой Яви, но и осознанием, что за Правь истинную сражаешься, и, ежели с лютым ворогом бьешься, отправить его в Навь к мерзкому Яме – богу Смерти. Коль овладеешь этой силой, не будет тебе соперника.

Старик говорил, стараясь получше растолковать отроку то, о чем ведал, потому что внутри подспудно зрела тревога, предчувствие близкой беды и конца их учений. Однако он ничего не сказал Светозару: пусть еще пощебечет, порадуется жизни малый воробышек, к которому он прирос сердцем, как к собственной крови.

– Пойдем, омоемся в озере, – сказал он мальцу.

Войдя в избушку, собрал небольшую котомку, и Светозар понял, что на обратном пути они зайдут в Священную Рощу.

– Навестим отца Велимира, – подтвердил Мечислав, – стар он, силы уходят…

Отправляясь в путь, он снял пояс с мечом, перевязался бечевкой и прихватил посох с резной рукоятью, отполированной долгими прикосновениями. Обучая Светозара ратной науке, Мечислав сам будто молодел, на время забывая о старых ранах, но потом начинала ныть натруженная нога, и он заметно хромал, так что приходилось прибегать к помощи посоха.

Покряхтывая и припадая на правую ногу, старый воин следовал за Светозаром по тропинке, ведущей к лесному озеру.

Зеркальная гладь кристальной чистоты приняла их в свои объятия.

Мечислав, скользя по ней, с каждым неторопливым, но сильным гребком старался изгнать из себя усталость. Он чувствовал, как ноющая боль будто растворяется в прохладных объятиях воды, как во все тело вливается волшебная сила озера, и сам он становится неотъемлемой частью и водного царства, и звенящего леса, и могучего ласкового Купалы. Согласованность движений, и сливающееся с ним дыхание, и животворящая упругость воды имели завораживающую силу: они возвращали радость и бодрое состояние духа.

В Светозаре же молодая сила, благодаря живой воде лесного озера, вскипала бурным ключом. Он шумно нырял, плескался и громко ухал. Затем, быстрыми саженками доплыв до середины, резко изогнул гибкое тело и исчез в глубине, а через несколько мгновений, попав в струи холодных источников у дна, выскочил свечкой, со смехом резвясь и барахтаясь.

Старик, омывшись, вышел на берег. Два синеватых рубца выделялись на его теле: один шел по правой ноге наискось через колено, второй – на спине, на уровне нижних ребер. Одевшись, он сел, прислонившись спиной к вербе, и стал наблюдать за веселым барахтаньем мальца. Все происходило, как обычно, но внутри расплывалось темное пятно беспокойства. Не сегодня-завтра! Неужто все погибнет? Перуна не станут боле почитать и забавы его запретят. Идолов бросят в реку или в огонь. Не содрогнется боле слобода и сама земля русская от воинских кличей ясуней – сынов Солнца. Нового бога привез князь Владимир. Бают люди: в реку всех загоняют силой дружинники, а потом кресты на шею надевают и именами чужеземными нарекают, а кто супротив – огнем да мечом казнят. Как недобро начинается сия вера! Княгиня Ольга ее первой приняла: хитрая жена была, властная, новая вера ей в том подспорьем служила. Одначе Святослав остался тверд и верен обычаям пращуров. Храбр был и легок, ходил, как пардус, и много воен провел. И возов за собой не возил, и котлов, и мясо не варил. А только тонко нарезал конину или зверятину, или говядину и, на угольях запекая, ел. И шатра не имел, а потник стелил, и седло под голову клал. И все воины его такими были. [10]

Это Мечиславу было ведомо не из чужих уст, сколько пришлось ему бок о бок сражаться вместе с князем и делить все тяготы походной жизни.

Старый воин все больше погружался в реку воспоминаний. И вот уже не золотистый отблеск воды в жаркий день плясал перед ним, а белый искрящийся снег вздымался серебряной пылью под копытами резвых коней, и лохматые северные ели простирали свои лапищи над головами всадников.

День был погожий, солнечный и морозный. Дружинники ехали, весело переговариваясь и подтрунивая друг над другом. Мечислав загляделся на следы волка и не успел вовремя пригнуть голову, задев островерхим шлемом еловую ветку, которая тут же щедро осыпала его и лошадь снегом, что вызвало новый повод веселья у спутников.

– То Мечислав нарочито шелом надел, чтоб деревьям не кланяться, – сказал кто-то из свиты князя.

Мечислав один из всех под накинутой на плечи шубой был одет в кольчугу со стальными нагрудными пластинами, и на голове имел шлем. О том, что князь едет на охоту и велит сопровождать себя, узнал, когда Святослав с небольшой свитой уже собрался выезжать со двора. Мечислав в это время в полном боевом снаряжении показывал молодым гридням премудрости владения мечом, легко отбиваясь сразу от четверых раззадорившихся юношей и доказывая, что побеждать можно не только числом. Времени на переодевание не было, он успел только снять наручи, поножи и захватить самострел. Боевой меч в ножнах остался висеть на поясе.

От лесной свежести, яркого солнца и мороза, приятно бодрившего тело, на душе у Мечислава было так же легко и весело, и он подыгрывал сотоварищам, отвечая:

– Ничего вы в охоте не разумеете! Я, коль и не попаду стрелой в сохатого, так горя мало, набычу голову, и пойдем мы с ним бодаться, у него рога, а у меня вона какой шишак!

Все опять засмеялись.

Два молодых гридня были высланы вперед, проверить, все ли в охотничьей избушке готово к приезду князя.

Дружинники, переговариваясь, вспоминали недавний удачный поход на Оку и Волгу, как дрались с хазарами, как брали Белую Вежу. Так незаметно добрались до места: к затерянному в лесной чаще небольшому бревенчатому домику, обнесенному бревенчатой же оградой. Ворота были распахнуты, но никто их не встречал.

– Верно, наши гридни меды лесные после скачки отведывают, так что и позабыли, зачем посланы, – попытался шутить кто-то.

Однако никто даже не улыбнулся. А когда подъехали ближе, то и вовсе умолкли. В нескольких шагах от ворот лежал, разметавшись на окровавленном снегу, один из гридней, без шапки, шубы и охотничьего снаряжения. Несколько человек бросились к нему, увязая в сугробах, остальные схватились за оружие, настороженно оглядываясь в поисках ответа на столь наглое злодейство. Гридень был еще жив, но рубленая рана на груди была так глубока, что не оставляла никакой надежды. Он узнал своих сотоварищей и сумел прошептать обескровленными губами лишь одно слово: «Нурманы…», – после чего умер.

Святослав сжал зубы так, что на скулах обозначились желваки. Мечиславу было известно, что князь не жалует нурманов. В нем текла кровь варягов-русь, отчаянных ободритов-рарожичей, что сыздавна сражались с нурманами на берегах Варяжского моря, а потом крепили Новгородчину, когда дед Рарог-Рюрик пришел с дружиной и всем родом на княжение по решению Гостомысла и старейшин. При дворе отца Игоря в Киеве было множество варяжских военачальников, посланников, бояр и придворных. Была и Варяжская дружина, что храбро сражалась бок о бок с киянами, – все то были свои варяги-русь, хотя встречались и нурманы, что присягнули на верность Киеву и служили князю. После смерти отца в тереме добавились почитаемые матерью византийцы, хитрые, двуликие и коварные. Не желая ссориться с ней, Святослав старался поменьше бывать в Киеве и проводил основное время в боевых походах, расширяя границы Руси. За два лета он покорил грозную Хазарию, а потом пошел на Дунайскую Болгарию и осел в Переяславце-на-Дунае.

Неожиданная осада Киева печенегами заставила князя воротиться. Изгнание степняков, потом смерть княгини Ольги задержали Святослава. Нынешним кратковременным посещением новгородских земель он хотел убедиться в прочности северных кордонов и набрать добрых новгородских ратников в свое войско для укрепления в Болгарии. Русских воинов он ценил превыше всего, справедливо полагая, что наемник, служащий за плату или долю в добыче, никогда не будет драться за Русь до последнего вздоха, как это могут делать только истинные защитники родной земли. А наймит, он и есть наймит: всегда может уйти от одного хозяина к другому, который посулит больше. К тому же в северных землях еще был крепок славянский дух и пращурская вера. Приверженцев христианства в своем войске Святослав с некоторого времени стал искоренять беспощадно. С их появлением начался «разброд», ослабление порядка, и военачальники вознегодовали, требуя изгнать «визанских изменников» из своих рядов, поскольку они прогневили богов русских, и от этого следуют неудачи и большие потери в сражениях. Когда же в Болгарии Святослав узнал о тайном сговоре христиан, подбивавших его воинов перейти на службу к византийцам, и что во главе заговорщиков стоял его двоюродный брат Улеб, князь рассвирепел так, что не пощадил Улеба и покарал его собственной рукой. А в Киев отослал отряд с повелением уничтожить христианские церкви, а византийских пресвитеров изгнать из русской земли. Святослав помнил, как карал в свое время греков его дед, Олег Вещий, прибивший свой щит к вратам Цареграда. А тут греки-ромеи в Киеве вознамерились свои порядки навести, не бывать сему!

Осмотрев избушку, дружинники доложили князю, что в живых никого не осталось. Главный охотничий и его подручные были порублены и исколоты. Второй гридень лежал там же с рассеченным лбом. Не пощадили и собак: их трупы стыли на снегу, видимо, верные стражи пытались защитить хозяев. Все припасы: мука, тук[11], мясо, крупы, мед, шкуры и оружие исчезли. От ворот в сторону уходили следы полозьев нескольких саней и множество конских копыт.

– Что за нурманы? – вопрошали друг у друга дружинники.

– Да мало ли их нынче бродит, – с горькой досадой заметил Мечислав. – Может, служили кому, да домой возвращаются. Либо нанял кто из воевод, а они по пути решили запасы разбоем пополнить. Нурманы, душа из них вон! – заключил дружинник.

Из-под нахмуренных бровей Святослава блеснули молнии. Он сжал рукоять меча, с которым никогда не расставался, кованого из особой стали по фряжскому секрету, так что он мог одинаково хорошо рубить железо и брить голову, и сказал негромко, но с необычайной силой в голосе:

– Настигнем.

– Княже, – спросил один из спутников, – может за подмогой послать, их вон сколько… Втрое супротив нашего, ежели по следам судить…

– А хоть вдесятеро! – рыкнул Святослав. – Никому не дозволено на нашей земле хозяйничать, тем паче таким…

Он не договорил и выбросил правую руку вперед:

– По коням! И да поможет нам Перун!

Снова летят крепкогрудые кони, вздымая снежную пыль, пляшут и рассыпаются искрами солнечные лучи, только нет больше веселия на лицах воинов. Перед их очами – изрубленные мечами сотоварищи, для которых сей дивный день превратился в вечную ночь.

Кони мчались, почуяв силу яри своих седоков. Норманнов настигли скоро. Те беззаботно катили в санях и трусили верхом, довольные легкой добычей. Услышав конский топот, даже не подумали о погоне. Приближающихся всадников было мало, вооружены по-охотничьи, да и одеты просто: в шапки, шубы да дохи. Вожак норманнов, рыжебородый громила Дерик, глядя на них, раздумывал: пропустить сих случайных всадников или положить тут в лесных сугробах на подкормку оголодавшим волкам.

Однако всадники, обойдя обоз, сами перекрыли дорогу: молодой, с висячими усами – впереди, рядом с ним широкоплечий ратник постарше в боевом облачении.

– Кто таковы будете? Куда идете? – властно и коротко спросил молодой.

Старый норманн, сидевший рядом с Дериком в санях, перевел вопрос руса. Дерик откинул медвежью шубу, встал во весь свой немалый рост. Ему явно не понравился тон и поведение молодого русина. Презрительно смерив его взглядом, расправил грудь и для убедительности сжав рукоять большого меча, бросил толмачу:

– Скажи этому самоуверенному мальчишке, что перед ним сам Дерик Рыжий со своими доблестными воинами, каждый из которых стоит десятка таких выскочек, как…

Он не успел закончить своей высокопарной фразы.

– Послушай меня еще раз, рыжий боров и вся твоя волчья свора разбойников, – заговорил вдруг предводитель русов на нурманском языке, вкладывая в каждое слово чужой речи силу и ненависть, – куда б вы ни шли, я князь Руси Святослав, повелеваю сложить оружие и следовать за мной до града Нова, где будете преданы суду за невинно пролитую кровь людей русских. Коли ж нет, покараны будете на месте рукой моей и моих соратников безо всякой пощады, все до последнего!

Норманны, пораженные безмерной наглостью молодого руса, молчали, приходя в себя. Никто из них не знал в лицо князя Святослава, но были наслышаны о его храбрости, искусстве в рукопашных схватках и многих победах. Они представляли русского конунга зрелым мужем громадного роста, в великолепных золоченых доспехах с двуручным грозным мечом. Этот же рус совершенно не походил на соответствующий образ: среднего роста, голубоглазый, с прямым носом и длинными усами, но без бороды. В плечах широк, но станом гибок и строен. Никаких признаков особой силы и могущества. Да и в одеянии его, и на конской сбруе не было великолепия, надлежащего, по их мнению, владыке столь великой и богатой державы.

Растерянность норманнов постепенно стала переходить в злорадное веселье. Горстка русов без доспехов и шлемов, за исключением трех-четырех, одетых в кольчуги, осмеливается угрожать им, свободным сыновьям северных фиордов, чья работа всегда состояла в том, чтобы лишать других жизни. Кроме старшего сына, получавшего все отцовское наследство, остальные знали, что должны стать воинами и получить добычу где-то в других странах и землях, заслужив или завоевав там право на собственные владения и имущество. Поэтому стычка с русами, несмотря на то, что один из них выдавал себя за грозного конунга, показалась просто смешной. Только Дерик, самый опытный воин, всегда знавший, как следует поступать, отчего-то затягивал время. Ему неоднократно приходилось нападать на превосходящего числом врага, и он всегда действовал быстро и решительно. Однако вот так, среди бела дня, малым числом, да еще и предупредив о своих намерениях – это было неслыханно. Его обостренное чутье не улавливало ни страха, ни сомнения в рядах этих безумцев. Напротив, их лица казались почти спокойными, а глаза смотрели куда-то вдаль поверх голов. Дерик до сего времени не бывал на Руси и не знал, что чувство боли и жажду мести за убитых товарищей русы умели превращать в силу Прави, могучую, неодолимую для чужеземцев силу, представлявшую собой крепчайший сплав любви и ненависти, единения с пращурами и богами, Отцом-Сварогом и Матерью сырой Землей, с Триглавами Великими и Малыми. Он не знал, что сила эта давала им возможность побеждать в сражениях с многократно превосходящими силами противника, как было это сотни и тысячи лет назад. И как будет через несколько лет, когда греки выставят против десятитысячного войска Святослава почти стотысячную рать, и русы не только не дрогнут, но примером безумной храбрости заставят греков подписать мир и заплатить дань. Ничего этого не знал Дерик, и потому исполнился лютой ненависти за дерзкие слова и рванул из ножен свой большой меч. Однако полностью обнажить его так и не успел: охотничий нож князя, брошенный левой рукой, вошел в обнаженный участок шеи грозного викинга по самую кованую рукоять с чеканным изображением на ней русского Солнца. Вслед за князем его спутники с такой же точностью и скоростью разрядили свои охотничьи луки и самострелы, успев из-за краткости расстояния – в упор – выпустить только по одной-две стреле, прежде чем на них набросились озверевшие норманны.

Мечислав ринулся к Дерику и, уклонившись от чьего-то топора, подхватил выпадающий из руки рыжего великана тяжелый меч.

– Держи, княже! – крикнул он, оказавшись рядом со Святославом.

– Дякую, друже! – ответил князь. Он сбросил соболью шубу, под которой была не кольчуга, а лишь кожаная рубаха с пластинами, надетая на простую свиту, и враз заработал обоими мечами.

Два грозных клинка в четыре лезвия молнией непредсказуемых ударов обрушились на врагов. Отметив это, Мечислав удовлетворенно крякнул и, заслонив спиной князя, включился в рубку. К ним присоединился еще один дружинник, и они, будто спаянные в единый гибкий треугольник, успешно отражали нападения. Остальные также сбросили свои шубы, чтоб не мешали.

– Окружай! Загоняй их в Перуново Коло! – восклицал Святослав.

Однако опомнившиеся викинги навалились на русов всем отрядом и рубились с особой жестокостью: то один, то другой из верных товарищей, охнув, оседал на истоптанный снег. Мечислав в который раз пожалел, что нет ни щита, ни меча для второй руки. Защитой ему служила теперь только ловкость и особое воинское чутье, которое давало возможность упреждать удар противника. Несколько раз острые жала чужих клинков, звеня, вскользь проходили по нагрудным пластинам, досталось и шелому, но боевые доспехи надежно защищали самые уязвимые места: голову, грудь и живот.

Конь Мечислава оказался между двух норманнских саней, надо было выбираться, так как князь с дружинником рубились уже по другую сторону. Отбиваясь от наседавших врагов, Мечислав осадил коня, чтобы перескочить розвальни, и в этот миг предназначавшийся ему удар прожужжал мимо, но топор со всего маху – по самый обух – с хрустом вошел в вороное тело четвероногого друга. Животное взвилось, забило коптами, заржало испуганно, громко и тоскливо. Мысль о том, что если сейчас конь рухнет назад, это будет конец, горячим копьем пронзила все существо Мечислава. Может животное почувствовало последнюю волю хозяина, или просто так вышло, но скакун еще раз встал на передние ноги, а затем боком повалился на сани. Благодарный верному коню за последнюю услугу, Мечислав успел выдернуть ноги из стремян и кубарем скатился на снег, испятнанный кровью лошадей и людей. На миг небо и кровавый снег поменялись местами, и он оказался прямо у ног какого-то викинга. Тот поднял боевой топор, намереваясь зарубить противника. Мечислав, не растерявшись, рванул норманна за ноги и тот, потеряв равновесие, упал. Тут же чей-то русский меч отделил его голову от шеи, и огромное красное пятно задымилось, растекаясь по стылой земле.

Мечислав вскочил и увидел надвигающегося на него другого викинга, похожего на Дерика, такого же здорового и высокого. Их мечи скрестились, высекая невидимые днем искры. Викинг был мощнее и выше, Мечислав ловчее орудовал мечом, поскольку меч викинга был двуручным и тяжелым. Преимущество норманнского оружия состояло в том, что его клинок был длиннее, и викинг вращал его над головой, пытаясь достать Мечислава. Попав в смертоносный круг, Мечислав успел пригнуться, и сталь молнией блеснула над головой. Но великан, не останавливаясь, прямо из-за спины двумя руками обрушил свой тяжелый клинок, набравший максимум губительной силы, сверху вниз на русского воина. Меч тонко засвистел и приготовился расчленить противника надвое, как полено, несмотря на его шлем и кольчугу. Ни убежать, ни защититься не было никакой возможности, потому что смерть отделяла их лишь на сотые или тысячные доли мгновения. Ни меч, ни что иное не могли стать защитой Мечиславу, лишь неведомое чувство, сработавшее внутри – это чувство дыхания смерти, несущееся чуть впереди острия клинка. Оно молниеносно увело его тело влево, развернув так, что лезвие опускающегося меча едва не задело пластины на груди, шуйская же рука выдвинула клинок навстречу врагу, который, заканчивая рубящее движение, вдруг ударил в пустоту, и сам напоролся на русское острие. Однако меч викинга зацепился за край взметнувшейся кольчуги, распорол ее, и уже плашмя со страшной силой обрушился на колено правой ноги, которую Мечислав не успел убрать. Вначале он даже не почувствовал боли, просто ощутил, как хрустнула кость и связки, а нога, будто набитая чем-то мягким, перестала слушаться и подкосилась. В это мгновение резкая боль пронзила спину, и он рухнул в снег, показавшийся горячим и черным.

Кольчуга спасла Мечислава – норманнский топор не смог войти в тело. От удара сломались два нижних ребра, но он остался жив. Долго пребывал в жару и бреду. Открывая глаза, видел перед собой чье-то белое лицо с белыми волосами: или это сама Смерть-Мара сидит у его постели?

Однажды сознание прояснилось, и он увидел седого старика с белыми усами и бородой, обкладывавшего льдом его изувеченную ногу.

– Князь… жив? – попытался выдавить Мечислав первый возникший в голове вопрос, но воспаленные потрескавшиеся уста исторгли только хриплое шипение.

Старик озабоченно наклонился, затем приподнял голову больного и поднес к губам небольшую глиняную чашу. Мечислав глотнул горьковатой жидкости, отдышался и уже внятнее повторил тревоживший его вопрос. Старик ничего не ответил, повернулся и вышел. Через несколько мгновений, показавшихся вечностью, в светелку неожиданно вошел сам Святослав. Он был, по обыкновению, в чистой белой рубахе с вышитым воротом, штаны заправлены в сапоги. Гладко выбритый череп блестел, только оставленный длинный чуб-оселедец спадал на одно ухо, а во втором поблескивала золотая серьга с тремя самоцветами: белой жемчужиной, красным рубином и синим яхонтом – символами Яви, Прави и Нави. Голубые очи князя глядели весело.

– Оклемался, старый вояка? – спросил он, присаживаясь подле и поглаживая усы. – Нурманам перцу задал, а сам помирать собрался? Напугал ты меня, думал, так и уеду, не попрощавшись…

– Уезжаешь?.. – тихо прошептал Мечислав. Потом закрыл глаза, помолчал и с болью выдавил, – Оно, конечно… я теперь никуда не годный, кому нужны калеки…

Святослав не обиделся. Он понимал тоску и состояние верного соратника, поэтому сказал намеренно строго:

– Ты себя раньше времени в немощные-то не зачисляй. Да, я еду в Болгарию, одначе, ты нужен мне будешь в Киеве.

– Ворон с огородов гонять? – саркастически отозвался Мечислав.

Святослав взял его руку, сжал в своей.

– Мне нужны воины, добрые воины, ты был одним из лучших, а теперь… Теперь ты можешь взамен дать мне многих! – неожиданно закончил он.

Мечислав попытался приподнять голову, но опять уронил ее, поморщившись от боли, и произнес:

– Не дойду я умом, о чем ты речь ведешь, княже…

– А веду я речь про мою воинскую слободу, где мальцы ратную науку проходят, слыхал, небось?

– Как не слыхать…

– А кто сумеет обучить их сему делу лепше тебя, опытного воина? Да и мои чада подросли, оставляю Ярополка в Киеве, а Олега – в древлянах. С превеликой надеждой на твое наставничество. Но про сие мы позже потолкуем, а сейчас, что поделать, надобно ех


убрать рекламу




убрать рекламу



ать, болгары Переяславец осадили. Вот и выходит, что ты моей десницей остаться должен, такой будет мой княжеский наказ, понятно изрекаю?

Мечислав молчал, еще не до конца соображая. Святослав, видя, что заставил товарища задуматься, смягчил тон.

– А для начала вылечись как следует. Для сего к тебе лучший волхв и знахарь приставлен, ты уже раззнакомился с ним? Отец Велимир! – окликнул он.

Вошел тот самый седой старик.

– Что, отче, скоро будет бегать наш Мечислав? – спросил князь.

– Сие не токмо от меня зависит, – степенно отвечал старик, – коли сам захочет, будет бегать, потрудиться, одначе, надо изрядно. А не захочет, впадет в уныние, никакие самые лучшие снадобья и травы, и даже сами боги помочь не смогут…

– Слыхал? – поднял палец Святослав. – Так что первый мой наказ излечиться, на ноги стать, иначе как мой второй наказ исполнять будешь? Так-то вот, друже верный, всем ты нам нужен, смелостью своей, умением, любовью к земле русской…

Святослав говорил, а взор его уже устремился вдаль, стал задумчивым. И Мечислав понял, что мысли князя полетели далеко над Русью, над ее бескрайними просторами, подобно соколам в синем небе.

Старый Мечислав сидел у лесного озера, окунувшись в тяжкие думы. Рано, рано ушел к предкам князь Святослав, был в нем истинный дух Перунов. А сыновья его друг друга перебили: Ярополк – Олега, а Владимир – Ярополка. Один теперь Владимир княжит в Киеве. Не в отца пошел: и к пиршествам пристрастен, и с женами блудодействует, и слобода воинская давно заброшена. И то, что веру бабки своей Ольги принял – не диво, с червоточиной пришла она, вера эта. Может, там, в своих краях, она и хороша, да пока дошла до Руси, испоганилась людьми недобрыми. На своей земле и вера своя должна быть, из глуби веков от богов и пращуров к нам пришедшая, и прекрасный венец этой веры мы до сих пор имели.

Светозар, наконец, накупался всласть, и они, легкие и обновленные, пошли по тропинке.

– Сказывают, дедушка, новый бог скоро будет, как это? – в унисон мыслям старика спросил отрок. – Нешто, ежели человека в воде искупать, он по-другому верить начнет. Мы вон с тобой каждый день купаемся и ничего, а?

Задумчивое лицо Мечислава на миг просветлело, а потом стало еще озабоченнее.

– Это тех, кто месяцами не моются, в воду силой загонять надобно. А мы, славяне, Купалу издавна чтим и омовение каждый день совершаем. Богов ведь наших умом понимать надо, сердцем чуять да чистотой душевной и телесной к ним приближаться. А коли молится человек, чтоб через богов вытребовать меру зерна с соседа, какую тот с прошлых Овсеней задолжал, али по другой подобной надобности, значит, забыл, что он сын Божий. Никогда Пращуры наши для потребы своей ничего у богов не просили, разве только испить сурьи смертной в бою, чтоб обрести вечную жизнь в войске Перуновом. Только тем, кто в жизни завистливы, склочны, скаредны, боязливы, неумеренны или мелки душой, могут понадобиться чужие боги. Славянские боги – наши Прародители, достойно ли отрекаться от них?

Отрок восхищенно взглянул на учителя:

– Дедушка Мечислав, ты обо всем знаешь, все умеешь: и с богами разговаривать, и с пращурами, тебе все открыто, научишь и меня?

– Запомни, Светозарка, никто из людей всего на свете знать не может. А коли встретишь такого, что подобное о себе мыслит, то это не человек, а труп смердящий, закрой нос и обойди стороной. Ученье никогда не кончается для настоящего Перунова сына, сколь бы ему не было на этом свете отмерено. А кому воистину многое ведомо, так это отцу Велимиру, он ведь учит тебя?

– Да, однако не всему, говорит, что я больно молод. А мне хочется поскорее про все узнать!

Мечислав положил широкую длань на плечо отрока, внимательно глядя на его взволнованное лицо. Светозар продолжал говорить, а старый волхв, вдруг просияв ликом, спросил:

– А скажи-ка мне, как отличить настоящего волхва от обычного человека?

– Наверное, по посоху, по знаку того бога, которому служит сей волхв, по мудрости его.

– Сие верно, но главное – по очам, Светозарушка, по взору его! Настоящий волхв тот, в чьей душе горит огонь Истины. А очи есть зерцало души человеческой. Когда человек преисполнен внутреннего огня, то он отражается в глазах его лучистым светом. Так вот, сегодня я узрел в твоих очах отражение того самого огня. Боги дали тебе свою искру, Светозарка! Будешь трудиться – раздуешь ее в огонь и получишь великую силу. Только завсегда помни, что мы Перуновы дети, Даждьбожии внуки, Свароговы правнуки, и жизнь наша на том стоит, чтоб поступать по совести, по справедливости, за правое дело стоять насмерть, коли потребуется…

Старик потрепал русые вихры отрока. Они свернули с тропинки и стали спускаться по склону. На другой стороне оврага уже начиналась Священная роща.

Глава вторая. Священная роща

 Сделать закладку на этом месте книги

Раньше праотцы наши вовсе идолов не имели, молились у криниц и источников, где вода живая течет. На Солнце ясное молились, на Зорьку Утреннюю и Вечернюю, на Сваргу синюю, на Дубы Священные, и то было правильно, только так происходит волшебство и прямой разговор с богами. И ничего боле не надобно. 

Волхв Велимир 

Перебравшись через овраг по двум поваленным толстым стволам, уложенным рядышком, старик с отроком вошли в густую тенистую Дубраву. От остальной части леса она отличалась тем, что здесь росли вековые дубы, которых никогда не касался топор. Деревья были в несколько обхватов, прямые и очень высокие, саженей[12] по пятнадцати, а то и более. Темно-серые колонны стволов, покрытых толстой корой с глубокими трещинами, уходили, казалось, в самое небо, ветвясь там мощными кронами.

В них было столько силы и могучей красоты, что невольный трепет присутствия самих богов охватывал каждого входящего. «Дубравы Божии берегите, нельзя дубы изводить, боги наши суть в них!» – так всегда говорили волхвы и кудесники и возжигали на холмах у Дубрав священные Вечные Огни, и молились у живых Родников и Источников, и соблюдали извечные Сварожьи Поконы, чтобы быть достойными сыновьями своих небесных отцов.

Толстый покров опавшей прошлогодней листвы чуть шуршал под ногами, тропинка была засыпана желудями, и золотые солнечные зайчики, лишь изредка пробиваясь сквозь плотный зеленый занавес, прыгали по земле.

Только ранней весной, когда еще нет листьев, а дубы распускаются поздно, поскольку их нежные молодые листочки боятся холодов, в дубраве густо зацветают травы: лютики, ветреницы, медуница, пролески. Они спешат насладиться солнцем, потому что позднее здесь становится сумрачно, и лишь травы с ползучими корневищами оплетают всю почву у подножия деревьев. Вот, к примеру, заросли сныти, состоящие из листьев по девяти листков. Цветет она только на открытых местах мелкими белыми цветками, похожими на морковь. Светозар знал, что сныть съедобна, хозяйки добавляют ее в борщ наряду со щавелем и крапивой. На сныти хорошо пасется скот, однако не в сей Дубраве. Священную рощу никто не смел осквернить: ни охотники, ни птицеловы не хаживали сюда за добычей. Птахи и звери, бабочки и насекомые жили тут вольно; травы, кусты и деревья росли в первозданном виде, как создал их Творец: колыхалась волосистая осока, стелился вечнозеленый зеленчук с беловатыми пятнами на листьях, похожий на глухую крапиву, округлыми глянцевыми листками раскинулся копытень, дружно тянулись вверх узорчатые папоротники.

Мечислав со Светозаром приостановились, когда всего в нескольких шагах перед ними, похрюкивая, прошла огромная матка, а за ней, задрав хвостики, резво трусил полосатый выводок диких кабанчиков.

Тропинка вела дальше и поднималась на небольшой холм, вершина которого заканчивалась поляной. В самом центре ее, подпирая раскидистой головой-кроной небесный свод, степенно шелестел листвою Великий дуб. У его подножия, на утрамбованной земляной насыпи, находилось Святилище: простое деревянное сооружение из бревен, поставленных колом – по кругу – и оплетенных лозой, с одним широким просветом для входа. Конусообразная крыша из бревен, покрытых мхом, имела вверху отверстие для выхода дыма, потому что в Святилище горел Вечный огонь, за которым следил древний жрец, чья крохотная избушка стояла неподалеку. Возле Огня был жертвенник – каменный круг с выбитыми на нем семью кольцами, сужающимися к центру – символом Солнца. Тут же находились жертвенные сосуды, висели пучки терпковато-душистых трав и стоял свитый Сноп, о котором упоминал Мечислав – предмет поклонения и часть неразрывного триединства Дид-Дуб-Сноп, воплощенного в богах, как Сварог-Перун-Даждьбог. Мечислав также пояснял, что в иных, более северных землях, почитали Свентовида-Перуна-Радогоща, в южных за главного считали Стрибога-Хорса-Велеса, или иных богов, но все они были составляющими Великого Триглава, которому подчинялись Триглавы Малые, включающие все прочие божества.

В Святилище имелись различные сосуды для воды, зерна, сурицы, был ручной жернов для получения брашна – муки, из которой пеклись священные хлебы.

Сам хранитель Вечного Огня, согбенный старец с белой как лунь головой, встретил их у тропинки с вязанкой хвороста за спиной.

– Здравствуй, отец Велимир, долгих лет тебе! – приветствовал его бывший ратник.

– Здрав будь, Мечислав! И ты, отрок, здрав и славен будь! – ответствовал старец.

Светозар взял у отца Велимира вязанку, и они поднялись на поляну. Положив к подножию Дуба цветов лесных и кувшинок, собранных на озере, они стали, прочно утвердив ноги в землю, будто тем самым хотели уподобиться могучему исполину, воздели руки в синеву небес, к огненному колу Хорса, и вознесли общую молитву богам.

– Славим Даждьбога, – повторял за старшими Светозар, – блистающего в Сварге пречистой; Перуна, который громами и молниями повелевает; Стрибога, что ветрами ярится по земле. Славим Ладо-бога, укрепляющего Лад в Родах и дающего всякие блага, и Купало-бога, ведающего всяческими мытнями и омовениями. И Яро-бога, который правит яровым цветением, и Русалками, и Водяными, и Лесовиками, и Домовыми. Славим Сварога – старшего бога Рода божьего, славим Щуров и Пращуров, умерших сотни лет назад. Всем богам, от которых мы радость имеем, – уважение и почтение наше! Слава вам, ныне и во все времена! Оум! Оум! Оум!

После молитвы Мечислав извлек из котомки мешочек с зернами и кринку меда и передал их жрецу.

Велимир вошел в Святилище, взял один из стоявших там запечатанных кувшинов, вскрыл его и налил золотистой пенящейся жидкости в жертвенный сосуд, сделанный в форме оленя с отверстием в спине и ртом-лейкой. Затем плеснул три раза в огонь со словами:

– Вот жертва наша – это мед-сурья, заделанный на девятисиле с шалфеем и на солнце оставленный на три дня, а затем через шерсть процеженный. И будет он нашей жертвой богам правым, которые суть – Праотцы наши, ибо мы произошли от Даждьбога и стали славными, прославляя богов наших, и никогда ничего у них не просили, не вымаливали себе благ .[13]

Жрец высыпал на жертвенник горсть зерен.

– А это зерна хлеба нашего, тобой, Даждьбоже, взращенные, ярой силой исполненные.

Потом отломил кусочек от лепешки, лежавшей завернутой в чистое льняное полотенце.

– А это хлеб священный от земли нашей. И это есть и будет истинной жертвой, какую всегда отцы и деды наши давали.

Завершив обряд жертвоприношения, они удалились к избушке жреца. Невдалеке, у подножия холма, протекал тихозвонный ручей. Усевшись на колоду и разложив нехитрую снедь на дощатом столе, они выпили по старшинству из кувшина с сурьей, вкусили священного хлеба, а затем неторопливо насытились медом, запивая чистой водой из ручья.

Самое живейшее участие в трапезе принимала бойкая молодая сорока, которая сидела на ветке, а как только появилась еда, слетела на плечо жрецу.

– Что, Стрекотуха? – спросил он ее, поглаживая по блестящим перьям, – проголодалась? Ну, угощайся на здоровье.

Светозар знал, что отец Велимир нашел ее малым беспомощным сорочонком и выходил. Теперь она была ручной, понятливой и бойкой птахой. Садясь на плечо то к одному, то к другому из сотрапезников, она о чем-то стрекотала, иногда для пущей убедительности хлопая крыльями, и часто, пока рука тянулась к столу, успевала перехватить кусок, чем вызывала смех и незлобивые укоры в свой адрес.

Когда убрали со стола, тщательно подобрав все крошки, отец Велимир велел Светозару почитать вслух, сетуя на слабеющие глаза. Светозар принес из избушки жреца «буковицы» – деревянные дощечки, скрепленные железными кольцами. По гладкой буковой поверхности рядами шли письмена. Таких дощечек у отца Велимира было много, большинство уже почернели от времени. Будучи летами помоложе, жрец часто хаживал в Киев, слушал старых певцов-велесовичей – гусельщиков, кобзарей и домрачеев, записывал их песни на бересту, а затем уже выстругивал буковицы, либо подготавливал кожу и переносил на них письмена. Встречаясь с другими жрецами, переписывал молитвы, заговоры, травники, зелейники, громовники и звездочтения.

Давно уже не бывал отец Велимир в Киеве, и к нему теперь мало кто приходил, но он по-прежнему хранил Вечный огонь и деревянные «дощьки», справлял требы и молился богам.

Светозару он казался воплощением самой древности и мудрости, вечным, как Священный огонь.

Найдя место, где остановился в прошлый раз, отрок стал читать. Стрекотуха уселась ему на плечо и, иногда быстрыми движениями поворачивая голову, стала прилежно слушать похожий на протекающий рядом ручей звонкий голос Светозара.

Он читал повествование о древних Пращурах, их великих походах и сражениях, о друзьях и врагах, почитании земли своей русской, которую отстаивали с честью, о великих предвещаниях и пророчествах.

– И молвил Орею Сварог наш: «Поскольку я Творец, сотворю вас от перстов моих, и будет сказано, что вы сыны Творца, и будете моими детьми. А Даждьбог будет Отцом вашим, и вы его должны слушаться. И он скажет, что вы должны делать, и как скажет – так и творите. И станете вы народом великим, и будете побеждать на всех сторонах света, и одолеете роды иные, поскольку будете извлекать силы свои из камня и чудеса творить: повозки без коней, и делать прочие чудеса без кудесников, ибо всякий будет ходить, как кудесник, и ругу творить, производя заклинания на кметь, и кметь подчинится вам. Но будут говориться словеса многие, и теми словами обманут вас, и вы станете трудиться в рабстве в обмен на золото, и за то золото захотите продаться врагам». О том предостерегли боги и дали завет Орию: «Любите мир растительный и животный, любите друзей своих и будьте мирными меж Родами!» [14] – закончил Светозар.

Долгое молчание повисло над поляной. Стрекотуха, поняв, что чтение завершилось, вспорхнула и улетела куда-то по своим сорочьим делам.

– Да, – произнес, наконец, Мечислав, – сбывается пророчество. Сколько жили мы на земле нашей, скот пасли, землю раяли, от ворогов отечество обороняли. А нынче греки, хитрые лисы, хотят нас окрестить, чтоб мы забыли богов наших и обратились к ним. Разумеют, что не могут одолеть силой, так, вишь, хитроумие какое плетут: бояр да купцов в свою веру заманивают, а теперь и до князя нашего добрались…

– А что, отче, – спросил Светозар, – ты сказывал как-то, что и греки прежде иную веру имели?

– Так, милок. Были допрежь и у греков боги многия, и каждый своим делом либо ремеслом ведал. Одначе от людей они токмо могуществом да бессмертием отличались, а в остальном жили, как сами греки: враждовали промеж собой, прелюбодействовали, обманы да хитрости творили, пирам чревоугодным предавались. К тому же кровожадными были, жертвы человеческие требовали, и не только врагов, но и родных сестер, матерей, братьев – всякого, на кого жребий падет или прорицатель укажет. Чему такие боги могли научить людей своих? Вот и жили греки, как их боги, хотя и высекали своих кумиров из камня белого, кости, из злата и серебра лили, каменьями самоцветными украшали. Грецколане ведь не богов почитают и не людей, но каменные изваяния, подобные мужам. А наши боги суть – образы. [15]

– Я знавал многих греков, – кивнул головой Мечислав, – особенно, когда дружина наша со Святославом в Киеве стояла. Там их, крамарей-торговцев, держателей дворов гостинных, посланцев и вельмож всяческих, пруд пруди было. Дивились они, что не блещут великолепием наши святилища, а кумиры просты и грубы, так что лика не разглядеть, и стоят они на полянах лесных да холмах, а не в храминах белокаменных.

– Что им можно ответствовать, – развел руками отец Велимир, – коли не разумеют они образы богов наших. Мы вырезаем своих кумиров из Дуба священного, делаем из камня долговечного, дабы люди приходили к ним с чистыми помыслами и сердечными молитвами, а не взирали на золотые изваяния с вожделением, как на предмет богатства.

Многие и у нас теперь стали делать кумиров из злата, по примеру греков, я не одобряю сего. Раньше праотцы наши вовсе идолов не имели, молились у криниц и источников, где вода живая течет. На Солнце ясное молились, на Зорьку утреннюю и вечернюю, на Сваргу синюю, на Дубы Священные, и то было правильно, только так происходит волшебство и прямой разговор с богами. И ничего боле не надобно.

– К сему случай такой припоминаю, – поднял палец вверх Мечислав. – Один грек, Леоном звали, торговал в Киеве своим крамом, как то дозволялось по хартии, уложенной еще князем Игорем с царями греческими. Да уличен был как-то гость сей в обмане, за что был бит плетьми, лишен товара и на означенный срок к землекопным работам приставлен. Да только эллин, он и есть эллин, вскорости начальствовать над землекопами стал, потом в обозные начальники перешел, глядишь, через годок-другой опять Леон лавки вернул, да еще и двор заезжий для гостей византийских открыл. Потом к княжескому двору приблизился, лучшие товары поставлять подрядился. В первый раз я с ним встретился, когда приехал он к князю Святославу с каким-то посланием от княгини Ольги. Заодно и товар прихватил: упряжь конскую, уздечки да седла, серебром-златом отделанные, камнями самоцветными обложенные, сапоги самой мягкой кожи, рубахи шелковые, пояса узорчатые, сосуды питейные – да все такое искусное, работы тонкой, невиданной. Загорелись очи у многих военачальников, обступили гостя, товару дивятся. А грек самих наших воев, как товар, разглядывает, за плечи и руки щупает, языком цокает:

– Добрые, ох, добрые воины! – восклицает. – Каждый из вас за свою службу мог бы получать плату щедрую. Вот тебя, – взглянул на меня Леон сливовидными очами с паволокой, – как нарекают, друг?

– Мечиславом, – ответствую.

– А в чине каком состоишь?

– Полутемником.

– А одет ты, прости, как незнатный воин. А у нас таксиарх, тысяцкий по-вашему, больше вашего князя имеет. Слышал, он на голой земле спит и грубую пищу ест? Не бережете вы своего архонта. Разве не заслужил он достойного воздаяния за храбрость и смелость?

В это время Святослав, закончив чтение послания, направился к дружинникам. Воины расступились, и Леон, увидев князя, стал подобострастно кланяться. Он и вовсе простерся бы ниц, как это положено делать в Византии перед сановниками и вельможами, не говоря уже о василевсе, однако, зная, что на Руси это порицается, ограничился низкими долгими поклонами. Князь зорким оком окинул товар и лица своих дружинников. Грек, продолжая выражать глубокую учтивость, щелкнул пальцами, и его подручный вынес какой-то сверток. Торговец легким движением тронул узелок, и сверток раскрылся, заструившись огненным пурпуром, подобно реке на закате. Еще одно быстрое мановение – и на полусогнутые руки Леона, опадая широкими складками, лег великолепный плащ с золотым шитьем по вороту и подолу и золотой пряжкой на левом плече, изображавшей львиную голову с перекрещенными лапами. Изнутри плащ был подбит тончайшим зеленым шелком.

– Прими, великий князь, скромный дар от купцов наших, не почти за дерзость, – Леон застыл в долгом поклоне.

Святослав бросил быстрый взгляд на плащ, на Леона, на столпившихся вокруг дружинников, и изрек:

– Ни к чему мне сей дар, гость греческий. От дымных костров да горячих угольев скоро испортится. Мы спим на сырой земле под открытым небом и малым довольствуемся. Оттого русы сильны, могучи и выносливы. Думаешь, не приметил я, как ты на воев моих заглядывался? Мечтаешь, небось, перекупить, товарами соблазнить и к царю своему на службу спровадить?

В голосе князя зазвучали угрожающие нотки. Смуглое лицо Леона побелело, он готов был тут же рухнуть на колени и вымаливать пощаду у русского владыки. Но князь неожиданно улыбнулся в усы и предстал совсем еще молодым мужем, почти юношей.

– Поведай там, в Византии, о воинах наших. Помнят, небось, еще Игоря и Олега Вещего? И мы не посрамим Отечества! Нам вдругорядь иной товар привези: холстин крепких да рубах белых. А сей врагам нашим продай, чтоб мы издалече их по блеску драгоценному да плащам пурпурным распознать могли, и даже среди ночи кромешной звяканье побрякушек золотых и серебряных услышали. Пущай мягко спят и сытно едят враги наши, разжиреют, обабятся и не смогут поднять копья длинного и щита тяжелого, и в бою скоро выдохнутся, и на землю падут от слабости. Добрая в том будет подмога!

Воины, внимавшие словам князя, разразились дружным смехом.

Святослав опять повернулся к растерянному Леону:

– Ну, прощай. Пусть передадут матушке, что скоро буду.

И ушел своей быстрой легкой походкой.

– Хоть молод был Святослав, однако заветы Пращуров крепко чтил, – закончил свое повествование старый воин, бывший княжеский соратник.

– На том зиждется один из великих Поконов божьих, – ответствовал Велимир. – Что лишнего, то не надобно. Ибо от лишнего жена портится, сыны гуляют, работу бросают, дочки расходятся по чужим людям, и от лишнего человек остается один сам с собою, всем лишний…

Светозар затаив дыхание слушал речи волхвов, стараясь уловить суть в том, что было ему не совсем понятно.

– Оттого и разор нынче пошел, – продолжил Мечислав, – что князья наши да бояре спокусились на злато греческое и византийцам Русь поработить способствуют. «За золотые монеты захотите продаться врагам», – как верно сказано. Когда князья избирались своими людьми на Вече, они старались служить честно, ибо неугодные тотчас отлучались от власти. А потом нам стало лень радеть о делах Родов и порешили: пущай князья надо всеми вопросами голову ломают. И платить им стали больше, чем прежде. И сквозь пальцы глядели, как они попадают «в рабство золотых монет», как власть становится не избираемой, а наследуемой: от деда к отцу и внуку. И ежели дед честью и храбростью славен был, то внук зачастую не имел тех достоинств, а обретал власть токмо благодаря имени, от деда полученному. Так позволили мы власти народной Рады подпасть под власть единоличную, княжескую. А ведь мы полторы тысячи лет со времен Ория правились Вечем на земле нашей! И не могли завоевать нас ни персы, ни греки с ромами. А как пошла междоусобица, стали нападать на нас готы и гунны. А коли Вече утратили, так «пояли» нас хазары. А теперь вот греки, коих бивали многажды, в самое сердце целят руками наших же вождей. Вот и пожинаем жатву полынную, горькую. Уже горит вокруг земля русская, кумиров низвергают, людей насильно огречивают. Повсюду рыщут истребительные сотни и тысячи, не сегодня-завтра тут будут! Боголесье осквернят, жертвенники разобьют, Святилища сожгут…

Согбенный Велимир вскочил, ударил дланью по столешнице и воскликнул, дрожа от возмущения:

– Не посмеют! Это Священная роща, тут веточки никто взять не может, цветка сорвать, Великий дуб тут хозяин, а не князья и бояре. Никто не посмеет войти сюда с худым!

– Посмеют, отче, – горько сказал Мечислав. – Ты ведь слышал, о чем молвят беглецы, укрывшиеся в нашей слободе от злого насильства? Это в нашем лесу пока тихо, а в градах и весях что творится? Нет у слуг княжеских ни жалости, ни почитания святынь отцовских-дедовских…

Снова тяжелое молчание повисло у Великого дуба. И хотя ясен был день, но мрачные тучи раздумий тревожили души детей Перуновых.

Старый жрец вдруг выпрямился, сказал спокойно и твердо:

– Давайте у Богов испросим, Предков, в Сварге пребывающих, что будет с Русью в года грядущие…

Они подошли к Дубу. Велимир возложил на ствол свои руки. Светозар подивился: как схожи кора дерева и руки старика! Жрец приник к дереву и замер. Светозар был уже не новичок в подобных делах и знал, что так старец испрашивает разрешения у Священного дуба, Отца леса, на разговор с Богами. Наконец Велимир открыл глаза и пошел в Святилище, жестом пригласив следовать за ним.

Втроем сели в круг. Жрец бросил в огонь смесь трав, от которых пошел густой душистый дым, и мужи вдыхали его, сосредоточенно наблюдая за каждым движением языков пламени. Дым уносился вверх вместе с их помыслами, и вскоре тела сидящих обрели легкость, стали невесомыми, а мысли – свободными, и вместе с благовонными курениями воспарили над Дубом, лесом и над всей Русью, дабы вопросить Богов о грядущем.

И видели они дым злой, исходящий от многих пожарищ, и души мертвых русичей, погибших от огня и мечей, поведали душам волхвов о страшной своей гибели. И зрели волхвы их очами, и раны их на себе ощущали, и через боль ведали о проистекшем. И видели, как славу Сурьи застлала тень, приносящая Зло, и из той темени произошли многие племена жестоких врагов-дасуней, которые текли и нападали на русичей, и брали в плен, и мучили их, и убивали.

С великой тяжестью возвратились волхвы в тела свои. И давила она так, что не могли поначалу и слова вымолвить. У Светозара кружилась голова и звенело в ушах. И в тот миг птица черная – ворон – закружила над Священным дубом и улетела. И поняли они, что это – знак о начале страшных времен.

Долго сидели в молчании трое мужей: два старца и отрок.

– Говорил я тебе – рано, – укоризненно произнес старый жрец, обращаясь к Мечиславу, – рано отроку принимать тяжесть волховства…

– Отче, – возразил Мечислав, склоняя голову перед великим старцем, – не те пошли времена на Руси, что Числобог отсчитывал. В сих временах часы коротки, нам может не достать их, чтоб научить Светозара волховскому делу, передать ему древнюю мудрость Пращуров…

– Тяжко ему придется, – отозвался жрец, – смертельная ноша ложится на рамена его, как и на всю Русь отныне…

Они вышли из Святилища и вновь уселись на колоду у избушки Велимира. Так же светило солнце, и щебетали лесные пташки. К источнику у холма пришел красно-бурый красавец олень. Напившись, он мотнул головой и неторопливо скрылся в зарослях. Но Светозара занимало иное.

– Деда, – вопросил он чрезвычайно серьезно, – скажи, почему мы называемся детьми Перуна и внуками Даждьбога? Иные народы, я слышал, те же христиане, рабами божьими себя нарекают. А в нашей вере славянской мы с богами одного роду-племени?

Старики переглянулись. В их много повидавших очах отразились искры приятного удивления. У старца Велимира сбежала по лицу и спряталась в бороде и усах радостная улыбка. А дед Мечислав, положив юноше на плечо широкую длань, отстранил его от себя, как бы желая получше разглядеть, потом взъерошил русые волосы.

– Ай, да острый ум у тебя, Светозарка, что зубы у молодого волчонка!

– Отнеси эти доски на место, – повелел отец Велимир, а взамен возьми те, что по узкой стороне связаны. Сии сказания, – объяснил старец, когда юноша вернулся, – повествуют о временах древнейших и незапамятных. Там вначале есть «Сказание про древнюю старину», прочти его.

– То было так давно, что и давность сама от старости выцвела, – начал Светозар, с привычной быстротой погружаясь своим живым воображением в те события, о которых рассказывали старые буковые доски. А рассказывали они о древних Русах-Ойразах, некогда живших у золотой горы Меру, о царе Свароге, правившем ими и о других царях: Перуне, Дажьбе, Ладе, Яре, Купале, Хорсе, Радогоще, Святе, Коляде, Вышнем, Крыжнем, Овсене, Водянике, Полевике и многих других, которые нарекались богами живыми и носили имена своих Отцов.

Скоро Светозар весь ушел в чтение, и перед его очами возникли необычайные удивительные видения.

Глава третья. Дети богов

 Сделать закладку на этом месте книги

– Глядите, люди, – вот знак от богов! Сие значит, что не исчезнем мы, русы, с лица земли. И Солнце-Сурья будет в небе сиять. И хоть много тягот нам предстоит, одначе найдем мы иные края, в которых жизнь еще лепшую иметь будем! 

Царь Сварог 

Волшебные картины о самой глубокой древности русов, о неведомой и прекрасной земле Ойразской рисовались перед Светозаром. Окрашенное собственными чувствами прошлое это рисовалось так явски зримо, будто он сам шел по нешироким чистым улицам града, мощеного темным вулканическим камнем, разглядывая двух-трехъярусные дома, сложенные из красно-коричневого обожженного кирпича и покрытые цветной обмазкой. Большинство домов были возведены на крепком каменном фундаменте с применением деревянных брусьев-связей, поскольку на острове нередки землетрясения.

Зеленые лианы дикого винограда, плюща, хмеля увивают тенистые дворы, обращенные к улицам входами с арками, на которых встречаются знаки-надписи, а порой и целые картины, по которым можно судить о проживающих здесь людях.

Вокруг все ухожено, поскольку помощники Свароговы – Лад да Ряд –


убрать рекламу




убрать рекламу



следят, чтобы в граде было спокойно, мирно и ладно.

Ослепительно блещет на солнце вершина Золотой горы, которая видна с любого конца острова. Гора воистину «золотая», потому как много в ней разных полезных веществ: и злато, и серебро, и медь, и самоцветы, которые добывались, обрабатывались и широко применялись в ойразских градах, служили средством обмена и торговли с Большой землей.

Море своей блистающей синью привораживает мысленно блуждающего по древним улицам Светозара. Он «пробегает» мимо городских бань-мовниц, чья арка у входа украшена цветными изразцами, изображающими поливающих друг друга из кувшинов веселых обнаженных людей; изразцы такого глубокого сине-зеленого цвета, что похожи на кусочки самого моря. Вот арка лекарни, целитель держит в руках сосуд с мазями и какие-то предметы, назначение которых Светозару непонятно. Овощные лавки, гончарные изделия, пряности, дары моря. Наконец: бескрайняя водная ширь, соленый упругий ветер. Взор стремится вдоль набережной, туда, где гордые корабли, будто сказочные белокрылые птицы с высоко поднятыми носами-клювами, уплывают вдаль, к Сварожьему поясу – линии схождения неба с землей. И летят они между волнами и облаками в дальние страны и неведомые края.

Другие птицы-лодии, сложив белоснежные паруса и спокойно опустив в воду ноги-весла, колыхались у каменных и деревянных причалов, принимая в свои чрева, либо выгружая на берег товары и рыбу. Велико хозяйство у батюшки-Перуна – и ратное дело в порядке держать, и морскими заботами ведать. А Радогощ и Свято за празднованиями следят, веселие – тоже дело нужное. Особенно, когда Полевик, Зернич да Житнич урожай вырастят, Дождич его польет, Овсень его уберет, Венич в снопы повяжет, Рыбич рыбы наловит, Пчелич меду достанет, Ягоднич с Плодичем фрукты и овощи, да пригласят Огнебога-Семаргла костры возжигать священные, чтоб после трудов праведных люди угощались, пели, своих щедрых богов славили, плясали и радовались.

В это время из-за мыса по идущей вокруг всего острова мощеной камнем дороге выкатилась невиданная повозка, блестевшая на солнце округлыми медными боками, похожая на огромный котел. Повозка двигалась без лошадей или какой другой тягловой силы, сама по себе! Остановившись, она загудела, крышка сверху сдвинулась, изнутри выглянул человек и что-то крикнул на стоявший у причала корабль. Оттуда согласно ответили, крышка закрылась, а из чрева медного зверя высунулась огромная рука-клешня, которая ухватила лодию за выступающий брус на носу, слегка приподняла и чудище, пятясь, потащило судно на песок. Выскочившие мореходы подложили под бока бревна и стали осматривать прохудившуюся доску, нуждавшуюся в замене. Оказалось, что эта самоходная чудо-повозка, этот медный гигант каждый день обегал остров, охраняя его от незваных пришельцев, и в случае угрозы с моря метал во вражеские корабли огромные камни и жег их Перуновым огнем.

Подивившись на подобное чародейство, любопытствующий дух Светозара устремился теперь к подножию горы, на зеленом склоне которой высилось храмоподобное сооружение, в нем сам царь Сварог мудрый с другими царями решали дела государства Ойразского. Рядом в высоких зданиях, залитых солнцем через большие световые колодцы, слышались молодые голоса, иногда смех, чаще – сосредоточенное молчание, здесь постигали науки юные сыны и дочери островитян, а также других земель, что находились на морском побережье и управлялись помощниками Сварога. А еще выше, на одной из удобных площадок, стояла башня с куполом. В этом здании, увенчанном необычной башней, Верховный Кудесник – Звездич, человек с искрящимися глазами – повествовал затаившим дыхание молодым людям о звездах и светилах, как и в каком порядке происходит их движение, показывая над собой то одно, то другое созвездие, искусно выложенное на карте звездного неба, занимавшей всю внутреннюю поверхность башни-полусферы.

– Отсюда, – Звездич указал на созвездие Льва, – когда-то великий Даждьбог прилетел к нам на железной птице с хвостом, сияющим подобно Солнцу. А потом превратилась она в камень Бел-Горюч, и раскрылся камень небесный, как свиток, и вышли из него боги живые. Собрались тогда все волхвы и князья, и старейшины Родов, и пришли научиться у богов мудрости и тайным знаниям. И стали боги живые правителями у людей. А Даждьбог женился на прародительнице русов Майе-Златогорке, и от них родились мы – Ойразы-Арии – дети и внуки богов своих, научивших нас ведать Правь, Явь, Навь, жить счастливо и справедливо, и тому мы детей своих и внуков также учить должны…

Юноши и девицы прилежно записывали, а также зарисовывали Железную птицу, Небесный камень, Самоходную повозку и прочие чудеса, о которых рассказывали своим ученикам живые боги.

Только теперь Светозар обратил внимание, что люди, носившие имена богов живых, отличались от остальных высоким ростом и гордой статью. Все правители Ойразов-Русов были крепки и могучи, подобно кипарисам, светловолосы и голубоглазы.

Светозар нетерпеливо перевернул дощечку, спеша читать далее.


И вздыбилась земля Ойразская, море кругом закипело.
И всякий зверь на землю падал, не мог стоять,
И много коней, коров ноги поломало.
Тогда царь Сварог приказал лодьи готовить
И бросать все, кроме самого нужного.
И чтоб молодых жеребят брали, и детей,
Стариков и жен в лодии сажали, а остальное бросали…

Люди бежали к морю, земля ходуном ходила под ногами. Портики, колонны и арки рушились и, падая, разбивались. По стенам домов пошли трещины, словно огромный спрут вылезал из земных недр, раскидывая повсюду черные извивающиеся щупальца. Лошадь со сломанными ногами пыталась встать, ржала и мотала головой; в ее огромных, ставших непроницаемыми от боли и страха глазах дрожали крупные слезы. Повсюду слышался плач, гул, треск и рев. Люди выскакивали из домов, чтоб не оказаться заживо погребенными под обломками жилищ, бывших еще недавно такими надежными и уютными. Хватая первое, что попадется под руку, выводили детей, стариков, скотину и спешили к морю, неверно ступая по зыбкой дороге. Будто неведомое живое существо, огнедышащий дракон там, в Земле, играл мышцами под тонкой кожей почвы, намереваясь подняться и стряхнуть все и вся в бездну.

Камни мостовой вспучивались на виду, повозки запруживали улицы. Пестрые ручейки текли к пристани, где, несмотря на крики и обилие перепуганных людей, не было паники. Царь Сварог с воеводой Янушем отдавали быстрые и четкие приказания. Януш, как и остальные воины, находился в полном боевом облачении. Его высокий шелом и копытная броня сверкали при каждом движении. Вот он взмахнул рукой, и отряд воинов с большими – в человеческий рост – щитами выбежал на главную дорогу и стал рассекать надвигающийся из города вал людей, повозок и животных. Крепко упершись ногами в землю и выставив щиты, они сдерживали напор, в то время как другие быстро разделяли живую реку на отдельные ручейки и направляли людей к разным пристаням.

– Скот сюда гони! Жены, дети, старые люди – налево, собирайтесь у крайней пристани! Мореходы! Все мореходы – сюда! – кричал высокий молодой воин таким зычным голосом, что его слышали, несмотря на невообразимый шум и вопли.

И обветренные крепкие мужчины бежали по одному из проходов к правому причалу, на ходу сбрасывая одежду, кидались в воду и плыли к своим судам. Цепляясь за спущенные веревочные концы и весла, они ловко карабкались на борт и стремглав включались в работу: поднимали якоря, отвязывали от бортов запасные бревна и доски, сооружали из них загоны для скота и дополнительные места для людей. Жилистые гребцы садились на весла. Несколько коротких минут – и ладья, как гигантская водомерка, взмахнув лапами-веслами по неспокойному морю, подбегала к причалу, где на нее с двух концов ставились деревянные сходни. Полуголые, потные и разгоряченные погонщики направляли животных на корму. Крича, ругаясь, умоляя и хлопая бичами, они подталкивали обезумевших от страха коров, коней и овец. Некоторых приходилось затаскивать силой либо вовсе вносить на руках.

– Молодняк! Молодняк отбирай! – кричал кормщик. – По наказу царя токмо молодняк и коров брать! Куда? Осади! – махал он рукой старику, пытавшемуся втолкнуть на сходни своего быка. – Живей, живей поднимайся! – кричал он уже в другую сторону, где и без того торопливо бежали женщины с детьми и ручными пожитками. Мореходы, руководимые кормщиком, следили за порядком, помогали на сходнях. Кто-то из погонщиков вскрикнул от боли, поскользнувшись на мокрых досках и угодив под копыта, кто-то, не удержавшись, полетел за борт судна и судорожно греб, цепляясь за спущенное ему весло. Многие, не дождавшись подхода судна, бросались в море и плыли, облепляя лодии со всех сторон. Мальчонка лет шести жалобно звал мать. Его подхватили, понесли, он вырывался и кричал: «Пусти! Где моя мама?»

Задрав нос и осев на корму, тяжело груженые суда с обязательным отрядом вооруженных воинов-охоронцев отваливали от причалов один за другим и уходили прочь от дрожащей, колеблющейся земли в море. Оно теперь было их единственной надеждой на спасение, да еще на прочные борта лодий, опыт кормщика, крепкие руки гребцов и белые крылья парусов, которые вскоре пришлось убрать: ветер все усиливался. Потом начался дождь, и заметно похолодало. А когда последние суда вышли в открытое море, дождь и вовсе перешел в снег. Еще недавно разгоряченных борьбой и работой людей начал бить озноб. Не переставая, ревели коровы, блеяли овцы, испуганно бились в своих загонах жеребята. Кричали и плакали дети, потерявшие матерей и матери, разлученные с чадами. Все говорили хриплыми от надрыва голосами.

Глядя слезящимися очами на отдалившийся берег, дед, хотевший провести своего быка, промолвил, выражая сомнение:

– Может, не надобно было так спешить? Там, глядишь, скоро все успокоится. При моей памяти не раз, чай, так бывало. Кто остался, переждет на открытом месте, а потом найдет пристанище, а мы тут среди волн…

– Вот успокоится, тогда и назад повернем, – отвечал мореход, вглядываясь в быстро наступающую темень.

Выйдя в открытое море, лодии закачались на волнах, как сиротливая стайка птиц, намереваясь дождаться утра, а с ним и вестей: утихомирилось ли земледрожание.

Вдруг отдаленный, исходивший от острова гул усилился. Все оглянулись и увидели, как осветилась яркой вспышкой верхушка горы Меру. Она стала червонно-багровой от пламени. Из раскаленного жерла полетели огромные камни, а вниз по склонам ринулась огнедышащая лава, сжигая и убивая все на своем пути.

Люди в лодиях онемели: земля, сады, жилища, а значит и все те, кто не пожелал покинуть остров, теперь на их глазах пожирались безумной стихией. Огненный дракон таки вырвался на волю и сжал землю в смертельных объятиях.

Дикий крик отчаяния врезался, как клинок, в шум ветра и волн – это забились в истерике женщины, еще не успевшие до конца осознать разумом, но мгновенно почуявшие сердцем всю глубину постигшего их горя. Вслед им заголосили дети, почти вовсе не понимавшие того, что происходило, но повинуясь невидимым пуповинам чувств, связующих их с матерями. Мужчины сурово молчали, некоторые украдкой смахивали слезу.

– Надобно было принудить всех покинуть землю, всех до единого! – воскликнул Сварог, подавшись вперед и сжимая перекладину с такой силой, что пальцы, казалось, вот-вот погрузятся в дерево.

Воевода Януш, стоя рядом, не отрывал взора от светящейся и грохочущей посреди ночной темени горы, не только верхушка которой, но и все склоны уже были покрыты огненной лавой. Какие-то черные хлопья вперемешку со снегом сыпались сверху, ветер доносил странные запахи, горячие и неживые, – дыхание самой Смерти.

– Они сами произвели выбор, – глухо произнес воевода. – Кто о золоте дбался больше жизни, кто на «авось» понадеялся. Могли спастись, одначе, не захотели…

Януш опустил голову. Потом еще раз взглянул назад, где во все усиливающейся качке то исчезал, то показывался пылающий остров. Только теперь он обратил внимание, какие огромные волны вставали за кормой, и корабль, взлетая на гребень, резко ухал вниз, в черную мокрую пропасть. Гребцы изо всех сил старались держать против ветра, несколько человек налегло на рули. Вокруг опустилась непроглядная темень, лишь вода тяжело билась о нос и борта, все сильнее перехлестывая через край. Всем велено было спуститься вниз и законопатить люки, на палубе остались мореходы, несколько воинов и Сварог с Янушем.

– Гляди, царь, ни единой звезды не видно, не разберешь, где море, где небо! – обеспокоенно прокричал Януш сквозь вой ветра.

– Зажгите фонарь, как бы не растерялись лодьи! – распорядился Сварог.

Два человека, цепляясь за канаты и брусья, стали продвигаться к корме, где в небольшой, защищенной от ветра и воды башенке скоро вспыхнул желтоватый огонь. По примеру сварогова корабля и другие лодии также зажгли огни, теперь стало видно примерное расположение всего флота. Искорки огней плясали в ревущей тьме, то исчезая, то вспыхивая вновь, и лишь эти призрачные светлячки связывали разбросанных по бушующему морю людей, не давая судам столкнуться или далеко оторваться друг от друга.

Всю ночь мужчины – воины и моряки – сменяли друг друга у руля и на веслах, вычерпывали кожаными мехами воду. К утру море и ветер несколько поулеглись. Лодии уже не швыряло, как щепки, а плавно поднимало и опускало на высоких волнах. Рассвет наступал медленно и тяжело, будто серое небо, слившись с темной водой, не желало с ней расставаться. Море утратило свою прозрачность, вода стала мутной и даже грязной.

Впередсмотрящий первым, сидя на высокой мачте, воскликнул испуганным голосом:

– Глядите! Остров… Острова-то нету!

Известие мигом облетело корабль. Люди собрались на верхнем настиле, теснясь у бортов и взбираясь на возвышенности. Вытягивая шеи, они старались разглядеть хоть что-нибудь, похожее на очертания острова, но его не было. Только мутные волны катились за горизонт, и высокая туча пара поднималась к небу там, где еще вчера находилась земля. С других лодий так же стремились, обшаривая водную гладь, ищущие взоры, и так же не находили ни клочка, ни выступа прежней тверди, ни даже остатка горы Меру, жадная морская пучина поглотила остров за одну единую ночь.

– Может, мы отплыли слишком далеко, потому и не видим острова? – высказал кто-то робкое предположение.

Все оцепенело молчали. Никто не хотел верить в происшедшее.

Царь приказал трубить в рог, чтобы собрать корабли, но они и так уже бежали к свароговой ладье, как бегут дети к матери в час опасности и растерянности. Сварог принял на борт старших с других кораблей, и после краткого совета было решено, что Вентырь поведет лодии дальше на полудень, к Великой протоке, а сам Сварог вернется к месту гибели земли Ойразской: может, там кто еще был жив и нуждался в помощи.

Чем ближе подходил Сварогов корабль к тому месту, тем чаще встречались качающиеся на волнах доски, солома, ветки, предметы домашней утвари, трупы животных и людей. В самом центре бывшего острова море кипело, будто в огромном котле, и пар от него поднимался вверх, сгущаясь в низкие облака. Огромная стая птиц носилась над бурлящими водами, крича и не понимая, куда исчезла земля и деревья, и, не имея возможности присесть куда-нибудь для отдыха. Некоторым посчастливилось занять место на плавающих предметах, иные подались прочь от страшного места, но большинство пребывали в растерянности и все кружили над морем, теряя последние силы. Мелкие пичуги, привыкшие жить, перелетая с дерева на дерево либо крыши домов, не могли долго держаться в воздухе, падали и тонули. Туча уставших птиц опустилась на Сварогов корабль. Люди гладили их, утративших страх от изнеможения, и плакали, потому что больше никого из живых существ отыскать не удалось: кого не придавило рухнувшими постройками, не убило раскаленными камнями и не сожгло расплавленной лавой, тот попросту сварился в кипящей воде, их разбухшие тела плавали вместе с погибшей рыбой, животными и птицами.

Закрыв лицо рукой, Сварог долго сидел, не в силах говорить. Несколько тяжелых горячих слез капнуло на дощатый корабельный настил. Затем, поднявшись, царь снял с головы пеструю шелковую тесьму, обвязывавшую волосы, и бросил ее в мутные волны.

– Прощай, земля Ойразская!..

И остальные: кто тесьму, кто яркую ленту или узорчатый пояс, снимали и бросали в море – последнюю дань памяти погибшим.

– Теперь назад! – Сварог махнул рукой туда, где остались корабли спасенных, о ком следовало думать и заботиться.

Развернув паруса, лодия пошла быстрым ходом и догнала своих уже у Великой протоки. Флотилия повернула к показавшемуся впервые за три дня берегу. Завидев корабли, на суше собралось много людей. Здесь тоже были погибшие и пострадавшие, море сильно вышло из берегов и затопило прибрежные поселения. Теперь, стоя на высоком холме, они вглядывались в очертания парусников, которые море несло на ладонях волн. Еще недавно такое грозное, оно будто очнулось от приступа бешенства и стало тихим, умиротворенным, тем самым морем, которое кормило людей, доставляло их суда к дальним берегам и просто радовало своим простором, ветром, живой синевой глубин. Словно стараясь загладить вину, оно, затаив дыхание, бережно качало на своей груди спасшихся от ужасного бедствия.

Приблизившись, лодии стали на мелководье, бросив якоря. Мужчины, спрыгнув в воду по плечи, принимали спускаемые плоты, помогали грузиться на них детям, женщинам и старикам и переправляли их на сушу. Остальные добирались вплавь. Некоторые люди с кораблей встречали на берегу своих знакомых или родственников, что уплыли раньше по делам на Большую землю. И снова крики, слезы радости и горя повисли над землей и морем.

Подошел Сварогов корабль. Януш, спрыгнув за борт вместе с несколькими воинами, перебросил через плечо толстый канат и налег на него, увлекая лодию ближе к берегу. Многие люди с Большой земли узнали его.

– Януш! Януш идет!

Воевода выходил из моря, с его копытной брони стекала вода, и сам он был похож на великую рыбу, блестящую чешуей на солнце.

Сварог ступил на качающийся плот, и воины уже хотели переправить его к берегу, как вдруг взор его устремился в воду и застыл. Жестом приказав воинам отойти, не отрывая взгляда, погруженного в темную глубину, он протянул руку вверх:

– Дайте трезуб!

С лодии подали трезуб. Все вокруг затаили дыхание, наблюдая, как Сварог, зажав древко в деснице, некоторое время примеривался, а затем, коротко выдохнув, резким сильным толчком послал трезуб в воду. Через минуту он уже поднял над головой большую трепещущую рыбину.

Послышались восклицания:

– Царь! Царь рыбу поймал!

Лицо Сварога прояснилось. Он зычно крикнул:

– Глядите, люди, – вот знак от богов! Сие значит, что не исчезнем мы, русы, с лица земли. И Солнце-Сурья будет в небе сиять. И хоть много тягот нам предстоит, одначе найдем мы иные края, в которых жизнь еще лепшую иметь будем! Как нашли когда-то землю Ойразскую праотцы наши, когда упала с неба одна Луна, и Великий Потоп погубил многие страны, но часть Пращуров спаслась на острове, где жили боги живые. И мы, их потомки, Русы-Ойразы, приумножимся и станем народом великим, как то предсказано богами!

– Слава Сварогу! – воскликнул Януш, подняв меч.

– Слава! – эхом подхватили воины.

И люди на берегу, и в лодиях, в очах которых вновь зажглась искра надежды и веры, вторили:

– Слава! Богам-Пращурам слава!

– Русскому Солнцу слава!

Лишившимся живота – вечная память…


Светозар поднял очи, подернутые туманом, – они еще пребывали там, в прошлом, переживая страшную трагедию. Старцы ждали, не мешая.

– Так что, выходит, мы настоящие дети богов? – выходя из оцепенения, изумленно спросил отрок, – тех, которые прилетели с неба, правили нашими Родами и слились с ними? Отчего ж тогда, – он заволновался, – нынче творится такое? Разве не имеем мы боле силы Богов наших, и Пращуры не смотрят теперь из Сварги синей, не помогают нам?

Мечислав похлопал отрока по плечу, а отец Велимир ответил почти сердито:

– Как они будут помогать тем, кто их забыл? Кто ищет себе новых Богов и топчет Пращурские святыни?

– Но мы ведь помним? – почти с отчаянием произнес Светозар.

– Помним, Светозарка, потому что для нас, волхвов, это главней самой жизни. И на нас лежит обязанность, чтоб мы людей своих просвещали, чтобы власть наша – князья да бояре – веры своей держались и народу исправно служили. Одначе власть теперь с мечом супротив народа собственного поднялась. А меч, Светозарка, словом тяжко одолеть, ой, как тяжко, даже нам, кудесникам…

С нелегким сердцем возвращались Светозар с Мечиславом к себе. Выйдя на Перунову поляну, уселись на ствол огромного дерева, некогда вывороченного бурей, и долго пребывали в молчании. Где-то в отдалении куковала кукушка, мирно гудели жуки и пчелы. Вдруг Мечислав настороженно поднял голову, встал и выпрямился, будто собираясь выполнить упражнение «древо», с которого обычно начиналось каждое их воинское занятие. Однако старый воин не двигался, чуткое ухо уловило в привычных лесных звуках едва уловимые чужие: кукушка смолкла на половине своего «ку-ку», а потрескивания в чаще указали на продвижение зверей.

Видя, как напряженно вслушивается Мечислав в говор леса, отрок затревожился.

В это время над головами послышался громкий сорочий треск, и на сухой сук бревна опустилась Стрекотуха. Ей вторили другие сороки, оповещая лес о вторжении чужаков.

Старик обернулся к мальцу.

– Собери котомку, живо! – и снова обратил взор в сторону лесной чащобы.

Светозар сорвался с места, вбежал в избушку, привычно уложил котомку. Еды взял поболе – на двоих – им ведь не впервой отправляться в дальний путь на несколько дней. Когда выскочил на поляну, обычно суровый Мечислав неожиданно сгреб мальца, прижал к себе, ласково погладил огромной дланью по русым вихрам. Голос его дрогнул.

– Уходи, Светозарушка! Уходи, соколик мой, помни заветы Перуновы! И про меня вспоминай. Я всегда с тобой буду, даже когда отправлюсь к Пращурам в Ирий. Ты только не разучись землю слушать, на звезды глядеть и людей разуметь. Нам, сыновьям Перуновым, всегда приходилось трудно, и губить нас будут нещадно за правду нашу, только дух Прави убить невозможно. Когда-нибудь люди вспомнят, что они дети богов, и возлюбят сей мир, станут поступать по справедливости, и потечет тогда земля молоком и медом. Но сколь много кровушки удобрит еще Мать Сыру-Землю… Светозарушка, прощай, соколик ненаглядный! Беги, нельзя боле мешкать! Предупреди людей в слободе, пусть уходят, проведи их по тем тропам, которые знаешь. Особо позаботься об отце Велимире, я на тебя во всем полагаюсь…

Светозар только теперь уразумел, что Мечислав решил остаться.

– Дедушка, я не пойду! Я должен быть с тобой! Ежели надо, защищать… Кумиров отстаивать… Я…

– Ты жить должен. И не смей умереть, пока не передашь людям наши заветы. Иди! Да помни, встретимся здесь, на земле, или там, – старик указал на небо, – спрошу с тебя по всей строгости!

Он поцеловал отрока в лоб, затем отстранил и подтолкнул к тропе. С другой стороны уже явственно различалось фырканье коней, бряцание оружия и громкие возгласы.

– Постой, возьми Стрекотуху, – Мечислав бережно взял притихшую птицу и передал отроку. – Когда будете в безопасности, – добавил волхв, – пошли ее ко мне, это будет знак.

Светозар медлил, переминаясь с ноги на ногу, лицо его побелело.

Взгляд старика стал грозен.

Отрок не смог ослушаться. Он побежал, прижимая к груди птицу и глотая слезы. Последнее, что увидел, обернувшись, как старик опять спокойно опустился на поваленное дерево и замер так, положив руку на мощное корневище.

Глава четвертая. Тени в ночи

 Сделать закладку на этом месте книги

Идолы – не боги… Тот, кто видел в Перуне только деревяшку, не узрит ничего и в Христе… 

Волхв Мечислав 

Старик не двинулся с места, когда из лесной чащи стали выезжать вооруженные люди. Узкая горловина лесной дороги не могла вместить много всадников в ряд, и они, появляясь из-за деревьев, растекались по поляне, подобно жидкости из опрокинутого кувшина.

Два молодых гридня – младших дружинника – подъехали почти вплотную, но Мечислав не шелохнулся. Один из гридней, в плащевой накидке, смуглый и темноволосый, видно, носитель чужих кровей, слегка толкнул старика тупым концом копья в плечо. Тот посмотрел снизу вверх, сквозь кустистые брови, но не изменил позы.

Только когда в его сторону направилась княжеская свита, старик поднялся, опираясь двумя руками на посох.

– Гляди, живой! – рассмеялись дружинники, – а мы уж было помыслили, что он, как Перун его – деревянный…

Остальные засмеялись тоже.

Охранники князя придирчиво окинули взором, будто ощупали фигуру старика – вдруг он задумает что недоброе – однако ни меча, ни других подозрительных предметов не заметили. Старший дал знак, и дружинники, оборвав смех, отъехали в сторону и спешились. Только два молодых гридня остались на лошадях, гарцуя шагах в тридцати, готовые стремглав броситься на выполнение любого приказа. Отряд получил распоряжение стать лагерем на дневной отдых.

Старик спокойным взором наблюдал за приближающимся князем.

Не очень высокий, плотный, с несколько одутловатым лицом, пресыщенным обильным питьем и яствами, равно как и прикосновениями многих женщин, с небольшими усами и подстриженной на византийский манер бородой, он был одет в полотняные порты, заправленные в мягкие полусапожки, сорочку из тончайшего полотна, изукрашенную вышивкой лучших заморских искусниц-златошвеек. Сверху, как и у многих дружинников, кожаная рубаха, только с позолоченными пластинами на груди. Легкий шлем был приторочен к седлу. Червлеными узорами и дорогими каменьями сверкали рукоять меча, ножны кинжала у пояса и пряжка красного плаща, струившегося с плеч на круп гнедого коня. На широкой княжеской груди, там, где раньше у воинов находился Перунов знак, на цепочке веселым золотом сиял большой крест. Конь перебирал крепкими ногами, красивая сбруя с серебряными бляхами отзывалась мелодичным позвякиванием при каждом его грациозном движении.

Два запасных коня, снежно-белый и золотисто-рыжий, в такой же богатой сбруе, следовали налегке, ведомые под уздцы стременными.

Старик заговорил первым, удивив присутствующих не по возрасту чистым и сильным голосом.

– Здрав будь, княже! – сдержанно сказал он, не поклонившись, как это стало принято с недавних пор перед князьями да боярами.

– И ты, здравствуй… – ответил Владимир, тоже не поклонившись, как это с древних времен делали в присутствии старшего.

– Вижу, князь, гридни твои заветы отцовские не больно чтут, – осуждающе произнес старик. – Я не про себя речь веду, но коль отрок зеленый над старшими насмехается, там ни порядка, ни слаженности не жди.

Один из гридней, широкоплечий, русоволосый, с голубыми, как небо, очами, смутился и, пришпорив коня, отъехал подале. Второй же, чернявый, вызывающе блеснул очами и лишь усмехнулся на замечание старца.

Князь Владимир между тем вглядывался в облик хранителя Перуновой поляны. Неужто перед ним тот самый мастер «славный мечом» – Мечислав? Некогда могучая стать превратилась в худую, как бы свитую из крепких узловатых жил фигуру. Но голос – без сомнения – это его голос. Сколько же лет минуло с тех пор, как отец привез его совсем мальцом в воинскую слободу, дабы у этого мастера учился он по-настоящему владеть мечом? Так он, стало быть, жив еще…

Князь окинул взором поляну со старыми потемневшими ликами прежних кумиров, затем спешился. Поручив коня стременному, он молча слушал порицания старика, некогда служившего в отцовской дружине, а затем обучавшего их, княжичей, воинскому делу.

Но недолгим было учение. Святослав пребывал в походах, а бабка Ольга скоро забрала всех троих внуков, считая занятия пустой затеей для княжеских отпрысков. Их окружили византийские «няньки» и «дядьки», нанятые Ольгой для воспитания чад в духе христианского просветительства, дабы переженить их потом на гречанках и тем самым укрепить русско-византийский союз. Само собой разумеется, что не токмо простому воину Мечиславу, но и многим боярам, что держались славянских обычаев, был заказан путь в княжеские покои.

– Чему могут они научить будущих великих князей? – вопрошала она. – Как мечами махать да в походы ходить? А коли походов нету, так наши вои друг с дружкой дерутся. И обхожденье у них медвежье, и, когда в дом входят, не стучат, а войдут – обутками грязными так и наследят кругом. А в Византии обхождение тонкое знают, и красоту ценят, и науки почитают. И старцы там важные, сединами убеленные, набожные, ко двору самого Василевса вхожие. А наши старцы, коли встретятся, рубцами да шрамами похваляются, разговоры ведут про грабежи да убийства, и где какого меда отведали, и как им боги являлись, про все врут неистово да брагу хмельную трескают…

Не стало Ольги, а семена, ею посаженные, остались. Жестокой болью краяли сердце старого Мечислава деяния подросших князей. И в каждом их богопротивном и бездумном поступке он видел свою вину за невыполненный наказ Святослава.

– Ну, что еще скажешь? – проронил Владимир.

– О чем может сказать князю старый волхв? Разве что он пожелает узнать грядущее, чем его труды для Руси обернутся…

– Ты стал волхвом? – криво усмехнулся князь.

Когда ехал сюда, вовсе не помышлял о грядущем. Он просто вспомнил о Перуновой поляне, как удобном месте для отдыха отряда. И что может поведать ему старик, хоть и бывший прежде хорошим воином? Византийские пастыри уже давно предрекли ему великую миссию и славу на века, назвав его новым Константином. Но втайне Владимир знал, что они угодн


убрать рекламу




убрать рекламу



ичали, а этот не станет. Может, пусть скажет перед смертью, все равно никто не услышит, и знать не будет. Князь оглянулся на дружинников. Человеку так свойственно хотеть заглянуть за край дозволенного, особенно когда в его руках власть, золото, жизни других людей, а на душе порой так тревожно и беспокойно…

Повинуясь жесту Владимира, сотники и начальник охраны отъехали в сторону, недоумевая, зачем князю уделять светлейшее внимание грязному мужику, к тому же некрещеному. Однако некоторые дружинники постарше знали, что старик – колдун, и поглядывали на него с опаской.

Князь опустился на поваленное дерево.

– Ну, давай, покажи, что умеешь… – отрывисто сказал он.

Трепет перед будущим, перед бесконечностью Нави шевельнулся где-то в глубине души. Старик продолжал стоять, ветер шевелил его седой оселедец. Со стороны казалось, будто они с князем мирно беседовали. Отряд занимался своими делами: конюшенные пошли кормить и чистить коней, костровые носили воду в огромные медные котлы, воины чинили одежду и снаряжение. И никто не подозревал, что на Перуновой поляне старый волхв совершает привычное для него и грозное для непосвященного действо.

Тело его замерло, будто одеревенело, глаза, не мигая, уставились на князя. Подняв согнутые руки на уровень груди, он раскрыл ладони, обратив их друг к другу. Старый посох, верхняя часть которого в изгибе напоминала пасть оскалившегося ящера, как бы сам собой качнулся от одной морщинистой ладони к другой, затем – второй раз, и еще – и замер посредине. Владимир глядел на посох, уже не в силах оторвать взора от раскрытой и все увеличивающейся пасти ящера. Руки волхва медленно разошлись в стороны, вокруг все подернулось туманом или дымом, а из пасти ящера стал выползать язык, красный, как пламя. Это и было пламя, от которого князю сделалось так жарко, что он испугался: не опалит ли огонь лицо? Что ж это так страшно пылает? Это горит Полоцк, который он взял, вернувшись из-за Студеного моря с варягами. Князь хотел власти и женщин, хотел прекрасную Рогнеду. А та положила глаз на более удачливого и ладного собой брата Ярополка. Владимира же отвергла, ответив, что не может соединиться браком с сыном рабыни, ибо мать Владимира, состоявшая ключницей при Ольге, была привезена Свенельдом из дакийского плена. Взбешенный брошенным в лицо унижением, тогда и возжег он великое пожарище, которое не гаснет до сих пор. Огонь, кровь, трупы в сжигаемых городах и весях, и женщины – многие жены и бесчисленные наложницы – их было так много. Триста в Вышгороде, триста в Белгороде и двести в Берестовом – небольшом селе. И был ненасытен в блуде, и приводил к себе замужних жен, и девиц растлевал, потому что был женолюбец, как Соломон. [16]

Хмельные пиры, разгул, женщины, и снова кровь, кровь, кровь… Чья это кровь? Отца и братьев красавицы Рогнеды, которых он убил, а Рогнеду все же сделал одной из жен? Или это кровь зарезанного при помощи коварства прямо на пороге отцовского терема родного брата Ярополка, с чьей женой-гречанкой он возлег на ложе, и та родила нелюбимого Святополка? Или это точатся красные реки человеческих жертвоприношений, которые он ввел на Руси, поправ обычаи и веру предков?

По примеру блеска и пышности хотел вначале заменить простых и грубых деревянных кумиров на более величественные, какие стояли в Ретре и на Рюгене у лютичей и руян. Огромный храм приказал соорудить Владимир в Киеве над Боричевым потоком. Там была поставлена фигура Перуна с коваными из железа ногами, деревянным туловищем, серебряной головой с золотыми усами и молнией в руке, изукрашенной дорогими каменьями. И дядьке своему Добрыне, которого посадил в Новгороде, велел подобного Перуна над рекой Волховом поставить. И приносил сим богам в жертву людей, – захваченных в битве пленников, и христиан, на кого падал жребий. И воспротивились жрецы, которые прежде служили в Боголесьях и справляли требы в Святилищах у рек, Дубов и Небесных камней, и сказали, что Боги русские не берут жертвы ни людской, ни животной: только плоды, овощи, цветы, зерно, молоко, питьевую сурью, на травах сброженную, и мед. И никогда: живую птицу или рыбу. Это варяги и эллины дают Богам жертву иную и страшную – человеческую. Но мы не должны так делать, поскольку мы Даждьбожии внуки, и не должны идти чужими стопами. [17]

И тогда пролилась кровь непокорных жрецов на страшный жертвенный камень. И сказал один из них, как опалил огнем:

– Не перешла к тебе мудрость и отвага Святославова, но распутство и хитрость матери твоей Малки пребывают в избытке. Не Перунов ты сын! – вскричал жрец, которого тащили, заломив руки, дюжие дружинники.

Дикая ярость вскипела в княжеском сердце. Он подскочил к жрецу и рубанул мечом, ожидая, что голова покатится к его ногам. Но в последний миг рука предательски дрогнула, и удар получился неточным. Из раны на шее и груди хлынула красная струя, а жрец, хрипя, презрительно прошептал:

– Не перешло… Не воин ты… не маши мечом попусту… – и закрыл глаза.

Опять черный дым, но уже от горящих кумиров. Приняв Христову веру, Владимир стал проливать кровь тех, кто пытался защитить древних богов и отцовские заветы от поругания: жителей Киева, Вышгорода, Новгорода, Изборска, Ростова, Мурома, Белоозера, больших градов и малых весей. Порой самому становилось жутко от творимых деяний, но византийские епископы, что находились при нем, рекли: «Ты поставлен Богом на кару злым и на милость добрым… Бог испытывает нас нашествием поганых, ибо это – кнут Божий за грехи наши. Земля русская благословляется кровью, ибо твоей рукой Бог искоренит поганых дочиста и отторгнет их от сел их, и от земли, на которой живут…» И он карал. И стремился забыться в греческом вине и женских объятиях. И чем скромнее и недоступнее были жены, тем больше распаляло это Владимира, побуждая брать их силой, и чуять в сей миг торжество похотливого наслаждения. А потом снова убивал поганых, как бродячих собак, жег вместе с деревянными идолами, а на месте прежних кумиров ставил новые храмы, поражающие великолепием и роскошью, дабы люди чувствовали, что они рабы божьи и княжеские, и не помышляли своим жалким умом о многом.

Коловорот смертей, стонов, разрухи и пожарищ захватывает его, увлекает куда-то в неведомое. Все труднее становится дышать, пот застилает очи, уходят последние силы… Постой! Еще ведь не все сожжены кумиры, не все Священные Дубравы срублены на постройку новых храмов, не все волхвы изведены… Надо идти… созвать дружину… покарать Ярослава, сына… за то, что не платит дани…

Все сливается в темную непроглядную ночь, и приходит Ничто. Только откуда-то издалече доносится приятное слуху протяжное мелодичное пение, да струится аромат цветов. И вдруг перед взором возникает солнечный летний день. Виден пролом стены богато убранного терема. Через пролом несколько дюжих дружинников с трудом выносят тяжелый мраморный гроб. Седоусый мастер с подмастерьем тут же споро закладывают пролом камнями, чтоб душа умершего не могла вернуться и потревожить живых, кто останется жить в тереме.

– Хоронят князя Владимира, – произнес кто-то, – убийцу и развратника, коего свет не видывал…

– Святого хоронят! Ибо грехи его не вспомянутся в царствии небесном, поскольку он совершил покаяние и раздавал милостыни многие, и церкви строил, и на них жертвовал, – убежденно ответствовал другой.

Владимир очнулся, будто от наваждения Мары, огляделся, не сразу сообразив, где находится, и кто этот старик напротив. Наконец, вспомнил, но ничего сказать не успел, потому что в это самое мгновение что-то с шумом обрушилось сверху. На плечо Мечислава опустилась обыкновенная сорока и начала стрекотать, возбужденно помахивая длинным хвостом вверх-вниз и не сводя с князя черных блестящих, как смородина, глаз. Скорей всего, ее, как всякую сорочью любительницу блестящих предметов, привлекли богатые уборы княжеского одеяния, вспыхивающие на солнце при каждом движении.

Старик несказанно обрадовался появлению птицы, хмурое лицо его просветлело. Он поглаживал сороку и кивал головой, будто соглашаясь с тем, о чем она стрекотала.

Давно отвыкший говорить честно и прямо о том, что думал, князь почувствовал, что мысли его понятны волхву так же, как сорочий язык или шелест листьев, а намерения открыты, подобно одинокому всаднику в голой степи, и даже более того. Это испугало владыку.

– Твое колдовство – наваждение бесовское, – наливаясь злобой, проговорил Владимир. – Так кто ж я, по-твоему, распутник или святой?

– Пример Константина Византийского, коему ты следуешь, речет, что блеск жезла власти затмевает очи людей. Потомки славят властителя, забывая, какой кровью и жертвами был устлан его путь, скольких сородичей и единоплеменников положил он недрогнувшей рукой, даже братьев единокровных. Коротка память людская, но только не божеская! А среди людей… что ж, могут сделать тебя и святым. Особенно ревнители той веры, ради которой ты кладешь насмерть целые селения…

– Выходит, по-твоему, я воплощение дьявола, как рекут мои священники? Тот, кто беду на Русь накликал? Что ж не прикончил ты меня, когда я перед тобой истуканом сидел? Хоть и стар ты, а силу твою знаю, не успела б дружина меня выручить, а? – очи князя округлились, речь перешла на свистящий шепот. – Аль за жизнь свою испугался, холоп перунов? Так тебе все одно недолго осталось…

– Ты хитер, князь, и опасность чуять можешь, будто зверь дикий, но умом ясным не больно силен, – тихо и печально ответил старик. – Многое на себя берешь. Ты только одна из теней, что делают ночь чернее. Исчезнет она – никто и не заметит. Ночь светлеет от звезд, да от Месяца ясного, а с грязью возиться – испачкаться только…

Ярость горячей волной ударила в голову Владимира. Он скрипнул зубами и схватился за червленую рукоять меча. Сорока громко, почти по-человечьи вскрикнула, захлопала крыльями и, сорвавшись с плеча Мечислава, быстро улетела в лес. Старик проводил ее взглядом, ни один мускул не дрогнул на его лице. Это отрезвило князя, да еще воспоминание о промашке со жрецом. «Негоже мне, – подумал, – из-за паршивого старикашки за меч хвататься. Молодые на то есть, а князю негоже…»

Осанка его вновь стала величественной. Заметив, как насторожились охоронцы, князь ухмыльнулся и нарочито громко сказал:

– Пошутил я, Мечислав, а ты, вишь, не испугался…

Скрип колес и шум отвлекли их внимание. Подошли отставшие от головного отряда повозки, тяжело груженные добычей. Они заняли дальний конец поляны. В одной из повозок, связанные веревками, сидели женщины, молодые, некоторые совсем девочки. Платья и рубахи на них были изорваны, обнажая ссадины и багровые рубцы от сыромятных кнутов. Один из воинов стал поить их из кувшина, больше проливая, чем попадая в иссушенные жаждой уста.

Очи князя загорелись, он вновь забыл о своем величественном положении и стал похож на кота, наметившего добычу.

– Женки и дети поганых, тех, кто креста надеть не захотел. Вот и полегли от рук дружины моей храброй, потому как они разбойники, слову княжескому не подчинились! А сих жен мы пожалели, окрестим, будут грехи за себя и мужей отмаливать… – вполголоса, будто сам себе, сказал Владимир.

Лицо старого волхва потемнело и стало походить на лики святых, изображенных на хоругвях княжеского воинства. Некогда блиставшие золотым шитьем, они закоптились и посуровели в дымных пожарищах, в которых горели дома, кумиры, а часто и сами поганые, бывшие еще недавно братьями, сестрами и соплеменниками тех, кто их нынче испепелял.

– Так речешь, старый, гибнет Русь? – спросил князь, перехватив долгий взгляд волхва. – Это дикарство гибнет, необразованность, варварство. Будет новая Русь, сильная, просвещенная. Так что конец, Мечислав, твоему Перуну. Забудут люди деревянных кумиров, а ваших имен и вовсе никто не узнает, словно и не было вас, волхвов, никогда на земле. Это не меня, а вас поглотит беспросветная ночь забвения. Так что смотри, как твоя идольская Русь кончается, как боги твои, кои защитить себя не могут, заполыхают жарким пламенем. Принесем им последнюю жертву! – князь рассмеялся короткими плевками язвительного смеха, краем глаза продолжая наблюдать за стариком, желая уловить в нем искры гнева либо ненависти.

– Идолы – не боги, – так же скорбно спокойно ответил Мечислав. – Богов убить невозможно. Вечны Хорс и Перун, Яр, Купало, Лад и Даждьбог. Много раз умирала Русь, но столько же раз возрождалась снова, потому как больше смерти самой она презирала рабство. А теперь, когда Русь огречится, когда отнимете вы у славян их гордость, славу и богов пращурских и поселите рабство в их душах, ослабнет великая Русь, раздробится в междоусобицах и не сможет устоять против полчищ врагов бесчисленных. Нападут они, как саранча, и покроют землю, и заставят славян склонить голову. И долго одно ярмо сменяться другим будет. Так предрекли боги.

Одначе из всякой грязи, из навоза, может быть прекрасный цветок взращен. И сколько бы ни умирала Русь, какой коростой ни покрывалось тело ее, все равно из семян Сварги небесной станут произрастать сыны Перуновы, внуки Даждьбожии, ибо мы дети Света. Будут жечь нас и убивать силы темные, но не будет переводу нашему племени, потому как бог наш – это Правда. Из рабства простолюдина угнетенного, из родов княжеских, боярских и царских, из недр самого воинства христианского, из епископов и монахов всегда найдутся люди с честью, чей бог – Правь истинная. И чем дале лихие ветры разметут русичей от земли своей, однако и там, в чужедальних странах, станут рождаться дети Перуновы, хоть и говорить они будут на чужих языках, и ликом на нас не будут схожи. Открыто сие мне богами, и да свершится так! И это все, что я хотел сказать тебе, княже. А теперь – прощай! Оставайся с делами рук твоих…

Старик повернулся и прямым, чуть припадающим шагом, как будто он скинул тяжесть всех годов, носимых на плечах, направился в сторону своей избушки.

Князь поднялся с колоды. Тотчас к нему подскочили охоронцы.

– Прикажешь схватить его, княже?

Владимир медлил, он все еще был под впечатлением разговора, но потом вспомнил, что волхв должен зреть уничтожение своих кумиров.

– Возьмите… – сказал он.

Десятник махнул, и два всадника, гарцевавших неподалеку, тотчас сорвались с места и преградили старику путь конскими крупами. Сытые красивые кони танцевали под седлами, в которых сидели ладно скроенные рослые гридни: чернявый и синеокий. Чернявый помахивал плеткой.

Старик поглядел на них, погладил лошадиные морды и вдруг, согнувшись, поднес к губам как-то по-особому сложенные ладони и исторгнул из горла крик, похожий на рев голодного медведя.

Все лошади на поляне вздрогнули, некоторые резко дернулись с места, нервно запрыгав спутанными ногами. А два коня молодых дружинников, дико оскалив зубы и выкатив полные ужаса глаза, взвились свечками вверх и кинулись прочь с такой быстротой, что гридни вылетели из седел и рухнули на траву, не успев ничего сообразить. Старик спокойно продолжил свой путь к избушке.

Владимир громко захохотал: сцена показалась ему забавной.

Гридни опомнились и, пристыжено вскочив, кинулись за стариком и настигли его почти у самого порога, одновременно схватив сзади за руки и привычно заламывая их за спину. Посох выпал. Но тут старик неожиданно сделал резкий шаг назад и присел, одновременно вращаясь вокруг себя. Каким-то непонятным образом в конце этого замысловатого движения он, поднявшись, оказался лицом к лицу с юношами, руки которых теперь были переплетены и лишали их всякой возможности двигаться. Резко выдохнув, будто опуская тяжелый колун на неподатливую колоду, старик закончил свое движение таким сильным толчком, что дружинники, перекувырнувшись в воздухе, отлетели в высокие заросли крапивы за углом избушки.

Дверь из крепких дубовых досок закрылась за стариком, и толстая перекладина изнутри прочно преградила путь напрошенным гостям.

На сей раз князя взяла досада. Он крикнул, чтоб гридни перестали ломиться в дверь, раздумывая, что предпринять.

В этот момент с другого конца поляны послышался шум и женские отчаянные вопли.

– Девки убегли! – крикнул кто-то. – Держи их!

Произошло это, когда женщин освободили от пут, чтоб те могли поесть. Плеснув горячим варевом в лицо охраннику, они рассыпались, убегая в спасительную лесную чащу. Дружинники ловили их, били по лицу, хлестали вожжами, снова скручивали и бросали в повозки, усилив охрану. Однако кое-кого недосчитались, а иных догнали быстрые стрелы воинов. Эти дочери Лады предпочли в женихи смерть вместо унижения и неволи.

За суматохой никто сразу не заметил, как над избушкой старого волхва поднялась первая почти незаметная струйка дыма. Обратили внимание уже тогда, когда из-под кровли и всех щелей стал выползать, все сгущаясь, душистый дым из целебных трав и выдержанного смолистого дерева, из которого была срублена избушка. Ни криков, ни стонов – ничего не услышали воины даже тогда, когда дым перешел в огонь и загудел, разгораясь в огромный жаркий костер. Пламя это в ярком свете дня казалось почти прозрачным, словно призрачный дух самого Солнца опустился на землю, чтобы забрать своего сына.

Некоторые из дружинников суеверно перекрестились.

Лицо князя исказила гримаса злобной досады. Зачем он не приказал убить старика сразу? Зачем выслушивал его бредни? А теперь его слова в памяти, как последний плевок, за который уже не поквитаться.

«Горше всего, что не выполнил я завета Святославова, не уберег вас, детей его, от Лиха злосчастного. За то нет мне прощения. Как предстану я перед ним? Что скажу в оправдание? Но что скажешь ему и ты в час свой смертный? Ты опорочил нашу веру человеческими жертвоприношениями, потому что думал не о вере, а о власти. Так и новое божество притягательно для тебя великолепием и силой, которые эту власть освящают. Тот, кто видел в Перуне только деревяшку, не узрит ничего и в Христе.

Умрешь ты, как христианин, коим до конца так и не станешь, и отпевать будут в церкви, тобой построенной. А вынесут тебя из палат через пролом в стене, как сына Перунова, коим ты никогда по-настоящему не был…»

Князь Владимир неподвижно сидел на лошади, опустив поводья. Лишь когда избушка догорела, встрепенулся, словно очнулся от наваждения, прохрипел приказание, и дружинники с гиком помчались по поляне, рубя, расшатывая и низвергая идолов, круша жертвенники. Несколько десятков воинов были посланы проверить и сжечь слободу, чтоб навсегда покончить с Перуновым духом в этих краях.

Глава пятая. Пепелище

 Сделать закладку на этом месте книги

Нет, я не сирота, – я сын этого леса, и этого озера, и Перуновой поляны, которые никогда не предадут меня. Дедушка ушел в Ирий, но он видит меня и поможет в трудный час. Наверное, сегодня на небе появилась еще одна звезда, может вон та, самая яркая. Я должен и дальше исполнять дедушкин наказ, иначе как предстану перед его всевидящим взором? 

Светозар 

Светозар легко, как лесная косуля, мчался между кустов и деревьев в бывшую воинскую слободу, чтобы успеть предупредить людей, однажды уже избежавших карающей княжеской десницы. Сердце отрока разрывалось: он не хотел оставлять дедушку, но должен был исполнить его наказ.

Люди поняли все сразу. Захватив самое необходимое, без шума – даже дети не плакали – снялись с места. Светозар повел их через Священную Рощу, сбросив за собой мосток из двух бревен в овраг. Помог отцу Велимиру собрать его нехитрый скарб и, самое главное, бесценные пергаменты и деревянные книги, и они направились в лесную глушь, спеша подальше уйти от опасности. Светозар отпустил Стрекотуху.

Остаток дня и всю ночь продвигались вперед, лишь на следующий день, уверившись, что погони нет, позволили себе сделать отдых и приготовить горячее варево. Мужчины, посовещавшись с волхвом, приняли решение уходить в северные, полуночные земли, куда, по слухам, еще не дотянулись рыскающие повсюду отряды поборников новой веры.

Светозар был все время как на горячих угольях. Едва беглецы остановились, стал просить у отца Велимира позволения сбегать на Перунову поляну.

– Я мигом обернусь, только найду дедушку Мечислава, и мы догоним вас!

Старец понимал, что удерживать мальчонку бесполезно.

– Будь осторожен, – сказал только, – каратели могут находиться поблизости…

Светозар ласточкой полетел обратно. И едва солнце склонилось к верхушкам деревьев, отрок уже стоял подле оврага и, успокаивая дыхание, прислушивался к лесным звукам. Не обнаружив ничего подозрительного, он нашел узкое место, перебрался на другую сторону и пошел туда, где были сброшены бревна. По следам у обрыва понял, что преследователи доехали сюда, постояли, не слезая с лошадей, и повернули обратно.

«Что же с дедушкой? Укрылся, наверное, где-то», – утешал себя отрок, отгоняя худшие мысли. Тревогу навевал ползущий по лесу запах гари. Пройдя по знакомой тропке, Светозар увидел, что это догорала слобода. Дружинники, не обнаружив людей, сожгли строения, чтоб они больше не могли служить пристанищем для других беглецов.

Светозар стремглав побежал дальше, но у самой прогалины остановился и с замирающим сердцем, не чуя земли под собой, словно ступая по чему-то мягкому и неощутимому, вышел к Перуновой поляне.

Такая чистая и нетронутая еще вчера утром, она предстала глазам развороченной и истерзанной. Истоптанная конскими копытами и загаженная навозом, вспоротая колесами телег, она пестрела кусками каких-то тряпок, остатками ненужных отбросов, объедков, ворохом домашних вещей, вывалившихся из разбитого сундука.

Огромное кострище из вывороченных кумиров уже не горело: сырые комли идолов только курились голубовато-сизым дымом, и множество ярких углей, больших и совсем крошечных, вспыхивали и сверкали малиновым цветом при каждом порыве ветра, а затем опять припадали сверху золой.

Но все это лишь мимолетно коснулось внимания Светозара. Его глаза и все существо стремились к тому месту, где стояла избушка дедушки. А когда увидели, ноги и вовсе подкосились. Отрок знал, что княжеские каратели могут наказать только за то, что ты «поганый», что не захотел надеть на шею христианский крест. А уж волхвов мучили особыми пытками, для устрашения и в назидание прочим. Он знал, но все же детская часть разума не хотела верить, что дедушка, приютивший его, сироту, и ставший вместо родных, мог просто так погибнуть. Он ведь кудесник, умный и сильный, он должен был уйти, скрыться, обмануть преследователей.

Едва передвигая ноги, Светозар подошел к пепелищу. Обугленные бревна еще дымились, похожие на огромные черные ребра неведомого зверя.

Светозар споткнулся обо что-то, опустил глаза долу и увидел палку. Наклонившись, узнал в ней посох Мечислава, почти невредимый, только почерневший в некоторых местах от огня. Крепкое дерево выдержало, видимо, посох отчего-то оказался снаружи и не попал в пламень…

Но что это, дальше, под сгоревшими бревнами? Это похоже… на почерневшие… человеческие останки…

Перед очами поплыло от набежавших слез. Отрок упал на землю у самого пожарища. Через несколько мучительных мгновений его прорвало: он то ли закричал, то ли заплакал, громко, никого не боясь и не стесняясь, один со своим горем на всем этом злом несправедливом свете, лишившем его отца и матери, а теперь вот и последнего родного человека. Тело его сотрясали рыдания, как толчки подземного ящера сотрясают землю. Руки гребли пепел и вырывали траву, судорожно сжимавшиеся кулаки били по горячим угольям, не чувствуя ожогов и боли.

Светозару захотелось умереть тут же, у сгоревшего порога, чтоб унестись в далекий Ирий, встретиться там с родителями и дедушкой. Казалось, последние силы покинули опустошенное тело, и из него вот-вот унесется душа, не в силах боле переносить земные страдания.

Но Светозар не умер. Пролежав долгое время в полубеспамятстве и оцепенении, он вдруг ощутил ноющую боль обожженных рук, погруженных в пепел. От пожарища веяло теплом, как от печки, которую старый Мечислав разжег в своей уютной избушке в этот прохладный вечер. Легкий Стрибог, пролетая над пожарищем, коснулся своим крылом волос Светозара, и отроку почудилось, будто дедушка погладил его по голове, благодаря за то, что он выполнил наказ: предупредил людей, позаботился об отце Велимире, его свитках и деревянных книгах…

Отрок сел, утирая испачканными в золе кулаками слезы на грязном лице.

– Я забыл, что ты обещался всегда быть со мной, прости! – всхлипнул малец. – Я думал, что совсем один остался…

– А ты помни о богах наших – Триглавах Великих и Малых, кои вечные наши родители. Дубраву нашу помни и поляну Перунову, людей из слободы и отца Велимира, о которых заботиться надобно. Нынче кончилось твое отрочество, вместо меня ты теперь…

Светозар встал, огляделся кругом. Наставника не было. Только чернеющее пепелище да ветерок, трогающий волосы.

Отрок поклонился пожарищу:

– Прощай, дедушка!

Затем прошел к тому месту, где за избушкой на кольях и сучьях у них всегда сушились кувшины и крынки. Из уцелевших выбрал тот, что побольше, предназначенный для хранения зерна. Потом зашел на пожарище и стал наполнять кувшин еще горячим пеплом и обугленными костями, кладя их бережно, будто опасаясь сделать дедушке больно. Что-то блеснуло среди золы. Светозар поднял круглый железный предмет. Это был Перунов знак, который Мечислав обычно носил на груди: молнии, вплетенные в Сварожье Коло. Это означало силу, движущую всем миром, потому как только Перун может вращать Колеса Яви, Колеса Жизни и Миротворения. Некогда посеребренный знак сей местами оплавился, почернел, и только блестки серебра вспыхивали там и тут, как звезды на темном небе. Когда раскопал череп, слезы вновь закапали из очей, но Светозар продолжал работу. Пройдя к разбитому сундуку, выбрал белое полотно, оторвал аккуратный кусок и прикрыл им горло кувшина. Затем, спустившись привычной тропкой к роднику, взял из его ложа комок вязкой глины, тщательно размял и закупорил верх кувшина с прахом. Вначале Светозар хотел отнести и оставить сосуд у распутья четырех дорог, как это делалось прежде, чтобы напоминать живым о мертвых. Но тут юноша вспомнил, что теперь это небезопасно: сосуд может разбить и низвергнуть злая рука, а проходящие мимо люди станут попирать прах ногами. Посему отрок бережно, будто опасаясь расплескать, пронес кувшин к тому месту, где прежде стоял головной кумир Великого Триглава, опустил в образовавшуюся яму и забросал землей. Потом обложил холмик диким камнем в виде маленького кургана. Слезы вновь и вновь начинали течь по щекам.

– Прости, дедушка Мечислав, что хороним тебя, старого воина, без подобающей тризны. Нам предстоит долгий путь, но сердце и мысли сохранят о тебе вечную память…

В последний раз постоял отрок на Перуновом холме, где теперь покоился прах его учителя. Затем, захватив дедушкин посох, а также его меч и топор, найденные на пожарище, Светозар медленными тяжелыми шагами побрел к озеру. Следы лошадиных копыт глубоко изранили и его берег. Что-то чернелось в воде поодаль. Юноша разделся, вошел в воду степенно, как это делал дедушка, омыл лицо и руки, поздоровавшись про себя с озером и его обитателями, и только потом, погрузившись в вечерние волны, поплыл к тому, что чернело вдали. Это были Лесовик и Водяник, которых не сожгли, а просто вывернули из земли и бросили в воду. Светозар дотолкал кумиров до берега и выкатил их на пологий склон. Тело знобило, зубы постукивали то ли от холода, то ли от волнения. Но вода несколько успокоила его, а свежий воздух наступающей ночи прояснил сознание. Юноша оделся и сел на траву. На небосводе стали проступать первые звезды, наливаясь серебристо-холодным блеском.

«Даждьбог сотворил нам Яйцо-Вселенную, в которой свет звезд нам сияет , – рассказывал дедушка. – И в той Бездне повесил Даждьбог Землю нашу, дабы она удержана была. И то души Пращуров суть, которые светят нам звездами из Ирия. [18] Каждому назначен свой час, когда мы уйдем из этой жизни, но время земное – еще не конец, ибо пред нами – Вечность. И там увидим мы Пращуров своих и Матерей, которые взяты на небо и там стада пасут, и снопы свивают, и жизнь имеют такую же, как наша, только нет там ни гуннов, ни эллинов, и только Правь княжит над ними. И Правь та есть – Истина, ибо Навь совлечена, а Явь дана Свентовидом, и пребудет так во веки веков!» [19]

«Нет, я не сирота, – подумал Светозар. – Я сын этого леса, и этого озера, и Перуновой поляны, которые никогда не предадут меня. Дедушка ушел в Ирий, но он видит меня и поможет в трудный час. Наверное, сегодня на небе появилась еще одна звезда, может вон та, самая яркая. Я должен и дальше исполнять дедушкин наказ, иначе как предстану перед его всевидящим взором?»

Тоска и горечь, сжимавшие юное сердце в железных тисках, несколько попустили свою мертвую хватку. Отрок сидел у лесного озера, и многие думы теснились в голове его.

Четырнадцать годков минуло с тех пор, как Светозар появился на свет. Тогда стоял жаркий месяц серпень[20], когда огнищане своими серпами жали злаки. Еще этот месяц именовали «Зарев», поелику в сей час Заря-Мерцана слетала в ночи на хлеборобские нивы и играла с ними, способствуя вызреванию колоса.

В одну из таких звездных ночей, полыхающих зарницами, металась на сеновале в родовых схватках женщина, из которой никак не хотело выходить дитя. Когда же оно, наконец, покинуло чрево, то с первым его криком на небе блеснул луч утренней зари.

– Боги сами дали имя твоему дитяти, – сказала бабка-повитуха плачущей уже не от боли, а от счастья матери.

Омыв младенца приготовленн


убрать рекламу




убрать рекламу



ой заранее водой из священного источника, дабы он был всегда чист душой и телом, повитуха передала его не менее счастливому отцу. Тот поднял дитя на крепких руках перед собой навстречу небу и Заре нового дня, чтоб освятила она новорожденного своими лучами и дала ему свою красоту, потом коснулся ножками Земли-Матери, дабы исполнила она младенца силы, а затем прижал к груди, передавая ему отцовскую любовь и защиту.

Повитуха, положив младенца на чистую холстину подле матери, чтоб та покормила его, повторила:

– То добрый знак от богов, что сын ваш вместе с Зарею пришел. Значит, жизнь его будет такая же ясная и чистая. Хотя, может, и недолгая… – последние слова бабка пробормотала уже про себя, собираясь уходить, так что родители их не расслышали.

Отдельные пятна детских воспоминаний остались в памяти Светозара, их было немного. Вот они с отцом плывут по реке на перекат, где установлены сплетенные из ивовых прутьев верши. Так заманчиво извлекать их, наполненных серебрящейся рыбой, либо проверять вентеря, куда охотно попадаются зубастые щуки. Помнились борти на краю леса и вкус янтарного меда, помнился аромат сена, которое косил отец, и запах душистого хлеба, испеченного матерью.

Светозар навсегда запомнил отца и мать так, как увидел их однажды стоящих вместе и держащихся за руки на берегу Непры-Славуты. Они глядели на восход солнца и произносили приветствие Матери-Заре.

– Красуйся, Заря ясная, красуйся в небе! Ты рано встаешь, к нам идешь, как жена благая, молоко нам свое несешь и в степь проливаешь. Будь счастлива, Зорька утренняя, удваивающая силу всего живущего, ибо ты – предвестница Солнца! Укрепи нас, и сына нашего, и траву на лугах, и пашницу в полях. Красуйся, Заря, в небе, ныне и во всяк час!

Счастливая жизнь кончилась однажды весной, когда Светозару шел седьмой годок. Детские воспоминания коротки, плохое быстро стирается и тускнеет. Память не сохранила почти ничего, что было связано с гибелью отца, только какие-то обрывки. Пришли соседи-мужики, принесли тулуп и шапку, в которых отец утром уехал на реку, чтобы успеть, пока стоит лед, вывезти камыш. И вот хмурые люди стоят у порога, взоры опущены долу. Мать отчаянно забилась, закричала так, что стало жутко и пусто на душе. Светозар слышал только часто повторяющиеся слова, что отца больше нет, он утонул.

– Коли б лошадь не кинулся спасать, выбрался бы…

– То правда, Яромир крепкий мужик был…

– Лошади жалко стало, она ж в хозяйстве первая подмога… – глухо бубнили мужики.

Но Светозар им не верил. Как это: сильный веселый татко больше никогда не придет домой?

Потом наступили печальные дни. Мать больше не смеялась, не пела веселых песен, часто плакала, прижав сына к груди, и он плакал вместе с ней. Светозар слышал, как мама разговаривала с отцом, будто он стоял рядом, и все время повторяла:

– Как я хотела бы уйти к тебе, Яромир, да Светозарушка мал еще… не мило мне на белом свете без тебя, любый…

Хозяйство их без крепких мужских рук стало приходить в упадок, скот и птицу потихоньку распродали. И как-то мать, собрав узелок, вывела последнюю корову, взяла Светозара за руку и сказала:

– Пойдем, сынок, до тетки Лузинихи, то родня наша дальняя, может, примут…

Светозар видел, что мама не хотела идти, но потом вздохнула, подперла дверь палкой, и они отправились в неблизкий путь к какому-то селу, в котором Светозар никогда прежде не бывал.

По пути их настиг ливень. Еще недавно такое чистое небо быстро заволокло огромными черными тучами. Их сине-пепельные клубы закрыли огненный диск Хорса, и белый день прямо на глазах превратился в мрачные сумерки. Ветер, прижимаясь к земле, быстро пронесся вдаль и настороженно замер, укрывшись там за деревьями и кустами. На несколько мгновений установилась необычайная тишь. Потом в небе, с той стороны, откуда явились косматые тучи, послышались могучие раскаты: то бог Перун выехал на своем железном возу, вздымая небесную пыль и рассекая тучи огненным мечом-молнией. Все ближе, ближе грохотание колесницы по небесной тверди. А впереди из разрубленных Перуном туч уже хлынули вниз потоки живительной влаги, зашумели, ударяясь о листву, неисчислимые капли-струи, приникла к земле трава. Полупрозрачная стена ливня подошла совсем близко и вмиг накрыла путников вместе с их телушкой. Одежда в одночасье промокла, а до леса оставалось еще добрых две сотни шагов. Где-то совсем неподалеку в землю вонзилась одна, потом другая Перунова молния. И вдруг над самой головой громыхнуло так, что Светозар присел от страха. Корова тоже испугалась и, вырвав веревку, кинулась прочь, жалобно мыча. Светозар бросился за ней, окликая:

– Пеструшка, постой! Ну, постой, куда ты?

В этот момент страшный сухой треск раздался сзади, необычайно яркий бело-голубой свет ослепил глаза, и сильный толчок швырнул мальчонку вперед, больно ударив о мокрую землю.

Светозар очнулся, наполовину оглушенный, изнутри поднималась противная тошнота. Сильный резкий запах висел в воздухе. Ноги мальца дрожали, и он полупошел, полупополз назад, к матери. Натолкнулся на нее, отчего-то лежащую ничком на небольшом холмике, молчаливую и неподвижную. От ее одежды, несмотря на продолжающийся ливень, шел то ли пар, то ли дым. Лицо и руки были странно почерневшими. Светозар звал, плакал, тянул за руку, но мама не открывала глаз и не отвечала на его мольбы. Дождь давно закончился, стало вечереть. Жуткая боль одиночества и бесконечной холодной пустоты охватила все существо дитяти. Ночь он провел подле бездыханного тела матери, сжавшись в комок, подобно зверьку. Совсем близко раздавались чьи-то шорохи, крадущиеся шаги, попискивание и рычание.

Опять наступило утро, и стало припекать солнце. Светозар больше не мог ни плакать, ни звать маму. Его лицо распухло, глаза и губы стали сухими и горячими. Нестерпимо захотелось пить, но земля уже впитала вчерашние лужи, и малыш побрел к лесу. В тени деревьев было прохладнее, там и сям виднелись разные ягоды. Светозар стал срывать их и есть, совсем не ощущая вкуса. Потом набрел на родник, попил и повернул назад. Шел долго, но лес не кончался. Он потерял маму и заблудился сам.

Дни и ночи блужданий закончились тем, что его, полуживого, подобрал Мечислав неподалеку от воинской слободы.

Когда малец оклемался и смог говорить, разузнал всю его горькую истину. Каждое утро, стараясь не потревожить сон Светозара, Мечислав куда-то уходил. Однажды он, вернувшись из подобной отлучки, подсел к проснувшемуся мальчонке. Глядя в широко открытые голубые зеркальца детской печали, старик коснулся мягких русых волос своей большой шершавой ладонью.

– Я нашел твою маму, сынок. Схоронил, как полагается. У каждого человека есть душа и тело. Так вот, тело я предал земле, а душа ее унеслась в сваргу пречистую и будет жить там вечно, потому что душа, сынок, никогда не умирает…

Но мальца не утешили эти слова. Очи его стали холодными и упрямыми, он сказал:

– Я знаю, то Перун погубил мою маму… Он злой!

Мечислав прижимал мальчонку к широкой груди. Сердце старого воина переполнялось нежной жалостью и, он в который раз терпеливо пояснял, что Перунова молния только исполнила желание его матери, которой невмоготу было одной, без отца.

– Мама ведь хотела уйти к нему?

Светозар согласно кивнул.

– Вот и отправилась твоя матушка к батюшке, и на небе они теперь вместе пребывают, глядят оттуда на дитятко свое и радуются, что не сгинул ты в лесу, выздоровел, что нашел я тебя…

Слова старца, его чистый ясный голос и крепкие руки несколько успокаивали Светозара, печаль и тоска уходили глубже, и он часто засыпал тут же в объятиях Мечислава, убаюканный его ласковыми речами.

Когда Светозар достаточно окреп, старец отвел его к могиле матери, и они вместе посадили у земляного холмика саженец белоствольной березы.

Затем Светозар был представлен отцу Велимиру – жрецу из Священной Дубравы. Тот оглядел мальца и молвил:

– Что ж, Мечислав, учи дитя. Ты еще достаточно крепок, сумеешь его к своему делу приставить. А он опорой доброй тебе послужит и науке твоей. Учи его вере дедовской, почитанию богов наших: как Купале мовь творить, как Даждьбога славить, как Перуна гремящего наставления разуметь. Учи Триглаву Великому, Яви, Прави и Нави, учи Триглавам Малым и Колу Сварожьему. Наставляй делу ратному, потому как не зря он самим Перуном к тебе послан. И я в меру сил своих помогу.

Так началась новая жизнь Светозара.

Рано с Зарей они вставали, шли на озеро омываться студеной водой и творить молитву богам. Потом огонь в очаге раздували, чей жар в пепле хранился, и Огнебога славили, кормили его сухими ветками и соломой. Трапезу варили, лепешки пекли, родниковую воду с травами настаивали, и прежде чем насытиться, богам жертву давали. А потом Мечислав вел его в лес знакомить с Триглавами Малыми.

Про всех богов Мечислав рассказывал, как различать их и как за щедрость благодарствовать. И ночью ясной, бывало, мальца будил и вел к озеру показывать Дива Дивные – Русалок, Озерниц и Берегинь, Лесовиков, Водяных и Мавок, которые суть невидимы зраком обычным. Но Светозар чуял их присутствие, слышал их вздохи тайные, видел неясные тени и ладью Макоши на рассвете, когда над озером расстилалась утренняя мгла, и холодные родники дымились той синей мглой, а Красная Заря проливала в воду свои золотые багрянцы. От сих чудес дивных захватывало дух.

– Наши родители – не токмо тато с мамой, – говорил Мечислав, – наши родители и Даждьбог лучистый, и Сварог-Прародитель, и Земля-Матушка со всем сущим на ней: лесами, полями, лугами, реками, небом голубым и ночкой звездною. А мы дети и внуки богов наших, и за то почитать их должны…

Солнце, покинув свою колесницу, давно улеглось спать на златом одре за краем земли. Проскакал Всадник на черном коне и возвестил ночь. Велес вывел на небо звездные стада. Большая, почти полная Луна, взошла над лесом, накинув на него тонкое серебрящееся покрывало.

Светозар вспомнил, что ему пора в путь, и заторопился. Выйдя на тропу, он пошел по ней размашистым шагом. Но пройдя некоторое расстояние, уловил какой-то посторонний звук. Юноша замер и весь обратился в слух. Через время звук повторился, и теперь он походил на стон. Светозар неслышной тенью прокрался в ту сторону, и глаза его различили нечто светлое за кустами. Еще несколько шагов, и отрок невольно вскрикнул от испуга: перед ним лицом вниз лежала женщина. Рассыпавшиеся темные волосы казались иссиня-черными в свете луны на белой сорочке. Из спины, чуть ниже левой лопатки, в центре расплывшегося пятна торчала стрела. Борясь со страхом, Светозар попытался приподнять женщину и убедился, что она мертва. В то же мгновение стон повторился, – он шел как будто снизу и чуть левее. Отрок двинулся туда и едва не ухнул в какую-то яму или промоину под корнями упавшего дерева. Там в неудобной согбенной позе лежала еще одна женщина. Светозар осторожно спустился и увидел, что это была почти совсем еще девочка, может даже младше его. Она была жива, но без сознания. Такая же стрела торчала в ее худеньком тельце, пробив навылет ключицу.

Светозар уже многое умел, волхвы обучали его лечению ран и болезней. Поэтому, немного подумав, юноша быстро побежал назад, к Перуновой поляне. Сейчас он впервые все должен сделать сам. Тряпицы из сундука, горсть пепла с пожарища. Когда брал пепел, почувствовал себя увереннее.

– Спасибо, дедушка, – прошептал отрок, – спасибо, что подсказал. Трав сейчас не найти, темно…

Отломив оперение стрелы, Светозар вытащил ее древко за торчащий около ключицы наконечник, присыпал рану с обеих сторон пеплом и стал шептать заклинания, чтоб остановить кровь-руду. У себя это получалось легко, даже из большой раны, а вот у другого…

Кровь не сразу, но остановилась. Перевязав рану, Светозар задумался. Если понести сейчас девочку, кровотечение может опять открыться, и ей станет только хуже. Оставить здесь тоже нельзя – вокруг рыщут дикие звери, а она в горячке. Пока будет бегать за помощью, девочка может умереть. Светозар уже начал отчаиваться, пока не вспомнил, как подобает поступать настоящему волхву, чтоб принять важное решение. Он сел, скрестив ноги, успокоил дыхание и сердце, расслабил все части тела так, что они почти перестали ощущаться, сделались невесомыми, а вся сила ушла в мозги, чтоб помочь им в трудной работе. В таком состоянии и пришло решение, хотя его исполнение представлялось необычайно сложным. Это могли делать только опытные кудесники, но у Светозара не было выбора.

Он приблизился к девочке, простер над ней правую руку и зашептал заклинание, а под простертой рядом левой рукой представил четко, до полной яви, такую же девочку, только из дерева. Потом он медленно стал сближать руки, удерживая образы, пока две их не слились в одну. И та, что металась в бреду, успокоилась, вытянулась и постепенно перестала дышать. Тело ее одеревенело, а сердце перестало биться. Светозар знал, что она дышит, но так мало и незаметно, что похожа на мертвую, и сердце ее делает один едва заметный удар вместо четырех.

Он приготовился в дорогу. Сзади, за опоясывающую рубаху веревку засунул топор, сбоку приладил меч и посох. Сама по себе эта ноша уже была весомой, но Светозар не мог ее оставить: в их предстоящем походе каждое лезвие было драгоценным, и это была последняя память о дедушке. Потом он взял девочку на руки и понес. Вот когда пригодилась ему выносливость, умение поочередно расслаблять мышцы на ходу, и все то, чему учил его Мечислав. Светозар не успел пройти обряда посвящения в воины, он только готовился к этому, но уже умел многое из того, чем должен владеть Перунов сын: стойко терпеть голод, холод, жару и жажду. Мечислав научил его плавать, долго находиться под водой, дыша через камышовую трубку. Уметь маскироваться, оплетая себя веревками из пырея, незаметно передвигаться, находить целебные и съедобные коренья, слушать ухом землю, различать и подражать голосам животных и птиц. Он освоил приемы с копьем и рогатиной, уклоны, перехваты, броски. Теперь вот дошла очередь и до настоящего боевого меча, и ежели б не…

– Ты не волнуйся, дедушка, – шептал отрок, – я все помню, все сделаю, как надобно…

Пот сбегал по его лицу и спине, ветки стегали глаза, ноги норовили зацепиться за все коряги на пути, но он упорно шел, позволяя себе лишь малые передышки. В голове уже мутилось, и он не заметил, как появились мужчины, охранявшие лагерь беженцев. Приняв девочку, они уложили обоих на подстилку из травы, и Светозар только успел прошептать:

– Отцу Велимиру… он поможет… Скажите, что я ее заколодил…

И провалился в черную яму сна, похожего на небытие.

Глава шестая. Кочевая жизнь

 Сделать закладку на этом месте книги

– Оттого и погубили вас супостаты, что пуще всего боялись ведовства вашего, которое теперь бесовством нарекают. Византийской вере народ покорный, рабский надобен. А какой раб из ведуна, что поболе князя и епископа ихнего смыслит? Опасен для власти такой человек, потому и убивают нещадно… 

Волхв Велимир 

Отец Велимир вылечил девочку. Ее звали Ивицей, она и впрямь походила на молодую ивушку: токая, гибкая, со струящимися волосами. Но в глубине больших зеленоватых, как у русалки, очей жили скорбь и страх: хату сожгли, отца зарубили, братьев забрали в княжеское войско. От Ивицы узнали беженцы о событиях на Перуновой поляне и относились к девочке со всей чуткостью, стараясь заботой и лаской залечить ее душевные раны. Первое время она, съежившись в комочек, только молчала и часто плакала. Светозар после гибели Мечислава тоже ходил подавленный.

– Не думал я, что переживу Мечислава, – качал головой отец Велимир. – Одначе не надо так убиваться, детка. О такой смерти только мечтать можно. Ушел наш Мечислав, как истинный воин. Все переживал, что не погиб на поле брани, а должен помереть от старости. Да вишь, вознесся прямо к Отцу-Перуну в огненном пламени. Будет теперь Мечислав состоять на вечной службе в его небесном войске. Так что не тужи, а радуйся благой смерти своего наставника. И не впадай в уныние, Мечиславу сие не понравится. Лучше давайте-ка с Ивицей помогите мне, старику, управляться с больными и ранеными…

Их, и правда, было немало, потому что люди шли, подвергаясь многим опасностям, и не всегда удавалось остаться незамеченными. Тогда только луки, мечи и топоры могли защитить их от мелких вооруженных отрядов и просто лихих людей, промышляющих грабежом и разбоем на больших дорогах.

Кочевая жизнь гонимых нуждой людей быстро преображала их быт, привычки и поведение. Отсутствие жилищ, хлевов для скотины, постоянная угроза спокойствию и самой жизни, делали людей осторожными и внимательными к любым, самым незначительным изменениям обстановки. Устав от долгого и тяжкого перехода, люди уже не нуждались в мягкой теплой постели, они могли засыпать сразу и в любом положении. И сон их был глубоким и чутким одновременно, как сон диких зверей, который в случае опасности исчезал сразу. Человек без долгих потягиваний и зевоты был готов к немедленному действию – бежать, спасаться, сражаться, либо затаиться и ничем не выдавать своего присутствия. Непогода – проливные дожди, палящее солнце и холодные ночи – теперь вплотную приблизилась к каждому, и приходилось вспоминать опыт далеких кочевых предков: как быстро добыть и запасти пропитание, чем лечить заболевших, где найти место для ночлега и развести костер, чтобы его не погасил внезапный дождь и не заметили чужие глаза.

Старый Велимир советом, прямым наказом либо очередной поучительной байкой про далекую старину очень помогал людям в этом суровом походе. Не все выдерживали испытания: кого-то теряли в пути, кто-то, истерзавшись злоключениями, отступался сам и уходил назад со словами: «Будь, что будет!» Вместо ушедших приходили другие, кто не хотел мириться с насилием и мечтал найти тихое место, где можно будет жить так, как жили отцы и деды.

Беглецы продвигались к полуночи. Так случалось всегда, когда приходили враги: готы ли, гунны, хазары или ромы с ромеями – во все времена суровые полуночные края, глухие непроходимые леса и болота спасали славян, давали им передышку, возможность собраться с силами, чтобы вернуться и отбить у неприятеля свои исконные благодатные земли.

Теперь они вновь искали спасения, но, впервые, не от чужеземных врагов, а от своих же, перешедших в греческую веру соплеменников. И большинство беглецов не знали, смогут ли они когда-нибудь вернуться в отчий край, увидеть широкую Непру-реку с заводями и верболозами, услышать песни жаворонка и соловья, повеселиться от души на русалиях в Яров день и вознести молитву богам в ночь священного волхвования на Лысой горе.

Беглецы шли степями, но держались у края леса, где пролегал шлях. Прямо через степь ехать было невозможно: высокая трава наматывалась на колеса телег, и в ее зарослях порой не видно было ни людей, ни скотины.

Светозар с Ивицей, когда не были заняты делами, подсаживались к отцу Велимиру на повозку и слушали его неторопливые рассказы про всякие травы, которые вроде самые обычные на каждом шагу растут, а в них великая сила скрывается.

– Вон синеют Перуновы Батоги, – указывал старец, – они обычно после грозы расцветают. На голом зеленом стебле, до сих пор неприметном в степи, вдруг вспыхивают голубые цветы, будто искры от ударившей в землю молнии. Это, когда наш Громовержец по небу скачет и посылает вниз огненные перуны, там, куда они падают, вырастают Перуновы Батоги. А еще корень у них длинный, как кнут, и силу целебную имеет. Выкапывают его опять же после дождя, сушат, осторожно поджаривают и толкут на муку. А потом, когда надо, водой горячей запаривают и пьют отвар для бодрости и укрепления сил.

– Это, я знаю, дикий чеснок! – отозвалась Ивица, указывая на фиолетовые шары, качающиеся на высоких стеблях. – Мы с бабой Ганной, коструней, его в борщ добавляем.

– Так, детка, так! – подтверждал довольный отец Велимир. – Чеснок – незаменимое средство для борщей, добрая приправа к туку и первейшее средство от черной немочи, как и лук, он пониже растет, почти с такими же цветами, только мельче и синее. Лук завсегда в дальнюю дорогу с брашном и туком[21] пекут, потом водой ключевой разбавил – и сыт. Не один месяц на такой еде продержаться можно. Вот раздобудем где-нибудь брашна и сделаем для всех такую запеканку.

– Ух, добре сеном пахнет! – потянул носом воздух Светозар. – С чего это, тут же нет косарей?

– А это, милок, так буркун пахнет. Вишь, мелкие желтые цветочки в кисти собраны? Женщинам его отвар хорошо пить, чтоб больше было молока в груди для кормления дитяти. Тебе, как будущей матери, это пригодится знать, – обернулся он к Ивице. Та засмущалась, опустила глаза.

– Вон те мелкие белые и розовые корзинки, – показывал дальше ведун, – это деревей, его еще именуют «кровавником» или «порезником». Название само за себя говорит: раны им лечат, кровь останавливают. Во время коровьего мора скотину им натирают, еще зверобой варят, студят и пить дают. Пращуры наши толк в травах понимали, в древности ведь люди ни пашницы, ни проса с гречкой не знали. Собирали щавель в поле, катран брали, корень сладкий, желтых петушков лист зубчатый, капусту да бураки с репой, тем и жили. Какие горькие коренья – в золе пекли. Молоко пили, творог делали, масло били. Квасы медовые на солнце ставили. Великую силу Солнце людям давало, крепко почитали его наши Прадеды, молились ему, славили. Да и как не почитать Сварога, Даждьбога, Перуна, Яра, Хорса, Лада, Купалу и Световида, дарующих саму жизнь?

– Вот мы едем в край дальний, неведомый, – задумчиво продолжал отец Велимир, – и недовольны бродячей жизнью. Ждем, когда на место прибудем, определимся, хаты поставим, тынами огородим, очаги слепим. А ведь для Пращуров наших возы их домом были. Плетеные козыри на них ставили, войлоком обтягивали, внутрь сено укладывали, шкуры овечьи – и в путь, следом за своими стадами! Степи в те времена разными народами кишели, и пращуры ходили по самому их краю, ближе к лесу. А вечером отыскивали глубокий овраг, разводили костер, ставили котлы и варили вечерю. Потом гасили огни, лучше быть в холоде и во тьме, чем у костра жаркого, который врагам и недобрым людям приметен. Кутались в войлок, обкладывались бараньими шкурами и ложились спать, кто – на телегах, а кто – прямо на земле. Скотину на ночь у воды пастись оставляли, а снаружи возами отгораживали, вот как мы сейчас делаем. Непременно несколько человек шли в дозор, слушали степь и шлях, и, если примечали что подозрительное, тут же будили других. Оружие у всех и во сне рядом было. И кони их не ржали, и скотина не ревела, животные будто понимали, что тихо надо себя вести, иначе враг услышит, придет.

Песню кто громко затянет – старшие цыкают, потому как песня та может Лихо накликать. Потом опять с полудня на полночь двигались, по мере того, как усыхала трава, следили, чтоб скотине зеленотравье было сочное и вода студеная чистая.

Так всю весну и лето жаркое по степи наши Деды ездили. А к осени назад ворочались, в зимовья. Осенью, когда Трезуб[22] на небе выше поднимался, приезжали Греки, меняли у Дедов скотину, тук, шкуры на горшки, ножи-ложки, вино, соль-перец да еще серебром и золотом приплачивали. Греки завсегда хитрыми были, как лисы, так и глядели, как бы с товаром обмануть-обсчитать, а юношей наших украсть и в рабство продать. Скажут, бывало: «Пусть ваши юноши скот пригонят, мы заплатим добре». Сами их накормят, а еще больше напоят вином крепким, а то еще и маку зеленого подсыплют. Утром просыпаются, бедолаги, уже на кораблях греческих плывут в железо закованные. И не увидят они больше ни отца с матерью, ни родины своей, ни сторонушки милой…

В старых книгах сказано, что были когда-то греки голубоглазыми да златовласыми эллинами, это теперь они ликом смуглы да кудрями черны. Смешались с другими народами, особенно с агарянами да израильтянами, и веру свою утратили. Совсем иными теперь греки стали, только коварство да хитрость их прежними остались. Да еще стремление Русь к рукам прибрать…


Так ехали они, слушая отца Велимира. Яркие пятна степного разнотравья порой сменяли сплошные ковыли, серебристо-серыми реками струящиеся над землей.

По весне, как только сойдет снег, степь выглядит безжизненной, лишь сухая трава лежит кругом, будто расстелили старое сено. Но вскоре степь расцвечивается всевозможными красками. Одной из первых пробуждается сон-трава. Ее крупные фиолетовые колокольчики, беловато-мохнатые снаружи, расправляют лепестки с желтой сердцевиной. Золотистыми звездами вспыхивает горицвет, и затем вся степь начинает зеленеть по-настоящему. Зацветает синий касатик и белая ветреница, голубая незабудка и желтый крестовник, мятлик и лютики.

И потом степь все время меняет свой облик, спеша дать отцвести и созреть всему, что на ней произрастает.

Сейчас за колеса телег цеплялись сине-фиолетовые «собачки» шалфея и высокие свечи румянки, усеянные темно-красными цветками. Стебель и листья ее жесткие, на ощупь шероховатые, зато толстый корень красавицы могут применять для подкраски щек, наведения румянца. Голубовато-сиреневые колокольчики и лазорево-синие цветки живокости, казалось, приветливо кивали путникам. Разные виды клеверов распускали свои белые, розовые и красные шапочки, а из низин и оврагов топорщились заросли колючего терна и дикой вишни.

Пересвисты и щебетание птиц, мирное гудение насекомых, стрекот кузнечиков, сладкие запахи трав и разомлевшей на солнце земли, прикосновения теплого ветра – все это помогало поскорее залечить душевные раны детей.

Однако впереди их ждало еще не одно потрясение.

В отряде давно закончились соль и мука. Приходилось сушить и толочь на муку корни пырея, перунова батога, кульбабы и других съедобных трав, а добытую дичину и рыбу натирать древесной золой. Но два дня тому назад беглецам удалось сговориться с жителями одной из деревень обменяться на шкуры, мед и дичину. Соль была крайне необходима для заготовки впрок охотничьей добычи, а мука или крупа – для каждодневного пропитания.

Телеги, перевалившись с боку на бок на толстом корневище, нырнули в старую, заросшую травой промоину, а затем выкатились на проселочную дорогу. Ехали сторожко, поверх куньих да беличьих шкур навалили сено, там же, на дне повозок, было припрятано на всякий случай оружие.

Вслед за двумя телегами, стараясь быть незамеченными, двигался десяток верховых во главе с Рябым – искусным охотником и звероловом.

Сидевшие в первой телеге дед Славута с бабой Ганной, а во второй – отец Велимир со Светозаром могли быть приняты за семью, возвращавшуюся с покоса. Но им никто не встретился. Оставалось проехать небольшим лесочком и подняться на холм, откуда открывался вид на небольшое уютное селение в живописной долине, должно быть, красиво тонущее по утрам в сизоватой дымке туманов.

В лесочке дед Славута приостановил лошадь, настороженно огляделся. Подъехавшие Велимир и Светозар вопросительно взглянули на него.

– Неладно, – тихо проговорил старик, – гарью пахнет…

Соскочив с телеги, он крадущимся шагом скользнул через кусты. Прошло несколько долгих мгновений напряженного ожидания. Рука Светозара, пошарив под сеном, отыскала рукоять меча и сжала ее. Прикосновение к оружию несколько успокоило. Потом впереди дважды прокуковала кукушка, это означало, что путь свободен. Баба Ганна тронула лошадей, Светозар – следом за ней. Въехав на холм, первое, что они увидели, была согбенная спина деда Славуты, который сидел у обочины, понурив голову и плечи так, будто смертельно устал от непосильной работы или получил только что сильный ошеломляющий удар. Растерянные спутники огляделись вокруг и остановились, пораженные.

С лесистого холма открывался вид на встретившееся им два дня тому назад селение с огородами, палисадами, хлевами, банями и курятниками с горластыми петухами, которое теперь обратилось в мертвое пепелище. Черные обугленные очаги, дымящиеся остовы домов и строений, вытоптанные огороды, сломанные тыны с еще кое-где оставшимися на них крынками и рубахами, вывешенными для просушки.

Десяток охоронцев, достигнув телег, также замерли на холме, молча взирая на растерзанное селение. Потом Рябой – охотник, прозванный так за пятнистое, некогда подпорченное болезнью лицо, тронул коня, и все безмолвно двинулись за ним к околице, а потом и дальше, медленно объезжая трупы людей и животных, уже начавших источать на солнце характерный запах разлагающейся плоти. Несколько собак с окровавленными мордами, завидев чужаков, подняли визгливый лай, но тут же были зарублены, а оставшиеся убежали в лес. Спешившись, охоронцы рассыпались по дворам, отыскивая уцелевших людей, но тщетно: истребление было наглым[23] и жестоким, и если кто успел схорониться в хлеву или стогу сена, то сгорел заживо вместе с ним. Печальная Мара собрала здесь кровавую жатву, учиненную злодейской рукой.

Светозару трудно было глядеть на трупы людей: кружилась голова и противно поднималась изнутри тошнота, но он старался не показать никому своей слабости. Баба Ганна утирала рукой крупные слезы и причитала про себя то ли проклятия убийцам, то ли молитву по убиенным.

Людей нужно было предать земле немедля, чтоб они не остались на растерзание диким зверям и хищным птицам.

Когда заступы снимали уже третий слой податливой почвы у края леса, издали послышались возбужденные голоса, а затем из-за деревьев показались двое из тех, что пошли заготавливать ветки орешника и жерди для сооружения носилок. Меж мужчин, понурив голову, шел юноша, может, чуть постарше Светозара. Его белые волосы были взъерошены, в очах – ни единой живой искорки, как в потухшем очаге. Испачканными в саже р


убрать рекламу




убрать рекламу



уками он судорожно прижимал к груди небольшой деревянный короб.

– Это Жилко, – сказал один из мужчин, – он из этого селения. Вчера рано утром ушел в лес за деревом, а когда вернулся… Вся его семья тут… – горестно вздохнул мужик.

Жилко отвернулся от людей, не отвечая на расспросы. Тяжело, как немощный старик, сел в траву, так что осталась видна только его белая макушка, потом и она скрылась, видно, Жилко лег на землю. Никто боле не тревожил беднягу. Только к вечеру, когда на месте погребения возник свежий курган, люди собрались подле, чтоб помянуть ушедших и разделить между собой скромную страву. Тогда позвали и Жилко проститься с родными. Совершенно убитый горем юноша все же почувствовал, что он не один тут, на страшном пепелище, и что проводили близких и односельчан по-славянски, помянув добром. Окруженный поддержкой и участием Жилко смог, наконец, выплакаться и заговорил.

Он рассказал, как вскоре, после Ярова дня, в их краях появился черноризец.

– Ходил по окрестным селениям, к новой вере призывал. Потом и к нам наведался. Старейшина наш, дед Мовчан, с жрецом Добросветом к нему вышли и долго говорили. Черноризец вначале терпеливо пояснял правильность и необходимость новой веры.

– Жалко мне вас, – качал он головой, – все ведь сойдете в Ад! Ибо не в богах деревянных сила, а в Господе Вседержителе.

Отвечал наш жрец:

– Не боимся мы Ада византийского, потому как у нас есть Навь вечная, в которой нет никому наказания. Там Пращуры наши пасут Сварожьи стада, трудятся на нивах небесных и в Перуновой кузнице. Мы же дети и внуки богов своих, потому они не могут жарить нас на вертелах, как овнов, какой же отец чадо свое мучить будет? Не гневи нас, черноризец, и богов наших не погань.

– Срам вам, язычники, многобожцы, вы не ведаете, что бог един только есть…

– Ведаем, человече! – Оборвал его кудесник. – И нет у нас многих богов – только Род многоликий. Чем же вера твоя визанская лучше нашей прастародавней? Это ты, человече, срам должен иметь, что продал веру свою грекам за пенязи, а нас не трогай… Ступай себе с миром!

Осерчал черноризец крепко, грозить стал, что коли по-доброму не окрестимся, княжеская дружина все поганское наше семя изведет подчистую. Прогнали его наши люди, да еще пообещали, если вернется, на дубовом суку вздернуть…

– Выходит, исполнил черноризец свою угрозу, – глухо промолвил дед Славута.

– Но почему? – с острой болью вскинулся Жилко. – Ведь мы никому худого не делали. Напротив, поселяне наши всей округе помогали места для рытья колодцев отыскивать, у нас почитай все с лозой управляться умели. Село наше так и называется… называлось… Лозоходы.

– Ты, видать, милок, из потомков кельчи[24] будешь, – определил отец Велимир.

– А кто это? – заинтересовался Светозар.

– Был когда-то такой народ, что с захода солнца в наши степи пришел. И была та кельча вся рыжая да белая – вот как он – старец притронулся к волосам на голове юноши. – Воевала кельча с русами. Однако потом многим из них надоела война, не захотели они следовать за царями своими, а подались к русам и стали жить с ними в мире и согласии. И почитай все были кудесниками: могли травы распознавать, воду в голой степи находить и будущее предсказывать. Они восхваляли Конскую Голову, и та им говорила, будет ли зима тяжкою или лето засушливым, начнется ли война, и с какого края враги придут. И часто кельча правду рекла, так что русы знали: лепше любую кельтскую бабу спросить, чем самим загадки решать. Умели они также оборачиваться в птицу или зверя: падают на землю, бьются об нее трижды – и вот уже бегут по степи сайгаки вольные, а в небе соколы стаей летят. И не может найти их враг, видел: была тут кельча, а уже нету… Или травы волшебной накосят, в стожки сложат, за ними схоронятся, а чужаки кругом ходят, да никого не замечают. Тому волшебству пращуры наши у кельчи учились, а потом смешались между собою, и от них новый Род пошел, который за знания их и умения «ведами» нарекают, либо «венедами». А по-кельтски вроде бы «венд» означает «белый». Оно и то, и другое верно, – отец Велимир опять ласково погладил Жилко по голове. Потом посуровел и продолжил. – Оттого и погубили вас супостаты, что пуще всего боялись ведовства вашего, которое теперь бесовством нарекают. Византийской вере народ покорный, рабский надобен. А какой раб из ведуна, что поболе князя и епископа ихнего смыслит? Опасен для власти такой человек, потому и убивают нещадно…

Некоторое время все сидели в молчании, только желваки ходили под кожей.

– Ничего, одолеем и эту напасть, – промолвил отец Велимир, – коли память свою сохраним о богах, предках, о людях наших, – жрец кивнул на свежий курган, – коли сумеем передать ее потомкам…

На небе догорала вечерняя Заря, пора было собираться в дорогу. Когда готовились отъезжать, Жилко подошел к Рябому и о чем-то тихо сказал.

– Веди! – Рябой махнул рукой остальным и первым последовал за отроком, который зашагал по тропе, уводящей в лес. Обоз и всадники двинулись за ними. Отъехали недалече и спустились к реке. Становилось уже совсем темно, Жилко пристально вглядывался в обрывистый берег, из которого торчали корни деревьев, наконец, определил:

– Тут…

Четверо мужчин с трудом отвалили огромное сухое корневище и сбросили его вниз. Туда же полетели камни, куски дерна и ветки. Когда сняли тяжелую деревянную заставу, пришлось зажечь факелы, предусмотрительно заготовленные тут же, у входа в пещеру. В их свете открылся проход, ведущий в небольшую «залу». Видимо, много лет окрестные жители брали здесь глину, прорыв глубокие ходы и целые помещения. Но теперь вся штольня была превращена в продовольственный склад, занятый кулями, коробами, бочонками и туесами со всякими припасами, предусмотрительно спрятанными людьми из селения Жилко на всякий непредвиденный случай. Теперь их больше нет. Бездыханные тела улеглись сегодня на вечный покой под земляным курганом, а души унеслись в Сваргу и радуются теперь, видя, что плоды их нелегких трудов не пропали даром, а спасут от голода других людей, помогут мужчинам не ослабеть рукой и защитить таких же, как они, женщин, детей и стариков в часы беды и опасности.

«Как все связано в мире – Жизнь и Смерть, – думал Светозар, вместе с другими перетаскивая припасы на повозки, где баба Ганна сноровисто ворочала и укладывала их плотнее. – Человек может и после смерти своей продолжать убивать живых, либо, напротив, стать им защитой и помощью…»

Внутри пещеры стоял Жилко и передавал кули, поясняя, что в них находится. От людей, освещенных факелами, падали длинные призрачные тени, и уставшему за трудный день Светозару почудилось, что это ушедшие в Навь родичи и односельчане протягивают Жилко оттуда, из темноты, свои корзины и мешочки.

Возвращались уже ночью. Тяжело груженые, ехали медленно, дремля на ходу. Короткая ночь минула быстро, и, когда бог Росич пролился в травы, стало светать. Светозар проснулся из-за того, что телега остановилась. Впереди он увидел Рябого, который предостерегающе поднял руку, к чему-то прислушиваясь. Светозар тоже навострил уши, но кроме привычных пересвистов лесных птиц ничего не определил. Еще один знак Рябого – и телеги съехали в кусты, а люди затаились в высокой траве. Только теперь стал различим приближающийся шорох, и Светозар в очередной раз подивился острому слуху охотника.

Вскоре на лесной дороге показались пятеро всадников, ехавших спокойно и уверенно. Кто эти люди? Может, княжеские дружинники, одни из тех, что уничтожили селение Жилко? Все напряглись в ожидании. Всадники приблизились. Их вид показывал бывалых в ратном деле людей: движения точны и размеренны, чувствовалось, что каждый из них готов немедля пустить в ход свое оружие, которым они были обвешаны. Одежда, лошадиная сбруя – все было прочно и ладно пригнано.

Внимание Светозара привлек коренастый воин с бритой головой, которую украшал черный с проседью оселедец. В левом ухе блестела серьга, а на поясе висели два кривых меча – по одному с каждого бока. Юноша проникся невольным уважением к неизвестному всаднику, зная, что только весьма умелые воины владеют искусством двуручного боя. Кольчужная рубаха, матово поблескивая в лучах восходящего солнца, облегала мощные плечи незнакомца. Широкая, под стать ладони, рукоять засапожного ножа торчала из левого голенища, за спиной виднелся лук и колчан со стрелами. Перед самой лукой седла на вороном боку коня висела еще какая-то плоская сума.

Всадники сразу же заметили свежий след телег, и трое из них свернули в кусты чуть дальше, а два других приблизились прямо к затаившимся Светозару и Жилко. Светозар успел разглядеть, что из плоской сумы у колена всадника торчали тонкие рукояти метательных ножей. В этот момент трое обнаружили спрятанную повозку.

– Стерегись, Микула! – крикнул один из них, с боевым топором на поясе. – Тут чьи-то лошади и телега!

В то же мгновение из-за густой орешины возник Рябой со своим охотничьим самострелом, направленным в голову ратника, названного Микулой.

– Не двигайся! – велел охотник. – И соратникам своим скажи, чтоб не баловали! Самострел мой верный бьет без промаха, а друзья, что в кустах да на деревьях хоронятся, концами каленых стрел жизнь каждого из вас стерегут!

Рябой напускал туману для острастки: самострел имелся только у него одного, и хотя беглецы превосходили незнакомцев втрое, вооружены они были слабовато, о чем чужаки, конечно, знать не могли.

Микула никак не выказал беспокойства или растерянности. Он так же невозмутимо оглядел качающиеся ветки и кусты, где люди Рябого окружали незнакомцев тесным колом, потом обратился к охотнику:

– Хто такие будете, хлопцы, и шо вам од нас надо? – спросил он мягким южнорусским говором. – Коли вы лихие люди и грабить нас надумали, то у нас ни золота, ни серебра нету…

Так они впервые встретились с Микулой. Хорошо, что обе стороны проявили выдержку и сгоряча не пустили в ход оружие. Вскоре выяснилось, что Микула с тремя друзьями бежал из острога, куда они были брошены для ожидания наказания за невыполнение княжеского наказа сжечь дотла три деревни у Большого Шляха. Охранявший их дружинник бежал вместе с ними.

– Мы с князем Святославом именем Перуна и хазар, и греков били, а теперь во имя греческой веры своих же людей класть должны? Не бывать сему, не пойдем против совести! – выразил общее мнение один из друзей Микулы.

Присутствие опытных воинов в отряде было неоценимым. Нынешняя беспокойная жизнь заставила каждого из них – будь он пахарь, скорняк, кузнец, гречкосей или плотник – становиться еще и воином, как это случалось с их пращурами сотни и тысячи лет назад, когда перед лицом врага люди становились не просто вооруженной чем попало толпой, а стройными десятками, сотнями и тысячами, где каждый знал свое место в боевом строю. И не зря чужеземцы с завистью говаривали: «На Руси что ни мужчина, то воин!»

Дружинники занялись обучением людей.

Светозар быстро сдружился с малоразговорчивым Микулой. Сколько лет он имел от роду, было непонятно, может, три десятка, а может и пять. Силой обладал недюжинной, но никогда ею не хвалился. Из-за немногословия, умения и рассудительности Микулу уважали и прислушивались к его вескому слову.

Беженцев все прибывало, и скоро это был уже довольно большой отряд. Приходили семьями и поодиночке, вели скотину: коров, быков, коней, везли на повозках нехитрый скарб, детей и овец, которые не могут бегать быстро и далеко. Пришлось собрать на одной из стоянок общее Коло и выбрать старших и воеводу, потому как без порядка в таком походе не обойтись.

Воеводой единогласно выбрали Микулу. Он поделил людей не по десяткам, а по общинам – кто откуда пришел – так было сподручнее, а каждая община выбрала себе старшего. Всего насчитывалось около двух сотен людей, из которых боеспособных мужчин было восемь десятков. Старшим кудесником, само собой, провозгласили отца Велимира. Также были утверждены костровые, конюшенные, пастухи, молочницы, заготовители дров и сена, каждому была определена обязанность в общем деле. Так было намного легче, не создавало сутолоки и лишних хлопот.

Теперь уже разбойные шайки были не так страшны, как прежде. Микула организовал дозорную службу и оборону отряда по всем законам ратного дела. Как только предоставлялась возможность, мужчины совершенствовались во владении оружием, схватках в лесу и поле, в пешем и конном строю. Только надежная служба охоронцев и разведчиков под зорким оком Микулы помогали им оставаться до поры до времени неуловимыми, поскольку ускользать от рыскавших повсюду княжеских отрядов становилось все труднее. Не один их отряд-табор старался спастись бегством от грозной кары, но не все были столь удачливы, об этом рассказывали те, кто остался жив и примкнул к отряду Микулы.

Мужская дружба с Микулой, внутренне столь близкого Мечиславу, да и внешне схожего с ним воинским чубом, оживила Светозара. А еще дружба со сверстниками: Жилко и Ивицей, каждый из которых испил из реки полынной горечи, но, тем не менее, остался жив. Молодые ростки после того, как их пересадят на новую почву, при заботливом уходе быстро входят в силу, так и трое подлетков скоро освоились в кочевой жизни. Вечером, когда уходили дневные заботы и любопытствующие устраивались у костра поближе к отцу Велимиру слушать его удивительные сказания, Жилко придвигался поближе к огню, чтоб было светлее, открывал свой короб, доставал из него резцы по дереву с красивыми роговыми рукоятками и начинал чудодействовать. Фигурки людей и животных, замысловато переплетенные амулеты-обереги либо деревянные чаши-календари с символами каждого месяца возникали, как по волшебству, из-под его рук. Для Светозара это были счастливые мгновения: уши внимали рассказам старого Велимира, а глаза не менее зачарованно следили за ловкой работой Жилко. И ему казалось, а может, так оно и было, что образы, передаваемые волхвом, каким-то чудодейственным способом перетекают в изделия, творимые его другом.

Все дивились амулету, который Жилко вырезал первым и подарил Ивице. В сложном переплетении растительно-животного орнамента, состоящего из цветов, листьев, зверей и птиц, одновременно читались и буквы. В самом центре вырисовывалась «Ж», похожая на изогнутые веточки или жука, середина которой могла читаться как «I» – «Iвiца», «Iрiй», «Iстiна». Это вплеталось в «О», не имеющее начала и конца – символ бесконечности Сварожьего мира и символ Кола – от самого великого до малого, от солнечного и небесного – до того кола, на которое они собираются, чтобы решать свои вопросы. Еще «О» можно толковать как «Оберег», «Огонь», «Отчизна» – то, что ближе всего и дороже человеку, о чем он всегда хочет помнить и нести в своем сердце. «Ж», наложенное на «О», давало две буквы «В», глядящих в разные стороны, как два дозорных Витязя, стерегущих мир от Войны, или как два мудрых Ворона, напоминающих людям о Всевышнем и Вечности. Далее, в скрещении линий, проявлялось «Т» – Труд, Творец, Твердыня. И все вместе читалось как «ЖIВОТ», то есть Жизнь, объединяющее все входящие в него понятия и значения.

Будучи вдалеке от дома, человек, имеющий такой амулет, владел магической силой родных мест, людей, животных, Богов и Пращуров, их заветов, обычаев, мироощущения, а по сути – и всей Руси. Это наполняло его силой и уверенностью, делало стойким и выносливым в любых тяжких испытаниях и оберегало от уныния, отчаяния, а порой, и смерти.

Даже старый Велимир дивился мастерству Жилко, а тот отвечал, что режет по дереву, сколько себя помнит. Только дело не в нем, а в резцах, которыми владели отец его и дед, а тому они достались от прадеда, который был к тому же кудесник, и резцы эти заговоренные, потому, когда он, Жилко, трудится, то часто сам не ведает, что у него выйдет, это отец и деды руки его направляют, вот и получается так складно.

– Сам я ни в жизнь такой красоты не мог бы сработать! – уверял Жилко.

Так ли это было на самом деле, кто знает, только Светозар каким-то подспудным чутьем, «третьим зраком» ощущал исходящую от оберега, сработанного его другом, такую же силу, какую источал Перунов знак Мечислава на его груди.

Ивице оберег, несомненно, тоже помог. Он вернул ей первую улыбку и благодарный взгляд, подаренный Жилко. Созерцая сложные переплетения, читая вплетенные в узор буквицы, она отрешалась на некоторое время от ужасного прошлого и начинала воспринимать себя частицей всеобщего единения, причастной к вечному движению Жизни. И тогда к ней приходило ощущение мира и покоя, даруя новые силы.

Глава седьмая. Посвящение в воины

 Сделать закладку на этом месте книги

– Не перекладывайте, люди, на плечи богов свои каждодневные чаянья. Боги дали нам Покон Прави, и мы, дети их, сами должны решать, как нам быть. Как ведется на Руси уже много тысяч лет, пусть Коло вынесет свой суд, и то, что будет решено, станет истинным… 

Волхв Велимир 

Огонь, весело гудя, поглощал сухие ветки и коряги, время от времени выбрасывая в черноту ночи россыпи искр, что подобно стайкам светлячков носились в воздухе и угасали. Ветер запускал свои невидимые персты в кроны деревьев и шелестел ими вверху, а тут, в укромной лощине, было тихо, дым от костра уходил вверх и не лез в глаза сидящим вокруг мужчинам. Женщины хлопотали по своим делам и укладывали детей спать на возах, подстелив душистого сена и укрыв свиткой либо кожухом.

В этот вечер отец Велимир не рассказывал свои байки, и Жилко не доставал с телеги заветный короб. Мужчины, собравшиеся у костра, молчали и думали тяжкую думу. Потрескивали сучья, иногда всхрапывали из темноты кони, да еще время от времени голосами ночных птиц перекликались дозорные.

Нынче должна была решиться дальнейшая судьба отряда.

Три дня тому назад лесные и степные обитатели внезапно взбудоражились. Навстречу стали бежать лисы, волки, скакали зайцы, летели птицы – верный знак, что впереди что-то случилось. Это мог быть пожар, либо передвижение большого количества людей. Через некоторое время действительно появился дым, но он не растекался кругом, а тонкой струйкой тянулся вверх. За ним появился другой, третий. И беглецы поняли, что это жгут сигнальные дымы, предупреждающие о нападении врага. Вскоре за зверьем появились первые повозки с людьми, которые кричали:

– Куда едешь, заворачивай, не вишь, что делается!

– Что стряслось? – спросил Микула.

– Печенеги идут, со стороны Сулы и Хорола надвигаются!

– А много их?

– Тьма-тьмущая! Из Киева и Чернигова дружины наши вроде вышли на перехват, да что они сделают без князя…

– Как, разве Владимир не в Киеве?

– Да, бают, к варягам опять за море подался войско собирать. В сих постоянных войнах с печенегами сколько людей уже полегло, да еще шесть тысяч лучших ратников грекам отослал, новых теперь пока наберет…

– Как грекам? На Визанщину?

– Ну да, царям Василию с Константином в подмогу. Они князю нашему – сестру свою в жены, а он – лепших воинов русских на защиту ихней империи, гори она ясным пламенем! Так что только малые дружины для обороны градов остались… Они объединиться решили, да народное ополчение собрать, чтоб не пропустить степняков за Непру-реку…

– А вы что же?

– А мы люди не ратные, спасаться надобно. Ну, заворачиваешь, или пропусти, дай дорогу!

Земледельцы, скотоводы и ремесленники из окрестных селений решали этот вопрос каждый по-своему: кто пошел в ополчение воевать против супостата, кто, побросав в телеги нехитрые пожитки и посадив семью, спешил покинуть место предстоящего сражения; иные спасали стада коров и быков, угоняя их подальше в укромные места.

Отряду Микулы предстояло сделать свой выбор, для чего и собрались люди на Коло, чтобы держать совет.

Худой мужик в латаной рубахе, суконных портах и старых опорках встал, сутулясь, как будто сама темнота давила на его костлявые плечи, промолвил:

– Мы не токмо за свои головы печемся, а про детей своих и женок наперед думать должны. Как станем мы супротив печенегов? Перебьют нас, на кого родные останутся? А то и в полон угодят… Я мыслю, уходить надобно поскорей. Что печенеги, что княжеские дружинники, и от тех, и от других несдобровать…

Худой мужик опять понурил голову и сел на колоду.

– А что, пущай княжеская дружина с печенегами разбирается! – раздались несколько голосов.

– А коли не остановит степняков дружина? – спросил кто-то из задних рядов. – Пойдут они по Руси гулять, таких же, как наши, жен и детей сиротить…

Вновь воцарилось тягостное молчание.

Тогда поднялся Микула и заговорил, взвешивая каждое слово.

– То так, что гридни княжеские нам не товарищи, может, кто из них наши хаты палил, родных убивал да калечил. Однак и степнякам волю давать, чтоб землю русскую грабили, тоже не дело. Слыхали ж, князя нету, дружин мало, и надеяться не на кого, кроме как на самих себя. Все мы тут, – он обвел широким жестом, – с разных земель, от Буга-реки и Роси, с земель Киевских и степей Таврийских, люди полянские и древлянские, – всех нас собрало одно Лихо, и идем мы к полуночи, от беды спасаясь. Выходит, что утекаем, а землю свою русскую на разор степнякам оставляем…

Мужики загудели, как потревоженный улей.

– Что ты нам скажешь, отче? – обратился Микула к старому Велимиру.

– Волхва! Волхва! – подхватили голоса, – пусть у богов совета испросит, как быть?

Седой, как лунь, отец Велимир сидел на колоде в своей длинной холщовой рубахе, обеими руками опершись на посох и, положив на них подбородок, казалось, дремал. Глаза его были прикрыты.

Когда все взоры обратились к нему, волхв открыл глаза, устремил взгляд в огонь, и в зрачках его заплясали отблески желтого пламени. Он не поднялся по праву старейшин, но голос его прозвучал спокойно и ясно:

– Не перекладывайте, люди, на плечи богов свои каждодневные чаянья. Боги дали нам Покон Прави, и мы, дети их, сами должны решать, как нам быть. Как ведется на Руси уже много тысяч лет, пусть Коло вынесет свой суд, и то, что будет решено, станет истинным…

Микула опять спросил:

– Тогда каким будет твое слово, как старейшины?

– Враг пришел на землю нашу. Разве мало вы видите знаков беды? Как убегают звери и улетают птицы, как дымятся пожарища, обращая селения и посевы в пепел. Тут, по-моему, надо один совет держать: как дружине подсобить, и самим не пропасть. А что мало нас, так из капель моря складываются, еще люди найдутся. И действовать надо не только силой, но и умением, смекалкой воинской. Смогла же одна баба Огуда верх над всеми мужиками взять?

Многие заулыбались, вспомнив старинную байку, что рассказывал Велимир. Коло оживилось. Выступать стали охотнее, спорить жарче. А когда начали считать голоса, почти все руки потянулись вверх, вынося окончательное решение.

Вскоре лагерь пришел в движение. Тишина нарушилась говором, звяканьем доставаемого из походного обоза оружия. Завжикала сталь по точильным камням, многие мужчины, готовясь к бою, по древнему обычаю пращуров обривали головы, оставляя на темени только длинную прядь волос – оселедец.

Потом все снова собрались в круг у сверкающего угольями костра. В центр поляны вышли те, кого сегодня должны были посвятить в воины. Среди молодых парней были Светозар, Жилко и еще несколько юношей, общим числом девять человек.

Когда на Коло отец Велимир объявил о посвящении, Светозара охватило сильное волнение. Перед очами вновь явственно возникли подробности той первой стычки, о которой ему никогда не забыть, так как оплошал он в ней изрядно.

Случилось это в самом начале похода, после всех печальных событий: уничтожения воинской слободы и гибели Мечислава, когда Светозар еще не вполне оправился от горя.

Чтоб не ехать по самой жаре, был сделан дневной привал. После полудня вернулись дозорные и сообщили, что путь впереди свободен, но следует поторопиться, успеть засветло пройти немалый прогон. Стали живо собираться, а когда повозки двинулись в путь, выяснилось, что две последние телеги со съестными припасами запаздывают. Дородная и крикливая баба Ганна – коструня и повариха – уперев руки в бока, стала громогласно высказываться, что есть все горазды, а как помочь собраться, так некому.

Светозар с Ивицей соскочили с отъезжающей повозки и принялись помогать бабе Ганне и возничему другой телеги деду Славуте укладывать кухонный скарб. Общими усилиями кое-как управились, и дед Славута, посадив под козырь своей телеги Ивицу со Светозаром, взял под уздцы одну из лошадей, а баба Ганна – другую. Пока возились, головной обоз уже скрылся за холмом.

Дед Славута вывел лошадь на дорогу и намеревался взобраться на передок телеги, как вдруг перед ним возник невесть откуда взявшийся здоровенный чернявый мужик. Одной рукой он выхватил поводья, а другой ударил возницу в лицо. Старик даже ойкнуть не успел, как отлетел в кусты. Чернявый мужик стал разворачивать телегу, а его подельники – один кряжистый и низкорослый, а другой худой, в засаленной одежде с выбитыми передними зубами – ухватились за другую телегу, осаживая вздыбившуюся лошадь и тесня растерявшуюся от неожиданности повариху.

– Эгей, Осмол! – окликнул беззубый чернявого, шипя и присвистывая при разговоре, – тут кули с припасами и баба, они нам сгодятся, а?

– Еще как сгодятся, – весело прогудел чернявый, довольный легкой добычей. – Подсоби-ка ей, Свищ, сесть в повозку, чтоб ножки не натрудила, да руки свяжи про всякий случай!

Дружки расхохотались, а чернявый в это время заглянул под козырь и обнаружил там подростков. Светозар почувствовал, как крепкая рука ухватила его за ворот рубахи и вышвырнула вон из телеги, как щенка. Он едва успел пригнуть голову и округлить тело, чтоб не зашибиться, катясь колесом в колючий терновник. А чернявый, которого дружки именовали Осмолом, уже опять заглядывал вглубь, говоря:

– Да тут он не один, еще кто-то хоронится, ну-ка…

Светозар вскочил и ринулся было вперед, но сильный удар в ухо снова опрокинул его на траву. Кроме растерянности, еще и тягучий страх стал растекаться по мышцам и суставам, которые вмиг предательски ослабели, а колени и пальцы рук начали противно подрагивать. Он чувствовал, что делает все не то и не так, как нужно, и от этого волновался еще больше.

Молодой разбойник, влепивший Светозару добрую затрещину, спокойно шагнул к нему, чтоб добавить еще пару раз по ребрам, для верности. Светозар крутнулся на спине и встретил его ударом двух ног в щиколотку. Потеряв равновесие, противник упал, и юноша набросился на него, нанося удары, которые, однако, были такими слабыми и неточными, что не лишили разбойника чувств, а лишь расквасили ему нос.

– Отпусти! Отпусти меня! – донесся испуганный крик Ивицы, которая изо всех сил вцепилась в козырь, а чернявый мужик тянул ее за руку.

Светозар метнулся к ним и с разбегу ударил мужика в подколенный изгиб. Тот осел на пятки, но тут же выхватил из голенища засапожный нож и, как озлобившийся зверь, пошел на подростка. Молодой с разбитым носом преградил путь сзади, а чернявый, зарычав, уже поднял свой широкий нож с заостренным концом. Он на миг застыл в этой позе, а потом вдруг переменился в лице, будто удивился, и рухнул, как подсеченное дерево, на землю. Вместо него перед Светозаром предстала разъяренная баба Ганна с толстым железным вертелом в руках, на котором поджаривали дичину или вешали над костром тяжелый медный котел с варевом. Расправившись с чернявым, Ганна стала надвигаться на молодого, который, утирая кровь из разбитого носа, попятился от «скаженной бабы». От Ганны действительно исходила такая решимость и ярость, что даже без вертела в руках она была страшнее грозовой тучи.

– Ах, вы ж розбышаки проклятущие, шо удумалы! Честных людей грабуваты та диточок каличиты. Усих зараз повбываю!

Светозар оглянулся в сторону второй телеги. Беззубый стоял на коленях, покачиваясь из стороны в сторону, и громко стонал, держась за челюсть. Низкорослый удирал в лес, прихватив с собой куль гречки. Молодой с разбитым носом, увидев, что Светозар подобрал выпавший из рук Осмола засапожный нож, а гром-баба с тяжелым вертелом уже близко, развернулся и, как заяц, борзо помчался через кусты, только треск и шелест раздавались в лесных зарослях. В это время на дороге появилось еще несколько разбойников. То, что они увидели, лишило их на некоторое время дара речи. Четверо их дружков должны были забрать две телеги у бабы и старика, чего проще? Вместо этого чернявый Осмол лежал ничком, не подавая признаков жизни, Свищ стоял на коленях, мотая головой и мыча что-то нечленораздельное, двух других и вовсе не было видно. Возле повозок возвышалась грозная баба с тяжелым железным прутом в крепких руках, и стоял отрок с ножом. Из телеги выглядывала перепуганная дивчина.

Послышался топот копыт.

Дед Славута, выползший из кустов, узрел всадников и отчаянно замахал руками:

– Сюда, скорей! Они тут!

Эти крики вывели искателей легкой наживы из оцепенения. Увидев быстро приближающихся вооруженных конников, они, не сговариваясь, кинулись врассыпную и вмиг исчезли в зарослях. Старик подбежал к своей телеге, остановился, запыхавшись, подхватил повод и еще раз крикнул всадникам:

– Вон туда побегли разбойники, дожените их, хлопцы!

Когда настигли своих и посыпались расспросы: – Что случилось, почему замешкались, кто кричал? – дед Славута и баба Ганна принялись рассказывать о происшедшем, живописуя подробности.

– Як оти двое хотели воз повернуть, я спочатку растерялась, а потом такэ зло взяло. Тому щербатому, шо хотив мэнэ связать, як дала, проклятущому, по щелепу, так вин и хрустнул. Розбышака вжэ ни крычаты, ни лаятысь нэ миг. А я взяла з возу железяку, хотила другого прыложить, та вин утик. А тут дывлюсь, той здоровенный на дыты


убрать рекламу




убрать рекламу



ну з ножэм идэ, то я його от души приласкала…

Все смеялись, подзадоривая Ганну.

– Те лихие люди деда Славуту благодарить должны, если б не стал он кричать: «Сюда! Сюда!» – то и им бы по ребрам перепало!

Вечером у костра дед с бабой, ставшие героями дня, охотно повторяли свой рассказ и хвалили Светозара, описывая, «як дытына сражалась с бандюгами».

Светозар незаметно ускользнул в лес и там дал волю слезам. Он плакал от злости за свой страх и растерянность, от обиды, что делал все не так, как учил Мечислав, и ему было нестерпимо стыдно. Сколько в мечтах воображал себя грозным воином, неустрашимым буй-туром! А случилась самая заурядная драка с бродягами, и он спасовал! От этой мысли слезы начинали течь еще обильнее.

Долго лежал он на траве, долго горело лицо, и рыдания сотрясали тело, пока, наконец, не вышла основная часть внутренней горечи.

– Прости меня, дедушка Мечислав, – прошептал отрок пылающими устами, – я исправлюсь, клянусь, вот буду землю перед тобой есть!

Он взял щепоть земли, положил на язык и медленно прожевал. Лучше умереть, чем еще раз спасовать перед неприятелем и пережить такой позор! Светозару даже захотелось, чтоб такой момент наступил поскорее, уж тогда он покажет себя! Отрок поднял палку, представив, что это меч, и стал махать им, крутить «восьмерки» и рубить воздух, наступая на невидимого врага.

– Вот так! На тебе, получи!

Он не сразу услышал шорох сзади, а когда обернулся, увидел Ивицу. Лик его нахмурился.

– Зачем ты здесь? Кто тебя просил меня искать?

– Я не искала, – тихо ответила девочка, – просто пошла в эту сторону. Вечерять зовут… – добавила она и робко взглянула своими русалочьими глазами.

Светозару стало неловко оттого, что он нагрубил ей, которой пришлось так много пережить, и сердце его смягчилось.

– Ладно, пойдем, – примирительно буркнул он.

Когда деревянные ложки выскребли последнее варево из котла, и баба Ганна пошла его мыть и чистить песком с золой, кто-то из мужиков пошутил:

– Да разве то занятие для нашей Ганны? Ее воеводою поставить, не меньше!

Сидевший рядом отец Велимир ответил:

– О, то, хлопцы, не дело, когда бабовщина верх берет. Послушайте-ка, что я вам про Дедовщину и Бабовщину расскажу…

Узнав, что старый Велимир будет рассказывать «про старовину», у огня собрались дети, отроки, да и старшие все, кто не занят был и в дозоре не стоял. А Ивица со Светозаром поближе подобрались: уж очень складно дед Велимир всегда рассказывал, так что про все на свете забывалось.

– Было то, детки, давно, – начал старец, – в такие прадавние времена, которые уже и сами от старости выцвели и стали, как колода позеленевшая. В те часы Пращуры наши деду-Ладу кланялись.

– А почему Ладу, а не Перуну? – раздался тоненький детский голосок.

– Мы сейчас Перуну честь воздаем, потому что живем в беспокойные времена, то там, то сям войны случаются, и мы просим у Перуна защиты и победы над врагами. А тогда войн не было, мирно люди жили, и главное, чтобы Лад был в их родах и семьях. Так вот, как-то по весне старейшины начали землю делить: где овец пасти, где какому роду скотину гонять, коней, коров. Делили так, да поругались, каждому казалось, что у соседа трава зеленей и вода чище. Спорили они так и день, и три, и пять, и все не могли до ладу дойти. А старшим тогда дед Углай был, который вместо того, чтоб других мирить, сам громче всех спорил. И вот тогда баба одна, что звалась Огуда, на нашу Ганну схожая, стала других баб укорять: и чего, мол, вы на мужиков глядите, неужто сами ладу не дадите? И стала их непокорности научать, чтоб сами за ум-разум брались. Послушались ее бабы, наварили браги и мужиков своих напоили. А когда те на возы спать поукладывались, забрали у них бабы сабли да мечи, да ножи с копьями, да луки со стрелами. И стали бабы сами скотину стеречь, а ночью дозорами шли в степь, и у костров стояли, огонь храня.

А на Зорьке ранней мужики просыпались, мечей своих хватались, да не находили, и видели, что бабы их кругом с оружием ходят. Стал тут дед Углай на баб ругаться, да прогнали его бабы, побили плетьми жильными, мечами на воз загнали. И других мужиков так же настращали. А потом погнали на речку горшки мыть, потом – коров доить, молоко на солнце осуривать. Потом щавель на борщ собирать, траву-калач и лебеду белую, корни копать, водой мыть и чистить, на огонь в горшках ставить. Покорялись мужики бабам, все делали. Солнце уже на полдень пошло, а еще и не снедали. Когда ж обедали, борщ несоленый был и недоперченый. Пошла баба Огуда на них кричать. После обеда шерсть-волну чесать заставила, нитки прясть, потом коров перегонять, телят поить, идти на реку рыбу ловить. Идут мужики, прямо плачут: «Что за жизнь пошла со злой бабой, и на кого мы стали похожие? Та ж работа бабья проклятая, ни минуты покоя с ней нету и отдыха! Детей надо стеречь, кормить, пеленать, забавлять, качать, чтоб не плакали».

Поднялись, было, мужики на баб, да крепко побили их бабы. Углай-деда осрамили, штаны с него сняли, так водили, а потом на бугре мечом голову напрочь сняли. И других мужиков несколько было побито насмерть.

Пришлось мужикам покориться, баб слушаться. И долго так было, пока дети не выросли, мужчинами стали. И не захотела молодежь старой бабе-Яге подчиняться. Сговорились однажды и ночью ту бабу Огуду-Ягуду убили. У других баб мечи отобрали, посорочь выпороли плетьми и заново детьми заниматься заставили, а также коров доить, молоко на-суръ ставить, волну сучить, да борщи варить. Так и кончилась наша Бабовщина. При Дедах-Родичах опять пошла жизнь вольная: мужики ходили с мечами у пояса, а бабы возились с рогачами да кочергами и дела свои женские исполняли, а мужей строго слушались. По сей день та Бабовщина вспоминается. Да как петуху цыплят не водить, так мужику юбки не носить, а бабам в штанах не ходить, а наденет какая – в плети ее! Чтоб свое бабье дело делала, а хвостом на людях не крутила. Забылось то дело давнее, и Бабовщина забылась совсем, а Дедовщиной до сих пор Русь держится. Так-то вот, детки, тут и сказке конец. А теперь спать ложитесь, да друг с дружкой никогда не сваритесь!

Тогда впервые Светозар услышал эту дедову байку про бабу Огуду-Ягуду. А сегодня при упоминании о ней ожили в памяти все подробности того крайне неприятного дня. Посему не сразу дошел до него смысл сказанного на Коло: завтра будет бой! И не с какими-то разбойными мужиками, а битва с настоящим врагом, чужеземцем, может быть, смертельная. И она, эта битва, решит: станет он воином, достойным Мечислава, или нет.

Отец Велимир подошел к самому краю кострища. Раздуваемые ветром угли вспыхивали и переливались, как будто посреди поляны горело уменьшенное отображение усыпанного звездами небесного свода.

Волхв воздел руки к опрокинутой чаше блистающей Сварги и провозгласил:

– Батюшка-Перун, Отче наш! Завтра сим юношам идти в сечу жестокую за землю нашу, за дело правое. По обычаю древнему, дедовскому, хотим посвятить их в воины, коим ты Защитник и Покровитель.

Голос волхва окреп, зазвучал сильнее, проникая в души тех, кто находился вокруг, и заставляя их сердца сливаться в едином биении.

– Скажи, Отче, слышишь ли ты нас и готов ли принять наши жертвы? – прозвучал призыв волхва и вновь смолк в долгой паузе.

Все затаили дыхание, казалось, что стихли даже звуки ночного леса. Только вверху беззвучно трепетали звезды, похожие на светящихся мотыльков. Вдруг среди неправдоподобной, натянутой до звона тишины послышался могучий шум верхушек деревьев. Сильный порыв ветра встряхнул их так, что вниз осыпалось несколько сухих веточек. Дуновение ветра скользнуло вниз и заставило угольки костра ярко вспыхнуть, на несколько мгновений осветив застывшую фигуру волхва с воздетыми руками и сосредоточенные лица посвящаемых юношей.

– Услышал… Услышал! – прошелестело сразу несколько голосов.

Старец сделал знак рукой. Микула, взяв остро отточенную саблю, подошел к Светозару, Рябой охотник – к Жилко, и к остальным юношам подошли старшие мужчины, держа в руках кто саблю, кто кинжал, кто остро отточенный засапожный нож. В костер полетели сухие ветки, пламя взметнулось выше, осветив не только стоящих вблизи, но и плотное коло людей вокруг поляны.

Юноши опустились на правое колено, а старшие остро отточенным лезвием быстро и умело обрили их головы, оставив только по пучку волос на темени по давнему обычаю русов, потомков тех ойразов-ариев, которыми сам Сварог правил, когда на земле живым богом был. И он голову так же брил, и носил в ухе серьгу с синим камешком, и всем русам говорил так делать. Потому как, ежели убьют враги руса, отрубят голову, то по серьге и оселедцу ее распознать можно, с поля боя вынести и похоронить в кургане, либо развеять прах над чистым полем и справить Тризну славную с почестями, ибо душа руса в его голове находится. Умом русич с богами общается, умом ведает обо всем сотворенном. Велик Оум божеский! Но русский Оум един с ним, потому русичи творят и говорят вместе с богами и пращурами, сливаясь с ними в единую Правду.

Юноши, продолжая стоять на колене, держали в левой руке свои только что обритые волосы. Старшие мужчины возложили им на правое плечо боевое оружие, и все воины вслед за отцом Велимиром повторяли слова молитвы Перуну:

– Обращаемся к Тебе, боже! Ты даешь нам испить сурьи смертной, и на врагов грядешь, и побиваешь их своим мечом-молнией. Искрами и светом ослепи их очи и нашли на них ночь, лишив дневного сияния. Тебе, Перуну, о том молимся, чтобы избавил нас от вражеских грабежей! Ты приходишь в тот день, когда хочешь, а убиенных к себе призываешь. Ты гремишь над нами, и это сила Твоя воистину оплодотворяет поля наши, и дожди с грозами проливаются на них. И оттого мы имеем благо, яко следуем воле Твоей. И, провозглашая Тебе славу, говорим, что Ты благ и Податель всех благ наших. И мы будем верны Тебе до конца, славя Тебя, ибо Ты Отец наш навеки и пребудешь им во все дни! [25] Клянемся Тебе и Пращурам славным, землю русскую кровью полившим, что не посрамим ваших имен ни трусостью, ни малодушием, ни изменой. В знак верности нашей, в залог души и тела прими в жертву власы мужей сих, что отныне становятся воинами Твоими!

С этими словами все посвящаемые бросили пучки своих волос в жаркие угли костра, повторяя:

– Прими, Отец-Перун, жертву сию, помоги и защити в битве правой за землю отеческую!

Раздался треск, и легкое облачко дыма унеслось в черное звездное небо.

С каждым словом молитвы, произносимой волхвом, все собравшиеся чувствовали в душе рождение единой, могучей и неодолимой силы. Когда же волхв закончил молитву и повернулся к посвящаемым, их волнение настолько усилилось, что они почти перестали видеть окружающее и внимали лишь голосу Велимира, всецело подчиняясь ему. Прикажи он им сейчас пройти босиком по горящим углям, каждый сделал бы это, не колеблясь, и многие даже не ощутили бы жара и не получили ожогов.

– Примите же боевое оружие – символ доблести предков ваших. И пусть перетечет она в ваши мышцы и ваши души, и не оставит места страху, мелочной злобе, зависти, подлой мести и жалкой трусости. Помните, кто предал дело Прави, тот не достоин умереть от Меча, его удел – топор, каким хозяйки отрубают голову курице. И нет места ему в Ирии на полях Свароговых, и нет места в войске Перуновом! Бросив власы свои в огонь, вы дали знак Отцу, что готовы встать в ряды защитников Прави. Поднимите же мечи к небу. Нелегко это будет сделать, но сумейте отрешиться от слабости, чтоб получить благословение Перуна и стать его воинами!

Слова волхва звучали уже не в ушах, а где-то в самом мозгу. Протянув руки раскрытыми ладонями вверх, Светозар принял меч, который так же на вытянутых руках передал ему Микула. Меч показался невероятно тяжелым. Прикоснувшись сухими устами к его гладкой полированной поверхности, Светозар начал вставать с колена, одновременно поднимая меч навстречу звездному небу. Тяжесть оружия, казалось, удесятерилась, мышцы на руках и ногах напряглись, как струны. Когда лезвие было уже на уровне глаз, Светозар почувствовал, что поднять его выше больше нет сил. Если он сейчас опустит клинок, это будет обозначать, что он еще не готов стать воином. Никто не станет смеяться и никогда не вспомнит об этом, но куда потом деваться от стыда перед самим собой? Еще одно усилие – пот заблестел на висках, руки задрожали от напряжения, меч приподнялся вверх еще на палец, не более, на полированном лезвии заиграли блики огня.

«Сила тела человеческого имеет пределы, а где кончается сила Оума божеского – никому неведомо. Вот рубишь ты, к примеру, сук, а силы в руке не хватает, так собери силу мысли и пусти чуток впереди меча – отчленит сучок, как не бывало!» – голос Мечислава прозвучал внутри так ясно, будто они сейчас сидели, беседуя, на Перуновой поляне.

Светозар собрал сгусток мысли и послал его вверх, за ним взметнулись руки с мечом. Все невидимые нити и верви прошлого, что держали его руки, что связывали с былыми ошибками, обидами и горестями – все они будто разом лопнули, и меч легко простерся над головой, а перед очами вспыхнула бело-голубая молния.

Когда Светозар вновь обрел способность видеть и слышать, он оглянулся вокруг и заметил, как заговорили, задвигались и заулыбались люди, а к каждому из юношей направилась девушка, неся пояс и ножны. Увидев сияющие глаза Ивицы, Светозар понял, что ему не почудилось: Перун принял его. Юноша опустил меч, опоясался и вложил его в ножны. Теперь он мужчина, защитник, воин.

Посвящение прошли все девятеро.

По такому случаю отец Велимир повелел открыть хранившийся у него кувшин старого хмельного меда, который он тайно берег для какого-либо значительного события.

– За новых воинов, да хранит их Перун! – провозгласил он и плеснул в огонь жертву богам.

Люди трижды прокричали «Слава!» посвященным юношам, и сила выдержанного меда заиграла в их очах радостью и задорным блеском.

Этой же ночью лагерь переместился. Повозки, скот и прочий скарб были надежно спрятаны в глубине леса, куда вряд ли сунутся кочевники.

Мужчины легли спать с оружием под рукой. Светозар, сжимая рукоять Мечиславового меча, быстро окунулся в молодой и здоровый сон.

Глава восьмая. Сеча

 Сделать закладку на этом месте книги

А Жаля с Кариной стенали над убиенными и плакали так горько, как, может, никогда еще не рыдали. Ибо они видели не только смерть русов на этом поле, но и конец веры исконной, самими богами завещанной. Видели ослабление Руси и многую кровь, пролитую в междоусобицах, когда брат восстанет против брата, и будет заключать союзы со злейшими врагами против собственных сыновей, отцов и сородичей. И те, павшие, уже не услышат плача Жали и стенаний Горыни, и Перуница не принесет им питья бессмертия, ибо падут они в войнах неправых, братоубийственных. 

Утренний туман стелился над изгибом реки, то тут, то там запутывался клочьями в прибрежных кустах, причудливым белесым змеем растекался по низинам и балкам.

Неширокая река, вынырнув из леса на открытый степной простор и, словно испугавшись бескрайней шири, еще некоторое время текла по краю, прижимаясь к деревьям, затем устремлялась вдаль, но, пропетляв между холмов и описав огромную подкову, она вновь убегала в спасительный лес к его прохладным теням и живительным родникам.

Русская дружина расположилась как раз внутри этой голубой подковы, которая охватывала тыл и фланги, а дальше с одного бока темнел лес.

Уже роса испарилась со шлемов и кольчуг ратников, которые стояли, выстроившись в боевой порядок, и смотрели вперед, где на расстоянии трех полетов стрелы чернело войско печенегов. Противники несколько часов – с самого рассвета – стояли друг против друга. Печенеги не ожидали, что урусы смогут выставить такую организованную дружину. Они знали, что хан урусов занят введением новой веры, зачастую карает своих, земли его ослабли и можно совершать набеги на беззащитные селения и грады. Печенегов было больше, чем русов – около тьмы сабель против пяти-шеститысячной русской дружины, часть которой состояла из наспех собранных ополченцев. Однако они не впервые встречались на поле брани и знали, сколь стойко и бесстрашно могут сражаться эти воины. Русы же ожидали: может противник, встретив заслон, уйдет сам, и все обойдется без лишней крови.

Уже туман растаял под лучами солнца, становилось жарко, а печенеги не уходили и не начинали боя. Спустя еще полчаса передовой разъезд вражеских лучников закружился в «карусели»: они приближались по дуге к русским войскам на расстояние полета стрелы, один за другим выпускали по нескольку железноклювых посланцев, затем уходили, и все повторялось сначала.

Дружинники только прикрывались от стрел щитами. Большие червонные щиты, закругленные сверху и заостренные книзу, размером почти в человеческий рост, которые держали первые ряды воинов, надежно закрывали людей.

Вдруг что-то изменилось в порядках печенегов. Лучники, как сухие листья, гонимые ветром, разлетелись в стороны, давая дорогу ревущей, кричащей, гикающей и свистящей лавине конников, которая, разворачиваясь полумесяцем, мчалась навстречу русской дружине.

Степняки летели, приникнув к шеям своих быстроногих скакунов, кто, обнажив кривую саблю, кто, выставив копье, набирая все большую скорость и размах. Загудела, застонала земля, прогнулась под дробью десятков тысяч копыт. Живой вал слившихся воедино коне-людей катился навстречу, и казалось – ничто, никакая сила не сможет остановить его, и он в яростном диком порыве сметет и растопчет все на своем пути. Сама разъяренная Смерть летела на русов, и многие, позабыв в эту страшную минуту, что они уже не поганые, а христиане, шептали молитву Перуну и призывали на помощь всех Щуров и Пращуров.

Стрелы летели теперь непрерывно. Русские лучники отвечали врагу, с невероятной меткостью разя всадников и лошадей. Тяжелые русские луки били дальше легких печенежских, их каленые стрелы пробивали не только кожаные печенежские рубахи со стальными пластинами и прошивали деревянные щиты, но могли уязвить даже броню викингов. Видимо, еще со времен войны с Римом и его закованными в железо легионерами были придуманы русами эти «бронебойные» луки. Но таких было мало, стреляли в основном из обычных.

Падали люди и лошади, задние ряды давили передних, топтали упавших – мертвых и еще живых. Выносливые и сильные кочевники, прискакавшие на своих неутомимых конях, чтобы жечь, грабить и брать в полон тех, кто пахал и сеял, пас скот, строил жилища, эти выносливые люди могли так же пасти свой скот, растить хлеб и вести торг. Но им казалось, что легче и проще отобрать чужое силой, и теперь они сами гибли под стрелами и убивали тех, кто вышел защитить свою землю, потому как насилие и неволя – самое худшее, что только может быть на свете для русов, никогда не бывших ничьими рабами.

Когда лавина печенежской конницы достигла линии русских лучников, те проворно скрылись за рядами кметов – ополченцев, набираемых «от сохи» из простого народа и проходящих соответствующую воинскую выучку. Однако почти половина нынешних ополченцев не была опытными воинами, тут собрался разноплеменной люд, кто только умел держать в руках оружие и хотел сражаться с врагом. Их основным вооружением были легкие копья-сулицы, пики, рогатины, которыми они ощетинились навстречу вражеской коннице. В последний момент, когда расстояние сократилось до нескольких десятков шагов, кметы вдруг проворно выбросили перед собой деревянные щиты, утыканные заостренными кольями, которые успели сделать за эту ночь. Первые лошади «ударной волны» споткнулись, взвились на дыбы и чуть задержали напор атаки. Но тут же прорвалась следующая волна, и недостаточно расторопные или чуть замешкавшиеся лучники и кметы пали, сраженные печенежскими саблями. Натиск был так силен, что ряды кметов вогнулись, и первые из них были изрублены и растоптаны почти полностью. Прочнейшие древки ломались, как хворост, лошади истошно ржали и метались, обезумев от боли и крови, сбрасывая седоков. Грозный кочевник, с детства привыкший сидеть в седле, оказавшись на земле, становился более уязвимым и падал под ударами топоров либо засапожных ножей, если до этого не был поднят сразу на несколько копий.

Лучники и самострельщики продолжали разить конного противника, посылая меткие стрелы поверх голов соратников с расстояния буквально в десяток-полтора шагов.

Крики людей, ржание и храп животных, свист стрел, грохот щитов, звон мечей, команды, подаваемые с обеих сторон десятниками и сотниками своим воинам – все слилось в единый невообразимый гул, гул пиршества смерти. Уже не было безудержно несущейся конницы и атак лучников, началась драка, бой, сеча. Кметы, оставшиеся без сулицы или рогатины, тут же пускали в ход припасенные боевые цепы, топоры, кинжалы, прикрываясь и отражая удары круглыми облегченными щитами. Могучий широкоплечий кузнец споро орудовал тяжелым мечом, который в его сильных руках казался почти невесомым, он отбивал удары печенежских сабель и тут же предпринимал ответные сокрушительные выпады. Прочные наручи, которые он выковал себе, как и прочее снаряжение, были сделаны так хитро, что не только не разрубались ударом меча, но и распределяли удар по всей поверхности, пружинисто играя двумя слоями брони. Рядом с ним многие уже вступили в рукопашную схватку с вышибленными из седел печенегами. Тут даже ополченцы чувствовали себя уверенно, опрокидывая врагов не только оружием, но и могучими ударами кулаков, отработанными в крепких кулачных боях, что сызмальства были знакомы каждому русскому мужику.

Теснимые печенегами, ополченцы постепенно отходили к тяжелой пехоте, вооруженной обоюдоострыми мечами, копьями и большими щитами. Задачу свою – остановить вражескую конницу и заставить ее увязнуть в рядах обороняющихся – ополченцы выполнили большой кровью.

Пропустив отступающих кметов, тяжелые ратники выстроились в «стенку». Плотно сомкнув ряды, они ощетинились рядами копий на разной высоте так, что ни конный, ни пеший противник не оставался «без внимания». Чтобы пробить такую «стенку», нападающие не только должны были обладать большой отвагой, но и значительно превосходить обороняющихся числом, потому что, стремясь сломить живое заграждение, они несли большие потери.

Использовав копья, ратники вступили в схватку, присоединив к общему гулу сечи звон своих обоюдоострых мечей, владеть которыми они обучались с детства. Истые умельцы воинского искусства, они могли одинаково хорошо сражаться как в пешем строю, так и в конном. Их доспехи были прочны и удобны, каждая пластина и ремешок подогнаны по телу, руке и манере ведения боя. Это был резерв из числа княжеских дружинников, оставляемых для защиты градов. На них возлагалась основная надежда, потому что, невзирая на малость числом, каждый из них стоил десятерых воинов.

Русские обоюдоострые мечи давно снискали себе славу и уважение во многих землях. Однако каждое оружие может быть действенным только в умелых руках, и каждому его виду соответствует своя манера ведения боя. Так, сильно изогнутые сабли восточных народов, короткие мечи римлян, длинные двуручные мечи западноевропейских рыцарей или японские мечи с расширяющейся верхней частью – все они исходили из характерных особенностей каждого народа, его образа жизни, философских и культурных традиций.

Русскому воину, высокорослому и широкоплечему, подходило оружие под стать его силе, коим был меч, более длинный, чем римский, но и не такой тяжелый, как западноевропейский. Русский воин должен был владеть им свободно, как одной рукой, так и двумя, поскольку еще одной особенностью славянских народов на поле боя являлась их универсальность, они издавна воевали так, как того требовали конкретные обстоятельства. Таким образом, русские мечи были достаточно сильны, чтобы разрубить прочную броню, но и достаточно быстры, чтобы не уступить легким саблям кочевников. Обоюдоострость меча требовала и особых навыков: удар мог производиться обратным движением сразу после предыдущего, то есть вместо сабельного взмах-удар-взмах-удар, шел взмах-удар-удар-удар.

Так же продуманно были сделаны и русские доспехи, обеспечивающие телу гибкость, подвижность и защищенность особой конструкцией: они выполнялись на манер рыбьей чешуи из тонких стальных пластин, накладывающихся одна на другую. Чешуйчатые доспехи, или «копытная броня», была древним изобретением племени Костобоких. Русская кольчуга разных способов плетения, и конический шелом, и обоюдоострый меч, круглый и каплевидный щит – все это свидетельства незапамятных воинских традиций русов, их смекалки и умения защищать себя от врагов с прадавних времен, покрывая клинки своего оружия доблестной славой.

Дюжий печенег, поднявшись в высоком седле, пробивался особо яростно, увлекая своим примером других. Вот быстрая сабля, свистнув, обрушилась на ближайшего руса, который, несмотря на свой высокий рост, все же успел мгновенно отклониться, и вместо шеи дружинника сталь полоснула по шишаку шлема и врезалась в окованный край щита. Почти одновременно дружинник ударил умбоном щита в морду лошади, та заржала и вскинулась на дыбы, отчего второй удар печенежской сабли снова не достиг цели, а дружинник, заблокировав ее возвращение, нанес степняку колющий удар мечом. Но теперь рослому дружиннику пришлось иметь дело сразу с тремя печенежскими всадниками, так как его напарник пал, сраженный стрелой. Туго пришлось бы воину, если бы не юркий кмет, всадивший короткое копье в бок одного из нападавших.

То тут, то там в «стенке» образовывались бреши, куда затекали печенеги. Чаще замелькали в лучах уже полуденного солнца обоюдоострые клинки дружинников, топоры, палицы и цепы ополченцев. Но сейчас все решало не только их мужество и стойкость, но и действия боярина Кореня, бывшего главой русской конницы. Сражением на поле руководил черниговский воевода, а киевская конница, укрывшись до поры в чаще леса, ждала знака, чтобы вступить в бой. Знак этот, будь он подан раньше или позже положенного, не стал бы решающим в исходе сражения. Только нанесенный точно, в нужный момент, внезапный удар засадного отряда мог принести победу.

Боярин наблюдал за битвой с лесистого холма, укрывшись за кустами. Несколько лучников, сигнальщиков с рогами и посыльных находились подле него, держа под уздцы находящихся в полном боевом снаряжении лошадей. Сам Корень в чешуйчатых начищенных доспехах, но без шлема, весь был поглощен созерцанием битвы, впиваясь очами в казавшиеся крошечными фигурки. Одновременно выслушивая доклады подбегавших к нему посыльных, он улавливал звуки битвы, чувствуя ее каждым нервом тела, как песенник чует и понимает каждую струну своей кобзы. Боярин понимал, что конницу пора пускать в дело: то один, то другой посыльный возвращался с известием, что печенеги теснят все сильнее, но беспокоило отсутствие вражеской засады. Неужто все силы кинули? Не похоже на них, не похоже… Можем ударить сейчас с тыла, а ну как их резерв сзади замкнет? Думай, Корень, решай непростую задачу…

Шум и возня у подножия холма отвлекли его внимание. Охранники ловили за повод лошадь всадника, которой упорно стремился проехать, требуя немедля допустить его к боярину.

– Пропустить! – крикнул Корень. Он узнал небольшую согбенную фигурку всадника, но отчего он так странно сидит в седле?

Лошадь поднялась на холм, и всадник боком соскользнул с нее, сморщившись от боли. Это был изведатель, тайно посланный в стан печенегов.

– Ты ранен? – озабоченно спросил Корень. – Подсобите ему! – крикнул он и присел рядом, обхватив за плечи.

– Там, – изведатель махнул рукой левее поля брани, – в лесном логу печенежская конница хоронится, вот-вот ударят, боярин, перенять надобно…

Корень взглянул в ту сторону, куда указывал разведчик, и сразу все понял. Засадные отряды незаметно пройдут по балке, окажутся прямо у реки и ударят в тыл левого крыла русских дружин. Почти до последнего момента врага будут скрывать высокие края балки. Но тогда они должны вот-вот появиться…

Разведчик, будто угадав мысли боярина, сказал:

– Там местные ополченцы на подмогу шли… Я завернул их, попросил задержать засаду. Одначе маловато их…

Решение боярина было скорым:

– Сотника Лютого ко мне!

Смуглый темноволосый красавец с черными пронзительными очами птицей взлетел на холм.

– Костьми лечь, а ворога не пропустить!

И вот уже отборная личная сотня боярина на сильных и сытых конях, блистая начищенными доспехами, вытягивалась по лесной просеке и скрывалась за деревьями.

Выждав еще малость, боярин молча протянул свою раскрытую правую ладонь в сторону и чуть назад. Стременной так же молча подал шелом с бармицей, боевые перчатки и подвел коня.

Боярин легко взметнул свое уже начавшее грузнеть тело в седло, поднял руку и подал условленный знак. Запели, затрубили рога, и тотчас из леса потекла русская конница. Боярин, спустившись с холма, оказался во главе ее. Разворачиваясь серпом, конница с победным кличем понеслась к полю битвы и с ходу врезалась в печенежский тыл, разделяя и рубя неприятеля, как капусту. Ободренная поддержкой, пешая дружина заработала еще быстрее и яростнее. Печенеги, ошеломленные внезапным наскоком, стали выдыхаться. Привыкшие брать свое с налету, набегу, они не выдерживали длительных ближних сражений. К тому же не было помощи от засады. Дожидаясь ее, печенеги держались из последних сил, но, когда стало ясно, что помощи не будет, они рассыпались и побежали.


Мужчины уходили рано утром, растворяясь во влажном тумане, и шаги их гасились мокрой травой. В лагере остались лишь женщины, дети и старики. Светозар уходил вместе со всеми, он был в приподнятом состоянии духа и не обратил внимания, когда отец Велимир провел, как обычно, руками вокруг его


убрать рекламу




убрать рекламу



головы и тела, тяжко вздохнул, но ничего не сказал, кроме: «Пущай хранит тебя Перун и воинская выучка Мечислава!» Пощупал Перунов знак под рубахой, удовлетворенно кивнул и молвил: «Иди!»

Вначале они хотели до начала битвы влиться в дружину, как местные ополченцы. Но многие засомневались: их вид бродячих людей и отсутствие крестов могут вызвать подозрение, и вместо сражения с печенегами придется иметь дело с княжескими дружинниками, поэтому решили дождаться начала битвы, когда уже никому не будет дела до их внешнего вида, и там действовать по обстоятельствам.

Отойдя от лагеря на несколько сот шагов, Микула выслал дозор во главе с охотником Рябым. Тот прихватил Жилко и Светозара, и три тени тотчас скрылись в тумане. Тихо двигаясь в белесом мареве, иногда по пояс, а иногда по шею плывя в его клубящихся струях, они время от времени криками лесных птиц подавали условный сигнал, что впереди все спокойно.

Туман стал редеть, когда Рябой с юношами вышли к узкой звериной тропе. И тут они услышали справа неясный шум. Остановились, прислушиваясь. Звук скоро превратился в топот конских копыт: кто-то мчался в их сторону во весь опор, насколько это было возможно в лесных зарослях. Разведчики едва успели отпрянуть за деревья, как мимо, низко припав к лошадиной шее, проскочил всадник, и почти одновременно вслед ему пропели несколько стрел. Одна из них со стуком вонзилась в ствол дерева, остальные поглотила густая листва. В свое время Мечислав учил Светозара различать стрелы и крепко спрашивал, чтоб отвечал, не мешкая, на какой манер она сделана. «Печенежская», – взглянув, успел отметить Светозар, и тут они увидели на тропинке четверых преследователей. Рябой кивнул юношам, давая знак приготовиться. Все они шли налегке, имея лишь короткие копья и ножи, но у них было преимущество – внезапность. В тот момент, когда они уже хотели выскочить из укрытия, снова пропела стрела, но уже с другой стороны, и первый из преследователей рухнул на траву с пробитой шеей, в которую глубоко вошло древко с оперением. «Тоже печенежская», – удивленно подумал Светозар. В это время раздалось громкое сорочье стрекотание, – это Рябой давал предостерегающий знак своим. Когда преследователи поравнялись с кустами, Рябой махнул рукой и рванул наперерез. Светозар и Жилко, сжимая свои сулицы – следом. Почти одновременно они послали их в ближайшего печенега. Одно из копий вошло в бок, другое – в ногу, печенег судорожно потянул поводья, откидываясь от боли назад и начиная сползать с седла. Жилко перенял коня, а Светозар подскочил к всаднику. Смрадный дух сыромятной кожи и давно немытого тела ударил в ноздри – это был запах чужака, запах нечисти. Светозару стало противно. Ухватившись за ногу в стремени, он резко послал ее вверх, «подсобив» раненому печенегу свалиться с коня. Когда тот упал, Рябой, уже прикончивший первого, молниеносно всадил ему нож прямо между ребер в левую сторону груди. А третий, не долго думая, повернулся и был таков.

Привлеченные тревожным сигналом, подоспели свои из отряда.

Оглядев мертвых печенегов, Микула сказал:

– Надо было одного в полон взять, разузнать, что к чему…

– Так все одно языка никто не разумеет, – возразил кто-то.

– С чего б это степнякам по лесу шастать? – задумчиво продолжал Микула. – А ну, поглядите кругом…

– Нашел! – послышался невдалеке голос. – Еще один печенег!

Все устремились туда и увидели лежащего на земле человека в печенежской одежде, придавленного мертвым конем. Один из пожилых воинов присел подле.

– Вроде дышит, – определил он, – подсобите-ка освободить…

Затем, осмотрев внимательнее, заключил:

– Ногу повредил и конем помяло, а так вроде живой. Ну-ка, поведунствуйте кто-нибудь над ним, узнать надобно, кто таков и откуда…

– Как кто? – удивился Жилко. – Неужто так не видно, что печенег.

– А то, голова твоя, куст ракитовый, что думать завсегда надобно, – ответил пожилой воин. – Гляди, – указал он на печенежскую кожаную рубаху, – вишь, сзади разруб и следы крови засохшей, стало быть, кто-то хозяина этой рубахи в Навь отправил. А на этом, – указал он на лежащего, – никаких ран нету, да и одежка печенежская ему завелика будет, про кудри его светлые я уже не говорю. И с чего б это печенегам друг в дружку стрелять вздумалось?

Жилко пожал плечами.

– Вот и надобно выяснить, – подытожил пожилой.

Рябой подошел к лежащему на земле человеку небольшого роста, простоволосому – кожаный шлем с меховой оторочкой свалился с его головы – в плечах он был неширок, но скроен ладно. Когда с него сняли рубаху, перепачканную кровью с землей, то под ней оказалась легкая кольчуга, одетая поверх простой льняной рубахи.

Рябой осторожно ощупал пострадавшего, нашел вывих на левой ноге. Когда вправлял, человек дернулся от боли и задышал чаще.

– Сейчас придет в себя, – определил охотник.

Человек и вправду зашевелился, застонал и открыл глаза, медленно повел ими туда-сюда, осматривая незнакомых людей. Потом взор его прояснился, стал настороженно-внимательным.

– Кто вы? – выдавил он хрипло и закашлялся.

– А ты сам кто будешь? – вопросом на вопрос ответил Микула.

Незнакомец, кряхтя, приподнялся на локтях, с усилием улыбнулся:

– Не видите, что ль, печенег я… – он хотел рассмеяться, но боль в ушибленных ребрах не давала возможности даже глубоко дышать, и он, скривившись, замолчал.

– Мы так сразу и подумали, – отозвался пожилой воин, – когда увидали власы твои русые, да кольчужку потаенную новгородского плетения. А как говор услыхали, так и вовсе признали, что печенег, так и мы тогда тоже печенеги…

Все засмеялись.

Незнакомец улыбнулся, потом еще раз обвел всех пристальным взором и, безошибочным чутьем выделив из всех Микулу, заговорил, обращаясь к нему:

– Печенеги там, – он кивнул назад, – в лесном логу, сотни четыре будет. А там, – он кивнул в другую сторону, – сейчас битва идет. Ежели засада по оврагу потечет, аккурат нашим в спину ударят, силы и так неравные… А коль одержат верх супостаты, худо будет земле нашей: разграбят все кругом, людей в полон уведут…

– Про то, что будет, и без тебя знаем, мы тоже тут не хороводы водить собрались, – сердито отвечал Микула. – Ты толком говори, куда клонишь, а не крути, как лиса хвостом…

– Я к тому веду, что коли б кто ворога перенял хоть ненадолго, я б к тому времени за подмогой поспел…

– А ежели не поспеешь? Растопчут нас печенеги, у нас ведь и сотни людей не наберется… – озабоченно помыслил вслух старый воин.

– Не пришлют подмоги, самим же хуже будет, – обронил кто-то, – понимать должны…

– Хватит воду в ступе толочь! – прервал разговоры Микула. – Он нутром бывалого воина чуял, что посланец говорит правду, и на них теперь ложится крайне важная и ответственная задача.

– Вы только коня мне дайте, а я уж удержусь, доеду, – попросил незнакомец.

Он побледнел от боли, когда его подсаживали в седло, потом постарался улыбнуться, слегка тронул коня, и тот пошел шагом.

– Задержите их, я скоро! Вьюном меня кличут, – оглянувшись, бросил он и пришпорил коня, переходя на рысь.

Отряд Микулы двинулся в сторону оврага, в дальней части которого выжидали удобного момента невидимые пока печенеги. Однако задача усугублялась тем, что по дну оврага время от времени проскакивали вражеские посыльные, донося сведения о ходе битвы. Поэтому людям Микулы пришлось проявить всю осторожность, дабы не выдать своего присутствия и сделать необходимые приготовления: подтащить упавшие стволы деревьев, ветки, камни, хворост.

Завершить работу не успели: с деревьев один за другим прозвучали сорочий стрекот и воронье карканье – это был сигнал: по оврагу шел неприятель. Впереди – небольшой разъезд, за ним – черная шевелящаяся масса всадников. Узость оврага беспокоила степняков. Они пробирались вперед с опаской, готовые ко всяким неожиданным встречам в этих непривычных местах, начиная от русских дружин, вплоть до появления их жутких лесных божеств, на которых так походили торчащие из глинистых стен огромные узловатые корни, вымытые водой, а также старые немыслимо высокие деревья с раскоряченными ветками, заглядывающие в сырой овраг черными очами-дуплами.

Печенеги, оказываясь в русском лесу, всякий раз испытывали страх, потому что сразу теряли ориентацию: где какая сторона света. А глухая чащоба сразу разъединяла и поглощала людей и коней. Как рассказывали многие очевидцы, в такой глухомани неведомо откуда вдруг начинали со всех сторон сыпаться русские стрелы, прочная земля под ногами разверзалась ямами-ловушками, согнутые деревья и ветки мигом распрямлялись и уносили вверх свои жертвы с выпученными от удушья очами, угодившие в хитроумные веревочные петли. А за стволами и кустами мелькали непонятные тени то ли людей, то ли лесных духов, которые во множестве водятся в русских лесах. Один из таких призраков заметили сегодня дозорные. Заподозрив, что это русский лазутчик, они погнались за ним, но вернулся только один и клялся, что видел собственными очами, как лесные духи расправились с его воинами. Беглец же был неуязвим, поскольку он сам, дозорный, выпустил в него меткую стрелу, и она воткнулась в спину призрака, а тот продолжал скакать, невредимый…

Тураган-бей, возглавлявший засадный отряд, подозревал, что дозорный лжет, боясь кары за то, что упустил переодетого лазутчика. Но вот прошли самые опасные места, где они могли быть хорошей мишенью в узком овраге, а никто не появлялся и не нападал. Может, то действительно был дух этого чужого непонятного леса?

Тураган пришпорил коня, чтобы поскорее выбраться из тесных объятий сырых обрывов, за ним нетерпеливо гарцевали сотни, а разъезд уже вылетал на расширяющийся лесной лог. В этот миг послышался треск, и с боков на головы всадников полетели мощные корневища, покатились огромные валуны и посыпались целые стволы деревьев. Пропустив разъезд, отряд Микулы стал устраивать завал перед основным войском, быстро обрушивая вниз все, что удалось подготовить из подручных средств. Одновременно с обеих сторон оврага полетели выпускаемые лучниками стрелы. Растерявшийся разъезд повернул было обратно, но потом стал разворачиваться и растекаться в стороны. Однако этого промедления оказалось достаточно, чтобы почти все передовые печенеги были сняты меткими выстрелами лучников.

Тураган, справившись с первой растерянностью, вызванной столь неожиданным нападением, направил коня на пологий склон, стремясь объехать завал. Остальные также стали взбираться по склонам, вырываясь на простор. Печенежские ответные стрелы пропели в направлении леса.

И тут с громким кличем из-за деревьев посыпались всадники во главе с Микулой и кинулись вниз, к месту свалки, чтоб «закупорить» основное место вытекания печенегов, просачивающихся сквозь завал.

Микула летел на своем вороном коне без щита, но с двумя саблями, непрестанно мелькавшими так, будто у него в каждой руке было по перуновой молнии. Степенный и даже медлительный, сейчас он неузнаваемо преобразился и сам был похож на молнию, грозную и бесстрашную. Они врезались в самую гущу, разя врагов и выбивая их из седел. Печенеги в овраге за излучиной слышали звуки начавшейся стычки, но еще не знали, откуда взялся противник, кто он и каким числом. Многие пытались выбраться из западни, поднимаясь наверх по крутым склонам, но сделать это в седлах было нельзя: лошади скользили по глине и падали, приходилось брать их под уздцы и буквально вытаскивать из оврага.

Светозар вместе с пешими воями под началом Рябого орудовал наверху. Они зажгли сушняк в овраге и опрокидывали печенегов, пытающихся вылезть наверх. Лучники целили прежде всего во вражеских военачальников, отличающихся богатым убранством.

Один из печенежских сотников повел своих людей назад, туда, где к большому оврагу примыкал более мелкий, чтобы вырваться из «мешка», обойти неожиданного противника, ударить по нему сзади и уничтожить. Потому как, ежели они не выполнят приказ своего повелителя Умар-Акана и не придут вовремя на помощь главным силам на поле боя, то всех сотников ждет мученическая смерть. Их посадят живыми на кол, или зашьют в свежую кожу и подвесят на солнце на поживу мерзким червям. Либо бросят в чаны и станут медленно подогревать воду до кипения, а стоящие вокруг воины будут заталкивать обратно людей, обезумевших от невыносимых мук медленной смерти. Сотня быстро пошла в обход.

Рябой метался рыжим дивом в горячке боя, привычно орудуя своим охотничьим ножом. Несколько печенегов сразу выскочили из оврага, один из них – на коне – замахнулся саблей. Светозар, отражая удары правой рукой, левой уже заученным движением ухватил всадника за ступню в кожаном сапоге и резко толкнул вверх. Тот потерял равновесие и, выкатившись, как спелый горох из стручка, упал прямо к ногам Рябого, который тут же всадил ему клинок под сердце. Однако летевший во весь опор рослый печенег на ходу вогнал палаш прямо в беззащитную спину Рябого и, вытащив окровавленный клинок, поскакал дальше. На лице Рябого на миг отразилось недоумение, он медленно осел, а потом ткнулся в сырую землю.

Светозар подбежал к нему, растерянно огляделся вокруг. Отыскал взором Микулу, орудовавшего своими саблями-молниями в гуще сражения. И тут же увидел разгоряченное лицо Жилко, лихо вертевшего печенежской саблей и пробиравшегося на лошади поближе к основному месту схватки. В этот момент пущенная вражеским лучником стрела ударила его прямо в лицо, юноша и охнуть не успел. Светозар видел, как запрокинулось назад обмякшее тело друга и залитое кровью лицо с торчащим хвостовиком стрелы. Затуманившийся взор Светозара уже не замечал, как мужчины подхватили Жилко, вывезли из оврага и уложили на траву. Сила ненависти и жажда мести стали заполонять его от макушки до пят. Вскочив на первого попавшегося печенежского коня, Светозар хватил его пятками по бокам и, стиснув зубы, ринулся навстречу тем, кто убил Жилко, Рябого, других верных друзей. Последние искры страха и сомнения погасли, внутри теперь росло и ширилось чувство, что он прав в своей священной ярости и тем самым сильнее врагов, пришедших грабить и убивать. И чем ближе была плотная масса врагов, тем больше становилось в нем праведной силы, которая приподняла его в седле в тот самый миг, когда это было необходимо, а рука стремительным и невероятно мощным движением послала копье навстречу скачущему печенегу в золоченой греческой броне. Удар оказался так силен, что копье пронзило броню и достигло печенега, и лошадь помчалась дальше без седока. Если бы не сила яри, вошедшая в него, не только Светозар, но и не каждый умелый воин смог бы нанести такой удар и удержаться в седле.

Лишившись копья, Светозар вытащил меч и вступил в схватку, быстро перемещаясь, уходя от ударов и падающих на землю лошадей и всадников. Яростная сила придавала движениям Светозара такую невероятную быстроту и точность, позволяя оставаться невредимым в страшной рубке, что даже опытные бойцы-печенеги уклонялись от юноши с обоюдоострым мечом и страшным пылающим взором. Светозар впервые вошел в то состояние, о котором так много слышал от Мечислава и других воинов, когда силы удесятеряются, и в мире не существует больше ничего, кроме желания одолеть врага. Светозар легко и быстро управлялся с мечом и часто упреждал удар противника молниеносным выпадом, или же уклонялся, а потом снова так же точно разил неприятеля.

Впереди неутомимо трудился Микула с верными соратниками, и время для них укладывалось в промежутки между взмахами меча или топора. Поэтому никто не знал, сколько прошло времени – сражались они несколько минут, час или втрое дольше, когда с другой стороны лога послышался гик и топот. Это замыкающая печенежская сотня, пройдя по боковому руслу, обошла с тыла и теперь двигалась к месту рубки. Лучники почти все погибли, поэтому редкие стрелы успели уложить лишь нескольких кочевников. Сотня с победными воплями скатывалась в лощину, устремляясь на горстку оставшихся храбрецов.

– В Коло! – сиплым басом прокричал Микула.

Его соратники, прорубившись сквозь врагов, сомкнулись в круг, чтоб принять свою теперь уже верную смерть не поодиночке, а плечом к плечу, не давая врагу ударить в спину. Их осталось немного – не более трех десятков – и печенеги с торжествующими возгласами набросились на сопротивляющееся последними усилиями коло. Многие уже не вступали в битву, а начали строиться в боевой порядок, чтобы двинуться в степь на помощь своим.

Зазвенели, скрестившись в смертельных ударах, мечи и сабли. И в этот миг еще более сильные и дружные возгласы потрясли воздух – к месту сражения во весь опор мчалась личная сотня боярина Кореня, блестя на солнце начищенными доспехами. Это были рослые отборные воины, к обучению которых боярин относился особо ревностно. Они могли разметать не только эти три-четыре сотни печенегов, но с такой же решимостью выступить и против тысячного отряда, и неведомо, на чьей стороне была бы победа.

С криками: «Ра-ва! Рр-а-ва», которые сливались в единое волнообразно колеблющееся «У-рр-а-а!», конная кавалькада разделилась на две части и с ходу окружила растерявшихся печенегов, которые не знали, сколько их осталось и сколько рассеялось в лесу. В живых не было ни Тураган-бея, ни многих других военачальников, поэтому степняки сразу ослабили тугое кольцо вокруг Микулы и начали отходить. Разметав начавшую разбегаться и сдаваться в полон вражескую силу, дружинники во главе с сотником Лютым пробились к окруженным воям, которые, завидев подмогу, разразились радостными криками. Их силы будто удвоились, и они ожесточеннее заработали мечами, избавляясь от последних врагов.

Но Светозар уже не видел конца сечи. В тот миг, когда он услышал торжествующий крик Прави-Рави, слившийся в единый воинственный клич-рык: «У-рра-а!» и, обернувшись, узрел летящую на выручку русскую конницу, он одновременно почувствовал, как сильно сжались мышцы спины, не желая пропускать чужого зловещего жала, которое вошло вовнутрь, обжигая горячей сталью. Черно-красные круги пошли перед глазами, так что он едва успел ослабевшей вдруг рукой парировать удар печенежской сабли. Но сделал это вяло, и сабля, едва не задев голову, скользнула по щеке и рассекла рубаху на груди, ударившись о Перунов знак. Светозар начал сползать с седла. Печенег вновь занес оружие, чтобы добить, но одна из сабель Микулы в своем бешеном вращении как бы вскользь прошла мимо занесенной для удара руки, и та вместе с зажатым в ней клинком отделилась чуть выше кисти и упала вниз. Печенег заверещал и смолк навеки. Натиск врагов, узревших русскую сотню, ослабел.

– Держи Светозарку! – крикнул Микула пожилому вою, – гляди, чтоб на землю не упал, затопчут! – а сам встал грудью перед ним, отражая сыплющиеся удары.

Когда дружинники разогнали печенегов, и он понял, что выполнил свою работу, силы оставили Микулу. Он едва держался в седле.

– Соберите раненых и убитых, – тихо вымолвил он посеревшими от усталости губами. Но люди уже занимались этим, им помогали дружинники. Микула тяжело слез с коня и опустился на побитую траву. Из лесу показались повозки, едущие за ранеными.


Боярин Корень стоял у поля сечи, с которого выносили на щитах раненых, а убиенных складывали на огромные кострища, чтобы сжечь их в очищающем огне, а прах развеять по этому полю. И хотя теперь уже возбранялось так делать, боярин решил поступить по прежнему обычаю, так как жаркий день скоро коснулся бы разложением прекрасных лиц верных соратников и простых мужиков, которые дрались как львы, и в этот миг не было между ними различия, как и не будет такового на небе.

Печенегов же оставляли валяться, чтоб их поганые тела жрали дикие звери, и вороны выклевывали очи, позарившиеся на русскую землю.

Златоликий Хорс клонился к земле, освещая розовыми лучами страшное поле, где сама Смерть-Мара бродила между тел, касаясь их костлявой рукой, а мерзкий Яма пил их кровь и отнимал их жизнь. Многие раненые, но еще живые воины прикладывали к своим ранам землю, чтоб после смерти предстать перед Мором и Марой, и Мара сказала бы: 

– Не могу взять того, кто наполнен землей, ибо он теперь неотделим от нее. 

И чтобы боги также сказали: 

Ты русич и пребудешь им, ибо взял землю в раны свои и принес ее в Навь. [26]

И тогда слетала с небес Перуница, и несла рог славы погибшим за родное Отечество.

Ибо каждому павшему на поле битвы Перуница дает испить воды живой, и испивший ее отправляется в Сваргу на Белом Коне. А там Перунько его встречает и ведет в благие свои чертоги, где он пребудет до часа Оного, пока не обретет новое тело. И так будет жить, радуясь, присно и во веки веков. [27]

А Жаля с Кариной[28] стенали над убиенными и плакали так горько, как, может, никогда еще не рыдали. Ибо они видели не только смерть русов на этом поле, но и ослабление Руси, и многую кровь, пролитую в междоусобицах, когда брат восстанет против брата и будет заключать союзы со злейшими врагами против собственных сыновей, отцов и сородичей. И те, павшие, уже не услышат плача Жали и стенаний Горыни, и Перуница не принесет им питья бессмертия, ибо падут они в войнах неправых, братоубийственных, и имена их забудутся, либо станут упоминаться потомками, как хула.


Костры догорали. Микула еще раз пошевелил веткой жар, сгреб тлеющие головешки на средину, и огонь сразу набросился на предложенный корм, облизывая древесину горячими языками.

– Завтра поутру снимаемся, отче, – вопросительно утвердительно произнес он. Старый Велимир молча кивнул. Микула встал.

– Пойду, стражу проверю…

Обойдя два поста и направившись к третьему, он услышал голоса. Дозорные не пропускали кого-то, а показавшийся знакомым голос требовал вести его «до главника Микулы».

– Кто там? – окликнул Микула.

Приблизившись, он различил в темноте силуэты человека и лошади.

– Это я, Вьюн, не признаешь? – отозвалась тень усталым голосом. Луна вышла из-за облаков, и Микула увидел Вьюна, который едва стоял на ногах, держа под уздцы великолепную белую лошадь в богатой сбруе с двумя переметными сумами позади седла.

– Ну, пошли, обопрись на меня, – Микула подставил крепкое плечо. – И почто ты в лесу шастаешь, печенеги еще могут тут ховаться, какие поразбегались, люди лихие, а ты еле живой… Отлежаться надо, горячая твоя голова, – мягко выговаривал он.

– Затем и приехал… – слабо отозвался Вьюн и закашлялся, с трудом превозмогая боль в ушибленной груди и спине. После напряженного пути его подташнивало, и кружилась голова.

Вернувшись в лагерь, Микула поручил Вьюна женщинам, ухаживавшим за ранеными, и они стали поить его отваром трав. Через некоторое время Вьюну полегчало, и он подозвал Микулу.

– Сниматься думаете? – он кивнул на уложенные телеги.

– На заре, – ответил Микула, – а что?

– А то, что надобно коней забрать, повозки, припасы кой-какие, у вас же женки, дети, скот домашний…

Микула вопросительно поднял бровь.

– Боярина Кореня повеление, отблагодарить вас за помощь, за смелость вашу, за то, что столько жизней положили ради дела святого.

– Лепшие мужики полегли… – Микула прикрыл глаза рукой.

– Печенежских коней после битвы целый табун насобирали, и телеги обозные, – продолжал Вьюн. – Вот и посылает Корень вам все необходимое для пути долгого…

Микула молчал, осмысливая услышанное. Он уже забыл, когда в последний раз ему или его людям оказывалась боярская милость, да и не любил он милостей с чужого плеча, поэтому к словам Вьюна отнесся настороженно.

– А я, коли дозволишь, с вами поеду, – добавил тот.

Микула удивился еще более:

– Так что ж это, прогнал тебя боярин, или как? Ты ж всю сечу, почитай, спас…

– Да кто тебе речет, что прогнал? Напротив, отблагодарил, – вон коня какого дал, и в сумах кое-что имеется, – лукаво подмигнул он.

– Тогда я ничего не разумею. Совсем ты меня запутал, Вьюн, одним словом! – досадливо воскликнул Микула.

– Погоди, я растолкую. – Вьюн собрался с мыслями. – Я у боярина давно служу, – начал он. – Однажды их дружина в Нов-граде стояла. Я тогда мальцом еще был, дружинником мечтал стать. Да все смеялись надо мной: мал я был, худ, да еще и скрюченный, как стручок перечный. Понимал, что такого меня не возьмут на службу, потому возле дружинников вертелся, чтоб хоть коней их погладить, чтоб накормить их, почистить дозволили, а всадникам седло или шелом подать. Некоторые прогоняли, подзатыльники отвешивали, а я все равно приходил. А потом как-то боярин Корень меня заметил, порасспросил кое о чем и велел меня с собой на учения брать. Дружинникам потеха – покатываются, глядя, как я меч двумя руками едва поднимаю, а большой щит меня и вовсе с ног валит. Но, видя, с какой охотой я за все брался, стали кой чему подучивать, а боярин все за мной зорким оком следил, видать, узрел нечто, одному ему ведомое. В общем, оставил меня при дружине и всерьез за мое обучение принялся: бегать заставлял в полном снаряжении, в воде плавать, с тростинкой на дне реки часами сидеть, ужом ползать, через канавы-ручьи перепрыгивать. И, надо сказать, выправился я, из тощего да скрюченного в нормального человека оборотился, хоть ростом невелик и в плечах неширок. Однако многие не умели делать того, чему я выучился. Потому и в изведатели меня боярин определил: прост, неприметен, везде пройду, все разузнаю.

– Отчего ж тогда отпускает тебя Корень? – отозвался Микула.

– А то, что смерти он ищет. А меня любит ну, почитай, как сына родного и погибели моей не желает.

– С чего это боярину смерти искать? – недоверчиво переспросил Микула. – Он же при власти, деньгах и почете, чего еще надо?

– Эх, простой ты человек, Микула, хоть и вдвое моего на свете прожил. А в княжеских покоях тебе, видно, бывать не приходилось…

– Да уж, не довелось… – слегка обиделся Микула.

– То-то и добре, что не довелось. Тяжко там вольному человеку: от богатства и роскоши завсегда смрадным духом тянет, лестью, завистью, злобой потаенной. Вкруг князя теперь много варягов и греков, не только воинов, но и купцов, и советников, каждый норовит поближе к светлейшему быть, а других отпихнуть подальше.

– Как свиньи у корыта, – заметил Микула.

– Пожалуй, почище волков будут, родного отца и брата не щадят из-за проклятого злата и власти. А теперь и из-за новой веры. А боярин Корень воин, он еще Святославу служил. Не любит он суеты придворной, да и его там не любят, до поры до времени терпят только. Кто лучше его с печенегами либо хазарами справиться может, он битву чует, как мать дитя кровное. Да только завтра может послать князь землю какую крестить, таких вот, как вы, излавливать да наказывать по всей строгости, непокорные грады и селения жечь. Знает об этом Корень, вот и ищет смерти в честном бою, в сече с ворогом, а не со своими же братьями-русами. Вино стал греческое пить в премногих количествах. И сам меня сюда отослал, пойду с вами в Нов-град, вернусь на отцовщину. У вас мужиков мало осталось, может, сгожусь по пути…

– За тобой самим глядеть надо, – буркнул Микула.

– Дело поправимое, – ответил Вьюн, – чуток отлежусь только, и буду опять как новый.

Далеко за полночь беседовали Микула с Вьюном. Потом Вьюн уснул, а Микула все лежал, обдумывая предстоящий нелегкий путь, перебирал в уме, все ли сделали, ничего не забыли. Убиенных предали огню, их прах повезут с собою в новую землю. Справили Малую Тризну, а живым пора в путь-дорогу. Коней и припасы боярские, пожалуй, надо взять, сгодятся. Корень-то, выходит, наш воевода, свойский…

Светозар застонал во сне, и Ивица метнулась к нему, поправляя повязки с наложенными травами. Отец Велимир сказал, что юноша поборет недуг, но она все равно тревожилась. После смерти Жилко и ранения Светозара отец Велимир нагружал ее работой, чтоб не затосковала, но девушка и сама не отходила от раненых.

На одном из возов, привязанный за лапу, сидел, нахохлившись, сокол Рябого. Он тоже остался один, без хозяина. Многие жены лишились мужей, дети – отцов и братьев. Тяжелы и горьки были эти дни, но надо находить силы жить дальше.

Микула глядел в небо, туда, где по бескрайнему черному полю тянулся Большой Воз, а Малый Воз ходил за ним по колу, словно привязанный к небесной коновязи.

– А зори, выходит, тоже вкруг одного места вьются, как бджолы вокруг матки, – засыпая, подумал Микула.

Глава девятая. Живой огонь

 Сделать закладку на этом месте книги

«Тяжкие грядут времена, на Русь опускается Ночь Сварога, и токмо с помощью перуновой силы волхв сможет отстоять, защитить и донести людям древние пращурские знания и святыни. Жрец-просветитель и жрец-воин должны слиться в одно, как сливаются Перун и Даждьбог в едином лике Сварога». 

Волхв Велимир 

Лето 991


Вечерняя Заря разлила по небу густые багрянцы, лес напитался ее отражением и стал розовым.

Светозар в последний раз широким взмахом опустил топор, вогнав его в колоду, и вытер пот со лба. Сегодня мужчины не позволили себе даже обычного перерыва для дневной трапезы: старались сделать как можно больше, чтобы успеть к празднику. Еще бы, ведь завтра впервые за три лета они справят Купальские Свята, как положено. Наконец-то очаги от Священного огня будут зажжены в каждом доме, пахнущем свежим деревом и смолой, а не в тесных землянках или наскоро срубленных длинных бараках, которые теперь станут амбарами для хранения припасов, конюшнями и стойлами для скота.

Светозар опустился на бревно, растирая занывшую спину со шрамом, и, отдыхая, стал наблюдать за уменьшающейся полоской Зари, будто кто-то там, за лесом, тянул с неба красное покрывало.

Вспомнилось, как после


убрать рекламу




убрать рекламу



долгих и опасных скитаний, сражений и потерь, их табор, превратившийся, по сути, в полувоенный лагерь, наконец, оказался в этих глухих местах.

Остановившись на отдых у ручья, все были очарованы безлюдьем и первородной тишиной здешних краев. Старшие, посовещавшись с Велимиром, решили, что где-то поблизости можно поселиться, но как выбрать подходящее место?

Принесем жертву у ручья и поглядим на кобь[29], – ответствовал старый волхв.

Кликнув Светозара, отец Велимир прошел выше по течению и, проговаривая слова молитвы-обращения, излил из кувшина в воду немного сурицы. Затем повелел Светозару бросить взятые с собой цветы и хлебные колосья. Ручей подхватил приношение и увлек его вдаль, не прибив к берегу. Отец Велимир остался доволен.

– Теперь, Светозарка, принеси-ка сокола. Верным другом он был нашему Рябому, пущай теперь и нам службу сослужит.

Светозар сбегал к повозкам, на одной из которых сидел привязанный за ногу сокол. Юноша надел на руку перчатку из толстой кожи, взял на нее птицу и вернулся к ручью.

Старик несколько раз погладил сокола, который от этого притих, перестал нервно оглядываться, а потом и вовсе как бы уснул.

– Эх, стар я, чтоб самому соколом ясным в небо взлететь, – посетовал отец Велимир, – оглядеть все окрест и место пригожее сыскать. А ты еще молод, Светозарка, для такого волхвования. Посему пусть Птица Вещая нашими очами будет.

Старик еще раз коснулся рукой головы птицы, что-то быстро и непонятно приговаривая. Потом дал знак, и Светозар подбросил посланца вверх. Сокол, описывая круги, стал подниматься, как по невидимой спирали, все выше над лесом. Наконец, он поднялся очень высоко и почти замер в одной точке, свободно распластав крылья. Люди, задрав головы, наблюдали за ним, и только седой волхв опустился на камень, глядя перед собой немигающим, ушедшим внутрь себя взором. Вдруг птица быстро заскользила с огромной высоты вниз. Светозар, ждавший этого момента, вместе с несколькими молодыми юношами устремился в ту сторону, куда полетел сокол.

Вещая Птица вновь стала кружить уже над самым лесом, а затем полетела дальше и скоро скрылась из глаз. Походив некоторое время, Светозар понял, что просто так, наугад, найти птицу невозможно. Он остановился, присел на коряжину и заставил успокоиться свое разгоряченное сердце и шумное дыхание. Затем постарался раствориться в тонкой паутине невидимых взору ощущений-связей между живыми существами, населяющими данную местность, и мысленно вызвал образ сокола. Он вспомнил взгляд круглых, окаймленных светлым ободком глаз птицы, темные «усы», тянущиеся с обеих сторон от загнутого клюва, серое брюхо и красно-рыжие «чулки» на ногах. Вспомнил свое прикосновение к голове и спине птицы, покрытой черными перьями, какие они одновременно мягкие и упругие. Наконец, образ ожил, и Светозар почувствовал невидимую нить, которая связывала его с соколом. Стараясь не упустить ее, юноша поднялся и начал пробираться сквозь чащу. Через некоторое время лес расступился, и Светозар остановился, восхищенный открывшимся взору очарованием. Могучие вековые ели стояли, образовав большое коло, будто древние богатыри собрались на важный совет вокруг поляны, поросшей нетронутой травой. А голубая чаша-братина лесного озера была приготовлена им для скрепления вечного союза в битве с врагами и дружбе верной, незыблемой.

Слева, с полуночной стороны, откуда прилетают самые холодные ветры, поднимались небольшие горы, достаточные, однако, для защиты укромной поляны и части леса у своего подножия. С гор, тихо бормоча, сбегал по каменистому ложу чистейший ручей, впадавший в озеро.

Светозар поискал глазами птицу, но не нашел, хотя ощущал ее совсем близко. Тогда он вышел на поляну, протянул вперед полусогнутую руку в перчатке и призывно свистнул. Сокол, будто серая молния, тут же обрушился откуда-то сверху. У самой руки он расправил крылья и мягко опустился на свое место, крепко вцепившись когтями в толстую бычью кожу.

Лебеди, отдыхавшие на озере, насторожились. Вожак вытянул гордую шею и чутко завертел головой, потом издал гортанный клич, замахал крыльями и, пробежав несколько шагов по воде, взлетел, оставив за собой длинный расходящийся след. За ним устремилась вся стая. Птицы поднялись ввысь, выстроились в «походный» строй, будто хорошо обученные ратники и мерно замахали широкими белыми крылами, удаляясь к полудню.

– Добрый знак, зело добрый! – радостно отметил Светозар. – Двойное знамение! – и он поспешил оповестить всех о чудесном месте, указанном Вещей Птицей.

Вспомнилось, как стали наступать «на запятки» скорые холода, как второпях рыли землянки и рубили длиннющие бараки. Как голодно и холодно было пережить первую зиму, как болели дети и животные, а взрослые валились с ног от недоедания и усталости. Как дрались с Марой за каждую человеческую жизнь, за каждого теленка и ягненка. За животными смотрели, как за детьми малыми, коров берегли, не резали, потому как молоко, масло и творог – первое питание, особенно для детей. Потом наступила весна, полезла первая трава, стало легче, веселее и теплее. Но тут случилась новая беда. В землянку, где хранились неприкосновенные запасы провизии и драгоценные зерна для посева, забрался медведь. В то время почти все мужчины вместе с Микулой и Светозаром были на охоте. А отец Велимир с дедом Славутой ушли в лес обмерять срубленные и подготовленные за зиму деревья. От правильного выбора места и времени сруба зависело, простоит ли будущая постройка не одну сотню лет, либо окажется недолговечной, сгниет, да поточат ее на труху древесные жуки и черви. Потому самым подходящим деревом было зимнее – вымерзшее, высохшее, без лишней влаги.

Может, именно потому, что в селении было тихо, исхудавший и оголодавший за зиму зверь со свалянной тусклой шерстью и злобными глазами появился из леса. Принюхавшись, он безошибочно определил место поживы, взломал дверь-заслонку и влез в яму, пожирая и разбрасывая и без того скудные припасы. Дети первыми заметили лохматого разбойника и подняли крик, на который сбежались в основном женщины, старики и только двое мужчин покрепче, оставшихся в селении. Один из них, схватив топор и длинную толстую жердь с острым наконечником из обломка косы, подоспел первым. Зверь заметил противника и одним легким прыжком выбросил свое могучее тело наверх. Удар самодельного копья, метившей в сердце, пришелся ему в левое плечо, откуда заструилась темная кровь. Второй удар, направленный в шею, зверь отбил махом огромной лапы и, угрожающе зарычав, кинулся на человека. Толстое древко хрустнуло, как сухая веточка. Топор, мелькнувший в руках мужика, лишь вскользь чиркнул по лапе сноровисто увернувшегося животного, а затем отлетел прочь, выбитый мощным ударом второй лапищи. Человек и зверь сошлись врукопашную. Дети и женщины кричали, бросали в зверя камни и палки, кололи остриями копий, но это только больше разъяряло его. Силы были неравными – у человека не осталось никакого оружия, он только изо всех сил упирался в землю, стараясь удержать многопудовую махину. Но зверь ловко подставил подножку и опрокинул человека на спину, навалившись на него всей огромной тушей, и стал рвать зубами и когтями, давя плоть и ломая кости. Пронзительный женский крик перекрыл на миг все звуки – и лютое рычание зверя, и возбужденные голоса бегущих на подмогу людей, и детский плач, и последнее стенание жертвы.

Когда к месту схватки подоспели вернувшиеся охотники, все было уже кончено. Исполинский зверь лежал на подтаявшем, перемешанным с грязью и кровью, снегу. Брюхо медведя было вспорото, из него вывалились кишки, которые зверь пытался запихнуть обратно, но так и испустил дух, прижимая к животу левую лапу. Правая лапа, вонзившись в снег острыми, как ножи, когтями, застыла подле окровавленной пасти. На шее, морде и боках зверя виднелись многочисленные раны.

Второй участник схватки, молодой мужик, заваливший-таки хозяина леса и вспоровший ему брюхо ножом, глухо стонал, привалившись к стволу лиственницы. Глаза его были мутными от боли в сломанных ребрах и пальцах на руках. Кожух на спине разодран, и на теле остались кровавые следы когтей. Женщины хлопотали подле него. Обезображенный труп погибшего уже унесли, обмыли и накрыли чистым покрывалом.

Еще несколько человек получили раны: кто-то лишился уха, кто-то лоскута кожи на плече. Баба Ганна отделалась порванной юбкой и ссадинами на руках.

Микула подошел к зверю и, по давнему охотничьему обычаю, стал раздавать всем раненым по ковшику еще дымящейся на морозе медвежьей крови, чтобы сила лесного исполина перетекла в них, восстановила здравие и скорее заживила увечья.

Отец Велимир, подсобив раненым, тоже подошел к поверженному зверю и неожиданно для всех поклонился ему, промолвив:

– Прости нас, лесной владыка, за смерть твою. Ты сам пришел и хотел лишить нас последнего, потому и убили тебя, защищаясь, по крайней необходимости, а не из пустой прихоти. Будь же теперь защитой тем, кого осиротил и обидел…

По просьбе Велимира Микула отрезал у медведя передние лапы, одна из которых тут же была прибита на дверях коровника, чтоб отныне дух лесного владыки оберегал домашних животных, а вторая – на дверь осиротевшей нынче семьи. Им же была отдана и медвежья шкура, чтоб было чем согревать детей. Тушу разделали. По внутренностям отец Велимир определил, что более суровых морозов не будет и дело пойдет к оттепели.

– Вишь, селезенка вся гладкая и ровная, а печень посредине утолщена, – показывал он Светозару, – значит, зима прошла, как следовало, с самыми лютыми морозами в середине. А раз края утончаются, значит, и весна будет дружная, теплая…

После жертвы Велесу мясо поделили между всеми по справедливости, а голову зверя насадили на кол и поставили у тропы, ведущей в лесную чащобу.

Той же весной началась работа, по которой так истосковались руки за время вынужденных скитаний. Невдалеке от поляны, которая лепше всего подходила для места всяких празднеств и собраний, на взгорке, освобожденном от леса, стало расти поселение. Стволы получше шли на дома. Ветки и нестроевой лес – для дров. Мужчины не выпускали из рук плотницкого снарядья, женщины обустраивали жилье. На обналичниках, крылечках и коньках крыш расцветали резные узоры солнца, растений, животных, и, конечно, обережные знаки от недобрых сил. За лето и осень была сделана большая часть работ по строительству, а также заготовки на зиму. Но как только запела ручьями следующая весна, Микула, Вьюн и еще десятка полтора холостых мужчин решили уйти. Ратных дел не предвиделось, а воинам, привыкшим к сражениям и опасностям, сидеть на одном месте было тягостно, о чем Микула и сообщил Велимиру.

Светозар был при том тяжком разговоре. В ответ на слова Велимира о том, что предстоит еще много работы, Микула тряхнул своим оселедцем и выдавил хрипло:

– Спору нет, отче, что наши руки тут надобны. Та вдесятеро больше они надобны там, где землю нашу поганят, веру и волю исконную отбирают. Не годится нам в такой час по лесам отсиживаться! Прости, отче, мы воины…

Светозару стало трудно дышать. Разные чувства раздирали его изнутри, как невидимые безжалостные звери. Он тоже воин, он давал клятву Перуну, значит и его место рядом с Микулой. В то же время он понимал, что отец Велимир уже совсем стар, и случись с ним что, люди останутся без волхва… И еще Ивица, баба Ганна, дед Славута – все они, как родные… Однако он ученик славного Мечислава и уже доказал, что способен владеть мечом.

Превозмогая почти телесную боль, он встал и, передвигая налитые тяжестью ноги, подошел к воям.

– Отче… – только и смог вымолвить, не узнав собственного голоса. Старый волхв неожиданно быстро вскинул голову и взглянул на юношу, тут же отведя глаза. Светозару стало холодно и жарко одновременно, хотя старик не произнес ни слова. Вместо него заговорил Микула, положив свою тяжелую длань на плечо юного друга.

– Не думай, что прогоняю тебя, друже, однак, право слово, ты тут больше надобен… Кто малых учить будет Прави Перуновой? А как отца Велимира без опоры оставить? Подумай, друже, перед тем, как принять решение…

Микуле тоже было тяжко, он прикипел к Светозару душой.

Светозар не смог удержать слез и убежал прочь, спрятав разгоряченное лицо в ладонях.

Потом был долгий разговор со старым Велимиром. Они беседовали всю ночь напролет в деревянной храмине волхва, где горел Неугасимый огонь.

– Я должен стать жрецом Перуна, как тому обучал меня Мечислав, и быть среди воинов, – в голосе юноши впервые слышалось упорство.

– Перун – часть Великого Триглава, одна из ипостасей Сварога, как Даждьбог или Световид, – терпеливо отвечал отец Велимир. – Все это равновеликие силы, в которых проявляется Всевышний. Отличие их в том лишь состоит, что Перун – больше сила воинская, ратная, сила действующая и даже убивающая. Даждьбог – сила светлая, сотворяющая; сила жития, любви, ведовства. И посему наука Мечиславова, тобой усвоенная, не токмо наука воина, а и понимание Поконов Прави, устройства мира явского, ведовство тайное, зелейное и звездное, целительство и кудесничество. Да и воины Перуновы сражаются не во имя самого боя, а во имя защиты Света, Добра и Правды. Я сие реку, чтоб уразумел ты: быть жрецом Даждьбога не значит оставить или изменить Перуну. Я сам давеча посвящал вас, молодых, в его воины. И все, чего ты достиг на этом пути: силы, выносливости, стремления к защите справедливости, как нельзя лучше способствуют пути Ведовства, пути Истины. Тяжкие грядут времена, на Русь опускается Ночь Сварога, и токмо с помощью перуновой силы волхв сможет отстоять, защитить и донести людям древние пращурские знания и святыни. Жрец-просветитель и жрец-воин должны слиться в одно, как сливаются Перун и Даждьбог в едином лике Сварога.

Ты волен уйти сейчас, и станешь, без сомнения, славным воином. Только помни, что решение должно пройти не токмо через сердце, но и быть взвешенным на весах разума, и лишь тогда станет окончательным…

Светозар молчал, понурив голову. Завтра на рассвете Микула со товарищи уходят. Слова Велимира мудры и справедливы. Но молодая буйная кровь требует не мирной жизни в лесной глуши, а жарких схваток плеч-о-плеч с верными соратниками. Лязг мечей и брони звучал в его юном сердце.

– Силы мои на исходе, – продолжал Велимир, – давно уж пора мне отправляться к Пращурам, да, вишь, земные дела все удерживают. А уйдешь, кому передам я то, чем владею? Одначе, повторяю, выбор за тобой, – видя едва сдерживаемое напряжение Светозара, сказал старец. – Давай-ка посидим лучше, просто побеседуем. Как знать, может, в последний раз…

Юноша, успокоенный тем, что никто не станет принуждать его против воли, вдруг увидел, насколько, в самом деле, стар уже отец Велимир, и сердце в который раз сжалось щемящей болью.

– Я хочу поведать тебе то, о чем еще никогда не рассказывал, – глядя ясными очами на Вечный жертвенный огонь, неторопливо продолжал старик. – Так вот, боле века тому назад на Волыни, в месте первейшего нашего Рода, собралась Рада Старших кудесников. Это были известные на Руси волхвы, отличавшиеся особой силой ведовства…

Внимая словам отца Велимира, Светозар задумчиво глядел в огонь, постепенно перетекая мыслями в прошлое, где точно так же билось желтое пламя, и Огнебог, весело потрескивая, щипал кору деревьев, обнимал ветки красной рукой, превращая их в серую золу, вертелся на бревнах, тут и там полыхая багряной мантией, а его золотые волосы струились по ветру, завихряясь звездными искрами. То не малый жертвенный костер горел в храмине, а огромными огненными языками лизало небо Святое кострище, раздуваемое Стрибогом на вершине Лысой горы. Она называлась так потому, что здесь из тела земли выходили одни голые камни, и место будто самими богами предназначалось для безопасного возжигания Живого Огня.

Вокруг священного кострища, полыхавшего в широкой каменной чаше, сидело несколько сотен людей. Одни выделялись поблескивающими доспехами воинов, праздничные наряды других привлекали взор злато-серебряным шитьем, иные одеты были просто, но чисто.

Собрались они не на ежегодное празднество и волхвование, коим всегда служила Лысая гора, на сей раз тут проводилась Верховная Рада старейшин, князей и кудесников, сошедшихся с разных концов Руси от многих Родов и Племен, тех, кого больше всех тревожили грядущие перемены.

Сосредоточенно слушали они каждого, кто держал речь на этом Коло.

Поднялся седоусый высокий старейшина из полян, оглядел людей.

– Новый враг явился на землю нашу – варяги-нурманы. Аскольд убил Дира, уселся на киевском престоле и правит нами, как непрошеный князь…

– Дирос был эллином, – возразил кто-то из сидевших.

– Но он не трогал наших людей и веру. А Аскольд попирает землю русскую. Как лис по степям рыщет и купцов, которые ему доверяются, убивает и грабит. И жертвы чужим богам приносит, а не нашим. И некому отвадить сих нурманов от земель наших!

– Что ж вы жалуетесь? – в сердцах воскликнул крепкий небольшого роста воин. Он проворно вскочил, и меч звякнул о камни. – Я из Словении, Новоградщины. А раньше наши Роды в Сурожи жили, на берегах моря Синего, там пасли скот и растили злаки. Греки и римляне нас растоптали, греки теперь сидят в Сурожском крае, а мы на полуночи уже два века сидим. После смерти Гостомысла погрязли в усобицах. Вы, поляне, стали хазарскими данниками. Отчего ж вам теперь в удивление, что нурманы пришли на Русь? Раньше всем миром против супостатов воевали: готы доходили до Дона, гунны завоевывали Скифию, обры налезали, как песок морской – много лилось крови, но отстаивали мы землю свою. Теперь там, где враги ходили, только ковыль растет, коровяк да пырей с чернобыльником. Неужто сейчас безгласно примем нурман, хазар или греков, которые окрестят нас и сделают своими рабами, как то сталось с землей болгарской?

– Отобьемся! – прогудел чей-то бас. Вслед за этим поднялся дюжий князь с большим турьим рогом за поясом. – Я от бужан буду, – представился он, – князь Горислав. – Буй-Туры, потомки антов и славного князя Буса, никогда врагу пощады не давали и нынче не отступим! – решительно махнул он широкой дланью. Князь был уже немолод, но в волосах проглядывалось мало седины, а в плечах – косая сажень. Блеснув уверенным взором, он сел на место.

– Избрать единого князя! – послышались возгласы.

– Соберем силы!

– Защитим землю и веру!

Словенский старейшина поднял руку, прося слова.

– Предлагаю стать под начало князя Рарога, внука Гостомысла и правнука того самого Буривоя, что прогнал эллинов с берегов морских. Пусть он так же, как дед и прадед, послужит отечеству!

В ответ на это предложение в рядах послышался шум, переходящий в недовольный ропот. Потом кто-то вслух возразил:

– Род Ререга происходит из варягов.

– Избрать варяга против варягов все равно, что пустить козла в огород! – насмешливо добавил другой.

– Рарог – честный воин! – горячо возразили сразу несколько голосов.

Опять поднялся словен.

– Сие так, братья, – изрек он, – что Рарог-Рюрик варяг есть. Однако он варяг-русь, и по крови у них много славян поморских, – венедов, вагров, ободритов, руянцев. Есть и нурманские воины – свены, даны, норвеги, есть и фряги, и саксы, готовые верно служить земле Словенской. Разумеют они, что север русский есть врата в норманское царство. И защищать его от хазар ли, печенегов и прочей нечисти – обоим выгодно…

Тогда, опираясь на посох, испещренный причудливой резьбой, поднялся молчавший до сих пор Великий Могун. Белая рубаха, вышитая по вороту и рукавам синим узором, холщовые штаны, заправленные в сапоги, волховской амулет на груди да широкий пояс – ничто не сказало бы постороннему взору, что перед ним Верховный Кудесник Руси, самый могущественный духовник и чародей.

– Рарог – добрый воин и умелый воевода, – изрек он. – Ободритские волхвы обучили его кудесничеству, и я знаю, что он почитает богов наших. А кто вере Отцов предан, и законы русские признает – наш еси. И разве нет среди вас, – обратился он к присутствующим, – тех, кто кровь нурманскую имеет или греческую, готскую или хазарскую? Нет ли никого из потомков берендеев или гуннов, булгар, ромов и разных других народов? Или кто может дать руку на отсечение, что сын его или внук не возьмет себе в жены иноземку?

Молчали собравшиеся. Правду рек Могун.

– Сие так, что Русь стоит на братстве славянском, и кровь нашего родства священна, – продолжал Верховный Кудесник. – Но русичем именуется и тот, кто веру нашу хранит, богов почитает славянских и мыслит с нами, как русич! Вспомните кельтов, что в наших степях остались и веру Пращуров приняли. Вспомните аланцев, которые с нашими родами воевать начали, а потом переженили своих хлопцев на наших девчатах. От них русо-лани пошли, что на двух языках говорили и волосы темные имели, однако ж себя тоже русами почитали и всегда на помощь шли против всяких врагов. Вспомните тех же плененных греков и римлян, что, отработав означенный срок, были отпущены на волю, но не захотели возвращаться домой, а остались среди нас, и так же растят хлеб, пасут скот, лечат людей, занимаются ремесленничеством, а в часы войны берут в руки оружие и идут защищать свою  землю и свою  веру. Воистину реку вам: сим будет сильна Русь и приумножится! А коли за узду одного коня в упряжи хвататься станем и токмо кровью своей или колером очей хвалиться начнем, так на том и погибнуть можем. Ибо преданность отечеству только делами благими во имя его доказывается…

– Рарога!

– Согласны!

– Слава единому князю!

Все руки взметнулись вверх, утверждая принятое решение.

Воины потрясали оружием, и эхо выкриков, и звон мечей разносились над ближайшими просторами, над густыми лесами и высокими травами, над старыми могилами безвестных народов, что шли на Русь полками несметными, а потом исчезли, словно и не было, не оставив после себя ни славы, ни памяти. Так ветвь засохшая не может дать ни плодов, ни листьев, а только рассыпаться в серый прах.

– А теперь я хочу говорить только с кудесниками, – изрек Великий Могун, – чтоб решить на Коло наши дела волховские.

Князья и старейшины спустились вниз, к подножию Лысой горы, а волхвы оставались у священного огня до утра.

– О чем же они говорили? – прервал повествование Светозар, высказав нетерпеливое любопытство.

– Волхвы не посвящают других в свои тайны. Многое осталось неведомым…

– Но ведь ты тоже волхв, отец Велимир, ты должен знать! – очи Светозара горели то ли отраженным светом, то ли внутренним огнем.

Суровые морщины на лице старца разгладились.

– Ты воистину хочешь об этом ведать?

Светозар поспешно кивнул, весь обратившись во внимание.

– На Раде Верховных кудесников было решено, что надобно сохранить память об Отцах и Дедах наших, о Богах русских и Вере праведной. Чтоб передана она была потомкам и сбереглась в памяти русов тысячи лет, когда придет конец долгой и страшной Ночи Сварога.

Верховная Рада поручила нескольким волхвам выполнить непростую, но крайне важную и ответственную работу: записать сии слова в Книгу, которую вместе с прочими Священными письменами хранить пуще живота и передавать только в самые надежные и верные руки. Среди тех волхвов был отец Хорыга, который записал свою часть освященного Радой текста. Его Книгу хранил потом кудесник Велесдар, мой наставник, после смерти которого Книга перешла ко мне, – закончил отец Велимир.

Светозар глядел на старого волхва, сидящего у Вечного огня, и ему почудилось, что один из тех самых кудесников перенесся сюда из древности.

– Те деревянные дощечки, буковицы… что мы читали, и есть Священная Книга? – взволнованно спросил он.

Отец Велимир утвердительно качнул головой.

– А что сталось с избранным тогда князем? – поинтересовался юноша.

– Князь Рарог начал объединение Северной Руси, заключил союз с окрестными племенами и народами, воевал с хазарами. После смерти Рарога его воевода Ольг пришел с малолетним сыном Рарога-Рюрика Игорем в Киев. За ратные подвиги и волховское умение видеть сокрытое его Олегом Вещим прозвали. Вернул он Руси былую славу, заключил союз с варягами-русь и с норманнами, освободил престол киевский от Аскольда, изгнал в свои пределы хазар и навел великий страх на греков. Истинным князем и воином был Ольг Вещий, и смерть принял, как предрекли кудесники, от собственного коня, вернее, уже от черепа его, откуда выползла змея и ужалила князя в ногу.

Игорь же Рюрикович и сын его Святослав Игоревич так же Русь хранили, заветы отцовские чтили, и Священная Книга кудесников завсегда им в помощь была…

Светозар, после того как старец умолк, долго сидел, размышляя.

– Я хочу еще посмотреть на дощечки… – промолвил он, наконец.

– Возьми там, в деревянном ларе, – кивнул отец Велимир.

Светозар бережно извлек стопку дощечек и вновь подсел с ними к огню, совсем другими очами разглядывая Священные Письмена.

– Говоришь, эту деревянную книгу отец Хорыга написал? – переспросил юноша. – Странное имя для волхва. Что оно значит?

– Древнейшее славянское имя, таких уже мало осталось. Первая часть – хор – обозначает, что кудесник сей был служителем Хорса, солнечным жрецом. А окончание – га – указывает на движение, то есть – движущееся солнце. Ну и еще то, что волхв сей отличался особой величиной тела, по всему – крепким был и могучим… Поскольку все предметы, что на -ыга оканчиваются, обозначают не только движение, но и нечто весьма значительное по размеру. «Крыга», например, – большая движущаяся льдина, «герлыга» – длинный пастушеский посох….

– Мотыга – тоже не маленькое орудие труда, – добавил Светозар. – А как все это происходило? Хорыгу я уже представил: высокий, могучий, седой, но еще крепкий, с длинной бородой и усами, как у всех волхвов. А дощечки когда он писал, осенью, наверное, или зимой, летом ведь всякой другой работы много?

Светозар говорил уже больше сам с собой, поглаживая дощечки и все больше окунаясь в мир волшебного воображения, которое способно перенести человека туда, где он никогда не бывал. Отец Велимир не мешал ему, напротив, прикрыв глаза, старался помочь юноше усилить видение, и скоро оба погрузились в состояние волховской прозорливости.

Они перенеслись в прошлое и увидели осень, золотую и солнечную. Потом вдруг небо нахмурилось и тихо заплакало по прошедшему лету мелким частым дождем.

Отец Хорыга вытащил из озера свою долбленку и уложил ее на взгорке вверх днищем. После дождей, по всему, начнутся холода, и лодка до весны уже не понадобится. Потом кудесник жарко истопил баньку, что казалась крохотной для его богатырского роста, как он сам шутил: «Хороша, только в плечах чуть жмет». Банька эта, как и избушка, остались от прежнего волхва, который был обычного телосложения. Все постройки: избушка, банька, пристройка для коз, а также сарайчик для рыбацких снастей и снарядья для обработки небольшого огорода на солнечном склоне были сработаны добротно, из хорошего дерева, чтоб стояли не одну сотню лет. Могучий Хорыга вначале страдал от тесноты, а потом привык и стал чувствовать себя весьма уютно. Конечно, можно было поднять ту же баньку на пару венцов, но для этого требовалось спилить несколько крепких деревьев. Хорыга же считал, что не вправе губить их ради личного удобства. Да и затевать перестройку жилища – дело хлопотное, требующее времени, а лишнего у волхва не бывало. После него в избушке поселится другой кудесник, и тому все постройки окажутся как раз впору.

Наслаждаясь крутым паром баньки, смешанным с дурманящим запахом целебных трав, Хорыга нынче особенно тщательно очищал тело и душу. Сегодня приспел тот день, которого он ждал почти все лето и осень, вынашивая в себе мысли, как женщина драгоценный плод. Из одной простой клеточки-мысли рождалась другая, третья, сотая, они множились и собирались в отдельные сообщества, а эти сообщества, в свою очередь, составляли части единого будущего плода раздумий – Книги. Он еще не видел перед собой ее страниц, а только собирал мысли, образы и чувства, выстраивал их так и эдак, чтобы они были живыми, действенными и посредством устремлений души создателя передавали всю чистоту и силу славянских Вед. Ходил ли отец Хорыга по лесным полянам в поисках разных трав и кореньев, мерил ли широким шагом тропинку среди хлебов, спеша на помощь больному, рыбачил на утренней или вечерней зорьке в лодке на озере, косил сено впрок для коз или тащил из леса сушняк целыми лесинами, чтоб заготовить дрова на зиму – все это время он не переставал думать о решении, принятом Радой Кудесников, и мысль его работала над будущей книгой.

Он знал, что другие кудесники в своих Боголесьях также думают о том, что напишут потом на дощечках. Все они должны написать об одном, но каждый по-своему. Жрец Перуна остановится больше на подробностях воинских заветов и обрядов, на молитвах и гимнах, которые поют перед выступлением в бой. Жрец Макоши напишет о древнейшем почитании Луны и влиянии ее на человеческую, в особенности женскую судьбу. Жрец Купалы расскажет о необходимости соблюдения славянской чистоты и здравия. Жрец Яро-бога откроет тайну ярой силы и общения с Лешими, Водяными и Русалками. Звездный кудесник опишет зги и планиды небесные, откроет их влияние на человека. Служитель Земнобога расскажет обо всех землях, где побывали раньше славянские роды и где проживают сейчас. Что же напишет он, служитель Хорса, грядущим потомкам Руси?

Тщательно вымывшись, Хорыга надел рубаху, порты и сапоги, предварительно обернув ноги чистыми холстинами. Прошел через двор по мокрой жухлой траве и опавшим листьям в избушку. Расшевелив в печи жар, бросил на красные угольки несколько тонких свитков сухой бересты, которые почти сразу же вспыхнули. Затем подложил куски коры, а сверху – сухих поленьев. Убедившись, что печь загудела, закрыл заслонку, тщательно вытер руки паклей и уселся за грубый, но прочный деревянный стол.

За стенами все так же ровно и жалобно плакала Осень, роняя частые слезы на порос


убрать рекламу




убрать рекламу



шую мхом крышу избушки.

Волхв зажег старый масляный светильник и взял одну из подготовленных для письма дощечек, которые аккуратной стопкой высились на столе. Большая рука погладила еще чистую гладкую поверхность: сколько труда было вложено, чтоб изготовить эти дощечки!

Для создания деревянных книг больше всего подходит бук: легкий, прочный, он хорошо обрабатывается и долго сохраняется. Долговечен и дуб, однако его волокнистая древесина не так хороша для получения гладкой поверхности, на которой потом вырежут «чаровные знаки», несущие грядущим поколениям волшебную силу мудрости. Прекрасно хранятся письмена и на березе, особенно если ее выдержать года три в морской воде. «Мореное» дерево может сберегаться сотни лет, не подвергаясь разрушению.

Отец Хорыга еще раз осмотрел дощечку с характерными для бука красноватыми черточками по белому полю древесины и остался доволен. Спиленное в нужный срок, специально обработанное и высушенное дерево не имело сучьев или повреждений, вручную острым ножом было доведено до нужной толщины и гладкости и предназначалось именно для письма. Дощечки были готовы принять и сохранить для других мудрость и силу волховского слова. Для тех, кто, может быть, только родятся через сто, двести, пять сотен лет…

Кудесник вдруг подумал: смогу ли я выразить в буковицах то, что необходимо сказать, сумею ли облечь в слова живую душу? Одно дело, когда перед очами лица и глаза людей, а как говорить в пустоту? Я ведь не ведаю даже, что станет важным для потомков тогда…

Лежала на столе готовая к написанию дощечка, лежало костяное стило. В голове толпился сонм мыслей, чувств и событий, о которых он хотел поведать, но не знал, с чего же начать.

Волхв долго сидел, раздумывая. Он с утра ничего не ел, но не помнил об этом. Он вовсе забыл обо всем и словно оцепенел, устремив взор на чистую дощечку и уходя мыслями все дальше в грядущее. Поверхность дощечки постепенно затуманилась, а потом стала прозрачной, и сквозь нее проступили какие-то тени. Потом тени стали явственнее, и вскоре уже можно было различить людей, облаченных в какие-то странные непривычные одежды. Но боле всего кудесник был поражен обилием железа: железные повозки без коней носились повсюду, будто огромные рычащие звери, железные колесницы мчались, сцепленные друг с другом, выпуская огонь и дым, как драконы. Огромные железные лодии – и как их только выдерживала морская гладь – везли людей по морям.

Видение сменилось, и кудесник увидел других железных зверей, которые нападали и убивали людей. По небу пролетали, не делая ни единого взмаха, громадные железные птицы, гудящие, как растревоженные шмели. Они бросали сверху железные яйца, и из тех яиц выходила Смерть, от которой гибло не только все живое, но и разверзалась земля. Люди метались то в одну, то в другую сторону, собирались в толпы и разбегались поодиночке, оставляя не поле битвы такое количество мертвых тел, что просто не верилось, что столько людей вообще может быть на свете.

Отображение показало иные картины, вроде бы мирной жизни. Но и там люди часто пребывали в смятении, как перекати-поле на прихотливом ветру. Волхв не понимал их речи, не знал, кто они и чем занимаются. Но исходящее от них чувство страха, радости, беспокойства читал без труда в своем зерцале времен. Часто они были похожи на неразумных детей, которые ярко одевались, украшали себя всякими безделушками, окружали кучей разных вещей, и всю жизнь, казалось, только тем и занимались, что безжалостно ломали и выбрасывали одни безделушки, чтоб тут же поменять их на другие. Видел кудесник и людей мудрых, похожих на волхвов, и проникался к ним невольным уважением. Но они чаще всего оказывались одинокими в своих мыслях и не имели учеников. Им не хватало уверенности и опоры, которую смутно чувствовали, но не могли найти.

– Они слишком многое позабыли из Сварожьих Устоев, и многое утратили из своих корней… – вслух произнес кудесник. – А ведь только Правь дает силы побеждать Тьму. Сколько бы ни прошло времен, Поконы Сварога остаются извечными родниками, которые насыщают жаждущих. Слава тебе, премудрый Велес, что просветил мой ум и благословил на дело богоугодное!

Отец Хорыга понял, что и как нужно сказать, дабы люди могли понять написанное как сейчас, так и через многие сотни лет.

Он решительно взял стило, расчертил дощечку линиями и начал быстро и уверенно вычерчивать под ними острым концом буквы, складывающиеся в слова:


«Напрасно забываем наши доблестные старые времена
и идем куда – неведомо.
А когда зрим воспять, говорим,
что стыдимся теперь познавать Навь, Правь, Явь
и все стороны Бытия ведать и понимать…
Только молясь богам, имея чистыми тело и душу,
будем жить с Праотцами нашими, в богах сливаясь в единую Правду.
Так лишь мы будем Даждьбожьими внуками!»[30]

– вслух прочитал окончание дощечки Светозар.

Подняв глаза, он еще некоторое время пребывал под впечатлением увиденного. Потом перевел взор на отца Велимира. Тот сидел, прикрыв веки, голова склонилась на грудь. Похоже, уснул. А, может, еще не вышел из прошлого либо грядущего.

Чтоб не тревожить старца, юноша тихо выскользнул из храмины и пошел к озеру. После света костра тьма была плотной, почти вязкой, лишь звездное небо проглядывало сквозь полог туч.

У воды воздух был сырой и прохладный. Светозар сел на камень, скрестив руки и обхватив предплечья ладонями, и погрузил взгляд во тьму. Мало различимые очертания предметов и однообразная серость вокруг не отвлекали от мыслей.

«А ежели я уйду с Микулой, и меня скоро убьют?» – вдруг подумал он.

Очам представилось видение, как лежит он, бездыханный, и алая кровь стекает из смертельной раны на зеленую траву. Потом трава отчего-то стала синей, а вокруг паслись синие овцы и лошади. «Это Сварга», – понял Светозар, и на душе стало радостно. Но впереди неожиданно возникла чья-то тень, которая пристально глядела на него, а в ушах, как тогда, на Перуновой поляне, прозвучал голос Мечислава:

– Ты спас людей? Позаботился об отце Велимире? Сохранил деревянные книги?


Очнувшись от мимолетного видения, Светозар почувствовал, как пылают лицо и уши, в то время как руки слегка онемели от холода. Испытанное чувство стыда было таким сильным, что Светозар понял: это было вещее видение, именно так встретит его Мечислав в Ирии. Перед этим чувством сразу померкло желание свершения великих подвигов. Под влиянием беседы с Велимиром и ночного холода на озере сердце поостыло, и Светозар смог мыслить спокойнее, видеть дальше и шире. Он понял, что подвиг можно совершить не только в бою, что порой намного трудней и ответственней жить, дабы исполнить предначертанное. Как это сказал отец Велимир: быть жрецом-хранителем и жрецом-воином одновременно, нести, следуя по пути Прави, в голове Перуна, а в сердце – Даждьбога.

Край неба заметно посветлел, над озером заклубился туман, и Макошь уже шла в холодную синеву рассвета по размывающейся звездной стезе, откуда скоро должен проскакать Белый Всадник, разбудить Хорса, спящего на своей золотой постели, и сказать ему: «Гряди, Солнце, на луга свои синие. Садись в колесницу твою и сияй над землей с Востока!»

Это утро было похоже на то, когда они готовились к схватке с печенегами. Но сколько с тех пор произошло разных событий…

Светозар поднялся и, размяв затекшие ноги, пошел обратно в селение. Сердце вновь защемило, когда он увидел коней и людей в полном походном снаряжении. Соратники Микулы в последний раз проверяли подгонку сбруи и надежность крепления переметных сум. В сыром воздухе голоса людей были низкими и сипловатыми, а по чувствительным ногам лошадей мелкими волнами прокатывалась дрожь.

Сдерживая комок в горле, Светозар по-братски обнялся с каждым из воев, они действительно стали братьями за все это трудное время: сколько раз спасали друг друга в горячих схватках, делились последним куском, вместе горевали над погибшими и праздновали нечастые радостные события.

Микула сразу почувствовал, что Светозар стал иным: тяжкая ноша, что легла на плечи юноши в эту ночь, сделала его старше.

Микула хотел сказать что-либо ободряющее, но не умел говорить складно. Положив свою широкую длань на затылок Светозара и, слегка сжав, как бы проверяя крепость его шейных мышц, Микула пробормотал:

– Ну, добро! Бывай, хлопче, не тужи! Хоч так, хоч сяк, в Ирии все одно колысь побачимся!

Он сгреб юношу в объятия. Потом отпустил и сразу же подал знак. Почти бесшумно, как лесные духи, вои взлетели в седла и через несколько мгновений растворились в сером мареве наступающего рассвета. Провожающие, тихо переговариваясь, стали расходиться. Светозар подошел к отцу Велимиру, шепчущему вслед всадникам какую-то напутственную молитву, и встал рядом. Вслушиваясь в удаляющиеся звуки конских копыт, он бережно прижимал к груди мягкие сафьяновые ножны, в которых лежали три метательных ножа – памятный подарок Микулы.

И вот опять наступило лето, второе со времени ухода Микулы и третье с момента их поселения у озера. Прошлой весной поселяне выжгли участок буреломного леса и впервые посеяли на пепле ячмень и просо. Но зерен прошлого урожая почти не трогали, все они были оставлены на посев в нынешнем году. Злаки взошли на славу! Вон они, за селом, вызревают на солнце. Топорщится жесткими усами ячмень, неприхотливый к погоде и месту. Растет он и на жарком полудне, и на холодной полуночи, и даже в горах расти может, потому зерна его повсюду с собой берут и на новом месте высаживают. А зерна спелого ячменя, ежели их обмолотить и натереть до жемчужного блеска, с настоящими перлами схожи. Вкусны и сытны «перловая» и пшенная каши да ячменные лепешки!

Ежели помогут славянские боги, добрый осенью вызреет урожай, а с ним и грядущая зима не страшна!

И завтра, впервые за три лета, они широко отпразднуют Купальские праздники, об этом объявил отец Велимир на последнем сходе.

Сердце Светозара защемило радостным предчувствием, это было связано с Ивицей. Робкая и тихая подружка за три лета превратилась в настоящую красавицу, от одного взгляда на которую кровь начинала быстрее течь в жилах, а в груди перехватывало дыхание.

Светозара окликнули. Мужчины уже собрали плотницкий инструмент и шли на озеро смыть с себя пот и пыль.

На обратном пути, под предлогом попросить новую рубаху на завтра, юноша зашел к бабе Ганне.

– Тоби сорочку? – не дожидаясь ответа, она пошла к сундуку и достала из него новую рубаху. – Мы з Ивицей шили, – пояснила она, – а мережку Ивиця для тэбэ сама робыла, мабуть, не байдужый ты йий, а, хлопче? – спросила Ганна, мягко улыбаясь.

В это время, будто чувствуя, что говорят про нее, вошла Ивица. Увидев Светозара, она смутилась и опустила глаза.

– Ну шо, дочка, отнесла сорочки старейшини?

– Отнесла, он уже людям раздает, у кого своей нету, – произнесла Ивица чистым голосом, от которого у Светозара все зашлось внутри сладкой дрожью.

– Дякую… – Светозар взглянул на девушку и, не найдя, что сказать, быстро вышел, укоряя себя за неуклюжесть и скудословие. И вместе с тем ему было хорошо: как она взглянула, какой у нее голос, какие «русалочьи» глаза…

Утром на Купалье, встав с первыми лучами Солнца и вознеся ему приветственную молитву, люди погасили очаги и все огни, какие только были в доме и нарядились в чистые белые рубахи.

Затем направились к озеру, где на пригорке стоял новый, еще пахнущий смолой кумир с четырьмя головами, глядящими на четыре стороны света. В каждом новом месте всякий Род сам выбирал, каких почитать кумиров, кого славить в своих молитвах, просить защиты и благословения, ибо все они были ипостасью Сварога Единого.

Поскольку многие из беглецов были киянами, издревле чтившими Даждьбога, а отец Велимир являлся его жрецом, то одним ликом кумира был Даждьбог, глядящий на восход, откуда появляется Солнце. Вторым ликом был Перун, который хранил их и защищал во времена тяжких испытаний. Перун глядел на полдень, в сторону греков, накликавших на Русь многие беды. Третьим покровителем избрали Стрибога – владыку ветров, глядящего на полночь, чтоб он был незлобив к поселившимся здесь людям и особо не морозил их северными стужами и лютыми бурями. А на заход глядел Ладо – покровитель мира и добра, лада в Роду и меж людей.

Богам были принесены жертвы: Перуну – бык, Стрибогу – цветные ленты, Даждьбогу – колосья злаков, Ладу – цветы. Помимо этого всем богам клались плоды, всякие лесные дары и возливался хмельной мед-сурица.

Светозар как-то спрашивал отца Велимира, отчего одним богам дают бескровные жертвы, а другим, например, Перуну, режут быка или даже коня.

– Перун – покровитель воинов, – ответствовал жрец, – а воину нужна сила, как у быка, и добрый конь, чтоб добыть победу.

Светозар вспомнил об этом, глядя, как старый волхв окроплял кровью жертвенный камень. Затем, сделав приношения из меда и брашна, отец Велимир сотворил общую молитву богам. День начался с церемонии Искупления.

Каждый, кто вспоминал какую неправду, признавался перед сходом, а сход решал, кому простить неправый проступок, а кому назначить откуп, либо исправление провинности.

– Теперь, после искупления, мы должны по обычаю нашему отправиться к могилам предков, – заговорил медленно, часто останавливая речь, отец Велимир. – Но могилы наших предков остались далеко отсюда и по всему тяжкому пути до сих мест. – Старый волхв опять помолчал, чтоб отдышаться. – Посему тут, на новой земле, рассыплю я прах убиенных друзей наших, что пали в сече жестокой с ворогом. Пусть прах их в эту землю войдет, и память о них с нами навек останется…

Он взял сосуд с прахом, с трудом поднялся и направился к ячменному полю. Люди пошли следом и молча встали у края. Отец Велимир стал вынимать горсти и бросать по ветру, приговаривая:


– Как прах ваш – покрытие полям нашим,
так и вы – покрытие нам.
Как земля питает силой колосья злаков,
так и вы из Сварги небесной
укрепляете живот наш.
И да пребудете с нами ныне и во всяк час!
Слава вам! Слава! Слава!

– Слава! Слава… – эхом отзывались люди. Они глядели, как старый волхв рассыпает пепел, и каждый вспоминал то место, где остались могилы предков, либо поля, над которыми был развеян прах родственников и друзей. Где были дома, ставшие погребальным костром для тех, кто не успел спастись. Тяжкие думы, как черный пепел, кружились над полем в ясный купальский день. Но без почитания Рода, без памяти об умерших нет настоящего праздника.

Светозар шел рядом с отцом Велимиром, поддерживая его и помогая нести сосуд. Частички пепла падали на его белую рубаху, а перед очами стояло пепелище дедушкиной избушки. Он вновь переживал тот вечер, когда под холодным взором луны и далеких звезд хоронил прах любимого учителя. «Пусть слова нашей памяти долетят и до твоей безымянной могилы, дедушка. Спасибо, что заботишься обо мне, что не раз спасал от меча, топора, стрелы, не замеченных мною, и в последний момент отводил смертельный удар, – шептал Светозар. – И ты, Жилко, верный надежный друг, наверное, смотришь сейчас на нас. Резцы твои не остаются без дела, сколько чудных узоров вырезали они на наших домах, тебе бы понравилось! Мы помним о тебе, о Рябом, обо всех вас, чьи души унеслись вверх с дымом погребального кострища там, под Черниговом…»

После окончания обряда Светозар пошел с мужчинами готовить место для возжигания Священного Живого Огня. На поляне у озера вкопали два ствола дерева с «рогульками» наверху, куда положили бревно. Внизу между стволами также закрепили бревно, так что все сооружение стало похоже на огромную букву «П», замкнутую внизу. В верхнем и нижнем бревне вырубили ямки, в которые вставили затесанное с обоих концов бревно потоньше, середину его обвили вервью, оставив длинные концы, так что по нескольку мужчин поочередно тянули веревку, каждый в свою сторону. Бревно при этом вращалось и силой трения возжигало огонь, разгоравшийся от подкладывания в ямку сухого мха и травы.

Девушки и женщины в это время собирали цветы и плели венки, женщины – свои, а девушки – свои.

Вечером, когда зажгли Живой Огонь, девушки и женщины надели венки и закружились в хороводе с песнями вокруг березы, украшенной цветами и лентами, к стволу которой была прислонена большая кукла из прошлогодней соломы – Кострома, наряженная в старые женские одежды.

Когда пение стало жалобным, Светозар присоединился к парням, которые пытались по одному прорваться через хоровод и схватить Кострому. Наконец, им это удалось, и они бросили Кострому в огонь. Тем самым женщинам давалось понять, что убиваться по прошлогодней соломе – зряшное дело, когда на полях зреет новый урожай.

Утратив чучело, девушки стайкой побежали к юношам, охранявшим куклу Купалы, одетого в порты и рубаху, набитые сеном. С визгом и смехом, отвлекая охранников, девушки пытались умыкнуть куклу. Вот уже Купала в руках одной из них, все стремглав бегут к воде и топят в ней чучело.

Было такое предание, что некогда Семаргл-Огнебог встретил на берегу Ра-реки богиню Купальницу. У них родились дети: Купало и Кострома, воплощение стихий Воды и Огня. Но судьба разлучила брата с сестрой, гуси-лебеди унесли Купалу на своих крылах за тридевять земель. Через много лет Кострома, гуляя по берегу реки, сплела венок и хвалилась, что никто не сможет сорвать его с головы, то есть она никогда не выйдет замуж. Тут налетел ветер, сорвал венок и бросил в воду, где на лодке проплывал Купало. Он поднял девичий венок. Кострома не признала брата, а обычай повелел им жениться. И только после свадьбы молодые узнали, что они брат с сестрой, и решили покончить с собой, утопившись в реке. Кострома стала Русалкой-Мавкой, а потом боги превратили их в цветок Купала-да-Мавка (Иван-да-Марья).

Потому в этот день сжигают чучело Костромы, а куклу Купалы топят в воде, чтоб избежать кровосмесительного брака. После этого девушки пускают по реке венки, ища суженого. В этот день веселятся, прыгают через костер, собирают в лесу и на лугах целебные травы.

Отец Велимир, медленно обходя подготовленный костер, зажигает его головешкой, взятой от Живого Огня. Пламя с радостным треском набрасывается на сухие ветви. В разгорающийся костер подкладывают сучья потолще, а затем и целые смолистые бревна. Огонь набирает силу, гудит и трещит, вознося свой пылающий оселедец высоко в темное небо, дополняя жаркими искрами россыпь блестящих звезд. Но вот трепещущий язык пламени разделился вверху на три, будто огромный огненный трезуб восстал во мраке между Землей и Сваргой. Все собравшиеся на поляне возликовали, поскольку это был знак от богов, что им угодны нынешние жертвы и сегодняшнее празднество.

После этого началась общая трапеза замирения. Женщины принесли всякую снедь, питье и душистые лепешки свежеиспеченного хлеба: драгоценную муку берегли специально для Купальских свят с прошлых Овсеней. Особенность трапезы замирения состояла в том, что люди угощали друг друга, прося прощения за вольные или невольные обиды, укоры, несправедливости. В знак примирения человек должен был принять из рук бывшего обидчика хлеб и сурицу и, в свою очередь, угостить его.

Глаза парней и девушек горели отражением бликов костра и особым радостным возбуждением: ведь сейчас, после замирения, им предстоит выбирать себе суженого или суженую. Конечно, выбор сделан давно, но он должен подтвердиться нынешней ночью.

Едва дождавшись знака волхва, молодежь начала прыжки через костер, горящий уже не так жарко, однако достаточно для того, чтобы опалить нерасторопным подолы рубах или волосы, чего, впрочем, никто не опасался, ибо обожженная борода или рубаха считались добрым знаком – поцелуем самого купальского Огнебога.

Парни и девушки, держась за палку, попарно прыгали через огонь. Если руки их во время прыжка не разъединялись, то они становились сужеными, а ежели расходились – оба искали новую пару.

Отец Велимир, сидя на пеньке, видел, как блестят очи стоявшего подле Светозара, как вздымается его грудь, распираемая жаркими чувствами.

– Что стоишь, сынок? – вполголоса проговорил он. – Иди к ней, ждет ведь…

Светозар удивленно обернулся к старцу. Тот вновь медленно и важно кивнул.

– Истинные волхвы не имеют жен и семьи, так издревле повелось. Ибо жены тяготеют к миру вещей и не всегда разумеют великих истин. Одначе, в тебе говорит сила Рода, и никто не вправе творить сему препону. Бывает, редко правда, что женщина зрит дальше мира вещей и разделяет устремления мужа. Тогда они становятся едиными, движутся вместе по пути Прави, и оба становятся волхвами. Ибо исполняют не только веление Рода о продлении жизни и сотворении семьи, но и познают Поконы Сварожии, делясь силой ведовства с другими людьми. Сие, повторяю, нечасто бывает, но я хочу, чтобы это случилось именно с тобой…

Отец Велимир устало закрыл глаза, видно, речь давалась ему с трудом. Светозар не стал мешать и через мгновение уже подходил к Ивице.

– Хочу угостить тебя прощенником… Примешь? – спросил он, присаживаясь подле.

– Ты не завинил ни в чем, – лукаво улыбнулась девушка.

– Все равно, хочу быть чистым перед тобой, – продолжал он, протягивая угощение.

Ивица приняла, затем сама взяла хлеб с вышитого рушника, отломила и подала Светозару, налив также пенистой сурьи из кувшина. Оба стали есть, глядя на костер.

Светозар придвинулся ближе, дотронулся до руки девушки, и от этого прикосновения меж ними будто пробежала молния.

– Прыгнем? – спросил он, блестя жаркими очами.

Ивица опустила ресницы, зардевшись не видным в темноте румянцем.

И вот их руки крепко сжимают палку, а в глазах пляшет огненный отблеск костра. И они устремились навстречу его ясному очищающему пламени, желая, чтобы прошлые невзгоды ушли безвозвратно, а осталось все только светлое и радостное, как этот огонь.

Они взлетели над костром легко и свободно, одним неразделенным прыжком, как будто собирались подняться аж до бархатной черноты высокого неба; и приземлились, как один человек, все так же крепко, даже сильнее, чем вначале, сжимая руки.

Они не слышали, как старый волхв спрашивал:

– Все ли простили обиды? Все ли очистили души от черной зависти, ненависти, озлобления? Не осталось ли в ком хоть малого зерна обиды? Если есть, пусть выйдет и скажет прилюдно, и рассудим его по справедливости, ибо не допустят боги, чтобы в Купальскую ночь оставался кто с недобрым в сердце. Сейчас вы, избравшие друг друга в суженые, в последний раз очиститесь Священным Огнем и войдете в Воду Купальскую, и будете чисты телом, духом и помышлением, и возлюбите друг друга. Пусть будет счастлива жизнь, что зачнется в ночь Купалы в любви свободной. То угодно Роду, и не прелюбодейство есть, а восторженная жертва богам, ибо нет человеку владетеля среди людей…

Ничего не слышали Светозар и Ивица. Они смотрели друг на друга и не могли наглядеться, с удивлением и восторгом погружаясь в страстный жар купальских огней, мерцающий в любимых очах. Светозар бережно снял с головы Ивицы ее девичий венок и подбросил его высоко к небу. Потом поймал и надел себе на голову. То же сделали другие юноши, и все вокруг радостными возгласами приветствовали избранников, которые отныне принадлежали только друг другу.

Те, кто не нашел суженых, пошли приносить откуп богам. Остальные расходились искать заветные травы и бодрствовать до утра, чтобы встретить Зарю и новое Солнце, и лишь потом отправиться ненадолго поспать. При этом захватить с собой головешку от Живого Огня, чтобы разжечь ею домашний очаг, который не гаснул бы весь год, до следующего Купалы.

С пригорка покатилось горящее коло. Старое просмоленное и обвязанное соломой колесо от телеги символизировало купальский солнцеворот. Отныне дни начнут постепенно укорачиваться, и солнце покатится к зиме. Чтобы на Коляду вновь горящим колом свидетельствовать о рождении светоносного Хорса.

Когда пылающее колесо под радостные выкрики людей, теряя жаркие искры, скатилось в воду и, зашипев, погасло, все восприняли это, как знак воссоединения Огнебога с Купалой. Пришел черед и людям оказать им почтение!

Светозар с Ивицей, в последний раз перепрыгнув через Священный Огонь, не разъединяя рук, побежали к озеру вместе с другими парами, где разоблачась, омылись нагие в ночной животворящей воде. После же, скрепив уста поцелуем, рассыпались по берегу и в лесу, ища люб люба, и оставались так до зари.

Старый Велимир, осведомившись, вовремя ли сменили стражу, выставленную для охраны праздника, устало опустился на пень, держась за посох, и окунулся то ли в дремоту, то ли в долгие размышления.

Когда утренняя Заря-Мерцана взошла над миром и рассыпала в травах свои дорогие каменья, крепость и сила всего пребывающего на земле удвоилась, ибо Заря предвещает Солнце.

С веселым смехом люди направились к капищу, где была принесена общая жертва богам. Спустя некоторое время, начались игрища. Юноши, подбадриваемые девушками, показывали свою силу, ловкость, выносливость: быстро бегали, прыгали через несколько быков, боролись и плясали.

В это время отец Велимир призвал к себе Светозара. Он, видно, смертельно устал за эту ночь, руки его дрожали.

– Совсем плохо вижу, Светозарушка… – он протянул руку, провел по груди и плечам юноши. – Хорош! – сказал. – И ловок, и статен, и мыслью светел, вот бы Мечислав порадовался! Без страха оставляю тебя, Светозар Яромирович, – волхв впервые назвал его по отчеству. – Береги буковицы, детей обучай грамоте, чтобы могли прочесть и знали про своих отцов, дедов и прадедов. Особливо береги Хорыгину Кудесную Книгу, дабы ведали наши потомки про дни наши тяжкие и светлые, про то, как старались мы уберечь Русь Великую и какими славными были праотцы наши… Чтобы помнили они о славе той и всегда держали в сердце Русь, которая есть и пребудет землей нашей… И еще хочу попросить… Где б ты ни был, собирай книги старинные, переписывай Веды славянские, храни и передавай надежным людям…

– Отчего так говоришь, отче? – с тревогой спросил Светозар.

– Помру я нынче, – ровным голосом, будто говорил о чем-то простом и обычном, сказал волхв. – Нет лучшего дня, чтоб чистым и спокойным уйти на луга Свароговы… Вот это – посох Мечислава, отныне он твой… И письмена береги… А сейчас помоги мне лечь на землю, так будет легче, уже зовет она меня…

Светозар уложил старика на траву, а сам опустился перед ним на колени.

– Земли… дай мне… – задыхаясь, прошептал Велимир, – чтоб было с чем… перед Марой предстать…

Светозар вложил в непослушные ладони горсть земли, отец Велимир прижал ее к груди и стал что-то шептать, а затем четко и внятно произнес:

– Помни все, Светозарушка… Мири людей, не давай им без нужды за оружие браться, а только… при крайней… необходимости. Будьте счастливы… с Ивицей…

Старик еще подвигал губами, но уже беззвучно, и закрыл глаза, словно уснул. По телу легкой волной пробежала судорога, а затем оно стало спокойным и умиротворенным, будто просветлело изнутри. И Светозар понял, что отец Велимир покинул землю…

«Отец Велимир умер не от меча вражеского, не от напасти злой или огня пожарищного, он ушел оттого, что был стар, и все, что мог сделать в этой жизни, исполнил. Нынче такая смерть – редкость», – думал Светозар, вышагивая рядом с телегой, на которой лежало бездыханное тело волхва.

Цепи, ботала, бляхи, другие железные и серебряные предметы, висевшие на погребальной повозке, вызванивали в такт медленному шагу коней, хорошо смазанные колеса почти не скрипели. Жреца хоронили по старому степному обычаю, существовавшему у южных русов с прадавних, еще скотоводческих времен.

– Дон-н-н, дон-н-н, – звенело железо.

– Трр-а-к, тр-ра-к, – глухо звякали цепи.

– Дз-и-нь-ь, дзинь-нь-ь, – мелодично отзывались серебряные бляхи.

Люди, услышав печальные звуки, бросали свои дела и выходили к дороге, чтобы проститься со жрецом, который лечил их, судил и мирил под Дубом, хранил старину, помогал во все дни радостей и печалей, справлял требы богам на всех празднованиях и тризнах.

Почтительно кланялись люди, провожая волхва в последний путь. Медленно двигалась повозка. Осторожно, будто чуя ответственность, переступали кони, провозя старого Велимира по его земле, чтобы он в последний раз посмотрел не нее и чтобы люди, в свою очередь, простились с ним.

Заунывный перезвон исходил, казалось, от самой Вечности, напоминая о скоротечности земной жизни, о Яви, неизбежно перетекающей в Навь. И река эта устремляется назад, в прошлое, унося с собой всех, кто ненадолго прикоснулся к проявленному миру. Течет синяя река, стремительная, как Время, уплывают люди по ней на Тот Свет, и там живут, землю рают, пшеницу сеют и вено венят на полях страдных. Но попадает туда лишь тот, кто жил по Прави, следуя Поконам Свароговым. А пренебрегавший ими исчезнет в Нави-реке без следа, проскочив между мельничными жерновами Времени, потому как из пустоцветного колоса и молоть нечего.

Люди понимали, что отец Велимир, живший по Прави, скоро будет в Ирии, и просили его не забывать о них, помогать добрым советом. Также просили передавать поклоны своим родным, которых здесь, на земле, помнят и чтут. На дорогу перед повозкой ложились купальские цветы, устилая последний путь мудрому кудеснику. Так похоронная процессия объехала все селение, приглашая на страву по умершему.

Когда народ собрался, в земле уже была вырыта яма. Сани, то есть верхнюю часть телеги, в которой лежал покойный, сняли с колес, обложили цветами, душистыми травами, обсыпали, по традиции, зерном.

Потом старейшина сказал речь, поблагодарил умершего за все благие дела, пожелал, чтоб земля была покойному пухом. Светозар тоже хотел сказать несколько слов, но не смог, из очей побежали долго сдерживаемые слезы. Началось прощание.

В последний раз взглянул Светозар на умиротворенное лицо умершего. Смахнув слезу, поцеловал волхва в холодный лоб. Сани закрыли досками, о


убрать рекламу




убрать рекламу



бернули берестой и осторожно опустили в яму. Туда же положили колеса – пусть едет старый Велимир дальше на своей телеге, на которой он исколесил столько дорог, которая была ему домом в нелегком походе, верно служила убежищем и постелью, и теперь отправлялась вместе с ним на Тот Свет.

Комья черной земли стали засыпать домовину.

В бесконечной череде звеньев неразрывной цепи от дедов до внуков и правнуков, от богов великих и грозных к людям обычным: пахарям, ковалям, скотоводам – не стало нынче одного звена. Это место, как пожелал сам Велимир, должен занять он, Светозар, и иметь достаточную крепость и силу, дабы эту связь удерживать.

Когда был насыпан курган, Светозар взошел на вершину, держа в руках молоденький дубок. Два подлетка принесли большой двуручный кувшин с родниковой водой. Светозар лил прохладную влагу в теплую рыхлую землю и говорил, словно беседовал с Велимиром.

– Прими, отец, сей юный саженец, поддержи его силою своею, которая ныне с силой Матери нашей Сырой-Земли едина. Пусть он потянется вверх к ярому солнцу, укрепится и зашелестит тенистою кроной. Пусть поселятся на его ветках птицы вешние и будут петь тебе радостно. А мы, живущие, будем приходить к тебе и к Дубу твоему, чтобы вместе творить дела праведные и суды вершить справедливые.

И лилась холодная вода в теплую землю, и укреплялись корни, и расправлялись молодые листья, подставляя зеленые ладони свету Хорса и животворящему дыханию Даждьбога.

Затем Светозар воздел руки к небу и сотворил молитву богам Света:

– Славим тебя, Даждьбоже! Будь нашим Покровителем и Заступником! Ты плодоносишь на полях и даешь траву для скота, и во все дни преумножаешь наши стада и множишь зерна жита, чтоб сотворять медовуху и начинать бога Света славить – Сурожа, когда он одолеет зиму и повернет на лето. 

Славим Огнебога-Семаргла, грызущего дерево и солому и развевающего огненные кудри утром, днем и вечером. Благодарим его за сотворение еды и питья! Его единого мы сохраняем в пепле, а потом раздуваем, чтобы горело… [31]

Слава Перуну громоразящему! Слава Купале пречистому! Слава Хорсу златорунному! Слава богам нашим!

Слава! – повторяли за Светозаром люди.

Многим показалось, что во время молитвы от рук молодого волхва потянулись вверх трепещущие голубоватые нити, и они поняли, что это – знак богов, благословляющих нового избранника.

Накрыли столы для стравы. Ивица подошла к Светозару, задумчиво стоящему у подножия свежего кургана. Как это часто случалось между ними, они ничего не сказали друг другу, молодая жена только тронула его за руку. Взглянув на нее, Светозар просветлел лицом, кивнул, пожал ее руку и пошел к столам.

У кургана остались два глубоких следа, как будто человек, стоявший здесь, держал на плечах неимоверную тяжесть.

Дед Славута, который был старейшиной, поднялся и сказал:

– Благую смерть послали боги отцу Велимиру. Пусть же и нас не минет милость богов наших. Будем три дня править тризну сему старцу великому, сурицу пить хмельную и песни петь перед курганом его. А юноши будут бороться, удалую силу показывать, чтоб отец Велимир, на нас сверху глядя, порадовался…

Так достойно проводили отца Велимира в мир иной. А молодой Светозар Яромирович был провозглашен новым волхвом.


Лето 1024

Много лет минуло с той поры, как переселились кияне в полуночные леса, обжились на новом месте. Детишки же, что народились здесь, уже считали его своим, потому что другого не ведали. Как и полагается волхву, Светозар помогал людям, лечил домашних животных, учил детишек читать древние грамоты и чтить богов славянских, а юношей делу ратному, без которого никак не выжить честным людям в годину лихую, что тучей черной на русскую землю надвинулась. Шли к нему люди за советом, что в сем году лепше посеять и когда, будет ли дождливым лето или сушь одолеет. Кто-то близкого потерял, кто-то в дальний путь собрался и хотел знать, сложится ли дорога удачной, а ежели нет, то как лихо с пути убрать. Иногда случалось, что волхв Светозар и сам надевал облачение воинское и шел с соплеменниками боронить землю, родной ставшую. Много было вопросов и бед у людей, с ними шли они к волхву Светозару, а Ивица была ему надежной помощницей во всех делах. Потом сыновья подросли и дочери, помалу трудную науку волховскую у отца с матерью перенимать стали, да помогать в деле непростом. Незаметно за делами мирными и бранными пробежали годы, седина виски волхва Светозара посеребрила, а у старшего Мечислава и жены его Русавы сынок народился, которого, по древней традиции, в честь деда Светозаром назвали. Светозаром Мечиславовичем.

Хоть и жили в глуши лесной бывшие беглецы из земли Киевской, но приезжающие с товарами, либо к волхву с бедами приходящие, приносили вести о том, как ныне живет Русь-матушка, да что деется в Киеве, Ладоге, Новгороде и Плескове, Ростове, Белоозере, Муроме, в других градах великих и малых. Не стало князя Владимира, но проросли многочисленные семена, оставленные им, – дети и внуки, кои едины в одном – утверждении княжеского престола с помощью христианских пресвитеров и преследовании старой веры.

«Отчего раньше христианские проповедники, а также люди других верований, приходили на Русь, строили здесь свои храмы, молились своим богам, и никто их не притеснял и не убивал, – размышлял Светозар. – Не было в том нужды, ибо крепко держались русичи за веру свою, так что и иноземцы почитали богов славянских, и в своих землях дозволяли ставить славянские храмы, чтоб купцы русские и посланники в них помолиться могли. Отчего ж ослабела вера отцовская, и что случилось бы, не прими Русь христианства? Князь Владимир вначале хотел принять магометанство, но великолепие и богатство византийских обрядов сразили его. А какова была бы Русь в ином случае, так же умылась бы кровью детей своих?»

Что-то подсказывало Светозару, что не будь христианства или какой другой веры, кровь все равно лилась бы, и причиной этому было нечто иное…

Перед внутренним взором вдруг всплыл тот киевский храм Перуна с огромным изукрашенным идолом и жертвенным камнем, где приносились человеческие жертвоприношения. Вот и ответ: не будь иной веры, вместо христианских церквей на Руси стали бы вырастать подобные уродливые храмы Перуна, Даждьбога, Велеса, и на их жертвенные камни лилась бы кровь все тех же русичей, не терпящих насилия и рабства и восстающих против власти княжеской и боярской, ибо не Сварог и Световид боги их, а Власть и Злато. Только очень уж неудобными оказались славянские кумиры – каменные да деревянные, просто сработанные – не было в них никакого величия, не подходили им жемчуга с самоцветами. А волхвы славянские и вовсе оказались несговорчивыми, не хотели освящать княжескую власть и князю служить, а только богам своим, да еще норовили князьям да боярам на их неправые дела указывать. Потому и стал возводить Владимир византийские храмы, везти от греков дары и изваяния злато-серебряные, в парчу и шелка убранные, дорогими каменьями усыпанные. И служителей византийских навез, что ему не перечили, улыбались, кланялись и бога христианского расхваливали, который византийским императорам покровительствует и Ромею великой державой сделал, обещая, что и Русь такой же станет. А князь Владимир, приняв христианство, василевсам святым уподобится и спасет душу свою многогрешную, в распутстве погрязшую. Рекут, что давали они лицезреть князю ту же картину Страшного Суда с Раем и Адом, какую его бабке Ольге показывали. И как она убоялась предстоящих мук, так и Владимира настолько впечатлила картина райского блаженства для праведников и ужасов Аида, ожидающих грешных, что подвигла его на принятие греческой веры. Веры, которая давала невиданную доселе власть – безграничную и безнаказанную!

Уж девять лет, как помер креститель Руси князь Владимир. А сыновья его друг дружку за престол отцовский грызут. Святополк убил Бориса, Глеба и Святослава, привел печенегов и воевал с Ярославом, но одолел Ярослав и сел править в Киеве и Новгороде. Тогда Брячислав, сын брата Изяслава, захватил Новгород, и пришлось отбивать у него людей и добро. Потом брат Мечислав взял хазар и койсогов и пошел на Киев из Тьмуторокани. Не приняли его кияне, и он сел в Чернигове, но оком на престол киевский все косит.

Слушая те вести от купцов да прохожих, печалились переселенцы, утешаясь лишь тем, что далече ныне от градов больших в тиши лесной обитали по тем Поконам Чистоты и Прави, по коим их предки жили.

Вот и нынче послышались голоса, и вскоре к дому волхва подошли два незнакомых мужа в сопровождении местного отрока.

– Вот, отче Светозар, к тебе, – кивнул в сторону незнакомцев отрок.

Мужики, оказалось, едут из Нова-града, где о волхве Светозаре многим ведомо. А едут они в Суздаль-град, где горе злое приспело, недород великий и голод. Люди по Волге идут аж в землю Булгарскую, чтоб жита выменять. А купцы да княжьи люди, да бабы их обилье прячут, зерно и припасы разные под замком держат, народ морят, уже детки помирать начали.

– Князю да его дружине до нас дела нету, – хмуро рек старший из мужиков, – лихого люда развелось, по дорогам опасно ездить стало.

– Потому мы припасов, каких смогли, собрали, вооружились и едем родичам своим в горе помочь. – Старший из новгородцев, склонившись ближе к Светозару, заговорил, понизив голос почти до шепота. – Средь народа слух пошел, что все беды из-за того, что чужую веру мы приняли. Вот и стали люди в отчаянии попинов греческих изгонять, а некоторых и вовсе порешили, церквушки их палят, глаголят, в черных кудесниках сила чернобожья, и потому не будет ладу, пока не изгоним всех.

– Слыхали мы, будто решили волхвы собраться в Суздали на сход свой. На том сходе и поразмыслить, как людское горе одолеть, Русь от чужестранных жрецов избавить, Вече восстановить и князю, как в старину бывало, Наряд дать, что ему делать да как, чтоб не гибла земля славянская в междоусобицах братоубийственных. Чтобы князь с Вече народным советовался, а не с попинами греческими.

– Ведают о тебе, отче Светозар, и просят прибыть на Сход, – добавил тот, что помладше.

– Говорите, народ церкви христианские жечь начал и попинов изгонять да бить? – задумчиво спросил волхв, глядя перед собой.

– Так, отче, попины сии твердят, что власть всякая да от Бога, а потому супротив нее идти грех смертный, – горько ответил старший.

– А волхвов народ уважает, – взволнованно заговорил молодой, – они слово только молвят, и пойдут люди.

Все замолчали, молчал и волхв.

– Значит, теперь детей своих спасать, а татей, припасы хоронящих, наказывать, грех есть? – мрачно промолвил Светозар. Мечислав не глядел на отца, но чувствовал, сколько боли в его голосе.

– Добре, братья новгородцы, я еду с вами! – молвил он. – Скажи матери, пусть соберет мне, что нужно, в дорогу, – обратился к сыну.

– Нам в дорогу, отец, – таким же решительным тоном молвил Мечислав, – я с тобой еду! – и пошел выполнять просьбу отца.

– Светозарушка, что ты задумал, не уезжай, ведаешь ведь, что с волхвами нынче княжеские да церковные суды творят, ведь жизни не просто лишают, а люто, зверски пытают прежде. Зачем сына берешь, Светозарушке малому всего три лета исполнилось, – заливалась тихими слезами на широкой груди мужа Ивица.

– Прости, Ладушка, сама знаешь, не могу отказать я людям, кои помощи просят. А сыну я не указчик, взрослый он, сам уже отец, – мягко возразил Светозар, поглаживая волосы любимой. – С тобой младшие остаются. Не рви мое сердце, прошу, я ведь люблю тебя, будто и нет за плечами многих лет, трудных, но счастливых, люблю, Ивушка!

А за стеною рыдала, цепко обхватив мужа за плечи, Русава.


Две больших змеи – серая и черная – выползли на шершавый холодный камень. Черная свивалась кольцами, шипела и нервно била хвостом. Тут Ярослав увидел, что серая-то не змея вовсе, а ужик, и подивился, ведь не бывает такого, чтоб змея с ужом вместе были. Он пристальней пригляделся к гадам, и вдруг почуял себя в теле ужа, а рассерженный черный змей тоже был ему знаком, но кто именно, не мог вспомнить.

Ярослав проснулся, поеживаясь от холода. Пуховая перина, которой он был укрыт, сползла. Княжеский спальник тут же поспешил к хозяину с ковшом клюквенного морса и, дождавшись, когда тот отопьет, осторожно молвил:

– Епископ тебя, княже, давно дожидается, бает, дело у него неотложное…

«Неотложное… небось опять деньги клянчить начнет, с утра покоя нет», – недовольно подумал Ярослав, запахивая озябшее тело в мягкий бухарский халат.

– Ладно, зови, – махнул он рукой.

Когда епископ вошел, и от большого волнения стал говорить быстро, путая греческие и русские звуки, отчего речь его изукрасилась шипящими, князь невольно улыбнулся своей догадке: вот тебе и черный змей, сон-то в руку…

– Бьеда, князь, большшой бьеда!..

– Какая еще беда, Святополк, что ли, воскрес? Так он вроде еще четыре лета тому, как помер в Ляшской земле… Может, племяш Брячислав восстал, или брат Мстислав опять на меня исполчился? – Ярослав прошелся, прихрамывая, взад-вперед по опочивальне и остановился напротив высокой черной фигуры верховного священника, глядя на него снизу вверх.

– Хуше, соффсем хуше, – шипел епископ, – в Суздале шернь сошгла храм боший! – он что-то быстро сказал по-гречески своему прислужнику, и два чернеца бережно ввели завернутого в плащ человека с синяками и подпалинами на челе. Чернецы распахнули плащ на несчастном, открыв изодранную рясу с прожженными насквозь дырами во многих местах. Руки и чресла пастыря тоже были изодраны в кровь, даже креста на нем не было.

– Вот, княше, отец Ананий, едфа шиф остался… а другой, отец Арсений, погибоше!

– Я чрез окно малое сумеша вылезти, коли храм заполыхаша жарким полымям, – всхлипнул священник, – а Арсений не сумеша, дороден бысть, – горестно опустил очи долу несчастный.

– Ну, не велика беда, – махнул рукой князь. – Народец от голода чудит и ярится, а церквушку мы новую поставим, еще краше прежней.

– Ох, пресветлый княше, фласть твоя на церкфи, яко на столпах протчшных зишдится. Не церкофь сошгли, а один из тех столпов! Ибо токмо церкофь и пастыри ея народец учат, яко князь богом над ны постафлен, – он указал рукой на несчастного Анания. – Народишко же, волхвами подстрекаемый, уже фоорушается и дворы богатых купцофф да горошан знатных потрошит, припасы забирает и промеш голодающе делит, – шипел епископ с такой внутренней силой, что и в теплом халате князя пробил озноб.

«Умеет, чертов змей, красно сказать, – мелькнула мысль. – А волхвы в самом деле знают, как народ смутить. Коль так дальше пойдет, то они и Вече скоро объявят, – подумал про себя Ярослав, – надобно поскорее вольность сию пресечь».


Слух о том, что в Суздаль прибыли волхвы, мигом облетела град, и он загудел, зашевелился.

– Волхвы, они ведь насквозь зрят, и от взгляда их ничего сокрыться не может, – взволновано шептались горожане, передавая новость из уст в уста.

– Эти найдут, от волхва ничего не утаишь, ни мысли, ни зерна, – соглашались собеседники, постепенно переставая шептаться и переходя на разговор в полный голос. В изнуренных голодом людях затеплилась, все более разгораясь, надежда, а самые решительные, вооружившись, присоединялись к тем, что уже собрались вокруг кудесников.

– Коль народ сам черных жрецов византийских бить принялся, – молвил один из волхвов, – то мы тому поспособствовать обязаны и возвращать людей к богам славянским исконным.

– Эге, брат, – возразил старый кудесник, – а на защиту их дружина княжеская поспешит, так что нам, с той дружиной воевать, снова кровь людскую лить?

– Значит, надо князя самого просветить, что все беды наши от веры чужой, оттого, что не земле-Матушке да небу-Сварогу родному, а богу чужеродному русы почести ныне воздают.

– Дружину свою создавать надобно, – предложил кто-то, – чтобы супротив княжеских наймитов постоять могла, с окрестных земель русских люди подтянутся.

– Нет, – возразил старый волхв, – крови и без того течет по земле нашей довольно. Давайте в граде наведем порядок, как исстари делалось в годы лихие. Поделим припасы меж всеми нуждающимися, за порядком в граде и за его пределами ополченцев из люда суздальского следить поставим, чтоб лад был, тогда и князь, на тот порядок глядя, с нами беседу поведет.

Собрали волхвы народ на площади торговой и предложили избрать старших на каждом городском конце, а в подчинение дать им крепких горожан, чтоб порядок держали, лихих людей ловили, и припасы по совести делили промеж страждущих. Гудел град, будто улей встревоженный. Волокли ополченцы на суд народный татей, коих схватили за грабежом подлым, а также черноризцев и людей княжьих, припасы укрывающих. Тут же волхвы вместе с народом суд вершили, споры решали, обозы снаряжали в Булгарию Волжскую за съестными припасами. Бурлил Суздаль, клокотал, мальчишки воробьями шустро кругом поспевали, про все ведали, во всяком деле участвовать норовили.


Князь Ярослав во главе своей дружины спешил к мятежному граду Суздалю.

Впереди показался обоз из десятка телег.

– Кто такие, куда путь держите? – строго окликнул обозников сотник передового княжеского отряда.

– Суздальцы мы, – ответил крепкий старик в небогатой одежде, – домой возвращаемся.

– Волхвы среди вас есть? – снова спросил сотник, подозрительно глядя на старика.

– Нет, – коротко ответил старый обозник, сдвигая на глаза шапку.

– Обыскать! – приказал сотник и двинулся далее.

Узнав о приближении княжеской дружины, волхвы велели отпору ей не чинить. Ведь не супротив князя поднялся люд, а против чужестранных жрецов-черноризцев, против людей вороватых да купцов, что от жадности своей не желали поделиться с умирающими от голода. Надеялись люди, что поймет их князь и поступит по справедливости.

Но княжьи дружинники, войдя в град, никого не стали выслушивать, а сразу принялись карать и вязать волхвов и всех, кто был с ними. То тут, то там вспыхивали схватки. А вокруг града рыскали разъезды, перенимая тех, кто намеревался ускользнуть.

Железной рукой наводил князь прежний порядок в граде.

На Светозара с сыном и старого седобородого волхва набросились прямо на улице. Четверо вооруженных мужиков, что находились подле, бросились в сечу с дружинниками, крича волхвам:

– Уходите, скорее, дворами!

– Беги, Мечислав, – крикнул Светозар, выхватывая топор из-за пояса. Но сын только мотнул головой и стал рядом с отцом…

Они стояли на грязном, истоптанном конскими копытами дворе со скрученными за спиной руками, избитые, в изодранной одежде – семь волхвов из тех, кто не успел уйти, а на крыльце, укрытом брошенной на него шубой и превращенном в походный трон, сидел строгий Ярослав.

– Что, мерзкие слуги диавола, вздумали народ супротив князя мутить? Отвечайте! – обратился Ярослав к пленникам.

– Мы пришли народ суздальский от смерти голодной спасти, – степенно ответил старый волхв. – И наказать людей, что твоим княжеским именем прикрываясь, неподобство творят. А теперь глядим, что не зря надеялись они на поддержку твою. Ты железом и кровью защищаешь купцов да бояр-лихоимцев, а сие не по Прави!

– Ах вы, чародеи поганые, будете дерзить, так умрете смертью страшною и медленной! – вскричал было князь, но совладал с собой и заговорил уже спокойным голосом. – Не только карать, но и миловать может князь, знайте то, неразумные. – Сын Владимира умолк, а потом продолжил. – Кто из вас раскается, поцелует крест святой, проклянет Перуна и других богов языческих, тот отпущен будет еси.

Наступила напряженная тишина.

– Волхвы мы, княже, верой отцов не торгуем! – изрек за всех Светозар.

Ярослав ни единым движением не выдал охватившего его от этих слов гнева, лишь скулы сжались до белых пятен, да глаза пристальнее окинули стоящих пред ним чародеев. На тех, кто твердо встречал княжеский взгляд, он не задерживался, остановившись лишь на двух молодых, кои были потворами, помощниками волхвов.

Ярослав плеткой указал начальнику стражи на этих двух. Их тут же отвели в сторону от остальных, приставив дюжего дружинника.

На дворе проворные гридни уже заканчивали складывать высокую поленницу из сухих дров и соломы вокруг столба. Стража по одному стала брать волхвов и, подводя к поленнице, втаскивать их туда и крепко вязать к столбу просмоленными вервями. Светозар, повернувшись к сыну, прошептал: «Заклятье сотворю, пока кострище готовят, ремни на руках наших ослабнут, собьем ближнего стража с ног, и туда… – он глазами показал на небольшое строение у самого частокола. Когда крепкий стражник подошел к Мечиславу и потянул за плечо, волхв остановил его.

– Погоди, моя очередь, – и он шагнул навстречу дружиннику. В следующий миг два сильнейших удара в лицо и в подколенный сгиб обрушили здоровяка наземь. Еще один кошачий прыжок невесть как освободившегося от пут волхва, и второй растерянный страж, не успев опустить копье, полетел долу. Светозар с Мечиславом со всех ног помчались через двор, за ними метнулись опомнившиеся дружинники. У строения подле частокола Светозар на миг остановился, сложив чашей ладони на правом колене. Мечислав на бегу оттолкнулся ногой от ладоней отца и с их помощью птицей взлетел на бревенчатый скат крыши, так же быстро подал руку и помог отцу взобраться следом. Еще прыжок – и Мечислав ухватился руками за частокол, чтобы одолеть последнюю преграду.

Светозар, ощутив неладное, вдруг оглянулся и узрел, как могучий дружинник верной рукой послал в их сторону тяжелое боевое копье. Волхв почуял, куда летит смерть, и успел сделать последний рывок, закрыв собой Мечислава. В тот миг, когда их тела соединились, тяжелое острие пробило грудь Светозара и вошло в спину Мечислава, пронзив обоих беглецов насквозь.

– Прощай, сыне, и прости… – успел прошептать Светозар, и голос его едва заметно дрогнул. Но не от жала смерти, а от силы любви, которой был переполнен волхв в последние мгновения своей жизни.

– Слава тебе, Перуне, что послал хоть сим двоим смерть легкую! – воскликнул старый волхв, когда ярославовы дружинники потащили его к остальным на кострище.

Когда все было готово, князь Ярослав, стоя на крыльце, кратко обратился к народу, согнанному на площадь.

– За грехи и только за грехи Бог насылает на какую-либо землю голод, мор, засуху и прочие наказания. Вместо того чтобы раскаяться, вы сожгли церковь божью, побили священников и призвали волхвов, которые суть просто люди и лгут вам, а людям ничего из божеских мыслей не ведомо! И потому за смуту и урон, причиненный княжеским людям, и за прельщение земли суздальской, сии волхвы подлежат смерти! Однако Господь Всемогущий учит нас быть милостивыми даже к врагам своим и потому этих, – он указал в сторону двух потвор, – я велю отпустить, потому как они были прельщены старшими и не ведали, что творили. Зачинщики же, в назидание всем смутьянам, будут казнены. – Он махнул своим людям у кострища. – Поджигай!


Ивица с внуком шла по лесу, высматривая в укромных уголках нужные ей травы. Собираясь за ними, она утром омылась и надела все чистое, как всегда делают настоящие травники. Стебельки, цветы и листья срывала осторожно, чтоб не повредить корня. Разговаривала с ними ласково, объясняла, что срывает их не просто из прихоти, а для лечения и укрепления людей и животных. «Земля-мать, разреши твои травы брать», – приговаривала Ивица, зная, что только так, заботливо собранные в свой день и внимательно приготовленные травы по воле взрастившей их Земли раскроют всю свою силу. Смышленый внучок с интересом прислушивался к словам бабушки и внимательно глядел, как споро и умело трудятся ее морщинистые руки.

Выйдя на опушку, подошли к пням нескольких срубленных дубов, которые, видно, некогда брали для возжигания Священного Огня. Сейчас они были покрыты молодой порослью, – мощные старые корни питали новую жизнь. Ивица бережно потрогала блестящие зеленые листочки.

– Живите, детки, растите дальше! – сказала она им. Внучок, старательно повторил ее слова и движения, это было так забавно, что Ивица улыбнулась.

Поставив лукошко, почувствовала, как затекла спина. Чтобы распрямить ее, обратилась лицом к солнцу и развела руки, напрягая свой еще довольно гибкий стан.

И в это мгновение огненный луч ударил ее в самое сердце, пронзив быстрой немилосердной болью. Черная темень объяла все непроглядным мраком, в котором мелькнули родные синие глаза, почему-то отрешенные и немые.

Затмение сознания прошло, она вновь увидела свет. Однако боль в сердце осталась, словно не вынутая стрела.

– Светоза-а-рушка-а-а! Ме-чис-лав! – лес содрогнулся от этого крика боли и отчаяния, будто раненая птица рванулась вверх, в последней надежде взлететь с перебитыми крыльями…

– Бабушка, бабушка, почто кричишь, здесь же я! – внучек испуганно теребил руку лежащей на земле Ивицы. Когда она, наконец, тяжело приподнявшись, с трудом уселась, опершись спиною на дубовый пень, заплаканный малец бросился к ней и обнял своими ручонками за шею. – Я же здесь, бабушка, я же вот он, почто ты так громко меня звала, а потом упала, мне страшно, бабушка!

– Прости, Светозарушка, ты и вправду здесь, – всхлипнула Ивица и дрожащими руками крепко прижала к себе испуганного внука.

Глава десятая. Древо жизни

 Сделать закладку на этом месте книги

Когда человек обращает свой ищущий взор к небу, в стремлении познать небесные Сварожии таинства, он не должен забывать о цветах и травинках, растущих под ногами, о жучках и букашках малых, дабы не растоптать их, покуда твой взор обращен ввысь. 

Ивица 

Даждьбог сотворил Солнце в небе нашем, и сотворил Любовь в душе человеческой, и законы для них одни. Ибо любовь, подобно солнцу, должна ласково согревать близких, а не испепелять их убийственным жаром и не быть подобной куску холодного льда. Лишь так будет зеленеть Древо Жизни. 

Волхв Светозар Мечиславович 

Христос был таким же волхвом, как я и другие кудесники. Мы ведь Перуновы дети, Даждьбожии внуки, и сила их в нас пребывает. И ты, человече, ежели являешься достойным жрецом своего Бога, то и силу его должен иметь. А коли не имеешь, значит, ты самоз