Название книги в оригинале: Келли Марта Холл. Девушки сирени

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Келли Марта Холл » Девушки сирени.





Читать онлайн Девушки сирени. Келли Марта Холл.

Марта Холл Келли

Девушки сирени

 Сделать закладку на этом месте книги

Martha Hall Kelly

Lilac Girls

Copyright © 2016 by Martha Hall Kelly

© И. Русакова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Моему мужу, из-за которого все еще щелкает моя пудреница 



Часть первая

 Сделать закладку на этом месте книги

Глава 1

Кэролайн

Сентябрь 1939 года 

 Сделать закладку на этом месте книги

Если бы я знала, что мне предстоит встреча с мужчиной, который подействует на меня, как удар костяного фарфора по терракоте, я бы поспала подольше. Но вместо этого я с утра пораньше вытащила из постели нашего флориста мистера Ситвелла и заставила его сделать бутоньерку – мой первый консульский гала-прием должен был пройти по всем правилам подобных церемоний.

На Пятой авеню я нырнула в толпу. Мимо меня проталкивались мужчины в серых фетровых шляпах, с подборками утренних газет с безобидными заголовками на первых полосах. В тот день на востоке царили тишь да гладь и ничто не предвещало перемен. Единственным зловещим знаком со стороны Европы был долетавший с Ист-ривер запах стоячей воды.

На подходе к нашему зданию на углу Пятой авеню и Сорок девятой улицы я почувствовала, что за мной из окна наверху наблюдает Рожер. Он увольнял людей и за меньшие провинности, чем опоздание на двадцать минут, а в единственный день в году, когда элита Нью-Йорка открывает свои кошельки и разыгрывает любовь к Франции, не до какой-то жалкой бутоньерки.

В лучах утреннего солнца засверкали выгравированные на угловом камне буквы: «LA MAISON FRANCAIS». Френч-билдинг, французское консульство, стояло бок о бок с Бритиш-Эмпайр-билдинг фасадом на Пятую авеню и было частью Рокфеллер-центра, нового комплекса Рокфеллера-младшего из известняка и гранита. В то время там располагалось много иностранных консульств, это было такое рагу международной дипломатии.

– Проходим до конца и поворачиваемся лицом к выходу, – сказал Кадди, наш лифтер.

Мистер Рокфеллер тщательно отбирал кадры на эту должность, манеры и внешность имели большое значение. Кадди был суров на вид, и, хотя в волосах у него уже появилась седина, комплекция не соответствовала возрасту.

– Сегодня у вас людно, мисс Ферридэй, – добавил Кадди, не отрывая взгляда от светящихся цифр над дверью. – Пиа сказала, пришли два корабля.

– Превосходно.

Кадди стряхнул невидимую пылинку с рукава синего форменного пиджака.

– Еще один долгий вечер?

Для самого быстрого лифта в мире наш поднимался целую вечность.

– Сегодня к пяти закончу. Вечером – гала-прием.

Я любила свою работу. Бабушка Вулси ухаживала за раненными в битве при Геттисберге и стала родоначальницей нашей семейной традиции. Правда, моя волонтерская деятельность по организации помощи семьям при консульстве Франции не являлась работой в буквальном смысле этого слова. Любовь к Франции и всему, что с ней связано, была у меня в крови. Да, мой отец был наполовину ирландцем, но сердце его принадлежало Франции. Плюс мама унаследовала квартиру в Париже, где мы проводили каждый август, так что я чувствовала себя там как дома.

Лифт остановился. Через двери доносился нарастающий гул голосов – меня даже в дрожь бросило.

– Третий этаж, – объявил Кадди. – Консульство Франции. Будьте внимательны…

Двери открылись, и шум снаружи заглушил учтивые слова лифтера. Холл перед нашей приемной был забит до отказа – ступить некуда. В то утро в нью-йоркскую гавань прибыли два океанских лайнера «Иль-де-Франс» и «Нормандия», оба с состоятельными пассажирами на борту, которые бежали от неопределенности во Франции. Как только подали сигнал, разрешающий сходить на берег, пассажиры первого класса устремились в консульство улаживать проблемы с визами и другие малоприятные вопросы.

Я протиснулась мимо нескольких леди, одетых по последней парижской моде. Они о чем-то болтали в облаке «Арпеджио», и капельки морской воды еще блестели в их волосах. Такого рода публика привыкла иметь неподалеку официантов с хрустальными пепельницами и бокалами с шампанским. Посыльные с «Нормандии» в ярко-красных пиджаках и посыльные с «Иль-де-Франс» в черных наступали друг другу на пятки. Я вклинилась в толпу и начала пробиваться к столу секретаря в конце комнаты. Мой платок из шифона зацепился за застежку жемчугов одной из прелестниц. Пока я его высвобождала, зазвонил и остался без ответа телефон внутренней связи.

Рожер.

Я снова ринулась вперед и почувствовала, как кто-то похлопал меня по заду. Оглянувшись и увидев ослепительную улыбку какого-то мичмана, я бросила:

– Gardons nos mains pour nous-mêmes[1].

Парень в ответ поднял руку над головой и тряхнул ключами от своей каюты на «Нормандии». Ну хоть молодой, обычно мне оказывали знаки внимания кавалеры «за шестьдесят».

Наконец я добралась до стола нашего секретаря. Она была на месте – печатала, не поднимая головы.

– Bonjour, Пиа.

Кузен Рожера, парень лет восемнадцати с темными миндалевидными глазами, сидел на столе Пиа, закинув ногу на ногу. В одной руке он держал сигарету, а другой перебирал шоколадные конфеты в коробке (излюбленный завтрак Пиа). Мой бокс с «входящими» уже был забит папками.

– Vraiment?[2] И что же в нем доброго? – отозвалась она, так и не подняв головы.

Пиа была больше чем секретарь. Мы все совмещали обязанности. Пиа регистрировала новых клиентов и заводила на каждого папку, печатала обширную корреспонденцию Рожера и расшифровывала ежедневные потоки «морзянки», которые были живительной кровью нашего офиса.

– А почему здесь так душно? – удивилась я. – Пиа, телефон звонит.

Пиа подцепила из коробки конфету.

– Он постоянно звонит.

Кавалеры тянулись к Пиа так, будто она испускала волны, которые могли уловить только мужчины. Девушка, безусловно, была привлекательна от природы, но я подозревала, что значительная часть ее популярности обеспечивалась обтягивающими свитерами.

– Пиа, не могла бы ты сегодня взять несколько из моих дел? – спросила я.

– Рожер говорит, что я не должна вставать с этого стула. – Она выдавила наманикюренным большим пальцем земляничный крем из шоколадной оболочки конфеты. – А еще он хочет видеть тебя прямо сейчас. Но я тут подумала о женщине, которая проспала всю ночь в холле. – Пиа помахала передо мной половиной стодолларовой купюры. – И вон тот толстяк с собачками сказал, что, если примешь его первым, он отдаст тебе вторую половинку.

Пиа кивнула в сторону упитанной пожилой пары, которая сидела возле моего кабинета. Каждый держал по две таксы в серых намордниках. Как и Пиа, я тоже работала по разным направлениям: потребности французских семей, которые здесь, в Нью-Йорке, переживали трудные времена; руководство моим Фондом французских семей; и благотворительность – отправка посылок сиротам за океан. Я совсем недавно ушла из многолетнего бродвейского проекта, последний пункт моих обязанностей в сравнении с ним – сущие пустяки. Кофры разбирать куда сложнее.

Наш шеф, Рожер Фортье, появился в дверях своего кабинета.

– Кэролайн, зайди ко мне. Бонне отменяется.

– Рожер, не может быть. Ты шутишь?

Новость была как удар под дых. Я за несколько месяцев до приема «забронировала» Бонне как нашего основного докладчика.

– Сейчас непросто быть министром иностранных дел Франции, – буркнул через плечо Рожер, возвращаясь в кабинет.

Я зашла к себе и пролистала «Вилдекс»[3] на моем столе.

Интересно, мамин друг, буддийский монах Аджан Ча, сегодня свободен?

– Кэролайн… – позвал Рожер.

Я схватила «Вилдекс» и поспешила к нему в кабинет, обойдя по пути пару с таксами, которая изо всех сил изображала страдальцев.

– Ты почему сегодня опоздала? – спросил Рожер. – Пиа уже два часа на месте.

Генеральный консул Рожер Фортье занимал угловой кабинет с видом на Рокфеллер-плаза и «Променад кафе». Зимой эту утопленную ниже тротуара площадку покрывал знаменитый каток, но летом здесь расставляли столики, между которыми сновали официанты в смокингах и фартуках до колена. За кафе «падал» на землю массивный золотой Прометей Пола Мэншипа с украденным огнем в руке. А уже за Прометеем на семьдесят этажей к синему небу выстреливал Ар-Си-Эй-билдинг. У Рожера было много общего с высеченной над входом в здание фигурой Мудрости в образе мужчины. Нахмуренные брови. Борода. Недовольный взгляд.

– Заскочила к флористу за бутоньеркой для Бонне…

– О, ради этого и пол-Франции может подождать.

Рожер вцепился зубами в пончик, и сахарная пудра посыпалась ему на бороду. Консул, несмотря на то что, как бы это помягче выразиться, был здоровяком, никогда не испытывал недостатка в женском внимании.

На столе Рожера громоздились папки с секретными документами и досье пропавших граждан Франции. Согласно «Руководству консульства Франции», в обязанности Фортье входили: «Помощь французским гражданам в Нью-Йорке в случае ограбления, серьезной болезни или ареста. Решение вопросов, касающихся метрических свидетельств, усыновления и потери документов. Организация визитов дипломатов и официальных лиц Франции. Содействие при возникновении политических проблем и стихийных бедствий». Благодаря ситуации в Европе работы хватало по всем направлениям, если приравнять Гитлера к стихийному бедствию.

– Вообще-то, меня ждут дела…

Рожер толкнул бумажную папку, и она заскользила по полированному столу для совещаний ко мне.

– У нас не просто нет спикера. Я полночи переписывал речь Бонне. Пришлось обойти тот факт, что Рузвельт не против того, чтобы Франция покупала американские самолеты.

– Французы могут покупать любые самолеты.

– Кэролайн, мы тут заняты сбором денег. Сейчас не время раздражать изоляционистов. Особенно богатых.

– Но они в любом случае не поддерживают Францию.

– Нам не нужна плохая пресса. «Не слишком ли Штаты потакают Франции?» «Не послужит ли это еще большему сближению Германии и России?» Да я третье предложение закончить не успею, как меня перебьет какой-нибудь репортер. И мы не должны упоминать Рокфеллеров… Не хочу выслушивать по телефону Младшего. Хотя теперь, когда у нас нет Бонне, он так и так позвонит.

– Рожер, это катастрофа.

– Возможно, придется все переделать.

Фортье провел длинными пальцами по волосам и оставил свежие борозды в брильянтине.

– Вернуть сорок тысяч долларов? А как же Фонд французских семей? Я и так на последнем издыхании. Плюс мы заплатили по десять долларов за уолдорфский салат…

– Они называют это салатом? – Рожер пролистал свои карточки с контактами, половина записей была неразборчива и перечеркнута крест-накрест. – Как пафосно… Шинкованные яблоки с сельдереем. Да еще сырые грецкие орехи…

Я терзала свой «Вилдекс» на предмет известных персон. Мы с мамой были знакомы с Джулией Марло, знаменитой актрисой, но она уехала в турне по Европе.

– Как насчет Питера Пэтаута? Мамины люди прибегали к его услугам.

– Архитектор?

– Архитектор Всемирной выставки. У них там робот семь футов в высоту.

– Скука. – Рожер похлопал по ладони серебряным канцелярским ножом.

Я пролистала карточки до буквы «Л».

– А капитан Лихьюд?

– С «Нормандии»? Ты серьезно? Ему платят за то, что он скучный.

– Рожер, ты не можешь отмахиваться от всех предложений. А Пол Родье? Если верить Бетти – все о нем только и говорят.

Рожер поджал губы – хороший знак.

– Актер? Я видел его на сцене. Неплох. Высокий и привлекательный, если тебе такие нравятся. Быстрый метаболизм, не иначе.

– По крайней мере, мы можем быть уверены в том, что он запомнит текст.

– Но он непредсказуем. И женат к тому же, так что не строй планы.

– Мужчины меня уже не интересуют.

В тридцать семь я смирилась с одиночеством.

– Не уверен, что Родье с этим согласится. Ладно, выбор за тобой, но проследи, чтобы твой спикер не отклонялся от текста. Ни Рузвельта…

– Ни Рокфеллеров… – закончила я.

В промежутках между текущими делами я обзвонила возможных в подобной ситуации кандидатов на роль спикера и была вынуждена признать, что кандидат один – Пол Родье. Он был в Нью-Йорке, играл в американском мюзикле «Улицы Парижа» в театре «Бродхерст», где феерически дебютировала Кармен Миранда.

Я позвонила в агентство Уильяма Морриса, там мне ответили, что все разузнают и перезвонят. Спустя десять минут агент месье Родье сообщил, что в этот вечер театр закрыт и, хотя у его клиента нет смокинга, он почтет за честь выступить на нашем гала-приеме и готов обсудить детали в «Уолдорфе». Я тут же помчалась переодеться в мамино черное платье от Шанель, благо наша квартира была на Восточной Пятидесятой улице, в двух шагах от «Уолдорфа».

В гостиницу я вошла, когда двухтонные бронзовые часы, как колокол Вестминстерского собора, отбивали очередные полчаса. Месье Родье я нашла в примыкающем к лобби баре ресторана «Пикок-эли». Он сидел за столиком, а гости в великолепных нарядах уже начинали подниматься в Большой банкетный зал.

– Месье Родье? – спросила я.

Рожер был прав относительно его привлекательности. Первое, что бросалось в глаза при встрече с Полом Родье, – его невероятная улыбка, но это уже после потрясения от его физической красоты.

– Не представляю, как вас отблагодарить за то, что вы так быстро откликнулись на нашу просьбу.

Родье поднялся, и сразу стало понятно, что по телосложению ему больше подходит участие не в бродвейских постановках, а в гребной регате на реке Чарльз. Он собрался поцеловать меня в щеку, но я протянула руку, и он ее пожал. Приятно было познакомиться с мужчиной моего роста.

– Всегда рад помочь.

Проблема была в его костюме: зеленые брюки, темно-лиловый пиджак спортивного кроя и, что хуже всего, черная рубашка. Только священники и фашисты носят черные рубашки. И гангстеры, конечно.

– Вы не хотите переодеться? – Я с трудом сдержалась, чтобы не пригладить его волосы, которые по длине вполне можно было стянуть в хвост резинкой. – Или побриться?

Со слов агента месье Родье я знала, что он проживает в «Уолдорфе», а значит, его бритвенный набор был в нескольких этажах над рестораном.

Пол пожал плечами:

– Я так одеваюсь.

Типичный актер. Это можно было предвидеть.

Поток гостей в направлении банкетного зала нарастал. Женщины в потрясающих платьях, мужчины во фраках и лакированных «оксфордах» или оперных лодочках из телячьей кожи.

– Это мой первый гала-прием, – призналась я. – Единственный вечер, когда консульство собирает пожертвования. В приглашениях указано: «Все мужчины – во фраках».

Налезет на него старый смокинг отца? Длина рукава подойдет, а вот в плечах точно будет тесноват.

– Мисс Ферридэй, вы всегда такая… напористая?

– Видите ли, здесь, в Нью-Йорке, индивидуальность не слишком приветствуется. – Я вручила ему скрепленные скобками листы. – Уверена, вам не терпится просмотреть текст выступления.

Родье протянул их обратно:

– Нет, благодарю.

Я снова впихнула ему текст:

– Но генеральный консул лично все это написал.

– Повторите, ради чего я в этом участвую?

– Ради вынужденных покинуть свой дом граждан Франции. И ради моего Фонда французских семей. Мы помогаем сиротам, которые потеряли родителей по множеству разных причин. Ситуация во Франции неопределенная, и для них мы – единственный постоянный источник одежды и продовольствия. Плюс ко всему сегодня на приеме будут Рокфеллеры.

Родье полистал речь.

– Я бы на их месте просто подписал чек – и никаких приемов.

– Рокфеллеры – наши самые щедрые благотворители, но, прошу, не упоминайте о них в своей речи. И о президенте Рузвельте. О самолетах, которые США продает Франции, тоже не стоит упоминать. Кое-кто из наших гостей, безусловно, любит Францию, но они предпочли бы пока не касаться вопроса войны. Консул хочет обойти все скользкие темы.

– Публика всегда чувствует, когда ходишь вокруг да около.

– Не могли бы вы просто зачитать речь, месье?

– Мисс Ферридэй, беспокойство может привести к сердечному приступу.

Я вытащила булавку из бутоньерки.

– Вот… для нашего почетного гостя.

– Muguet?[4] – удивился Родье. – Где вы их нашли в это время года?

– В Нью-Йорке можно найти все, что угодно. Наш флорист выращивает их из семян.

Я положила ладонь на лацкан его пиджака и по самую головку воткнула булавку во французский вельвет.

Это он так пахнет или цветы? И почему американские мужчины не пахнут как ландыши? Или как тубероза?

– Вы ведь знаете, что ландыш – ядовитый цветок? – уточнил Родье.

– Тогда не ешьте его. По крайней мере, пока не закончите читать речь. Или если публика вас освистает.

Родье рассмеялся, и мне даже пришлось отступить на шаг. Такой искренний смех – редкость в светском обществе, особенно в ответ на мои шутки.

Я проводила Родье за кулисы и буквально остолбенела – эта сцена была раза в два больше любой из всех бродвейских, на которых мне приходилось выступать. Мы посмотрели в зал. Со сцены открывался вид на море столов с зажженными свечами. Люстра уолдорфского хрусталя и ее шесть сателлитов были притушены, и столы напоминали украшенные огнями корабли в ночи.

– Она просто огромная, – пробормотала я. – Вы справитесь?

Родье повернулся ко мне:

– Мисс Ферридэй, это моя работа.

Я побоялась, что дальнейшее общение осложнит ситуацию, поэтому оставила Родье с текстом речи в кулисах и постаралась не зацикливаться на его коричневых замшевых туфлях. Надо было проверить, как Пиа рассадила гостей; схема рассадки была выверена тщательнее, чем любой план полетов люфтваффе. И да – девушка просто разбросала карточки по шести столам Рокфеллеров, так что мне пришлось разложить их в нужном порядке. После я заняла свое место между кухней и столом для почетных гостей. По трем сторонам огромного зала поднимались три яруса лож в красной драпировке, и в каждой – обеденный стол.

Все семнадцать сотен мест должны быть заняты, и, если у нас не получится, многие несчастные останутся без помощи.

Гости начали занимать свои места. Океан белых галстуков, фамильных бриллиантов и такое количество платьев с Фобур-Сент-Оноре, что можно заполнить все лучшие магазины Парижа. Одни только корсеты с легкостью покрыли бы продажи третьего квартала и «У Бердорфа», и «У Гудмана». Метрдотель в ожидании сигнала к подаче замер в стойке у моего локтя. Появилась Эльза Максвелл – сплетница, профессиональная устроительница светских приемов и непревзойденный, что называется ne plus ultra, мастер саморекламы.

«Она просто запомнит ужасы сегодняшнего приема или снизойдет до того, что снимет перчатки и все запишет?» – мелькнула у меня мысль.

На момент появления миссис Корнелиус Вандербильт (или как ее именовал Рожер – «Ее Милость»), со сверкающим бриллиантовым ожерельем в четыре яруса от «Картье», почти все столики были заняты. Едва зад Ее Милости вошел в контакт с подушкой кресла, а ее накидка из песца в комплекте с головой и лапами легла на спинку, я подала сигнал к началу приема. В зале приглушили свет, и Рожер вразвалку вышел на залитый светом прожекторов подиум. Его встретили аплодисментами. Я волновалась сильнее, чем в те времена, когда сама выходила на сцену.

– Mesdames et Messieurs, министр иностранных дел Бонне шлет свои самые искренние извинения, но он не сможет присутствовать на нашем сегодняшнем приеме.

Публика загудела – никто не знал, как реагировать на это сообщение.

Неужели министр рассчитывает письмом собрать пожертвования? Или по звонку в Вашингтон?

Рожер поднял руку и продолжил:

– Но перед вами выступит другой француз. Он не занимает поста в правительстве, но зато играет лучшие роли в постановках на Бродвее.

Гости начали перешептываться. Нет ничего лучше сюрприза, конечно при условии, что он приятный.

– Итак, встречайте – месье Пол Родье.

Родье не стал выходить на подиум и сразу направился в центр сцены. Что он задумал? Прожектор несколько секунд шарил по сцене в поисках героя, а Рожер тем временем успел занять место за столом для почетных гостей рядом с миссис Вандербильт. Я была неподалеку, но вне зоны удушения.

– Для меня огромное удовольствие быть здесь сегодня вечером, – заявил Родье, когда его наконец нашарил прожектор. – И мне очень жаль, что месье Бонне не смог к нам присоединиться.

Даже без микрофона его голос заполнял весь зал, а сам он буквально сверкал в свете софитов.

– Конечно, я всего лишь жалкая замена такого высокого гостя. Надеюсь, у него не возникло проблем с самолетом. А если так, уверен, что президент Рузвельт с радостью пришлет ему новый.

По залу пробежала рябь нервного смеха. Мне совсем не обязательно было смотреть на журналистов, я не сомневалась, что они уже строчат. Рожер – мастер tête-à-tête – умудрялся беседовать с миссис Вандербильт и одновременно метать в мою сторону уничтожающие взгляды.

– Правда, я не могу говорить с вами о политике, – продолжал Родье.

– Слава богу! – крикнул кто-то с дальнего от сцены столика.

Публика снова рассмеялась, но на этот раз уже громче.

– Но я могу поговорить с вами об Америке, которая не перестает меня удивлять. Это страна людей широких взглядов. Американцы принимают не только французский театр и литературу или кино и моду, но и самих французов, несмотря на все наши недостатки.

– Черт, – выругался репортер, который стоял рядом со мной.

У него сломался карандаш, и я пожертвовала ему свой.

– Каждый день я вижу, как одни люди помогают другим. Американцев вдохновляет миссис Рузвельт, которая протянула через Атлантику руку помощи французским детям. Американка мисс Кэролайн Ферридэй изо дня в день помогает живущим в вашей стране французским семьям и собирает одежду для французских сирот.

Рожер и миссис Вандербильт посмотрели в мою сторону. Прожектор нашел меня возле стены, и я на секунду ослепла от знакомого света. Ее Милость захлопала, и все гости последовали ее примеру. Я приветственно махала рукой, пока луч света, к счастью быстро, не переметнулся обратно на сцену, оставив меня в холодной темноте. На самом деле я не скучала по бродвейской сцене, но ощутить кожей тепло софитов, не скрою, было приятно.

– Эта Америка не боится продавать самолеты людям, которые были рядом с ее солдатами в окопах Первой мировой. Эта Америка без страха помогает удерживать Гитлера подальше от улиц Парижа. Эта Америка, если наступят такие времена, не побоится снова встать с нами плечом к плечу…

Я смотрела на Родье и только пару раз глянула на публику в зале. Гости были увлечены и уж точно не обращали внимания на его туфли. Полчаса пролетели как миг, Родье поклонился, а я задержала дыхание. Аплодисменты зазвучали сначала тихо, но постепенно набрали силу и загрохотали, как ливень по крыше. Эльза Максвелл осушала набежавшие на глаза слезы салфеткой отеля. А к тому моменту, когда публика встала и запела «Марсельезу», я уже была рада, что Бонне не смог присутствовать на этом мероприятии. Даже обслуживающий персонал пел, приложив ладонь к груди.

Зажгли полный свет в зале. Довольный Рожер приветствовал благотворителей, которые хлынули к столу для почетных гостей. Позже, когда прием начал сбавлять обороты, он отбыл в «Рейнбоу рум»[5] в компании наших лучших доноров и нескольких «рокеттс»[6] (в Нью-Йорке только на этих девиц я могла посмотреть снизу вверх).

На выходе из зала месье Родье тронул меня за плечо:

– Я знаю одно заведение на Гудзоне, там подают превосходное вино.

– Мне надо домой, – ответила я, хотя на приеме не съела ни крошки, и сразу живо представила теплый хлеб с эскарго. – Не сегодня, месье, но спасибо за приглашение.

Еще несколько минут, и я окажусь в своей холодной квартире наедине с остатками уолдорфского салата.

– Вы хотите, чтобы я после нашего триумфа ужинал в одиночестве? – удивился Родье.

А почему бы не согласиться? Люди моего круга посещают определенные рестораны, которые можно сосчитать на пальцах одной руки, и все в радиусе четырех кварталов от «Уолдорфа», но никак не рядом с Гудзоном. Чем может навредить один-единственный ужин?

Мы взяли такси до «Ле Гренье» – чудесного бистро в Вестсайде. Французские океанские лайнеры поднимались по Гудзону и швартовались у Пятьдесят первой улицы, так что в этом районе, как грибы после дождя, появлялись ресторанчики и кафе, а некоторые из них стали лучшими в Нью-Йорке. «Ле Гренье» размещался в мансарде бывшего дома начальника порта. Мы вышли из такси. Над нами высился лайнер «Нормандия» – палуба освещена яркими прожекторами, четыре яруса кают смотрят всеми иллюминаторами. Сварочный аппарат на носу посылал в ночное небо искры абрикосового цвета, а палубные матросы подсвечивали прожекторами борт для работающих на лесах маляров. Я чувствовала себя такой маленькой на фоне «Нормандии» с ее тремя дымовыми трубами, каждая из которых была больше любого пакгауза на пристани.

Морская соль зависла на границе, где встречались воздух Атлантики и пресный воздух Гудзона.

Столики «Ле Гренье» были заняты вполне приятной публикой: в большинстве своем представителями среднего класса, включая репортеров с гала-приема, и, по виду, пассажирами океанского лайнера, которые были счастливы наконец-то ступить на земную твердь. Мы выбрали обшитую деревом кабинку, напоминающую каюту, где на счету каждый свободный дюйм. Метрдотель «Ле Гренье» месье Бернар был крайне рад встрече с Родье, сообщил, что три раза ходил на «Улицы Парижа», и поделился специфичными подробностями своего опыта выступления в любительском театре Хобокена.

Потом он повернулся ко мне:

– О, мадемуазель, не вас ли я видел на сцене с мисс Хелен Хейс?

– Актриса? – улыбнулся Родье.

На близкой дистанции с такой улыбкой находиться рискованно. Французы – моя ахиллесова пята, и я не стала отшучиваться. Признаюсь, будь Ахиллес французом, я бы выхаживала его, пока у него не срослось сухожилие.

– На мой взгляд, критики были несправедливы… – продолжал месье Бернар.

– Мы закажем… – сказала я.

– Кто-то, кажется, употребил оценку «жестковата»…

– Месье, мы закажем эскарго. Поменьше масла, пожалуйста…

– Как же там, в «Таймс», написали про «Двенадцатую ночь»? «Мисс Ферридэй пострадала от Оливии»? На мой взгляд, резковато…

– …без чеснока. И не переварите, чтобы не были жестковаты.

– Мадемуазель, вы желаете, чтобы они ползали по вашему столику?

Месье Бернар записал наш заказ в блокнот и удалился в направлении кухни.

Родье не торопясь подробно изучал в меню раздел шампанского.

– Значит, актриса? Никогда бы не подумал.

Было в его небрежном стиле что-то привлекательное, так можно залюбоваться нуждающимся в прополке потаже[7].

– Работа в консульстве мне нравится больше. Мама много лет знакома с Рожером, и, когда он попросил помочь, я просто не могла отказать.

Бернар поставил на наш столик корзину с хлебом и чуть задержался, разглядывая Родье, будто пытался вспомнить, где мог его видеть.

– Надеюсь, я сегодня не помешал вашему свиданию, – сказал Родье.

Мы одновременно потянулись за хлебом, моя рука коснулась его руки, она была мягкая и теплая. Я отдернула свою.

– У меня нет на это времени. Вы знаете Нью-Йорк, приемы и прочее. Все это жутко выматывает.

– Никогда не видел вас «У Сарди».

Родье отломил кусок хлеба, потянулся пар.

– О, я много работаю.

– У меня такое чувство, что вы работаете не ради денег.

– Месье, это внештатная работа, жалованье не предусмотрено. Но, замечу, в приличном обществе не принято задавать такие вопросы.

– Мы можем обойтись без «месье»? Когда вы так ко мне обращаетесь, я чувствую себя стариком.

– Перейти на «ты»? Мы только познакомились.

– Сейчас тридцать девятый.

– Общество Манхэттена – как солнечная система со своим ходом планет. Одинокая женщина, ужинающая с женатым мужчиной, – достаточная причина для того, чтобы планеты сошли с орбит.

– Нас здесь никто не увидит. – Пол указал Бернару на выбранный сорт шампанского.

– Скажите об этом Эвелин Шиммерхорн, она ужинает в дальней кабинке.

– Вы расстроены? – с искренним сочувствием, так несвойственным до боли красивым мужчинам, спросил Родье.

Возможно, эта черная рубашка все же хороший выбор.

– Эвелин не станет болтать. У нее ребенок, недоношенный, бедняжка.

– Дети. Они все усложняют, не правда ли? В жизни актера им нет места.

Очередной эгоистичный актеришка.

– А как ваш отец заработал свое место в этой системе?

Для первого знакомства Пол задавал слишком много вопросов.

– Именно – заработал. Он занимался мануфактурой.

– Где?

Бернар аккуратно поставил на стол серебряное ведерко с ручками, как цыганские серьги. Изумрудное горлышко бутылки лежало на краю.

– Он был партнером Дж


убрать рекламу







еймса Харпера Пура.

– Братья Пур? Я бывал в их доме в Итс-Хэмптоне. Не сказал бы, что он бедный[8]. Ты часто бываешь во Франции?

– В Париже – каждый год. Мама унаследовала квартиру… на Шаво-Лагард.

Бернар открыл бутылку – пробка не выстрелила, а тихо хлопнула – и налил золотистое шампанское в мой бокал. Пузырьки поднялись до самого края и остановились. Мастерская работа.

– У моей жены, Рины, небольшой магазинчик в этом районе. Называется «Миленькие штучки». Знаете такой?

Я отпила шампанского, пузырьки приятно защекотали губы.

Пол вытащил из кармана фотокарточку.

Рина оказалась моложе, чем я себе представляла. Брюнетка со стрижкой под китайскую куклу. Улыбается, а глаза широко открыты, словно она хочет поделиться каким-то приятным секретом. Красивая и, похоже, моя полная противоположность. Мне показалось, что она обладает особым шиком француженок – все продумано без перебора плюс капелька небрежности.

– Нет, такой магазин мне незнаком. – Я вернула Полу фотокарточку. – Но она красивая.

Я допила шампанское.

Пол пожал плечами:

– Слишком молода для меня, но… – Перед тем как убрать фото, он пару секунд разглядывал его, слегка наклонив голову набок, будто впервые увидел. – Мы не часто видимся.

Меня эта фраза приятно взволновала, но я быстро успокоилась, осознав, что, даже будь Пол свободен, моя энергичная натура уничтожит на корню любой росток романтических отношений.

В кухне по плохо настроенному радио запела Эдит Пиаф.

Пол достал бутылку из ведерка и наполнил мой бокал. Пузырьки с шипением поползли через край. Я взглянула на Пола. Естественно, мы оба знали эту традицию. Любой, кто хоть раз бывал во Франции, знает.

Он специально перелил шампанское?

Пол не раздумывая обмакнул палец в стекающее по бокалу шампанское, потянулся ко мне и «подушил» за левым ухом. Я чуть не подпрыгнула от его прикосновения, но усидела. Пол откинул мои волосы и «подушил» за правым ухом. Там он чуть-чуть задержался, а потом с улыбкой «подушился» сам.

Мне почему-то стало жарко.

– А Рина к тебе приезжала?

Я потерла пятнышко от чая на руке, но оказалось, что это пигментное пятно. Великолепно.

– Пока нет. Театр ее не привлекает. Даже «Улицы Парижа». Но я и сам не знаю, как долго смогу здесь оставаться. Из-за Гитлера все стремятся быстрее вернуться домой.

Где-то в кухне громко переругивались двое мужчин.

Где наш эскарго? Они в Перпиньян за улитками послали?

– Ну, во Франции хотя бы есть Линия Мажино, – пробормотала я.

– Линия Мажино? Я тебя умоляю. Бетонная стена с несколькими наблюдательными вышками? Для Гитлера это жалкая полоса препятствий.

– Пятнадцать миль в ширину.

– Если он чего-то захочет, его ничто не остановит.

В кухне тем временем начали переругиваться в полный голос. Неудивительно, что наш entrée[9] запаздывал. Повар, без сомнения художник в своем деле, был чем-то очень расстроен.

Из кухни вышел месье Бернар. Дверь с круглым окном несколько раз качнулась у него за спиной взад-вперед и замерла. Бернар прошел в центр зала.

Он плачет или мне кажется?

– Excusez-moi, леди и джентльмены.

Кто-то постучал ложечкой по бокалу, и все в зале притихли.

– Только что из достоверных источников… – Бернар сделал глубокий вдох, и его грудь расширилась, как кузнечные меха. – Я с полной ответственностью могу сообщить… – Он выдержал паузу и закончил: – Гитлер напал на Польшу.

– О господи! – выдохнул Пол.

Мы смотрели друг другу в глаза, а люди в зале от волнения и ужаса начали переговариваться на повышенных тонах. Репортер, которого я видела на приеме, поднялся, швырнул на стол скомканные доллары, схватил свою шляпу и выбежал из зала.

– Да поможет нам всем Господь, – закончил Бернар, но эта последняя фраза потонула в гомоне взволнованных голосов.

Глава 2

Кася

1939 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

Это Петрик Баковски придумал забраться на горку над Оленьим лугом и посмотреть на беженцев. Просто чтобы все увидеть своими глазами. Мама на слово мне бы ни за что не поверила.

Гитлер объявил войну Польше первого сентября, но его солдаты не торопились войти в Люблин. Меня это очень даже радовало: Люблин – прекрасный город, и перемены нам были ни к чему. Из Берлина по радио передали о новых порядках, на окраину сбросили несколько бомб, но больше ничего такого не происходило. Немцы нацелились на Варшаву, солдаты заняли город, а тысячи беженцев потекли к нам. Целые семьи прошли почти сто пятьдесят километров на юго-восток и разбили лагерь на картофельных полях под городом.

До войны в Люблине ничего особенного не случалось, а мы порой красивый рассвет ценили даже больше, чем поход в кинотеатр. Восьмого сентября незадолго перед восходом солнца мы поднялись на вершину горки. На полях внизу спали тысячи людей. Я лежала на примятой траве между моими лучшими друзьями – Петриком Баковски и Надей. Здесь ночью спала олениха с оленятами, и трава была еще теплой. Олени – ранние пташки, это у них с Гитлером общее.

Солнце вынырнуло из-за горизонта, и у меня даже дыхание перехватило. Так бывает, когда вдруг увидишь что-то настолько красивое, что аж больно становится. Например, малыша какого-нибудь, или свежие сливки, стекающие по овсянке, или профиль Петрика в первых лучах солнца.

Профиль Петрика – на девяносто восемь процентов идеальный – был особенно красив на заре, прямо как на монете в десять злотых. В тот момент он выглядел как все мальчишки спросонок, когда они еще не умылись, – его волосы цвета свежего масла остались примяты с того боку, на котором он спал.

Профиль Нади тоже почти идеален. У девушек с нежными чертами лица всегда красивый профиль. Единственное, что мешало ей набрать все сто процентов, – это синяк на лбу. Подарочек после недавнего инцидента в школе. Сначала синяк был размером с гусиное яйцо, со временем он уменьшился, но никуда не делся. Надя была в кашемировом свитере цвета неспелой дыни канталупы. Если я просила, она всегда давала мне его поносить.

Трудно понять, как при столь печальных обстоятельствах может возникнуть удивительно красивая картинка. Беженцы построили аккуратный палаточный городок из простыней и одеял. Солнце, как рентгеном, просветило одну из палаток, и мы сквозь простыни в цветочек увидели силуэты людей, которые уже начали одеваться.

Женщина в городской одежде откинула полог и вылезла на улицу. Она держала за руку ребенка в пижаме и войлочных тапочках. Вместе они принялись тыкать землю палками в поисках картошки.

А за палатками, на холмах разбегались старинные домики Люблина с красными крышами. Они походили на кубики, которые вытряс из стакана какой-то сказочный гигант. Дальше на запад был наш аэропорт и фабричный комплекс, нацисты уже успели их разбомбить – этот район был их первой целью. Но они хотя бы не вошли в город.

– Как думаете, британцы нам помогут? – спросила Надя. – Или французы?

К палаткам с холма цепочкой спускались пятнистые коровы. Позвякивали колокольчики. Впереди шли молочницы в платках. Одна корова подняла хвост и оставила за собой рядок лепешек. Те коровы, что шли за ней, обходили лепешки. Все молочницы несли на плече по высокому алюминиевому бидону.

Я прищурилась и попыталась разглядеть нашу католическую школу Святой Моники с оранжевым флагом на колокольне. В школе для девочек полы были такими отполированными, что мы ходили в атласных тапочках. А еще – уроки «только держись», ежедневные мессы и строгие учителя. И никто из этих строгих учителей не помог Наде в самую трудную минуту. Никто, кроме, конечно, нашей любимой учительницы математики миссис Микелски.

– Смотрите, – сказала Надя. – Молочницы ведут коров, а вот овечек нет. Сейчас совсем нет овец.

Надя всегда все подмечала. Она была лишь на два месяца меня старше (ей уже исполнилось семнадцать), но почему-то я чувствовала себя намного младше. Петрик посмотрел на Надю через мою голову, будто увидел в первый раз. Надя всем мальчикам нравилась: она умела отлично делать «колесо», походила на Морин О’Салливан и у нее была толстая светлая коса. А я, может, и не такая красивая и спортсменка неважная, но однажды в моем гимнастическом классе выиграла звание «Лучшие ноги» и «Лучшая танцовщица», но голосование было неформальным и проводилось в школе впервые.

– Ты все замечаешь, – удивился Петрик.

Надя улыбнулась в ответ:

– Вообще-то, не все. А давайте спустимся и поможем собирать картошку? Петрик, ты же так хорошо орудуешь лопатой.

Надя флиртует? Это прямое нарушение моего главного правила: «Подруга всегда на первом месте!» На день летнего солнцестояния Петрик выловил мой венок из реки и подарил мне серебряный крестик на цепочке. Традиции уже ничего не значат?

Может, Петрик влюбился в Надю? Тогда все логично. В начале месяца герлскауты на благотворительном аукционе продавали танцы с местными парнями, и младшая сестра Нади Луиза сообщила мне, что Надя купила все десять танцев с Петриком.

А потом был этот жуткий случай у ворот школы. Мы с Надей уходили домой, и какие-то мальчишки начали кидаться в нее камнями и по-всякому ее обзывать, потому что у нее дедушка был евреем. Петрик сразу поспешил Наде на помощь.

В том, что люди кидаются камнями в евреев, для меня не было ничего необычного. Удивительно то, что это случилось с Надей. До этого я и не знала, что она на какую-то часть еврейка. Мы ходили в католическую школу, Надя могла прочитать наизусть больше молитв, чем я. Но о том, что у Нади дед – еврей, все узнали, когда наш учитель немецкого, герр Спек, дал нам задание составить свою родословную, а потом зачитал все работы перед классом.

Я в тот день попыталась оттащить Надю в сторону, но она не собиралась убегать или прятаться. Миссис Микелски, она тогда носила своего первенца, выбежала из школы и обхватила Надю руками. Она кричала хулиганам, чтобы те прекратили, и грозилась вызвать полицию. Миссис Микелски любили все девочки в школе, она была нашей путеводной звездой, то есть мы хотели стать как она – красивыми, умными и веселыми. Миссис Микелски защищала своих девочек, как львица. А чтобы мы лучше успевали по математике, угощала нас ирисками и «коровками», и я всегда сдавала все тесты на «отлично».

Петрик, он тогда вызвался проводить нас домой, гонял хулиганов, размахивая лопатой, и в результате этих героических действий у него откололся кусочек переднего зуба. Улыбка Петрика, понятное дело, пострадала, но на самом деле стала еще обаятельнее.

Из воспоминаний в реальность меня вернул – какой-то странный, похожий на стрекот сверчков звук. Он становился все громче и громче, а земля под нами начала дрожать.

Самолеты!

Они с гудением пролетели так низко над нами, что даже трава наизнанку вывернулась, а фюзеляжи снизу отразили солнечный свет. Три первых накренились вправо и, оставляя после себя запах керосина, полетели в сторону города, их серые тени скользили по полям.

Всего я насчитала двенадцать штук.

– Похожи на самолеты из «Кинг-Конга», – пробормотала я.

– Кася, там были бипланы, – сказал Петрик. – «Хеллдайверы». А эти – немецкие пикирующие бомбардировщики.

– Может, они польские.

– Никакие не польские. Видно же – белые кресты под крыльями.

– Они с бомбами? – спросила Надя скорее из любопытства, чем из страха. Она никогда не боялась.

– Аэропорт уже разбомбили, – напомнил Петрик. – Что еще им бомбить? Складов с оружием у нас нет.

Самолеты обогнули город и один за другим полетели на запад. Первый с мерзким визгом спикировал и сбросил бомбу в центре города, прямо туда, где Краковское предместье – наша главная улица – проходит между самыми красивыми домами Люблина.

Петрик вскочил на ноги:

– Господи Иисусе, нет!

Земля вздрогнула от жуткого удара, и в том месте, куда упала бомба, к небу поднялся черный столб дыма. Самолеты снова облетели город, в этот раз они сбросили бомбы рядом с Коронным Трибуналом – это наша Ратуша.

Как раз в эти дни моя сестра Зузанна, она только стала доктором, работала волонтером в больнице. А мама?

«Господи, пожалуйста, – мысленно попросила я, – если с мамой что-нибудь случится, забери меня сразу на небеса».

А папа, он на почте?

Самолеты облетели город и направились в нашу сторону. Когда они пролетали над нами, мы нырнули в траву, а Петрик накрыл нас с Надей своим телом. Я даже чувствовала, как бьется его сердце.

Два самолета вернулись, как будто что-то забыли.

– Нам надо… – начал Петрик.

Мы не успели двинуться с места, как спикировали два самолета. Они полетели над полем под горкой. Через секунду мы услышали пулеметные очереди. Стреляли в молочниц. Несколько пуль попали в поле и подняли фонтанчики земли, но остальные угодили в женщин. Те упали, молоко полилось на траву. Одна корова громко замычала и рухнула, пули застучали по алюминиевым бидонам.

Беженцы в поле побросали картошку и стали разбегаться, но пули настигали их на бегу. Два самолета повернули в нашу сторону, оставив на поле тела мужчин и женщин и туши коров. Я пригнула голову. Коровы, которые еще были живы, брыкались, словно обезумели.

Я рванула вниз по склону и дальше через лес по усыпанной хвоей тропинке. Надя и Петрик – за мной.

Что с родителями? Они живы? А Зузанна?

В городе только две «скорых», поэтому она работала всю ночь.

Мы задержались у картофельного поля – невозможно было не посмотреть. Я обошла бидон, который лежал на приличном расстоянии от женщины, по виду ровесницы Зузанны. Вокруг нее рассыпались клубни картошки. Женщина лежала на спине поперек взрыхленного ряда земли, левая рука на груди, плечо все в крови, и лицо тоже все забрызгано. Рядом с ней на коленях стояла девушка.

– Сестра, вставай. – Она взяла женщину за руку. – Ты должна встать.

– Зажми рану двумя руками, – посоветовала я, но она только посмотрела на меня, и все.

К ним подошла женщина в халате из синели и тоже опустилась на колени. Она достала из черной врачебной сумки желтый жгут.

Надя потянула меня за руку:

– Идем. Самолеты могут вернуться.

В городе на улицы высыпали люди. Они плакали, кричали что-то друг другу, спасались кто на велосипедах, кто на лошадях, на телегах, пешком.

Когда мы подошли к моей улице, Петрик взял Надю за руку.

– Кася, ты почти дома, я провожу Надю.

– А как же я?

Но они уже удалялись по булыжной мостовой в сторону дома, где была квартира Надиной мамы.

Петрик сделал свой выбор.

Я пошла к арке древних Краковских ворот. Это мое любимое место в городе – кирпичная башня с колокольней наверху. Когда-то они служили единственным входом в Люблин. От взрыва бомбы сбоку башни появилась трещина, но она устояла. Из-за угла мне навстречу выехали на велосипедах миссис Микелски с мужем. Миссис Микелски была уже на последних месяцах беременности.

– Кася, тебя мама обыскалась, – бросила она на ходу.

– А вы куда? – прокричала я им вслед.

– К моей сестре, – отозвался мистер Микелски.

– Иди домой к маме! – велела миссис Микелски через плечо.

Они исчезли в толпе, а я поспешила дальше.

Господи, умоляю, пусть с мамой все будет в порядке.

Как только я оказалась в нашем квартале и увидела, что наш розово-серебристый дом цел, у меня все тело закололо от облегчения. А вот дому напротив не повезло – он превратился в развалины. На улице валялись бетонные обломки, куски оштукатуренных стен, искореженные металлические кровати. Перебравшись через завалы, я увидела, как покачивается на ветру выбившаяся из окна мамина занавеска, и только тогда поняла, что стекла во всех окнах выбиты взрывной волной, обои и мебель в саже.

Доставать ключ из-за вынимающегося кирпича не пришлось – дверь была распахнута настежь. Маму и Зузанну я нашла в кухне, они стояли возле маминого чертежного стола. На полу вокруг были разбросаны кисточки, в воздухе пахло скипидаром. За ними бегала Псина – наша домашняя курица. Слава богу, она не пострадала. Псина была для нас, как для других собака.

– Где ты пропадала? – набросилась на меня мама, лицо у нее было белым, как лист ватмана, который она сжимала.

– На горке над Оленьим лугом. Это все Петрик…

Зузанна держала чашку с осколками стекла, ее белый докторский халат посерел от пепла. На то, чтобы получить право носить этот халат, у сестры ушло шесть долгих лет. Чемодан Зузанны стоял у двери. Видимо, когда немцы начали бомбить город, она паковала вещи, чтобы перебраться жить в педиатрическое отделение больницы.

– Как можно быть такой глупой? – возмутилась Зузанна.

Они с мамой принялись в четыре руки вытаскивать у меня из волос крошки бетона.

– А где папа? – спросила я.

– Он пошел… – начала мама и замолчала.

Зузанна взяла ее за плечи:

– Расскажи ей, мама.

– Он пошел искать тебя, – с трудом сдерживая слезы, сказала мама.

– Может, он на почте, – предположила сестра. – Пойду посмотрю.

– Не надо, не ходи, – взмолилась я. – Вдруг самолеты вернутся.

Страх, как электрический угорь, вполз в мою грудь. Я вспомнила тех бедных женщин, что лежали на поле…

– Я схожу, – сказала Зузанна. – Не волнуйтесь, я вернусь.

– Можно, с тобой? – попросила я. – Я могу пригодиться в больнице.

– Почему ты постоянно делаешь глупости? Папа ушел из-за тебя. – Зузанна натянула свитер и подошла к двери. – В больнице без тебя обойдутся. Ты все равно умеешь только бинты скатывать. Оставайся дома.

– Не уходи, – настаивала мама, но Зузанна решительно переступила порог.

Она всегда была сильной, как папа.

Мама подошла к окну и стала собирать с пола осколки, но у нее так дрожали руки, что она бросила это дело и вернулась ко мне. Мама пригладила мои волосы, поцеловала в лоб, а потом крепко-крепко обняла и все повторяла: «Я люблю тебя, я люблю тебя…»

Я люблю тебя.


В ту ночь я легла с мамой, но мы обе спали вполглаза – все ждали, когда вернутся папа и Зузанна. Псина, как настоящий домашний питомец, спала у нас в ногах, спрятав голову под крыло. Когда папа задолго до рассвета вошел в дом, она сразу встрепенулась и закудахтала. Папа в перепачканном пеплом твидовом пиджаке замер на пороге спальни. У него всегда было грустное лицо, как у бладхаунда. Даже на детских фотографиях у него опущены уголки рта и брови домиком. Но в ту ночь свет из кухни отбрасывал тень на лицо папы и делал его еще печальнее, чем обычно.

Мама села на кровати.

– Ад? – Она откинула одеяло и подбежала к папе. Два черных силуэта на фоне освещенного дверного проема. – Где Зузанна?

– Я ее не видел, – сказал папа. – Касю я не нашел и отправился на почту, там сжег во дворе все свои документы. Всю информацию, которую захотят получить немцы: имена, адреса, списки военных. В Варшаве они заняли почтамт и прервали телеграфную связь, так что мы – следующие.

– А что они сделали с персоналом? – спросила мама.

Папа посмотрел в мою сторону и не стал отвечать на этот вопрос.

– По нашим расчетам, немцы войдут в город уже на этой неделе. И первым делом придут к нам.

– К нам? – Мама плотнее запахнула халат.

– За мной. Я могу оказаться для них полезным. – Папа улыбнулся, но его глаза были грустными. – Они захотят использовать почтамт для своих коммуникаций.

Никто не знал почтамт лучше папы. Сколько я себя помнила, он всегда им управлял. Знает важные секреты. Папа – патриот. Я была уверена в том, что он скорее умрет, но ничего немцам не расскажет.

– Откуда им знать, где мы живем?

Папа посмотрел на маму, как на ребенка.

– Халина, они не один год все это планировали. Будем надеяться, если меня заберут, то подержат какое-то время, я все-таки для них что-то значу. Выжди два дня. Если ничего обо мне не услышишь, уходи с девочками на юг.

– Англичане нам помогут, – забормотала мама. – Французы…

– Никто нам не поможет, любовь моя. Мэр эвакуируется, а с ним полиция и пожарная бригада. Так что сейчас мы должны спрятать все, что сможем.

Папа достал из комода шкатулку с мамиными украшениями и бросил ее на кровать.

– Для начала помой и высуши все жестяные банки, какие найдешь. Надо закопать все ценное…

– Но, Ад, мы ничего не нарушали. Немцы – культурные люди. Это все Гитлер, он словно заклятие какое-то на них наслал.

Мамина мама была чистокровной немкой, а отец – наполовину поляк. Даже спросонок она была очень красивая – нежная, но не хрупкая, натуральная блондинка.

Папа взял ее за руку:

– Твои культурные люди хотят, чтобы мы ушли и освободили для них место. Ты это понимаешь?

Он начал обходить квартиру, складывая в металлическую коробку с шарнирной крышкой все самое для нас важное: мамин сертификат медсестры, свидетельство об их браке, мамино колечко с рубином и конверт с нашими семейными фотокарточками.

– Доставай мешок под пшено. Это мы тоже закопаем, – велел папа.

Мама достала из-под раковины холщовый мешок.

– Они, скорее всего, будут обходить дома – искать польских солдат, – понизив голос, растолковывал папа. – По радио передали новый порядок. Польша как страна теперь не существует. Польский язык запрещен. Все школы закрываются. Вводится комендантский час. Тот, кто вышел из дома в комендантский час, должен иметь специальный пропуск. Оружие, лыжные ботинки и любые продукты питания сверх установленной нормы для нас под запретом. Хранение всего перечисленного карается… – Папа снова посмотрел на меня и решил не продолжать. – Думаю, они будут просто брать то, что им захочется.

Папа достал из ящика комода серебристый револьвер. Мама отшатнулась, у нее даже зрачки расширились.

– Закопай его, – попросила она.

– Он может нам понадобиться, – возразил папа.

Мама отвернулась.

– От оружия добра не жди.

Папа немного поколебался и отправил револьвер в коробку.

– Кася, закопай свою герлскаутскую форму. Нацисты охотятся на скаутов, в Гданьске они расстреляли группу мальчишек.

У меня внутри все похолодело. Я знала: с папой лучше не спорить – и расфасовала свои драгоценные пожитки по жестяным банкам. Шерстяной шарф, который как-то надевал Петрик и который еще хранил его запах. Новое красное вельветовое платье, сшитое для меня мамой. Рубашка и галстук от моей скаутской формы. Фотокарточка, где мы с Надей сидим верхом на корове.

Мама завернула набор колонковых кисточек, которые принадлежали еще бабушке, и тоже положила их в коробку. Папа растопил воск и запечатал все швы на банках.

В ту ночь наш сад за домом освещали только звезды. Пятачок земли, окруженный несколькими досками, которые только сорняки и удерживали в вертикальном положении. Папа надавил ногой на ржавое лезвие лопаты, и оно, как нож в пирог, вошло в твердую землю. В итоге он вырыл довольно глубокую яму, которая по размерам сошла бы за могилу ребенка.

Мы почти закончили, но даже в темноте я заметила, что мама не сняла с пальца обручальное кольцо, которое ей передала бабушка. Папа тогда был слишком беден и не мог позволить себе купить кольцо для невесты. Оно было похоже на чудесный цветок с бриллиантом в центре и лепестками из сапфира. Когда мама двигала рукой, кольцо мерцало в темноте, как испуганный светлячок.

«Алмаз огранки „кушон“, первые алмазы с такой огранкой появились в начале восемнадцатого века, максимально открывает свой цвет при мерцающем свете свечей», – говорила мама, когда кто-нибудь начинал восхищаться ее кольцом. И оно действительно мерцало, прямо как живое.

– А твое кольцо? – напомнил папа.

«Светлячок» спрятался маме за спину.

– Только не его, – сказала мама.

Еще детьми мы с Зузанной, когда переходили дорогу, всегда дрались за право держаться за руку мамы с обручальным кольцом. За самую красивую руку на свете.

– Мы вроде уже достаточно закопали, – пробормотала я. – Нас могут тут застукать.

Стоять и спорить в темноте за домом – только привлекать внимание.

– Поступай как знаешь, Хелена, – буркнул папа и начал закапывать наш «клад».

Я, чтобы поскорее с этим закончить, помогала ему руками. Папа притоптал землю и, чтобы не забыть месторасположение «клада», шагами отсчитал расстояние от «клада» до дома.

Двенадцать шагов до двери.


Наконец пришла Зузанна с ужасными историями о том, как доктора и медсестры всю ночь спасали раненых. Ходили слухи, что под завалами еще оставались живые. Мы жили в страхе, что у нас на пороге в любую минуту появятся немецкие солдаты, наши уши были постоянно настроены на радио в кухне, мы надеялись услышать хорошие новости, но они становились все хуже. Польша защищалась, несла огромные потери, но все-таки не смогла противостоять вооруженным по последнему слову техники дивизиям и авиации немцев.

В воскресенье семнадцатого сентября я проснулась, и первое, что услышала, – это то, как мама пересказывает папе услышанные по радио новости. Теперь и русские напали на нас с востока.

Когда-нибудь наши соседи перестанут на нас нападать?

Родителей я застала в кухне. Они выглядывали в окно. Утро выдалось прохладное, в кухню через мамины занавески задувал бодрящий ветерок. Я подошла ближе и увидела, как еврейские мужчины в черном разбирают завалы напротив нашего дома.

Мама обняла меня за плечи. Как только завалы были расчищены, на улице появились немцы. Они, как новые жильцы пансиона, тащили с собой горы пожитков. Первыми ехали грузовики, а за ними шла пехота. Хорошо хоть Зузанна в то утро была уже в больнице и не видела эту печальную картину.

Папа все смотрел в окно, а мама вскипятила ему воду для чая.

Может, если мы будем сидеть тихо, они к нам не сунутся?

Чтобы как-то себя успокоить, я начала пересчитывать вышитых на маминых занавесках птичек. Один жаворонок. Две ласточки. Одна сорока.

Сорока вроде бы символ неизбежной смерти?

Рычание грузовиков становилось все громче.

Я запаниковала и сделала глубокий вдох.

Что теперь будет?

– С дороги! С дороги! – командовал мужской голос снаружи.

По брусчатке грохотали кованые сапоги. Их было очень много.

– Кася, отойди от окна, – велел папа и сам отступил на шаг в кухню.

Он сказал это так резко, что я сразу поняла – ему страшно.

– Нам спрятаться? – шепотом спросила мама и повернула кольцо цветком к ладони.

Папа подошел к двери, а я принялась молиться. Снаружи кто-то громко и отрывисто пролаял приказы, и грузовик уехал.

– Кажется, они уехали, – шепнула я маме и в ту же секунду подпрыгнула, потому что в дверь постучали.

– Открывайте! – крикнул мужчина.

Мама словно окаменела, а папа открыл дверь.

В дом вошел эсэсовец, весь такой напыщенный и очень довольный собой.

– Адальберт Кузмерик?

Он был сантиметров на двадцать выше папы, то есть такой высокий, что чуть притолоку фуражкой не задел. Он и его шестерка были в форме «Зондерфинст», в черных сапогах и фуражках с жуткими черепами вместо кокард. Когда он проходил мимо меня, я почувствовала сильный запах гвоздичной жвачки. А еще он был упитанный и так высоко держал подбородок, что я смогла разглядеть пятнышко крови на пластыре у него на кадыке, – видно, порезался, когда брился. У нацистов кровь тоже красная.

– Да, это я, – как можно спокойнее ответил папа.

– Директор почтамта?

Папа кивнул.

Два подручных эсэсовца схватили папу и потащили из дома так быстро, что он даже не успел на нас обернуться. Я хотела пойти за ними, но главный эсэсовец преградил мне дорогу своей резиновой дубинкой.

Мама с обезумевшими глазами подбежала к окну.

– Куда они его увели?

Мне вдруг стало очень холодно. Дыхание перехватило.

В дом вошел еще один эсэсовец, он был ниже первого, и у него на груди висел холщовый мешок.

– Где ваш муж хранит документы со своей работы? – спросил высокий.

– Только не здесь, – ответила мама. – Вы не скажете – куда его забрали?

Она стояла, сцепив руки на груди, а тот эсэсовец, что помельче, начал обходить дом. Он выдвигал все полки и запихивал в свой мешок все бумаги, которые находил.

– Коротковолновое радио? – спросил высокий.

Мама затрясла головой:

– Нет.

Тощий эсэсовец распахнул дверцы буфета. У меня свело желудок – я стояла и смотрела, как он сбрасывает в свой мешок наши скромные запасы продуктов.

– Все продукты – собственность рейха, – заявил высокий. – Вам выдадут продуктовые карточки.

Консервированный горошек, две картофелины и небольшой вялый кабачок полетели в мешок. Потом он схватил скрученный бумажный пакет с остатками маминого кофе.

Мама протянула к нему руку:

– Прошу вас… можно оставить кофе? Это все, что у нас есть.

Высокий повернулся и долгую секунду смотрел на маму.

Потом приказал:

– Оставь. – И его подчиненный швырнул пакет на стол.

Они прошли через три маленькие спальни, в – каждой выдвигали ящики комодов и бросали на пол нижнее белье и носки.

– Оружие? – спросил высокий, пока второй обыскивал шкаф. – Еще продукты?

– Нет, – ответила мама.

Я никогда прежде не видела, чтобы она кого-то обманывала.

Высокий подошел ближе к маме:

– Вы наверняка уже слышали, что сокрытие того, что принадлежит рейху, карается смертью.

– Я понимаю, – пробормотала мама. – Если бы я только могла проведать моего мужа…

Мы вышли за эсэсовцами в садик на заднем дворе. Двор был огорожен забором, и, когда там появились немцы, он вдруг показался совсем малюсеньким. Все выглядело вполне нормально, только земля в том месте, где мы неделю назад закопали свой клад, была слишком ровная. Любой бы догадался, что там что-то закопано. Немец шел от двери, а я считала его


убрать рекламу







шаги.

Пять… шесть… семь…

Они видят, что у меня дрожат коленки?

Наша курица, Псина, подошла ближе к месту нашего клада и начала скрести землю лапой в поисках червяков. Да еще лопата стояла у стены дома, и на ней остались комья присохшей земли.

Они заберут нас в люблинский замок или расстреляют прямо во дворе? И мы будем лежать здесь, пока нас папа не найдет?

– Думаете, я дурак? – спросил высокий, шагая к сакральному месту.

Восемь… девять…

У меня перехватило дыхание.

– Конечно нет, – ответила мама.

– Дай мне лопату, – приказал он своему подчиненному. – Вы действительно думали, что вам это сойдет с рук?

– Нет, прошу вас. – Мама схватилась за медальон со святой Марией, который всегда носила на шее. – Я на самом деле из Оснабрюка. Вам ведь известно об этом?

Высокий взял лопату.

– Разумеется, мне об этом известно. Кто не бывал на Рождественском рынке в Оснабрюке? Вы зарегистрировались как фольксдойче?

Так они называли этнических немцев, которые жили за пределами Германии. Нацисты принуждали граждан Польши немецкого происхождения, таких как моя мама, регистрироваться как фольксдойче. Тот, кто регистрировался, получал дополнительный паек, им давали хорошую работу и вещи, которые конфисковывали у евреев и обычных поляков. Мама бы никогда не приняла статус фольксдойче, ведь это означало лояльность Германии. Отказ от регистрации был большим риском, потому что так она фактически выступала против рейха.

– Нет, но я почти немка. Мой отец лишь частично был поляком.

Псина скребла землю на притоптанном пятачке и что-то там выклевывала.

– Если бы вы были немкой, вы бы не нарушали правила. И не стали бы укрывать то, что принадлежит рейху.

Мама прикоснулась к его руке.

– Во всем этом так трудно разобраться. Вы понимаете? Представьте, что ваша семья…

– Моя семья передала бы все свое имущество рейху.

Эсэсовец взял лопату и пошел к притоптанному пятачку.

Десять… одиннадцать…

Мама пошла за ним.

– Мне очень жаль…

Эсэсовец ее не слушал. Он сделал еще один шаг.

Двенадцать.

Долго он будет копать, прежде чем наткнется на коробку?

– Прошу вас, дайте нам еще один шанс, – молила мама. – Правила новые, мы еще не привыкли…

Немец развернулся, облокотился на лопату и внимательно посмотрел на маму. Потом улыбнулся. Зубы у него были похожи на маленькие подушечки жевательной резинки.

Он наклонился ближе к маме и, понизив голос, спросил:

– А правило о комендантском часе вам известно?

– Да, – ответила мама.

У нее между бровей появилась морщинка, она переступила с ноги на ногу.

– Это правило вы можете нарушить. – Эсэсовец взял двумя пальцами мамин медальон и потер его, а сам не спускал глаз с мамы.

– Тот, кто нарушает комендантский час, должен иметь специальный пропуск, – проговорила мама.

– Они у меня при себе, вот в этом кармане.

Эсэсовец отпустил медальон и похлопал себя по груди.

– Я не понимаю.

– А я думаю, что понимаете.

– Вы хотите сказать, что не станете этого делать, если я приду к вам?

– Если вы так это поняли…

– Все немцы, которых я знаю, – культурные люди. Я не могу поверить в то, что вы просите пойти на это мать двоих детей.

Эсэсовец наклонил голову набок, закусил губу и поднял лопату.

– Жаль, что вы так к этому относитесь.

– Подождите, – взмолилась мама.

Немец взмахнул лопатой.

– О господи, нет! – закричала мама.

Она потянулась, чтобы взять эсэсовца за руку, но слишком поздно. Как только лопата поднялась в воздух, ее было уже не остановить.

Глава 3

Герта

1939 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

В полночь мы с отцом пешком прошли шесть кварталов от нашей скромной квартирки в цокольном этаже здания до более красивого района Дюссельдорфа с белокаменными домами, где прислуга подметала улицу и прищипывала герань в наружных ящиках для цветов. Ночь, хоть и в конце сентября, была теплой и безветренной. Такую погоду называли «погода фюрера», потому что она способствовала кампаниям Гитлера. И уж точно помогла занять Польшу.

Я взбежала по ступенькам к двустворчатым дверям с белой кованой решеткой филигранной работы, защищавшей стекло «с морозом», и нажала кнопку серебряного звонка.

«Кац вообще дома?» – волновалась я.

За матовым стеклом горел слабый свет, но газовые фонари по сторонам двери были выключены. Отец ждал на улице – стоял в темноте, обхватив руками живот.

В тот год, когда здоровье отца ухудшилось так резко, что он был вынужден обратиться к старому лекарю-еврею, мне исполнилось двадцать пять. Нам запрещалось называть евреев докторами, для них подобрали термин «лекари». Также арийцам запрещалось часто обращаться к докторам-неарийцам, но мой отец редко следовал правилам.

Где-то в глубине дома зазвонил колокольчик. До этого я никогда не была в доме евреев и сейчас не горела желанием туда войти, но отец настоял на том, чтобы я отправилась с ним. В общем, мне очень не хотелось задерживаться в этом здании.

За матовым стеклом зажегся яркий свет и появился темный силуэт. Створка справа от меня приоткрылась, и я увидела своего бывшего сокурсника, одного из студентов-евреев, которых больше не желали видеть в университете. Он заправлял рубашку в брюки.

– Что вам нужно в такой час?

За спиной парня по лестнице спускался сам Кац. Толстый ковер поглощал звук его шагов, а за ним шлейфом волочился подол темно-синего халата. Он явно испугался – сгорбился, как старик, и выпучил глаза. Наверное, думал, что это гестапо.

Отец с трудом поднялся на крыльцо, встал около меня и оперся одной рукой на косяк.

– Извините, господин доктор, мне жаль, что пришлось вас побеспокоить, но боль просто невыносимая.

Узнав отца, Кац сразу заулыбался и пригласил нас в дом. Когда мы вошли, бывший студент-медик посмотрел на меня с прищуром.

Доктор проводил нас в свой кабинет, который был раза в три больше нашей квартиры, весь обшит деревянными панелями, а по стенам – полки с книгами в кожаных переплетах. Винтовая лестница вела на галерею, а там – еще книги. Доктор повернул круглый переключатель на стене, и у нас над головой засверкала люстра с тысячей хрустальных подвесок.

Кац усадил отца в похожее на трон кресло. Я пробежалась пальцами по подлокотнику. Красный, вышитый золотом дамаст был гладким и прохладным.

– Вы меня ничуть не побеспокоили, я просто читал, – сказал Кац и через плечо обратился к бывшему студенту: – Мой саквояж, пожалуйста, и стакан воды для господина Оберхойзера.

Парень плотно сжал губы и вышел из кабинета.

– Как давно усилилась боль? – спросил Кац.

Я встречала мало евреев, но о них много писали в учебниках и в «Штурмовике». Захват и контроль. Монополия на рынок юридических и медицинских услуг. Но Кац, казалось, был рад видеть отца, что странно, учитывая, в какой час мы пришли. Видимо, этот человек любил свою работу.

– С ужина, – ответил отец, обхватывая живот.

В то время я уже почти окончила медицинский институт и могла бы его проконсультировать, но он настоял на визите сюда.

Я осматривала кабинет Каца, а Кац осматривал моего отца. Камин из черно-белого мрамора, рояль. Книги на полках пыльные и засаленные. Каждая стоила больше, чем я за год зарабатывала в мясной лавке дяди Хайнца, где за полставки нарезала мясо для жаркого. И конечно, среди них был зачитанный том Фрейда. В кабинете горело несколько ламп, хотя свет от них никому не был нужен. Если бы мама видела такую расточительность…

Кац ощупал шею отца под ушами. А когда повернул руку отца, чтобы проверить пульс, на рукаве его халата заблестела вышитая серебряными нитками буква «К».

– Этому может быть причиной работа на фабрике Хоршафта, – пробормотал Кац. – На вашем месте я бы немедленно уволился.

Отец поморщился. Кожа у него была землистого цвета.

– Но мы не проживем без этой работы.

– Тогда постарайтесь хотя бы работать в помещении с вентиляцией.

Вернулся бывший студент-медик и поставил на столик рядом с креслом хрустальный стакан с водой.

«Неужели так сложно подать стакан отцу?» – разозлилась я.

Видимо, парень не знал, что отец на их стороне. Если бы отец не был столь сильно болен, он бы целый вагон таких вот спрятал в нашей задней спальне.

Кац вытряхнул на ладонь отца таблетку из пузырька и улыбнулся.

– Денег не нужно.

Значит, так они это делают? Ловят клиента на крючок, а потом запрашивают завышенную цену.

В наших учебниках описывались самые разные стратегии, которые использовали евреи, чтобы уничтожить репутацию трудолюбивых немцев. Они подмяли под себя мир медицины. Мои профессора говорили, что евреи держат результаты своих исследований при себе и делятся ими только в своем кругу.

Пока отец принимал таблетку, я разглядывала корешки книг. «Клиническая хирургия». «Стадии развития эмбриона человека и беспозвоночных». Целая полка томов в зеленом кожаном переплете с такими названиями, как «Атлас заболеваний покровов наружного глазного яблока», «Атлас сифилиса и венерических заболеваний».

– Любите читать? – полюбопытствовал Кац.

– Герта скоро заканчивает медицинский институт, – поделился с ним отец. – Она на ускоренном курсе. Интересуется хирургией.

Я отличилась на всех немногочисленных курсах хирургии, которые мне дозволялось посещать, но специализироваться на хирургии при национал-социализме женщинам не разрешалось.

– Ах вот как, – улыбнулся Кац. – Хирургия – королева медицины. Так, по крайней мере, считают хирурги. – Он взял с полки один из томов в зеленом переплете. – «Атлас общей хирургии». Не читали?

Я промолчала, а Кац протянул том мне. Похоже, кто-то из евреев все же делится.

– Вернете, когда все изучите, и я дам вам другую, – предложил Кац.

Я не притронулась к тому. «Что скажут люди, если я возьму книгу у еврея?»

– Вы слишком щедры, господин доктор, – пробормотал отец.

Кац так и не опустил книгу.

– Я настаиваю.

Книга в мягком кожаном переплете с выдавленными золотыми буквами явно была тяжелой.

«Могу ли я ее взять?» – Я хотела получить эту книгу даже сильнее, чем ее прочитать. У меня были учебники. Страшные, потрепанные, с нацарапанными другими людьми пометками на полях и с застрявшими между страницами хлебными крошками. Эта книга была прекрасна сама по себе. Здорово, если бы меня с ней увидели. Войти в класс и небрежно бросить «Атлас общей хирургии» на парту. Мама бы разозлилась на отца за то, что он позволил мне ее взять, но одно появление перед сокурсниками с такой книгой того стоило.

Я взяла книгу и отвернулась.

– Герта у нас неразговорчивая, – объяснил отец. – И быстро читает. Она очень скоро вернет вашу книгу.


Книга оказалась весьма полезной, и многие моменты в ней описывались более подробно, чем в наших учебниках. Меньше чем за неделю я проштудировала ее от раздела «Воспаление и восстановление тканей» до «Рака лимфатических систем». Текст и цветные таблицы позволили разобраться в состоянии отца.

Эпителиома. Саркома. Радиевая терапия.

Дочитав последнюю главу «Ампутация и протезирование» и решив две описанные там задачи, я отправилась к лекарю, чтобы вернуть книгу и в надежде получить еще одну.

На подходе к дому я обнаружила, что парадные двери распахнуты. Эсэсовцы выносили и складывали на тротуар картонные коробки с книгами, черную докторскую сумку и плетеную детскую коляску. Кто-то наигрывал на рояле народную немецкую песню.

Я прижала книгу к груди и вернулась домой – Кац уже не сможет потребовать ее назад. Аресты ни для кого не были секретом и чаще всего происходили по ночам. Конечно, неприятно смотреть, как чье-то имущество конфискуют подобным образом, но евреев предупреждали, они были в курсе требований фюрера. Пусть правила были жесткими, но о них все знали, и они разрабатывались на благо Германии.

Не прошло и недели, как я случайно стала свидетелем заселения в тот дом семейства с пятью сыновьями и одной дочерью.


Маме нравилось работать в мясной лавке ее брата Хайнца, поэтому она и меня к нему пристроила. Лавка располагалась в богатом районе города за мостом Оберкасселя. Она была маленькой, и каждый свободный квадратный дюйм занимал товар. Дядя, как носки на бельевой веревке, развесил снаружи окорока и длинные свиные реберные серединки, выложил распластанные вспоротые свиные туши с выскобленными и отдельно расфасованными потрохами.

Вначале мне становилось дурно от этой картины, но со временем, как студентка мединститута, я научилась видеть красоту в малоприятных вещах. Срез ребер цвета слоновой кости в расширенной грудной клетке. Голова теленка (он как будто спит) с бахромой черных ресниц на фоне мокрой шкуры.

– Я могу пустить в дело все – от носа до хвоста, – любил повторять дядя Хайнц. – Все, кроме визга.

Он разделывал и варил свинину целый день напролет. Окна запотевали, запах был тошнотворный и одновременно сладкий, именно такой, какой можно почувствовать только в мясной лавке.

После того как большинство евреев покинули город, наша лавка осталась одной из немногих, где торговали качественным товаром, и дела с каждым днем шли все лучше.

Как-то днем Хайнц сообщил столпившимся у прилавка покупательницам весьма полезную новость:

– Дамы, вам лучше отправиться на площадь. Там сейчас распродажа вещей со складов. Я слышал, фрау Брандт отыскала соболью шубу на шелковой подкладке, так что поторопитесь.

О том, что вещи конфискованы у евреев, не говорилось, но все об этом знали.

– Это просто ужасно, что у людей вот так забирают вещи, – пробурчала тетя Ильза, жена Хайнца.

Она старалась как можно реже появляться в лавке, а когда приходила, всегда приносила мне баночку клубничного варенья, которое я как-то раз похвалила. Тетя Ильза, несмотря на теплую погоду, плотно запахнула жакет и пробыла в лавке всего две минуты.

– Грех рыться в чужих вещах, как будто их хозяева уже умерли.

Тетя оплачивала большую часть моего обучения в медицинском институте. Высокая, худая, с очень маленькой, в сравнении с туловищем, головой, она походила на самку богомола. Мать оставила Ильзе значительную сумму денег, которые та тратила осторожно, хотя дядя, конечно, ворчал по этому поводу.

Хайнц улыбнулся, и его свинячьи глазки утонули в складках жира.

– О, Ильза, можешь не волноваться, они, скорее всего, уже мертвы.

Покупательницы отвернулись, но я понимала, что дядя прав. Если Ильза не будет соблюдать осторожность, ее вещи в итоге окажутся в одной куче с вещами евреев. И золотой крестик на шее не поможет. Знала ли она о том, что делает Хайнц в холодильной комнате? Возможно, да. На бессознательном уровне, как теленок, который начинает проявлять беспокойство в день забоя скота.

– Ильза, ты всплакнула, когда прикрыли лавку еврея Кристеля. Моя жена дружит с евреями и отоваривается у моих конкурентов! Это ты называешь верностью?

– У него я могу купить моих любимых цыплят.

– Могла, Ильза. Если пойдут разговоры, это навредит моей торговле. Скоро тебя занесут в «Позорный список».

Я прикусила язык. Дело в том, что я уже видела имя тети Ильзы в «Позорном списке». В «Позорный список» вносились имена немок, которые отоваривались в магазинах евреев. Листовки расклеивались по городу, каждая была по диагонали перечеркнута черной полосой.

– Жена Кристеля сюда не заходит, – напомнил Хайнц. – И слава богу. И фрау Зэйтс тоже. Хотела купить кочан капусты, а заплатить могла только за половину. Кто так делает? Я его разрежу, а кто купит вторую половину? Никто.

– Зачем ей покупать целый, если нужна только половина? – спросила тетя.

– Мой бог! Как ты не понимаешь? Она же это специально!

– Не придавливай пальцем весы, Хайнц, иначе совсем без покупателей останешься.

Дядя с тетей продолжали пререкаться, а мы с мамой пошли на распродажу на площади.

Мама редко могла позволить себе походы по магазинам. Каждый день она вставала в полшестого утра, штопала и чинила одежду, а потом шла убирать дома или работать в лавку. Благодаря «экономическому чуду» фюрера у нее появилось хоть немного свободного времени в дневные часы, но к вечеру она все равно выбивалась из сил.

Когда мы переходили через дорогу, мама взяла меня за руку, и я почувствовала, какая у нее загрубелая кожа. Я вообще редко смотрела на ее красные и воспаленные от постоянного мытья туалетов и посуды руки. Никакой ланолиновый крем не смог бы сделать их нежными.

Народ на площади наблюдал за тем, как солдаты вермахта сваливают конфискованные вещи в кучи, а более ценные раскладывают на столах. Когда мы подошли ближе, у меня участился пульс. Вещи были рассортированы на мужские и женские и по категориям использования. Обувь и сумки. Коробки с бижутерией. Пальто и платья. Ничего особенного, но, если покопаться, можно было найти вещь модного дома за бесценок. Мама, вдохновленная такой перспективой, приступила к поискам.

– Смотри – «Шанель». – Я показала маме красную шляпку.

– Только не шляпки, – отозвалась она. – Хочешь вшей подцепить? И зачем тебе скрывать волосы? Такая красота – твое богатство.

Это мне польстило, и я бросила шляпку обратно.

Волосы у меня были средней длины – до плеч, – но стопроцентной блондинкой меня бы никто не назвал. Я была скорее платиновой, что очень хорошо. Каждая немецкая девушка хотела быть блондинкой, а пергидроль не одобрялся.

Мы подошли к горе картин и фотографий в рамках. Сверху лежала картина, на которой была изображена пара обнимающихся мужчин, холст снизу грозило проткнуть острие какой-то статуэтки.

– О господи, еврейское искусство, – сказала мама. – Им что, трудно просто повесить на стенку календарь, как это мы делаем?

Тут к нам присоединился отец, он как раз возвращался из аптеки. Морщины на его лице в тот день казались особенно резкими – последствия тяжелой ночи на диване.

Я взяла с одного из столов фотоальбом и полистала. Черно-белые фотокарточки, сделанные на каникулах каким-то семейством.

– Это недостойно, – проворчал отец. – И вы обе считаете себя христианками?

Разумеется, он нас не одобрял. Удивительно, что он вообще решил остановиться и заговорить с нами. Я бросила альбом обратно.

– Антон, ты можешь хоть на минуту расслабиться? – спросила мама.

Я выбрала из кучи картин в рамках ту, на которой были изображены две коровы на выпасе. Хорошая работа, может даже шедевр. Традиционное немецкое искусство. Именно такое одобряет Министерство пропаганды, что-то в этом роде обязана иметь дома каждая культурная женщина.

– Как тебе, мама?

Мама показала пальцем на коров и рассмеялась.

– О, да это же ты, телушка.

Телушка – прозвище, которое дала мне мама. Маленькая коровка. Я напоминала ей коричневую корову, что была у нее в детстве. Конечно, я давно смирилась с тем, что никогда не стану такой же изящной, как мама, и настоящей блондинкой тоже, но прозвище по-прежнему задевало.

– Не называй так Герту, – одернул ее папа. – Ни одна девушка не заслуживает того, чтобы ее называли коровой.

Всегда приятно почувствовать поддержку отца, даже если он правонарушитель, слушает иностранное радио и читает все иностранные газеты, какие только может достать.

Я выбрала две картины и отложила их в нашу кучку.

– Куда отправили хозяев всех этих вещей? – спросила я, хотя уже имела общее представление.

– Думаю, в концлагерь, – отозвалась мама. – Они сами виноваты. Могли же уехать. В Англию, например. Они не работают, в этом вся проблема.

– Евреи работают, – возразил отец.

– Да, разумеется, но кем? Адвокатами? Это не настоящая работа. Они владеют фабриками, но работают ли они? Нет. Я лучше буду вкалывать в десяти местах, чем стану работать на евреев.

Мама достала из кучи вещей мужской халат.

– Антон, как тебе такой?

Нам с отцом было совсем не обязательно искать на рукаве халата вышитую серебряной нитью букву «К», мы и без того знали, кто был его прошлым хозяином.

– Нет, благодарю, – отказался отец, и мама пошла дальше осматривать выставленные на распродажу вещи.

– Ты уверен? – Я взяла халат и протянула его отцу. – Красивая вещь.

Папа отступил от меня на шаг:

– Герта, что с тобой случилось? Куда подевалась моя девочка с добрым сердцем, девочка, которая первой вызывалась собирать пожертвования для нуждающихся? У Каца ты могла бы многому научиться.

– Я не изменилась.

Отец, очевидно, не поддерживал меня и даже не очень-то любил, но не было необходимости демонстрировать это прилюдно.

– Кац сопереживал людям. Доктор без любви в сердце превращается в бездушную машину.

– Разумеется, я сопереживаю людям. Ты хоть знаешь, каково это – изменить жизнь человека вот этими руками?

– При Гитлере ты никогда не станешь хирургом. Неужели ты этого не понимаешь? Вы, нынешние молодые, такие упрямые.

Неприятно это признавать, но папа был прав в вопросе моей перспективы стать хирургом. Я оказалась одной из немногих женщин в институте, кому повезло изучать пусть не хирургию, но дерматологию, а также пройти базовый курс по хирургии.

– Мы все должны чем-то пожертвовать, но Германия изменилась благодаря нашему поколению. Вы нам оставили бедную страну.

– Гитлер несет погибель нам всем, он просто берет то, что хочет…

– Тише, отец.

Вести такие разговоры при людях было крайне опасно. Отец даже отпускал шутки в адрес наших партийных лидеров.

– Гитлер – наша надежда. Очень скоро он избавится от трущоб. И он должен завоевывать новые территории. Германия не может процветать без расширения своих границ. Никто не вернет добровольно земли, которые мы потеряли.

Многие родители опасались вступать в конфронтацию со своими детьми, но не мой отец.

– Он уничтожает Германию ради своих амбиций.

– Эта война закончится через несколько недель. Вот увидишь.

Отец лишь рукой махнул.

– Ступай домой и отдохни перед ужином, – посоветовала я ему.

Отец побрел с площади, едва не натыкаясь на людей. Ему надо было прилечь и немного поспать. Рак одолел его тело. Мог бы Кац облегчить его страдания? Думать об этом – пустая трата времени. Я занялась поиском книг по медицине.

Спустя какое-то время ко мне быстро подошла мама.

– Я нашла розовое мыло… и тостер.

– Мама, тебя отец не беспокоит? На него в любой момент могут донести. Я это чувствую.

Оба моих родителя были чистокровными немцами и могли проследить свою родословную до середины восемнадцатого века, но отец при этом не желал скрывать свое негативное отношение к партии. Он продолжал вывешивать в окне с фасада традиционный полосатый флаг Германии рядом с маминым новым красным флагом партии. Правда, мама всегда перевешивала его в боковое окно. Никто не обращал внимания на папин флаг среди множества флагов со свастикой, но это было делом времени.

– Да, Герта, feind hirt mitt, – согласилась мама. – Враг не дремлет. – Она притянула меня к себе. – Не думай об этом, коровка. Сосредоточься на работе.

– Для меня доступна только дерматология…

Мама крепче сжала мою руку:

– Прекрати сейчас же. Скоро ты будешь работать с самыми лучшими специалистами. Ты сможешь всего добиться.

– Надо как-то укоротить отца.

Мама посмотрела в сторону.

– Что скажут люди, если мы принесем эти вещи в дом? – Она кивнула на тостер, который держала в руке.

Мы расплатились за выбранные вещи. Тостер, альбом и картины. И еще горжетка из норки с уцелевшими стеклянными глазами. Ради этой роскошной вещи мама забыла о риске подхватить вшей. Солдаты подбросили еще докторский диплом в рамке, мама решила, что вставит вместо него сертификат о своем арийском происхождении. А еще взяли спортивные парусиновые тапки для меня. И все это за десять марок! У нас редко бывал хлеб для тостов, и мама не могла позволить себе ходить в места, где носят норковые горжетки, но улыбка на ее лице была достаточным оправданием всех этих покупок.


На следующей неделе мне предстояла поездка в лагерь в качестве старшей группы, так что я очень обрадовалась спортивным тапочкам. Лагерь «Блюм» располагался в сосновом лесу в одном дне езды на поезде от Дюссельдорфа. Его курировала организация «Вера и красота» – в нее принимались девушки от восемнадцати до двадцати одного года, там их готовили к семейной жизни и материнству. Это такое подразделение Союза немецких девушек, а вот сам союз был крылом гитлерюгенда – молодежной организации НСДАП.

Целью похода был прием младших девушек в организацию, а я, как командир отряда, должна была присматривать за девушками из моего домика. Задача не из легких.

Командирам раздали задания на день. Так как я считала рисование любительских акварелей и плетение шнурков бессмысленной тратой времени, для меня подобрали нечто противоположное – мастерскую. К тому же мои способности никак не пересекались с миром искусства. С моей медицинской подготовкой я могла бы возглавить лагерную больницу, но мы служим там, куда нас призывают. Ну хотя бы мастерская была с видом на озеро, в котором отражались красные и желтые кроны деревьев.

Как-то днем ко мне в мастерскую прислали девушку по имени Пиппи. Мы с ней познакомились еще в Союзе немецких девушек и, хотя она на несколько лет младше, подружились. Можно даже сказать, мы были на пути к тому, чтобы стать лучшими подругами, ведь у каждой девушки должна быть верная подруга. В СНД все делали вместе. Зарабатывали значки, лидерские нашивки и шнуры. По очереди носили флаг на собраниях. В лагере мы делились едой и даже вместе наводили порядок на рабочих столах в мастерской.

– Давай живее, – сказала я. – Скоро дождь начнется.

Пиппи собирала со столов ножницы и распихивала их по расставленным в мастерской жестяным банкам. Жуткая копуша.

– Смотри, кто там нас поджидает. – Пиппи кивнула в сторону окна.

На краю леса возле вытащенной из воды лодки стояли два парня, один – блондин, второй – брюнет. Лодка прочертила на берегу глубокую борозду. Я их узнала – то были командиры из расположенного по соседству с нашим лагеря для мальчиков. Оба в форменных шортах и рубашках цвета хаки. Из команды гребцов. И разумеется, оба – красавцы. В лагеря германской молодежи не допускались представители низшей расы, так что все ребята были привлекательными и чистокровными немцами. Нет смысла измерять циркулями и краниометрами черепа и носы: мы все были генетически чистыми.

Парни возились с уключинами и поглядывали в сторону мастерской.

– Пиппи, ты же знаешь, что им нужно, – проворчала я.

Пиппи посмотрелась в зеркало над раковиной. Рядом с зеркалом кнопками прикололи постер: «ПОМНИ, ТЫ НЕМКА! СОХРАНЯЙ ЧИСТОТУ КРОВИ!»

– Ну и что? Я просто хочу попробовать. Это же весело.

– Весело? Да у нас ни одна эстафета не заканчивается без того, чтобы парочки в лес не побежали.

Какой интерес в эстафете, если нет победителя?

На то, что арийские ребята делятся на парочки, персонал лагеря «Блюм» смотрел сквозь пальцы. Если за этим следовала беременность, мать отправляли в спа-клинику СС. Появление ребенка приветствовалось вне зависимости от того, состояла его мать в браке или нет. Такое внимание к детскому вопросу вполне объяснимо, поскольку будущее Германии зависело от численности ее населения. Но я нацелилась стать врачом и не могла позволить себе забеременеть.

Я взяла ножницы из жестяной банки и спрятала их в карман шорт.

У Пиппи округлились глаза.

– А ты когда-нибудь этим занималась? – непринужденно спросила она.

– Это больно. И что бы они там ни говорили, если ты родишь, тебя исключат из СНД и отошлют в Вернигероде, в богом забытую дыру.

Пиппи достала из кармана шорт пачку открыток с видами Дома матери в Лебенсборне. На одной из открыток была изображена окруженная деревьями терраса с флагами СС и склонившаяся над плетеной колыбелькой нянечка.

– Говорят, там как на каникулах. И все самое лучшее. Мясо. Натуральное масло…

– Может быть, но отец привлечен не будет. Как только ребенок появляется на свет, его забирают у матери и отдают на воспитание чужим людям.

– Герта, умеешь ты навести тоску, – проворчала Пиппи и принялась, как веером, обмахиваться открытками.

Закончив с уключинами, парни встали у лодки – руки в карманы. Я пыталась тянуть время и дождаться, когда они уйдут, но в итоге нам все равно пришлось выйти из мастерской.

Мы с Пиппи бок о бок пошли по тропинке к нашему домику. Оглянувшись, увидели, что парни идут за нами, причем быстро, явно хотят догнать. Пиппи закусила губу и улыбнулась.

Я потащила ее за руку:

– Быстрее.

Парни все прибавляли шагу, а мы свернули к лесу. Я сошла с тропинки и рванула через вересковые заросли, Пиппи отстала. Ножницы в кармане укололи ногу, и я почему-то чувствовала из-за этого прилив энергии.

Подбежав с тыла к заброшенному домику у быстрого ручья, я присела на корточки на мшистом берегу и постаралась отдышаться. Потом осмотрела рану на бедре. Рана была поверхностная, но сильно кровоточила. Несмотря на шум воды, я услышала, как парни схватили Пиппи.

– Вы так быстро бегаете, – со смехом сказала она.

Вся троица зашла в домик, а я придушила в себе зависть. Каково это – целоваться с таким красивым парнем? Обязана ли я доложить руководству, если Пиппи не устоит перед искушением?

– Ты так хорошо целуешься, – проворковала Пиппи.

Я услышала, как заскрипели пружины кровати. Снова девичий смех, а потом стон парня.

А где второй? Наблюдает?

Пиппи вроде почувствовала неловкость и начала немного сопротивляться. Я слышала их громкое дыхание.

Как она может?

– Тебе лучше раздеться, –


убрать рекламу







сказал парень.

– Здесь так грязно, – отозвалась Пиппи.

Я сидела не двигаясь, меня мог выдать любой шорох. Пиппи, похоже, все это нравилось, но спустя какое-то время ее настроение изменилось.

– Нет, пожалуйста, не надо, – попросила она. – Мне пора возвращаться…

– Это нечестно, ты уже разрешила…

– Ты делаешь мне больно, – сказала Пиппи и закричала: – Герта!

Друзей надо выручать. Но я ведь ее предупреждала. Почему она не стала меня слушать? Отсутствие дисциплины – вот ее слабая сторона.

– Помогите! – кричала Пиппи. – Кто-нибудь, на помощь!

Я понимала, что, если попытаюсь выручить Пиппи, сама окажусь в опасности, но все равно не могла оставить ее в такой ситуации. Сжав в руке тяжелые холодные ножницы, я крадучись, в полумраке поднялась по прогнившим ступенькам на крыльцо.

Дверь с проволочной сеткой валялась на полу, так что обстановка в доме хорошо просматривалась с порога. Возле одной стены были вертикально составлены несколько ржавых кроватей. На единственной, которая стояла горизонтально, лежала Пиппи. Кровать была прогнутая, а матрасная ткань рваная и вся в пятнах. На Пиппи лежал один из парней, его бледно-голубой зад, гладкий и крепкий, ходил вверх-вниз. Пиппи плакала. Второй парень, брюнет, стоял в изголовье кровати и держал ее за плечи.

Я перешагнула дыру в полу и вошла в дом.

– Прекратите немедленно.

Брюнет, увидев меня, оживился, вероятно, решил, что тоже появился шанс поразвлечься. Я замахнулась ножницами. В темном помещении сверкнула тусклая сталь.

– Она серьезно, – удивился брюнет и отпустил Пиппи.

Блондин, почувствовав, что может лишиться добычи, с удвоенной энергией набросился на девушку.

Я подошла ближе.

– Слезь с нее.

– Идем отсюда, – заволновался брюнет.

Блондин слез с Пиппи, подобрал с пола шорты, и они вместе с приятелем, держась на безопасном расстоянии от моих ножниц, вышли из дома. Пиппи лежала на кровати и тихо плакала. Я сняла шейный платок и положила его на кровать.

– Можешь им подтереться, – бросила я и вышла из дома, убедиться в том, что парни ушли.

К счастью, они и не думали возвращаться. Спустившись к ручью, я оттянула прядь волос, отстригла и сразу почувствовала, как спадает напряжение во всем теле. Так прядь за прядью я стригла волосы, пока не подравняла все до длины меньше большого пальца. Я бросала волосы в ручей и смотрела, как они плывут вниз по течению, скользят по камням и исчезают в темноте.

Затем помогла Пиппи добраться до нашего домика. Она всю дорогу плакала, благодарила меня за спасение и каялась в том, что не послушала моего совета. И еще пообещала написать, как только вернется домой в Кёльн.

Пиппи забрали родители на следующий день. Судя по резкости их манер, сделали они это без особого удовольствия. Я проводила Пиппи, она махала мне в заднее окно родительской машины. Моя единственная подруга уехала.

Весь оставшийся срок пребывания в лагере я держала ножницы под рукой. Но фокус с волосами сработал, и парни оставили меня в покое. Когда смена закончилась, половина девушек из моего отряда уехали домой, скрестив пальцы в надежде, что не забеременели. Мои яйцеклетки, к счастью, остались неоплодотворенными.

Глава 4

Кэролайн

1939 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

После вторжения Гитлера в Польшу царящие во всех консульствах Нью-Йорка предчувствия надвигающейся опасности превратились в панику чистой воды и захлестнули наш офис. Да еще Вашингтон расширил ограничения на получение виз, и попасть в Америку из Европы стало почти невыполнимой задачей. Франция тоже ввела ограничения. К ноябрю некоторые, чтобы оказаться первыми в очереди, несмотря на холод, ночевали в спальных мешках под окнами нашего офиса. Часто к моменту открытия очередь из граждан Франции, жаждущих скорее отбыть на родину, змеилась от нашей приемной через весь холл.

Моя закадычная подруга Бетти Мерчант для визита с пожертвованиями выбрала серый день в конце ноября. Я попросила Пиа приготовить нам чай, который в результате так и не был приготовлен. Бетти в костюме букле цвета индиго от Скиапарелли, в шляпке с алыми и синими перьями и со свернутой в трубочку газетой под мышкой с трудом пробилась в мой кабинет. В одной руке она держала старый свадебный подарок от пары из Нью-Джерси – денежное дерево из шестидесяти долларовых купюр, которые были сложены в форме маленьких вееров и закреплены на деревянном основании. В другой руке у нее покачивалась пирамида из сложенных одна в другую обувных коробок.

– Это для твоих французских детишек. – Бетти поставила денежное дерево на бювар у меня на столе. – Можно накупить консервированного молока.

Приход подруги – всегда радость, но я выбивалась из графика, да и папок с делами был просто завал. По французской традиции наш офис закрывался на ланч с двенадцати тридцати до трех. В это время я ела за рабочим столом консервированного тунца и собиралась с силами перед послеобеденным навалом.

– Спасибо, Бетти. Рада тебя видеть, но…

– И, как обещала, обувные коробки. Я подобрала французские, чтобы детишки почувствовали себя как дома.

Бетти была неравнодушна к обуви, и благодаря этой слабости я знала, что поток коробок для моих посылок никогда не иссякнет.

Подруга закрыла дверь в кабинет.

– Это от мисс Большие Уши в приемной, – пояснила она.

– Пиа?

– Ты не знала? Она всегда подслушивает. Не терпится узнать, куда мы пойдем на ланч.

– Извини, у меня дел невпроворот, и я не голодна.

– Прямо ни крошки проглотить не можешь? Мартини – лучшее средство, мигом аппетит разбудит.

– Как я могу уйти на ланч, когда в приемной ждет толпа народу! У меня сейчас была пара из Лиона, дочь во Франции, они с июня не получали от нее вестей. Оба рыдали.

– Кэролайн, я, честно, не понимаю. Ты – волонтер и не можешь уйти на ланч.

– Я нужна этим людям.

– Этот парень-лифтер, Кадди? Может, мне его в «Двадцать одно» пригласить? Мужчина в униформе… в этом что-то есть.

Бетти посмотрелась в компактное зеркальце. Не обнаружив ни одного изъяна, разочарованно пожала плечами. Бетти часто сравнивали с Ритой Хейворт – из-за пышных волос и форм, при виде которых старик в кресле-каталке впервые за много лет смог встать и пойти своими ногами. Она не всегда была самой красивой в компании, но от нее трудно было оторвать взгляд. Как от крушения поезда или танцующего медведя.

– Тебе нужно сменить обстановку. Предлагаю сыграть на пару партию в бридж.

– Бетти, я не могу. Здесь просто сумасшедший дом какой-то. Гитлер наступает, и половина французов пытается вырваться из страны, а вторая – мечтает вернуться. Мне надо собрать шестьдесят посылок. Если хочешь, можешь помочь.

– Я люблю французов. Как, впрочем, и ты. Вчера видела твоего ухажера для перерывов. В театр как раз шел.

За окном падали редкие снежинки.

У нас в Коннектикуте тоже уже снег выпал?

– Он мне не ухажер.

Увы, это так и было, хотя мы часто встречались в ту осень и в начале зимы. Он заходил в консульство перед репетицией, и мы в любую погоду поднимались в сад на крыше Френч-билдинг и делили на двоих ланч из бумажного пакета.

– Вот для него ты время находишь. Мама говорила, что видела, как вы заходили в «Сорди». «Ланч тет-а-тет с высоким европейцем». Это ее слова. Весь город об этом судачит. Похоже, он теперь твой лучший друг. – Бетти бросила на стол газету. – В «Пост» о вашей парочке расписали. Ты хоть знаешь, что по опросу журнала «Физическая культура» его выбрали самым красивым мужчиной года?

Меня это не удивило, я даже почувствовала себя польщенной. Кто вообще участвует в подобных опросах?

– Только один ланч, – пробормотала я. – Правда. Передала ему записи для его шоу…

Бетти наклонилась ко мне через стол:

– Кэролайн, ты заслужила любовника. Просто делай это по-тихому. Он обязательно должен быть артистом? Или таким, скажем, публичным? Я понимаю, ты еще не отошла после Дэвида. Если бы я знала, что мой братец…

– Бетти, это все в прошлом.

– Я могу решить твои проблемы, но запятнанную репутацию не отмоешь. Эвелин Шиммерхорн просто ужасная. Из дома выйти не может.

– Не могла бы ты оставить ее в покое? Меня не волнует мнение других людей.

– Будет волновать, когда перестанут приглашать на посиделки. Почему ты не желаешь, чтобы я тебя сосватала? Да, Дэвид – мой брат, но у него, видит бог, недостатков хватает. Тебе без него лучше, и не стоит связываться с каким-то французом, только чтобы ему досадить. Знаешь, у каждого мужчины в голове есть образ женщины, с которой он готов связать свою жизнь. Нам просто надо найти мужчину, у которого в голове твой образ.

– Тебе что, больше нечем заняться?

Я всегда могла положиться на Бетти с самого первого дня в школе Чапин[10], которая в ту пору уже была школой совместного обучения. Тогда один мальчик на уроке французского назвал меня «le girafon», а Бетти за это отдавила ему ногу пяткой белого детского ботинка.

– Дорогая, будь моя воля, я бы вас с Полом голышом усадила на Крайслер-билдинг. Но я пытаюсь тебя защитить.

Потом, к моему громадному облегчению, Бетти вспомнила, что ей надо бежать. Я проводила ее в приемную, где она поставила денежное дерево на стол Пиа.

– Надеюсь, вы не ждете, что я это депонирую. – Пиа с сигаретой в руке откинулась в кресле.

– Представляю, как ты будешь смотреться на Пятой авеню. Кстати, Пиа, дорогая, ты носишь лифчик?

– Надо говорить «бюстгальтер».

Бетти бросила ей на стол доллар.

– Вот, возьми, купи себе бюстгальтер. В детском отделе они дешевле.

Как раз когда подруга пошла к выходу, из лифта вышел Пол с коричневым бумажным пакетом в руке и придержал для нее дверь.

Бетти одарила меня взглядом «я тебе говорила» и пошла своей дорогой.

В тот день Пол пришел, чтобы уладить с Рожером свои визовые проблемы, а я посчитала нужным присутствовать при их разговоре и протиснулась следом за ним в кабинет. Мне казалось, что, если я продемонстрирую свою поддержку Полу, Рожер непременно поможет ему остаться.

Рожер установил у себя в кабинете шкаф-кровать и с утра еще ее не поднял. Судя по тому, что простыни были скомканы, как использованные бумажные салфетки, сон у Рожера явно выдался неспокойным.

– Я должен вытащить Рину из Франции, – сказал Пол.

Рожер достал из ящика в столе электробритву и положил ее на бювет.

– Можно попробовать. Визы в Штаты – нарасхват. Вы видели очередь. Даже граждане Франции с визами США не могут выехать. Слишком мало кораблей.

– У Рины отец – еврей, это все усложняет? – спросил Пол.

Я подошла к кровати и начала расправлять простыни.

– С тех пор как Вашингтон за одни сутки изменил иммиграционные квоты, все стало гораздо сложнее, – ответил Рожер.

– Она согласна и на туристическую визу.

Рожер с силой задвинул ящик.

– Кэролайн, не могла бы ты отойти от моей кровати? Пол, каждый в очереди перед офисом согласен на туристическую визу. Рине надо найти двух поручителей.

– Я могу стать поручителем, – сказала я и взбила подушку Рожера.

Это что – помада? Тон красный, как у девочек из «Рокеттс».

– Спасибо, Кэролайн, – с улыбкой поблагодарил Пол.

– Кэролайн, почему бы тебе не помочь Пиа в приемной? – предложил Фортье.

Я подоткнула края одеяла под матрас.

– Рина забронировала билет на пароход? – спросил Рожер.

– Да, но без визы срок на бронь истек. Как только у нее будет виза, она снова забронирует.

Фортье начал бриться. Если бы он не держал бритву в офисе, уже давно бы зарос до ушей.

– Я ничего не обещаю. Со дня на день ждем очередных ограничений по визам.

– Опять?

– Вы же знаете, это не я решаю.

Я подняла кровать и закрепила ее в шкафу.

– А мы не можем упростить процедуру? Это же несправедливо. Пол – выдающийся гражданин Франции, посол мира…

– Кэролайн, перед Госдепартаментом США я бессилен. Так далеко продвинуться поможет только ящик шампанского.

– Я мог бы вернуться во Францию в качестве гостя, – предложил Пол.

– Если вернешься, то уже навсегда, – бросил Рожер.

Я подошла к креслу Пола:

– Почему не подождать до весны?

– Весной ситуация кардинально изменится, – ответил он.

– На вашем месте я бы поехал сейчас. Если вы это серьезно, – посоветовал Рожер.

Пол выпрямился в кресле:

– Разумеется, я серьезно.

Мне показалось это странным. Я два раза давала ему анкеты на повторный въезд, и оба раза он их терял. Не то чтобы я желала его отъезда, но…

– Тогда вы должны подать заявление, – напомнил Рожер.

– Могу заполнить за тебя анкету, – предложила я.

Пол пожал мне руку.

– Вы, вероятно, очень хотите увидеть жену, – буркнул Фортье.

– Естественно, – отозвался Пол.

Рожер встал:

– Решать вам, но, если Гитлер нападет на Францию, а вы все еще будете в своем номере в Волдорфе, о возвращении можете забыть.

Встреча закончена. Пол тоже встал.

– Кэролайн, задержись, пожалуйста, на минуту, – попросил Рожер.

– Увидимся наверху, – бросил Пол и отправился в сад на крыше.

Рожер закрыл за ним дверь.

– Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься.

– Я выступаю поручителем десяти заявителей…

– Ты знаешь, о чем я. О вас с Полом.

– Между нами ничего нет, – возразила я.

Сохраняй спокойствие. С уставшим Рожером лучше не связываться.

– Если бы не ты, Пол уже давно бы уехал. Я вижу, что происходит.

– Рожер, это нечестно.

– Неужели? Кэролайн, у него семья. – Рожер взял со стола папку Пола и полистал. – Разве не странно, что он не торопится вернуться?

– Его новое шоу…

– Важнее жены?

– Я думаю, они, ну, что ли… отдалились друг от друга.

– Так, началось. – Рожер швырнул папку на стол. – Пиа говорит, вы двое обедаете в саду на крыше.

– Не стоит преувеличивать. – Я шагнула к двери.

Это он еще не знал, что мы с Полом исходили весь Манхэттен. Ели чоп-суи[11] на Макдугал-стрит в Гринвич-Виллидж. Прогуливались по Японскому саду в Проспект-парке.

– Кэролайн, послушай, я понимаю, ты одинока…

– Обойдемся без оскорблений. Я просто пытаюсь быть полезной. Будет несправедливо, если они с Риной пострадают. Вспомни о том, что сделал Пол, чтобы помочь Франции.

– Я тебя умоляю. Ты же хочешь, чтобы я вытащил Рину, потому что тогда он сможет остаться. А что дальше? Кэролайн, третий лишний. Угадай, кто этот третий? Он должен вернуться во Францию и таким образом исполнить свой гражданский долг.

– Рожер, мы должны поступить правильно.

– Мы ничего не должны! Будь осторожна в своих желаниях.

Я переступила забытый на полу шар для петанка[12] и поспешила в свой офис. Пол еще ждет или уже ушел?

Слова Рожера не шли у меня из головы. Может быть, меня влекло к Полу? Я надеялась, что Бетти была права, когда рассказывала о женских образах в мужских головах. Нравился ли Полу мой образ? В жизни были вещи и поважнее.


Мы были завалены работой, но мама настояла на том, чтобы я поработала волонтером на thé dansant[13], который она с друзьями организовала в «Плазе». На случай если вы никогда не бывали на thé dansant – это такое давно вышедшее из моды мероприятие, где приветствуются танцы и подаются легкие закуски.

В тот день я бы предпочла оказаться на тысяче других мероприятий, но мамин thé dansant был организован в пользу белых русских – дворян, которые поддерживали царя во время Гражданской войны в России и теперь жили в изгнании. Помощь аристократам-изгнанникам долгие годы была маминой любимой заботой, и я просто не могла ей отказать.

Мама арендовала большой банкетный зал в «Плазе» с интерьером в стиле неорококо, один из лучших в Нью-Йорке, с зеркальными стенами и хрустальными люстрами, а для музыкального сопровождения наняла оркестр русских балалаечников.

Шесть музыкантов, когда-то игравших при царском дворе, с треугольными трехструнными балалайками на коленях сидели на платформе возле стены. Все во фраках, и каждый – словно кол проглотил. Они ждали, когда мама подаст знак. Музыкантам мирового класса по статусу не подобало играть на такого рода мероприятиях, но мне показалось, что они были рады получить эту работу.

Хостес и члены маминого комитета, которых она сумела привлечь, и несколько моих подруг из Лиги юниоров расхаживали по залу в традиционных русских платьях. Мама даже вечно недовольную Пиа уговорила к нам присоединиться.

Я никому, за исключением коллег-хостес, не рассказала о том, что буду принимать участие в этом мероприятии. Мне даже подумать было страшно, что кто-то увидит меня в таком наряде. Как актриса, я могла с удовольствием вырядиться во что угодно, но это было просто катастрофой. Представьте: сарафан – длинное черное платье-трапеция, – отороченный яркими красными и зелеными лентами, и белая блуза с рукавами-буф, украшенными вышитыми шерстяной нитью цветами. Плюс к этому мама настояла на том, чтобы мы надели на голову кокошники. Кокошник – невообразимо высокий головной убор, украшенный самоцветами, стразами и длинными нитками речного жемчуга. Я и без того была достаточно высокой, но в этом головном уборе с бахромой из жемчугов и вовсе напоминала Эмпайр-стейт-билдинг, только чуть пониже.

Для пожертвований мама установила на столе у входа в зал пустую чашу в русском стиле, с позолотой и эмалью. Она положила ладонь на мой вышитый рукав. Я сразу почувствовала волну чудесного аромата. Мамин друг, принц Мачабели, грузинский националист, придумал эти духи специально для нее. В них чувствовались любимые мамой нотки сирени, сандала и розы. Принц и его супруга, актриса принцесса Норина, присылали маме все свои новые ароматы, и в результате на ее туалетном столике образовался целый городок из цветных флаконов в форме короны с навершием в виде креста.

– Публики будет немного, – пробормотала мама. – Я это чувствую.

Мне не хотелось ей об этом говорить, но такой исход нашего thé dansant был неминуем. Американцы все больше склонялись к изоляционизму. Результаты опросов показывали, что наша страна еще не оправилась от огромных потерь в Первой мировой войне и от Великой депрессии и поэтому не хотела ввязываться в новый международный конфликт. Ньюйоркцы не горели желанием участвовать в благотворительном мероприятии, которое было организовано в пользу кого бы то ни было за пределами наших сорока восьми штатов.

– Мама, с началом войны в Европе твои белые русские сдали свои позиции на фронтах благотворительности.

– Да, если подумать о бедных европейцах, которым пришлось покинуть свой дом, – с улыбкой проговорила мама.

Она смотрела на перспективы заняться благотворительностью, словно какой-нибудь любитель сладостей на тарелку с пирожными.

В зале появился наш повар Серж в поварском колпаке гармошкой и в обсыпанном мукой кителе. Он бережно нес серебряную чашу с политым черничным сиропом творогом. Творог – это русское крестьянское блюдо. Серж, урожденный Владимир Сергеевич Евтушенков, происходил из российских дворян, но мама в этом всегда сомневалась. Он жил с нами и вполне мог бы сойти за моего брата, только намного младше, который говорит с жутким акцентом и все свое время тратит на придумывание новых блюд, чтобы произвести впечатление на нас с мамой.

Появление Сержа спровоцировало активность Пиа, она плавно, как крокодил соскальзывает в воду, подошла к нам с хрустальной чашей для пунша в руке.

– Серж выглядит очень аппетитно, – заметила Пиа.

Серж покраснел и вытер ладони о фартук. Долговязый и рыжий, он мог бы закадрить любую девушку в Нью-Йорке, но врожденная патологическая застенчивость удерживала его в кухне, где он предавался тихой радости запекания крем-брюле.

– Мама, возможно, не стоило арендовать зал в «Плазе», – сказала я.

Вероятность того, что зал площадью четыре тысячи квадратных футов заполнит желающая весело провести время публика, стремилась к нулю. Я украла с подноса хачапури, это такой нарезанный треугольниками масляный хлеб.

– Но ты дала объявление в «Таймс», люди должны прийти.

Мамин оркестр с чувством заиграл версию русской народной песни «Липа вековая», абсолютно несовместимую с любым танцевальным шагом.

Мама схватила меня за руку и оттащила в сторону.

– Мы продаем русский чай и сигареты, но ты к ним не прикасайся. Пиа говорит, ты их куришь со своим французским другом.

– Он не…

– С кем встречаться – это твое личное дело, но мы должны собрать деньги.

– Я знаю, что ты не одобряешь Пола, но мы просто друзья.

– Кэролайн, ты не на исповеди, но мы обе знаем, что собой представляют театральные люди. Особенно женатые артисты вдали от дома. Ты – женщина, тебе тридцать пять…

– Тридцать семь.

– Ты не нуждаешься в моем одобрении, но, если спросишь, я скажу, что в оркестре найдется пара музыкантов, которые могут составить хорошую партию. – Мама склонила голову в сторону балалаечников. – Русские аристократы.

– Им всем за шестьдесят.

– Дорогая, разборчивая птичка остается без корма.

Мама удалилась привлекать пожертвования, а я занялась последними штрихами по подготовке зала к thé dansant. И вот когда я, стоя на стремянке, направляла прожектор на оркестр и чувствовала себя при этом выставленной на всеобщее обозрение, в зал вошел Пол.

И сразу направился к стремянке.

– Рожер сказал, что я найду тебя здесь.

Великолепный зал был Полу к лицу – кремовые с золотом стены и красавец-брюнет. Меня накрыла волна la douleur – одно из многих французских слов, смысл которого сложно передать на английском. Означает «острая боль от невозможности обладать тем, кого желаешь получить».

– Просто чудесно, – буркнула я, спускаясь со стремянки и покачивая нитями речного жемчуга. – «Мог хотя бы улыбку сдержать».

– Я, вообще-то, в театр иду, но мне нужна твоя подпись на заявке на визу для Рины. Если тебе сейчас неудобно…

– Конечно удобно.

К нам подошла мама, и оркестр заиграл живее.

– Мама, позволь тебе представить – Пол Родье.

– Рада с вами познакомиться, – сказала мама. – Я слышала, вы заняты в «Улицах Парижа».

Пол одарил маму одной из своих неотразимых улыбок:

– Один из сотни, не более.

Но ему не удалось сразить маму. Для непосвященного она была воплощением радушия, но я не один год наблюдала за ней в светском обществе и могла уловить холодок.

– Извините, но я должна проследить за тем, чтобы принесли свежие хачапури. Похоже, кое-кто уже все съел.

– Хачапури? – заинтересованно переспросил Пол. – Обожаю хачапури.

– Боюсь, это для гостей, которые платят, – отрезала мама. – Но похоже, сегодня таких будет немного.

Пол слегка поклонился маме. С ней он держался очень почтительно.

– Леди, прошу меня извинить, я должен идти.

Пол улыбнулся мне и ушел тем же путем, что и пришел.

«Так скоро?» – мысленно простонала я, а вслух добавила:

– Отличная работа, мама, спровадила нашего единственного гостя.

– Эти французы бывают такими чувствительными.

– Ты не можешь рассчитывать на то, что здесь кто-то задержится. Ньюйоркцы скорее умрут, чем станут есть творог. И знаешь, для привлечения публики неплохо было бы предложить гостям алкоголь.

– В следующий раз будем продавать венские сосиски с фасолью. Если бы ты была устроителем, все закончилось бы пикником с бутылью кукурузного виски на столе.

Я переключилась на оформление зала и стала помогать ворчливой Бетти развешивать над дверями гирлянды из хвойных веток. За этим занятием я мысленно составляла длинный список дел, которые не успевала сделать. Отчеты для Рожера. Мои посылки.

И почему мама такая упрямая? Пора бы уже адаптироваться к двадцатому веку.

Я почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась, и да – мне подмигнул самый старый балалаечник в оркестре.

Спустя час даже мама признала поражение. Нашими единственными потенциальными клиентами были гости «Плазы» – парочка из Чикаго по ошибке забрела в зал и тут же выскочила, как будто мы являли собой колонию нудистов.

– Да, это провал, – констатировала мама.

Я потянула гирлянду со стены:

– Я тебе говорила…

Закончить я не успела – в холле снаружи поднялся такой галдеж, что мы уже не могли услышать друг друга. Двери распахнулись, и в зал хлынула разношерстная толпа, в которой можно было увидеть представителей всех ступенек социальной лестницы. Все были ярко накрашены и одеты по моде двадцатых годов. Женщины с холодной завивкой и в двойках[14]. В платьях с заниженной талией и прической боб, как у Луизы Брукс. Роскошные красотки со стрижкой под мальчика а-ля Жозефина Бейкер, в расшитых бусами и стразами атласных платьях. Мужчины в старомодных костюмах и котелках. Замыкали толпу музыканты в смокингах со скрипками и саксофонами в руках. Мама замахала им, чтобы они присоединялись к оркестру. Мне показалось, что она от радости готова до потолка прыгать.

– У нас для всех приготовлены хачапури, – объявила мама. – Наша дорогая Пиа присмотрит за вашими пальто.

И последним в зал вошел Пол.

– Боже, что здесь происходит? – удивился он, протискиваясь мимо двух женщин в надвинутых на глаза шляпках «колокол», которые тащили на себе барабанную установку.

– Думаю, ты в курсе. Как тебе удалось привести сюда всю труппу? – Разумеется, я всех их узнала.

– Ну ты же знаешь театральный народ. Мы все уже были в костюмах, и тут у Кармэн разыгралась мигрень. Дневное представление отменили, и мы свободны до первого звонка в шесть вечера.

Музыканты из оркестровой ямы «Улиц Парижа» присоединились к оркестру маминых друзей и быстро выяснили, что «Love is Here to Stay» может послужить прекрасным мостиком между народами. Публика, как только узнала мелодию, высыпала на танцпол. Женщины танцевали фокстрот и свинг с женщинами, мужчины с мужчинами.

Мама ринулась к нам, на бегу поправляя прическу.

– Какие симпатичные люди, правда? Я знала, что мы в конце концов привлечем публику.

– Это все Пол. Эти люди из его шоу. Вся труппа.

Мама растерялась, но только на секунду, потом повернулась к Полу:

– Что ж, Американский центральный комитет помощи русским благодарит вас, мистер Родье.

– У меня есть шанс принять благодарность в виде танца? Мне еще не приходилось танцевать под Гершвина на балалайках.

– Мы не можем лишить вас такого шанса, – отозвалась мама.

Как только новость о появлении знаменитого Пола Родье просочилась за двери банкетного зала, все гости отеля устремились на наш thé dansant, и Сержу пришлось три раза выносить новые порции творога. Очень скоро я смогла-таки избавиться от своего головного убора, все отлично проводили время, включая маминых друзей-музыкантов – они принесли с собой русскую водку и добавляли понемногу в чай со льдом.

Когда Пол уходил, его карманы были набиты русскими сигаретами, которые насильно всучила ему мама, а чаша для пожертвований была полна до краев.

Мама остановилась возле меня, чтобы отдышаться между танцами.

– Дорогая, можешь заводить друзей среди французов, сколько твоя душа пожелает. Я так соскучилась по театральным людям, а ты? Смена обстановки всегда так освежает.

Пол помахал мне перед уходом, thé dansant удался, пришло время уводить людей в театр к вечернему представлению. Его доброта сильнее всего отразилась на маме. После смерти отца она еще никогда так не танцевала.

Могла ли я отплатить ему неблагодарностью?

Бетти права, Пол был моим лучшим другом.

Глава 5

Кася

1939 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

Эсэсовец резко опустил лопату на Псину, мама вскрикнула. Из горла Псины вырвался короткий жутковатый клекот, и она затихла, только лапы продолжали скрести по твердой земле. Несколько желто-коричневых перьев взлетели в воздух.

– Вот так мы поступаем у себя дома, – сказал эсэсовец.

Он отбросил лопату, поднял Псину за перебитую шею и швырнул тощему солдату. Я старалась не смотреть, как она все еще дрыгает лапами в воздухе.

– Я забуду об этом, – проговорил эсэсовец, обращаясь к маме и вытирая руки носовым платком. – А вот вы запомните: укрывательство продуктов – серьезное преступление. Вам повезло, сегодня это было предупреждение.

– Да, конечно. – Мама держалась рукой за горло.

– Псина, – вырвалось у меня, и горячие слезы набежали на глаза.

– Слышали, – возмутился тощий солдат и перевернул Псину вниз головой. – «Псина» у поляков – это собака. Они назвали курицу собакой. Тупые поляки.

После этого они ушли, натоптав грязи у нас в доме.

Меня всю трясло.

– Мама, ты дала им убить Псину.

– А ты готова умереть из-за курицы? – отрезала мама, но я видела, что она едва не плачет.

Мы быстро прошли в кухню и стали наблюдать за тем, как немцы отъезжают в своем грузовике от нашего дома. Слава богу, сестра не видела всего этого.

Зузанна всю ночь работала в больнице и вернулась только на следующий день. Доктор Скала, директор больницы и преподаватель Зузанны, был знаменит своим методом по закрытию расщелины нёба. Его арестовали, а Зузанне приказали покинуть больницу, потому как поляки не могут занимать важные должности. Я никогда не видела сестру такой. Она была просто в бешенстве, оттого что ее вынудили бросить больных, среди которых большинство – дети. Позже мы у


убрать рекламу







знали, что нацисты еще в тридцать шестом составили списки поляков, подозреваемых в антигерманских настроениях, и даже пометили гигантскими крестами больницы, чтобы их пилоты могли видеть цели с воздуха. Неудивительно, что им удалось так быстро захватить то, что они хотели.

После трех дней допросов в гестапо вернулся папа. Его не били, но теперь он должен был работать на почте с раннего утра до позднего вечера. Мы обрадовались, что папа жив, а он рассказал нам о том, как тяжело смотреть на то, как нацисты вскрывают письма и посылки поляков и забирают себе все, что захотят. Вечером они посыпали территорию вокруг почты песком, чтобы утром можно было понять – не ходил ли туда кто ночью.

Скоро начало казаться, что в Люблин заявились вообще все нацисты. Наши немецкие соседи выходили на улицу и встречали их с цветами, а мы сидели дома. Русские войска остановились к востоку от нас, дальше Буга они не пошли.

В итоге мы застряли, как мухи, севшие на мед. Мы были живы, но не жили. Нам повезло, что нацисты перевели Зузанну работать в люблинский полевой госпиталь. Они мобилизовали всех докторов, мужчин и женщин. Зузанне выдали документы с ее фотографией и дюжиной штампов с черными нацистскими орлами. С этими документами сестра могла выходить из дома в любое время, даже после комендантского часа. Много наших знакомых поляков исчезало по ночам без всяких объяснений. А мы каждое утро, просыпаясь в собственных постелях, благодарили Бога за то, что все еще дома.

Как-то днем я сидела на кровати, закутавшись в плед, и занималась моим любимым домашним спортом – проходила тест в журнале «Фотоплей». Приятель Петрика расплачивался с ним за нелегальные товары американскими журналами, и я выучила их от корки до корки. В тесте говорилось, что, если влюбишься, почувствуешь щелчок, как будто пудреница закрылась. Я чувствовала этот щелчок каждый раз, когда видела Петрика. У нас всегда совпадали интересы – большая редкость, если верить этому тесту.

И вот в этот день ко мне зашел Петрик. Мне было так хорошо, что я даже не вникала в то, о чем он говорит. Я просто очень хотела, чтобы он задержался подольше.

– Ты посидишь со мной или тебе надо бежать?

Я вырезала из журнала фото Кэрол Ломбард. Она была вся в молочае, где-то в Лос-Анджелесе. Трудно чувствовать щелчок и одновременно вести себя как ни в чем не бывало.

Петрик подошел и сел рядом со мной на кровать. Матрас прогнулся.

– Нет, я ненадолго. Пришел попросить тебя помочь в одном деле. Это для Нади. – Он выглядел таким усталым и не брился уже несколько дней. – Ей надо на какое-то время скрыться.

Я вся похолодела.

– Что случилось?

– Не могу рассказать.

– Но…

– Нет, ради твоей же безопасности. Но ты должна мне верить. Есть те, кто хочет все изменить.

Я ни секунды не сомневалась в том, что Петрик связан с подпольщиками. Пусть он мне ни о чем не рассказывал, но я была уверена, что после прихода нацистов Петрик одним из первых вступил в подполье. Эти встречи поздно вечером. Исчезновения на целый день без всяких объяснений. Мой друг не ходил в больших черных ботинках, как некоторые ребята из подполья. Они не понимали, что эти самые ботинки делают их легкой мишенью для немцев. Он участвовал в подполье по-настоящему.

Я только надеялась, что это не так очевидно для эсэсовцев. Большинство из нас бойкотировали приказы немцев и саботировали все, что могли саботировать, но отечественная армия, она же Армия Крайова, или АК, действовала всерьез. Правда, вначале она представляла правительство Польши в изгнании в Лондоне и не называлась официально АК. Наше правительство передавало для нас информацию по Би-би-си и по польскому радио «Свит» и еще через все семнадцать подпольных люблинских газет.

– Кася, если хочешь помочь, ты можешь сделать для меня одну очень важную вещь.

– Все, что угодно.

– Когда Надя с мамой ушли, им пришлось оставить дома Фелку. Нацисты жуткие вещи делают с домашними животными евреев. Ты можешь пойти и забрать ее?

– А где Надя? Я могу с ней увидеться?

Меня больше не волновало, влюбились Петрик с Надей друг в друга или нет, я лишь хотела, чтобы с ними не случилось ничего плохого.

– Их чуть не арестовали, просто повезло, что они с мамой успели вовремя сбежать. Это все, что я могу тебе сказать.

– Из-за того, что они евреи? Но Надя ведь католичка.

– Она – да. Но ее дед был евреем, а это ставит ее под удар. Наде надо укрыться на время. С ней все будет хорошо, а вот с Фелкой сейчас плохо. – Петрик взял меня за руку. – Ты поможешь? Возьмешь Фелку к себе?

– Ну конечно возьму.

– И еще. Мама Нади оставила кое-что в тумбочке у кровати. Она спрятала это в телефонном справочнике. Желтый конверт.

– Ну, не знаю, Петрик. Надина мама всегда дверь запирает.

– Задняя дверь осталась открытой. Тебе надо взять этот справочник с конвертом. Ты мне очень дорога, и я ни за что не стал бы тебя об этом просить, но больше некого.

– Да, конечно, ты же знаешь, я все сделаю, – произнесла я вслух, а тем временем в голове крутилось: «У него слезы на глазах или мне кажется?» «Ты мне очень дорога»?

Петрик взял мою руку и поцеловал ладонь. У меня было такое ощущение, что я вот-вот растаю, превращусь в лужицу и протеку через дощатый пол в подвал. На секунду даже забыла обо всем ужасе, который происходил вокруг.

– Завтра утром сразу после десяти принеси справочник в двенадцатый дом по Липовой улице. Позвонишь в звонок. Тебя спросят: «Кто там?» Ответишь: «Ивона».

– Это мое кодовое имя?

Ивона – это тисовое дерево. Мне хотелось что-нибудь более сексуальное, например Гражина, это значит «прекрасная».

– Да, это твое кодовое имя. Виола тебя встретит. Ты просто передашь ей справочник и скажешь, что это для Конрада Жегота. После этого уходи, но домой иди через Людовый парк.

Уже потом, прокручивая в голове этот разговор, я не была так уверена, что Петрик действительно сказал: «Ты мне очень дорога». Но может, тест для влюбленных в «Фотоплей» был не так уж далек от истины.


На следующее утро я отправилась к Наде домой, в их чудесную квартиру на первом этаже двухэтажного дома в пяти минутах ходьбы от нашего.

Мне очень хотелось на задании Петрика проявить себя как настоящий подпольщик.

По пути я остановилась у стены неподалеку от дома Нади. В этой стене был тайник, где мы оставляли друг для друга секретные записки и любимые книжки. Я достала камень, за которым был тайник. Края камня за все годы, когда мы доставали его и ставили обратно, обтесались. В тайнике лежала книжка Корнеля Макушинского «Сатана из седьмого класса». Мы много раз обменивались этой книгой. Будет ли у Нади шанс заглянуть в наш тайник? Я не стала трогать книжку и поставила камень на место.

Дальше я шла совершенно спокойно, а вот ближе к дому Нади задергалась. Когда я увидела знакомую оранжевую дверь, у меня начали дрожать колени.

Дыши глубже. Вдох. Выдох.

Я обошла дом и заглянула во двор через щель между досками невысокого забора. На заднем крыльце, свернувшись калачиком, лежала Фелка. Я даже через густую шерсть хорошо видела выпирающие ребра. Маленький, меньше нашего, двор Нади был весь усажен розовыми кустами, и единственным его украшением была ржавая детская коляска.

Я легко перелезла через забор и подошла к Фелке.

Может, она ждет Надю?

Когда я погладила Фелку по груди, собака попыталась завилять хвостом и с трудом приподняла голову. Она была теплой, но дышала прерывисто. Бедная девочка, наверняка изголодалась.

Переступив через Фелку, я открыла заднюю дверь и проскользнула в кухню.

Судя по виду яблочного пудинга, который остался на столе, Надя с мамой ушли из дома не меньше недели назад. Молоко в стаканах загустело, превратилось в настоящие сливки и манило мух. Я прошла через кухню в комнату Нади. Ее кровать, как всегда, была аккуратно застелена. В комнате Надиной мамы присутствовали следы поспешных сборов. Большую часть комнаты занимала металлическая, покрашенная в белый цвет кровать с пуховой периной. В изножье кровати лежало вышитое тамбуром покрывало, а в центре осталась вмятина от чемодана. На прикроватном столике – книжка «Унесенные ветром». На стене висели два гобелена с сельскими пейзажами, небольшое распятие и календарь, на котором была изображена элегантная женщина с букетом желтых цветов. Она стояла на фоне паровоза, а поверху было напечатано: «ГЕРМАНИЯ ЖДЕТ ТЕБЯ». А еще на календаре была реклама туристического агентства миссис Ватроба: «Ватроба трэвел. Мы вас довезем».

Я достала из ящика прикроватного столика телефонный справочник и убедилась, что в нем есть конверт. Он оказался пухлым. Кто-то тонким, неразборчивым почерком написал на нем «Жегота». Конверт был заклеен, но сквозь бумагу просвечивали денежные купюры. Я взяла справочник и прихватила покрывало с кровати, потом прошла обратно в кухню и там стащила со стола плетенку сдобного хлеба. Хлеб был твердый как камень, но это не снижало его ценности.

На заднем дворе я переложила Фелку в коляску. Бедняжка даже не скулила. Я положила рядом с ней телефонный справочник и накинула сверху покрывало. По дороге на Липовую улицу, чтобы не наткнуться на патруль, я старалась держаться боковых улиц. Когда до места оставалось совсем чуть-чуть, я пошла быстрее, и коляска с грохотом запрыгала по брусчатке.

– И кто это у нас тут?

Неожиданно появившийся из переулка эсэсовец напугал меня до полусмерти. Я увидела у него за спиной девушку из моей гимназии, но она быстро отошла в тень. У меня так ослабли колени, что я чуть не упала.

– Просто иду домой, – сказала я по-немецки.

Слава богу, я знала немецкий, ведь по-польски говорить было запрещено.

– Так ты немка? – Эсэсовец приподнял своей полицейской дубинкой покрывало.

– Нет, полячка.

Офицер проигнорировал мой ответ и шагнул ближе к коляске.

– А это что? Дохлая собака?

У меня так громко колотилось сердце и шумело в ушах, что я его почти не слышала.

– Нет, больная. Надеюсь, это не заразно.

Эсэсовец быстро убрал дубинку.

– Не стой тут, отвези больное животное домой, – велел он и снова исчез в переулке.

Это была трудная дорога – к офису на Липовой я пришла вся взмокшая от пота. Фелку я оставила в коляске под одеялом, а сама поднялась на крыльцо. Ноги у меня дрожали, как мамино желе на рыбном бульоне. Я стала самой настоящей подпольщицей! Мне всего шестнадцать, но я враг нацистов. Осознав это, я почувствовала такой прилив сил! Расправила плечи, нажала звонок и постаралась вспомнить кодовое имя девушки, которая должна была забрать у меня посылку.

Виола.

– Кто там? – спросили из-за двери.

– Это Ивона.

Я оглянулась. По улице ехали машины и запряженные лошадьми телеги, шли по своим делам люди.

Ну скорее, Виола, стою тут у всех на виду, да еще с этим справочником!

Дверь открылась, я быстро вошла и закрыла ее за собой.

Девушкой с подпольным именем Виола оказалась Янина Грабовски, мы вместе были в скаутах. Она стояла, растопырив пальцы на обеих руках – красный лак на ногтях явно не высох.

– Извини, что сразу не открыла, – сказала Янина.

Я протянула ей телефонный справочник:

– Виола, это для Конрада Жеготы.

Крашенная в рыжий цвет, крепкая, как фермерша, Янина была неплохой девчонкой, но свою жизнь я бы ей не доверила. Она не заработала ни одного серьезного скаутского значка, например, за оказание первой помощи или по ориентированию, и все понимали, что значок за творчество она получила, потому что умела хорошо делать макияж.

Янина зажала справочник между ладонями.

– Спасибо, Ивона.

Явку организовали в многоквартирном доме. Высокие окна с видом на улицу прикрывали прозрачные белые занавески. Из мебели в комнате обнаружились только покрытый слоем пыли металлический стол и два легких стула. На столе стояла допотопная пишущая машинка, лежали прошлогодние модные журналы, а еще кто-то принес и поставил сюда же банку с золотой рыбкой. Она зависла на месте, шевелила плавниками и смотрела на меня с открытым, как будто от удивления, ртом. Казалось, даже она понимает, что офис не настоящий.

Янина небрежно бросила справочник на стол. На ее лице появилась ерническая улыбка, и она вдруг громко рассмеялась.

– Кася, то есть Ивона, надеюсь, ты не ждешь, что я буду делать морду лопатой? Это все так смешно.

Петрик выбрал для нее имя Виола. Виола – значит фиалка. Янине, высокой девице с запястьями толстыми, как ножки стола, такое имя совсем не подходило.

– Говори тише. Вдруг за нами следят?

Лампа под потолком казалась слишком яркой.

«Это специально, чтобы нас каждый нацист с улицы мог увидеть?» – возмущенно подумала я.

– Единственный нацист подошел к этому дому, увязавшись за Анной Садовски. Та переносила в лифчике гранаты. Всю дорогу с ней заигрывал. У некоторых девочек бывают веселые задания. – Янина шагнула ко мне и предложила: – Сыграем в картишки?

Картишки?!

– Там в справочнике деньги. Может, спрячешь куда-нибудь? Или хочешь, чтобы нас расстреляли?

– Да ладно тебе, оставайся. Я сделаю тебе прическу.

– Я должна вернуться домой до темноты.

Янина сцепила пальцы на груди:

– Начес?

Она работала на неполную ставку в лучшей люблинской парикмахерской.

– Петрик сказал, чтобы я сразу уходила.

– А у вас с ним шуры-муры?

– Мне надо идти…

– Все говорят, ты ему нравишься…

– Мало ли что болтают. Это все слухи. – Я быстро пошла к двери.

Янина взяла журнал и села на стол.

– И тебе совсем не интересно?

Я обернулась.

– Даже слухи, например, про Надю Ватроба?

Я шагнула обратно к столу.

– Что ты о ней знаешь?

Янина задумчиво посмотрела в потолок:

– Теперь ты решила задержаться.

– Надя – моя лучшая подруга.

– Неужели? – притворно удивилась Янина и принялась листать журнал.

– Слушай, хватит уже. Там на улице ждет ее собака. Она очень серьезно больна.

Янина захлопнула журнал.

– Фелка?

Надину Фелку все знали.

– Янина, если ты мне не расскажешь…

– Ладно, ладно. Я знаю только, что Петрик, то есть я думаю, что это он, укрыл Надю с ее мамой на безопасной квартире.

– Далеко?

– Точно, что в Люблине. Но больше ничего знаю.

– И больше ничего?

– Я слышала, что она прячется прямо под носом у нацистов.

Совершенно обалдев, я вышла из дома, спустилась с крыльца и отправилась домой через парк, как мне и велел Петрик.

Надя в безопасности!

Я как на крыльях летела с коляской домой и думала о том, как бы поскорее покормить Фелку.

Надя с мамой в Люблине!

Все, что я могла сделать для подруги, – это позаботиться о Фелке и продолжать работать на подполье.

В общем, мое первое задание, несмотря на все насмешки Янины, я выполнила. Стала ли я частью Сопротивления? Я передала посылку с деньгами и была готова хоть на следующий день дать присягу, чтобы стать подпольщицей по-настоящему.

На полпути к дому хлынул ливень, и мы с Фелкой вымокли до нитки.

«Тебе просто повезло, – ритмично чавкали мои туфли, – но не рассчитывай, что так будет всегда».

Глава 6

Герта

1939–1940 годы 

 Сделать закладку на этом месте книги

В поезде по дороге домой из «Блюма» я постаралась забыть о лагере и мысленно сосредоточилась на том, как найти работу врача.

В дорогу я надела форму СНД и почти сразу об этом пожалела. Как было бы хорошо смотреть в окно на пролетающие мимо пейзажи и составлять в голове список клиник, которые следует посетить в поисках работы. Но, увы, такой возможности мне не представилось – каждый пассажир считал своим долгом остановиться и выразить восхищение моей формой.

– Фройляйн, можно я потрогаю вашего орла? – попросил маленький мальчик.

Он стоял прямо напротив меня – спина ровная, руки по швам, только слегка покачивался в ритм поезду. Рядом застыла его мама. Она приложила два пальца к губам и смотрела на меня так, как будто самого фюрера увидела.

Да, можно сказать, что быть представителем СНД обременительно, но в то же время форма вызывала уважение у людей и повышала самооценку. Мы, молодые, чувствовали свою силу.

– Хорошо, потрогай, – разрешила я.

Мальчик прикоснулся к моему значку так осторожно, будто к крылу бабочки, и у меня от умиления слезы навернулись на глаза.

Ничто не может растрогать больше, чем неиспорченное дитя Германии.

В том, что моя униформа привлекала всеобщее внимание, не было ничего удивительного: девушка с полным комплектом значков СНД – большая редкость. Гитлерюгенд – союз, в который принимались только мальчики. У них значками и нашивками награждали за любую активность, вплоть до пересадки горшечных растений, а у нас в СНД вариантов меньше, и, соответственно, получить значок было сложнее. Мой синий пиджак лидера украшали: Красный крест, серебряная пряжка медсестры и значки за мастерство в оказании первой помощи и физическую подготовку.

Но предметом всеобщего внимания был золотой орел с расправленными крыльями, который крепился к пиджаку над сердцем. Это высший знак отличия лидера. Мама расплакалась, когда я в первый раз пришла домой с этим значком на груди. Из-за войны орел впечатлил ее куда больше, чем мой диплом об окончании медицинского института.

По возвращении домой я первым делом попыталась найти работу по специальности. К сожалению, даже притом что я была второй выпускницей на курсе, врачи частной практики не горели желанием нанимать меня. Видимо, риторика партии о том, что настоящая немка должна вести дом и растить детей, прочно засела в головах пациентов, и они предпочитали врачей-мужчин. А мне, выпускнице университета, после настоятельных рекомендаций пришлось закончить курсы рукоделия, и в итоге я подрабатывала шитьем.

Со временем мне все-таки удалось устроиться в кожную клинику в Дюссельдорфе. Там мне по минимальной ставке платили за каждого пациента. Работа скучная, если что и нарушало ежедневную рутину – это вскрытие фурункулов. Я начала опасаться, что утрачу приобретенные в институте навыки, ведь без постоянной практики хирург не может оставаться профессионалом.

К тридцать девятому году наша экономика заметно улучшилась, и это, соответственно, привело к уменьшению пациентов, которые нуждались в помощи дерматолога. Даже источник нашего надежного заработка – «руки судомойки» – перестал быть проблемой для большинства немецких домохозяек. Рейх поставлял с востока рабочую силу, и теперь судомойками трудились полячки. В результате мой заработок превратился в сущие гроши. Состояние отца перешло из серьезной стадии в критическую, и мама вынуждена была сидеть с ним дома. Я стала единственной кормилицей в семье и очень скоро – единственным недоедающим доктором в Дюссельдорфе. Поэтому я продолжила работать неполный день в лавке дяди Хайнца.

После тишины леса в лагере «Блюм» и монотонной работы в клинике сутолока у входа в лавку и толчея у прилавка были неплохим развлечением. Хотя домохозяйки сами напоминали послушное стадо коров.

В лавке, чтобы отвлечься от своих проблем, я отрывала от рулона большие куски белой бумаги и отрабатывала хирургические узлы, завязывая бечевку на коробках.

Как-то в воскресенье, когда лавка была закрыта для покупателей, я пришла на работу. В этот день дядя вызывал только меня, чтобы никто не мог увидеть, чем мы занимаемся. Его специальный проект.

– Поторопись, – велел Хайнц. Он стоял, прислонившись к разрубочной колоде, которая просела от его топора, а еще раньше – от ударов топора его отца. То, что дядя возбужден, не мог скрыть даже затвердевший от высохшей крови фартук.

Как я могла вляпаться в такое? Годами боялась сказать хоть слово – вот как.

Хайнц наблюдал за тем, как я выбираю самую тугую из разложенных на столе кишок барашка. Для него ожидание было одновременно самой приятной и самой мучительной частью процесса. Я вывернула кишку, замочила ее в отбеливателе, а потом аккуратно, чтобы не повредить брюшину и мышечную ткань, удалила слизистую оболочку. Дядя меня подгонял, но я не спешила – любой случайный надрез или прокол мог обернуться катастрофой.

– Быстрее не получится, – огрызнулась я.

Тянуть время было лучшим вариантом, потому что иначе дело не обходилось одним разом.

В процессе подготовки я изводила себя малоприятными вопросами: почему я в лавке, а не дома? Почему не ищу новую работу?

Я сама во всем виновата. Боялась, что Хайнц разгласит наш секрет, и угодила в его капкан. Надо было с самого начала поставить его на место, но тетя Ильза, узнав обо всем, вряд ли стала бы платить за мое обучение.

А мама? Я бы ей, конечно, никогда не рассказала. А папа, пусть даже смертельно больной? Он бы убил дядю Хайнца, если б узнал.

Такой была плата за мое обучение. Дядя считал, что я сама этого хотела, другой причины для молодой женщины оставаться с ним в лавке не было.

Хайнц подошел ко мне и поднял юбку. Я в который раз почувствовала, как его загрубелые пальцы прикасаются к моим бедрам.

– Почему ты всегда так долго с этим возишься? – спросил он.

Я ощутила сладковатый запах перегара и оттолкнула от себя его руку.

– Не все быстро делается.

Хайнц был далеко не лучшим представителем высшей расы. С уровнем интеллекта где-то на границе между слабоумием и заторможенностью, он с трудом воспринимал предложения, в которых было больше двух слов. Я смахнула капли с тонкой пленки, отмерила и отрезала нужный кусок. Когда раскатала гладкую, как шелк, кишку, физиономия Хайнца уже стала красной.

Дальше я и без его указаний знала, что делать. Взять жестяную банку со свиным смальцем и идти в мясохранилище. Странно, но однообразие этих жутких действий меня успокаивало. Я дернула за шнур, который включал голую лампочку под потолком, и легла на холодную деревянную полку. Даже с мешком из-под муки на лице я могла точно описать, что будет дальше. Сладковатый запах муки перебивал исходящие от Хайнца запахи крови забитой скотины, сигар и белизны. Главное – не плакать. Это его разозлит, и процесс затянется. Он натянул мое изделие на член, обмакнул руку в жир, смазал и приступил к делу.

А я мысленно повторяла характеристики костей руки.

Первая: ладьевидная, от греческого «скафос», что значит «ладья».

Складки живота Хайнца с каждым его тычком хлопали по мне, как волосатый фартук. Он задышал чаще – верный признак того, что надолго это не затянется.

Вторая: полулунная, имеет форму полумесяца.

Я давно перестала мечтать о внезапном сердечном приступе. Хайнц годами жрал жирное мясо, так что бляшки у него наверняка были толщиной с палец, но это не свело его в могилу.

Третья: трехгранная.

Четвертая: гороховидная, от латинского «pisiform» – «горох».

Хайнц, как обычно, не смог себя контролировать и начал стонать. У меня от его дыхания запотела шея. Он удерживал свою тушу, опираясь на полку. Мощные руки мясника задрожали от напряжения.

Дверь холодильной комнаты без стука открылась. Мешок соскользнул у меня с лица. На пороге стояла Ильза. Одной рукой она придерживала дверь, во второй держала банку с вареньем. Наверное, услышала стоны Хайнца, даже не стоны, а звуки, очень похожие на визг недорезанного хряка.

– Закрой дверь, женщина, – приказал Хайнц с портками на щиколотках и красной от возбуждения мордой.

Я не поняла, что выражало лицо тети – отвращение или усталость? Она просто поставила банку на полку, развернулась и вышла.

Щелкнул замок, и Хайнц вернулся к своему делу.


В один из ничем не примечательных дней я сидела за своим рабочим столом в клинике и думала о том, как докатилась до такой жизни. Я только завершила осмотр последнего пациента, пухлого четырехлетнего карапуза. Выдала его мамаше мазь от чесотки и отослала домой. С моей подготовкой я могла бы занимать спокойную должность в университете, но на зарплату преподавателя семью не прокормить.

Я полистала журнал «Медицина», и мне на глаза попалось объявление с вакансией в исправительном лагере для женщин. Лагерь находился в девяноста километрах к северу от Берлина, недалеко от городка Фюрстенберг на берегу озера Шведт. Тогда появилось много таких лагерей, в них обычно отправляли тунеядцев и мелких преступников. Идея сменить обстановку пришлась мне по душе.

Курортный городок?

Я буду скучать по маме, но по Хайнцу – точно нет.

Единственное, что я знала об этом лагере, – это то, что там работал мой однокурсник по медицинскому институту Фриц Фишер, но зато у него было очень благозвучное название – Равенсбрюк.

Глава 7

Кэролайн

Декабрь 1939 года 

 Сделать закладку на этом месте книги

В сочельник мы с Полом решили пойти на каток в Центральном парке. Я любила кататься на коньках – научилась еще на пруду Бёрд неподалеку от нашего дома в Коннектикуте, но практиковалась мало, поскольку избегала любой обуви, которая делала меня выше. К тому же до этого дня мне просто не с кем было пойти на каток. Бетти скорее согласилась бы проглотить пчелу, лишь бы ее никто не увидел на коньках. А я дала себе слово, что, пока Пол в Нью-Йорке, использую это время на полную катушку.

Погода выдалась идеальной для катания. День ясный, холодный, с кусачим ветром, так что к вечеру лед был гладким, как отшлифованный бильярдный шар. В итоге на замке Бельведер подняли долгожданный для всех любителей коньков флаг – красный круг на белом поле. Весть о том, что лед готов, пронеслась от швейцара к швейцару по всей Пятой авеню, и в результате вокруг катка образовалась толпа.

Когда мы с Полом пришли, первую группу уже выпустили на лед. Мужчины почти на профессиональном уровне демонстрировали «волчок» и опускались на колено. За ними попарно или по трое выкатывались женщины, их тяжелые пальто развевались, как паруса. Пол, притом что не имел большого опыта, оказался надежным партнером. Мы рука об руку скользили от одного пруда к другому. Ни за что не стала бы кататься на коньках при таком скоплении народа, но с Полом все было иначе – я энергично отталкивалась ото льда, и очень скоро мы с ним нашли общий ритм. У меня вдруг возникло ощущение, будто я впервые пробую жить.

Мы скользили под арочными мостами. Никогда не слышала, чтобы «Лунная соната» Бетховена и вальс Эмиля Вальдтейфеля «Конькобежцы» звучали так восхитительно, даже притом что их транслировали через установленные на кабинках динамики.

Народ все прибывал, на катке стало тесно, и мы решили закончить. В воздухе пахло теплыми каштанами. Мы уже собрались сесть и снять коньки, но тут я услышала, как кто-то зовет меня по имени.

– Кэролайн! Подожди.

Это был Дэвид Стоквелл. Он подкатил к нам, резко затормозил, поправил полу пиджака рукой в перчатке и улыбнулся, как в рекламе «Брук бразерс». Для меня оставалось загадкой, как у Дэвида получалось вести себя с такой легкостью, будто между нами никогда ничего не было. Словно жениться на моей приятельнице после десяти лет близкого знакомства со мной – абсолютно естественный поступок.

– Привет, Кэролайн. Кто это с тобой?

Что это с ним? Неужели ревнует?

В росте Дэвид действительно проигрывал. А вот заподозрить нас с Полом в романтической связи мог вряд ли. Пол держал дистанцию и вел себя как друг, не более того. А может, он все-таки каким-то образом дал знать Дэвиду, что мы вместе? Если так, это было бы очень здорово.

Пол протянул Дэвиду руку и представился:

– Пол Родье.

Дэвид пожал ему руку:

– Дэвид Стоквелл. Мы с Кэролайн знакомы еще с…

– Нам в самом деле пора уходить, – отрезала я.

– Салли там зашнуровывает коньки. Она очень расстроится, когда узнает, что упустила возможность с тобой познакомиться.

Бетти, естественно, предупредила меня о существовании Салли. Ее новая невестка – миниатюрная девушка, которую миссис Стоквелл завалила приданым от-кутюр. На средства от продажи этого приданого можно было бы целый год кормить пол-Нью-Йорка.

Я взглядом очень выразительно повторила Дэвиду: «Нам пора уходить».

А он решил обратиться к Полу:

– Я работаю на Госдепартамент. Наша цель – постараться не ввязываться в войну. Судя по тому, что я слышал о вашей речи на приеме, ваша цель – обратная.

– Всего-то сказал правду, – бросил Пол.

– Это был самый успешный прием на моей памяти, – вставила я.

Пол подкатил ближе и взял меня под руку.

– Да, дорогая, это было незабываемо.

«Дорогая?!» – изумилась я.

Дэвид захлопал глазами, а я придвинулась к Полу.

– Да, успех был оглушительный. И пожертвования. Теперь все за Францию.

Салли Стоквелл катилась к нам через толпу. Ее трудно было не заметить – миниатюрная, примерно пять футов и два дюйма ростом, в костюме фигуристки: расклешенная юбочка, прилегающий стеганый тирольский жакет и коньки с белой опушкой на ботинках. Под аккуратным подбородком Салли покачивались помпоны на ленточках от вязаной шапочки.

– Вы, должно быть, Кэролайн! – Подъехав, она протянула мне ладошку в белой рукавичке из ангоры.

Я тряхнула ей руку.

Салли по типажу была ближе к Оливии де Хэвилленд, чем к Бэт Дэвис. Искренность ее обезоруживала настолько, что даже говорить банальности при ней было как-то неловко.

– Дэвид мне все о вас рассказал. «Кэролайн помогает французским деткам». «Мы с Кэролайн вместе играли в нашей первой постановке»…

– Я был первым партнером Кэролайн, когда она получила главную роль, – подтвердил Дэвид. – Оливия и Себастьян.

Пол улыбнулся:

– Насколько


убрать рекламу







я помню, у них есть сцены с поцелуем. И какие были отзывы?

– Теплые, – ответила я.

Салли подкатила ближе.

– Иногда я думаю, что вам с Дэвидом стоило пожениться.

– Было очень приятно повидать вас обоих, – сказала я. – Простите, но нам пора уходить.

– Да, сегодняшний день только для нас двоих, не так ли, дорогая? – проговорил Пол.

Тут он хватил через край, можно сказать – дал отличный повод для сплетен. Но мне было плевать – так хорошо почувствовать себя любимой, пусть даже и не по-настоящему.

Салли с Дэвидом присоединились к парам на катке, а мы помахали им на прощанье. Пол повел себя так, будто он мой кавалер. Разумеется, я не хотела пускать пыль в глаза, но, с другой стороны, замечательно, что он решил выступить в этой роли. Особенно перед Дэвидом, который так старательно топтался по моему самолюбию.

После катка Пол отправился в «Уолдорф» переодеться, а мне еще надо было украсить пышную голубую елку, которую привез из пригорода мамин старинный друг, и приготовить курицу в вине. Серж прислал из Коннектикута зимний суп со сладким пастернаком, морковью и чудесным итальянским фенхелем, который должен был стать первым блюдом на нашем столе.

В тот вечер снегопад обрушился на Коннектикут, а потом добрался и до Манхэттена, и в результате мама с Сержем застряли в нашем загородном доме.

Пол появился у меня на пороге весь в снегу. Наклонился и поцеловал меня в щеку, а я почувствовала, какой холодной была его кожа, и еще аромат «Сумарэ»[15] – любимый парфюм отца. Как-то в номере Пола я воспользовалась его туалетом и заглянула в аптечку, а там увидела рядом с синей баночкой «Нокзима» флакон «Сумарэ».

Пол держал в руках бутылку бургундского и закутанный в белую бумагу букет темно-красных роз. В такой обстановке нужно быть начеку и следить за количеством выпитого. Я очень порадовалась тому, что он решил прийти в пиджаке цвета баклажана, который сочетался с моим платьем.

Пол передал мне тяжелую прохладную бутылку.

– Joyeux Noël[16]. Эта – последняя из ящика, что мне прислал кузен со своего виноградника. Я оставил твой номер оператору в «Уолдорфе», на случай если со мной попытаются связаться. Надеюсь, ты не возражаешь?

– Разумеется, нет. Беспокоишься о Рине?

– Я всегда о ней беспокоюсь, но в данном случае это обычная мера предосторожности. Я говорил с Риной сегодня утром и передал ей всю информацию по визе. Рожер сказал, что все выяснит в течение ближайших нескольких дней.

Рина. У меня было такое чувство, будто она стоит рядом с нами.

Пол прошел в гостиную.

– У вас тут самолет можно посадить. Сегодня только мы вдвоем?

– Мама с Сержем остались в Коннектикуте – подъездную аллею снегом завалило, не проехать.

– Значит, мне одному тебя развлекать? Это вызов.

После ужина я оставила посуду в раковине и устроилась с Полом на солидном диване с обивкой из плотной ткани. Мы открыли бутылку отцовского коньяка. Этот диван принадлежал еще моей бабушке по маминой линии, которую все звали Мама Вулси. Она специально приобрела его, чтобы маминым кавалерам было неудобно засиживаться в гостях.

Регулятор отопления в нашей квартире был установлен на самый низкий уровень, и, как только огонь в камине погас, в гостиной стало заметно прохладнее. Пол положил березовое полено на каминную решетку, пламя сразу принялось с такой страстью облизывать стены камина, что у меня даже щеки покраснели.

Я скинула туфли, поджала под себя ноги и взглянула на содержимое бутылки против огня в камине.

– Похоже, к ней уже кто-то приложился.

– Не исключено, что это просто «доля ангела», – заметил Пол. – Так называют долю коньяка, которая испаряется еще в погребах.

Он с мрачным выражением лица потыкал кочергой полено.

Почему мужчины всегда так серьезно относятся к поддержанию огня?

Пол снова сел на диван.

– Когда я сижу вот так у камина, мне кажется, что все еще впереди, – сказал он. – Как в детстве.

– Где-то в глубине души мы навсегда остаемся двадцатилетними, – поддержала я.

Интересно, сколько раз я слышала это от мамы?

Пол налил по капле коньяку в наши бокалы.

– Твой бывший – красивый мужчина.

– Тут он не стал бы с тобой спорить, – согласилась я и протянула бокал за добавкой.

Пол явно колебался.

– Разумный человек обычно пьет, – процитировала я.

И чего меня вдруг потянуло на Байрона? Прямо как древняя старуха какая-нибудь.

– Что в нашей жизни лучше опьяненья?[17] – подхватил Пол и подлил коньяку в мой бокал.

Он цитирует Байрона?

– А почему ты никогда не спрашиваешь меня о Рине?

– А почему я должна о ней спрашивать?

Меньше всего мне хотелось заводить разговор на эту тему.

– Ну, не знаю. Подумал, тебе может быть интересно, как мне удается так долго жить в разлуке с женой.

– Не сомневаюсь, что все дело в твоем шоу, – сказала я.

Янтарный коньяк в моем бокале отражал языки пламени.

– Мы давно уже не живем как муж и жена.

– О, Пол, какое клише.

И почему я вечно обращаюсь с мужчинами менторским тоном? Смерть старухи по эскимосской традиции в одиночестве на плавучей льдине – это именно то, чего я заслуживаю.

– Рина так молода. С ней не соскучишься. Уверен, она бы тебе понравилась. Но мы никогда не сидели вот так вместе и не говорили о жизни.

– А какие у нее интересы?

Пламя в камине запищало, проглотив каплю смолы с горящего полена.

– Танцы, вечеринки. Она во многом еще ребенок. Мы поженились, едва познакомившись. Сначала нам было весело вместе, а в постели – так просто великолепно. Но очень скоро мы почувствовали отчужденность. Я узнал, что у нее появились весьма привлекательные поклонники.

С ним великолепно в постели? Господи, кто бы сомневался.

Я щелчком сбила пылинку у себя с рукава.

– Кстати, в этой стране мужчины не рассказывают о своих подвигах в постели.

– В этой стране мужчинам вообще поговорить не о чем, – парировал Пол. – Они женятся, и все их подвиги скукоживаются и отпадают. Рина – чудесная девушка, но просто она считает, что мы с ней несовместимы. Поверь, я старался это исправить.

Пол снова занялся поленьями в камине, потом вернулся и сел уже ближе ко мне. Для мужчины его возраста у него были очень красивые губы.

– С той поры ты встретил хоть одну совместимую девушку? Я в своей жизни знаю только одну идеально совместимую пару. Это мои родители.

– Как умер твой отец?

– Я ни с кем раньше это не обсуждала. Мне было одиннадцать, а в то время на такие темы говорить не полагалось.

– Он был хорошим отцом?

– По выходным папа возвращался в наш загородный дом в Коннектикуте. Как-то он обменял свой крахмальный воротничок и жилет на хаки и без устали подавал нам на бейсбольном поле, которое мама устроила для нас в дальнем конце поместья.

– Он часто болел?

– Вообще не болел. Но как-то весной в четырнадцатом вдруг перестал выходить из своей комнаты. И входить к нему разрешалось только доктору Форбсу и маме. К тому времени, когда меня отослали с вещами к родственникам, я уже понимала, что происходит нечто страшное. При моем появлении в комнате горничные сразу замолкали. У мамы было жутко измученное лицо, никогда ее такой не видела.

– Сочувствую.

Пол взял мою руку и через секунду отпустил.

– Прошло пять дней, и мне разрешили вернуться домой. Только никто не смотрел мне в глаза. Я, как всегда, добывала самую важную информацию, спрятавшись в подъемнике за кухней. Сидела там и подглядывала в щелку. У нас в то время жили четыре горничные. Все из Ирландии. Как-то они лущили горох, и старшая, Джулия Смит, делилась информацией с другими. До сих пор помню каждое ее слово. «Я знала, что мистер Ферридэй не сдастся без боя».

Мэри Моран, новенькая тощая служанка, терла шваброй с намотанной на нее серой тряпкой кафельный пол, выложенный черно-белыми шашечками. Она сказала: «Умирать от пневмонии – врагу не пожелаешь. Как будто тонешь, только это никак не кончается. Вы заходили в комнату? Лучше было его не трогать».

Потом другая, Джулия, добавила: «Он то смеялся как сумасшедший, то раздирал себе грудь, говорил, что ему жарко, и умолял доктора Форбса открыть окно. А потом еще просил позвать дочку. У меня прямо сердце разрывалось от этой картины. Миссис все повторяла: „Генри, дорогой, не покидай меня“. Но он, видно, к тому моменту помер, потому что доктор Форбс выглянул за дверь и велел мне бежать в похоронное бюро и привести хозяина».

Потом Лили Клиффорд, младшая из четырех, сказала: «Я только одним глазком видела миссис Ферридэй. Она сидела на кровати, обнимала мужа и говорила, что не может жить без него. У нее был такой грустный голос, что я сама чуть не расплакалась».

В тот вечер мама мне все рассказала. А я смотрела на папин хьюмидор[18] и думала о том, что будет с его сигарами теперь, когда его не стало. Мы с мамой больше почти никогда не говорили о смерти отца, а она с того дня больше при мне не плакала. Вообще ни при ком не плакала.

– Кэролайн, это ужасно, – проговорил Пол. – Ты была так юна.

– Прости, что испортила тебе праздничное настроение.

– Смерть отца – тяжелая ноша для ребенка.

– Давай поговорим о чем-нибудь более веселом.

– У тебя доброе сердце.

Пол протянул ко мне руку и убрал выбившуюся прядь волос за ухо. Я чуть не подпрыгнула от этого теплого прикосновения.

– Хватит о смерти, – сказала я. – О чем бы еще поговорить?

Какое-то время мы молча смотрели на огонь и слушали, как трещат поленья.

Пол повернулся ко мне:

– Знаешь, я должен кое в чем тебе признаться.

– Мне казалось, добрый католик обычно исповедуется своему священнику.

Он провел пальцем по моей ступне.

– Дело в том, что шелковые чулки выбивают меня из колеи.

Он хоть понимает, какая сила таится в кончике его пальца?

– В юности меня до смерти напугал один школьный друг.

Я выпрямила спину.

– Может, мне лучше об этом не знать?

– У него под кроватью стояли коробки со старыми фотографиями.

– Натурные съемки?

– В своем роде – да. В основном с женщинами в шелковых чулках. Практически в одних только чулках. – Пол закрутил коньяк в снифтере. – Эти снимки изменили меня навсегда. Это как-то связано со швами на чулках. После того как я увидел, как Марлен Дитрих поет «Безрассудную Лолу» в «Голубом ангеле», мне пришлось подождать, пока вся публика не выйдет из зала, и только после этого я осмелился встать.

– Марлен там пела в обычных черных чулках.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом. Эта тема меня излишне возбуждает.

– Ты сам ее поднял.

– Думаю, меня всегда тянуло к сильным женщинам, – признался Пол.

– Мама познакомила тебя с Элеонорой Рузвельт?

Пол улыбнулся и поставил снифтер на пол.

– Кэролайн, ты уникальная женщина. Есть в тебе что-то такое, что хочется открыть душу. – Он секунду молча смотрел мне в глаза. – Я привязался к тебе. И возможно, тебе уже от меня не избавиться.

– Как от репея, – сказала я.

Пол снова улыбнулся и придвинулся ближе.

– Называй как хочешь.

Я встала и поправила платье. Нужно было сбросить скорость, пока мы не зашли слишком далеко.

– Подожди здесь, у меня кое-что для тебя есть, – сказала я. – Не бойся, это ни к чему не обязывает.

– Ты такая загадочная. Прямо как Марлен.

Я ушла в свою спальню.

А вдруг я зря это затеяла? Могут ли мужчина и женщина дарить друг другу подарки, если они только друзья? Мне-то он ничего не подарил.

Я вручила Полу коробку, обернутую в серебряную бумагу. Причем до этого я несколько раз упаковывала и распаковывала свой подарок, чтобы он не выглядел слишком серьезно.

– Что это? – спросил Пол.

Я заметила, что у него слегка порозовели щеки.

Смутился? Или это от коньяка?

Пол запустил пальцы под бумагу и разорвал целлофановую ленту.

– Ничего особенного, просто подарок друга. Мы с Бетти постоянно обмениваемся подарками. Обычное дело.

Пол развернул на коленях мой подарок, удивленно посмотрел на сложенный в треугольник шарф цвета бордо и, как мне показалось, потерял дар речи.

– Это отцовский, – сказала я. – У него их дюжины. Он их, естественно, никогда не носил. Возможно, если бы носил…

Пол поднял шарф из мериносовой шерсти на шелковой подкладке и погладил кончиками пальцев.

– Просто нет слов.

У меня пересохло во рту.

Может, я все-таки поторопилась с подобным личным подарком?

– А твоя мать не станет возражать? – спросил Пол.

– Будь ее воля, она бы давно избавилась от всех вещей отца, но я ей не разрешаю.

– Возможно, ей тяжело их видеть.

– Как-то мама чуть не отдала отцовское пальто из шерсти вигони одному бедно одетому посыльному.

– Кэролайн, он такой красивый. – Пол наклонил голову и медленно обернул шарф вокруг шеи, затем поднял руки с раскрытыми ладонями. – Ну как?

Он напомнил мне румяных мальчишек, которые катались на санках по пруду Берд в Вифлееме.

Мне захотелось его поцеловать. Но я подумала, что потом мы можем об этом пожалеть. Ведь он женат, не важно, насколько совместимым был этот брак. И его жена скоро проснется во Франции в ожидании его звонка.

Да, конечно, мы об этом пожалеем.

У меня слегка закружилась голова. Я встала.

– Хочешь посмотреть? То есть я могу показать тебе гардероб отца.

Я провела Пола в папину комнату. У родителей были разные спальни – традиция того времени.

Тени от настольной лампы в углу убегали вверх по стене. Прислуга все еще убиралась в комнате: обметала пыль, каждую весну стирала занавески из органзы и перестилала постельное белье с греческим орнаментом, как будто отец мог вернуться в любой день и с криком «Всем привет!» бросить саквояж на кровать.

В нише эркерного окна стоял небольшой диван, небрежно зачехленный в давно поблекший мебельный ситец. Я открыла гардероб отца и включила свет. В комнате сразу запахло табаком и бальзамом «Викс вапораб».

– О, Кэролайн!

В гардеробе с двумя рядами вешалок все осталось как при жизни отца. Брюки хаки, брюки из кроссбредной шерсти и белые фланелевые брюки. Пиджаки самых разных фасонов – от спортивных норфолков с ремнем и пиджаков из сержа до визиток. На полу – ряды набитых оберточной бумагой двухцветных ботинок и одна пара лакированных слиперов. Фуляровые платки соседствовали с подвешенными за пряжки ремнями. На верхней полке лежала мамина черная ткань с похорон. В силу возраста я не была в тот день в церкви Святого Томаса, но в «Нью-Йорк таймс» писали: «Женщины Вулси молились на первой скамье». Я взяла и пропустила между пальцами ремень из тюленьей кожи на замше.

– Твой отец был очень аккуратным.

– Вообще-то, нет, это мама им занималась.

Пол взял с верхней полки серую, плотно набитую желтой оберточной бумагой шляпу федору, повертел в руках, как ученый – редкий метеорит, и положил обратно. Он вдруг помрачнел.

Я испортила ему настроение?

– Видишь ли, папа был дальтоником, – объяснила я.

Пол молча посмотрел на меня.

И почему я никак не могу замолчать?

– Да еще не желал, чтобы его одевал слуга.

Пол и не думал меня перебивать, просто смотрел с каким-то странным выражением во взгляде. Жалел бедную старую деву, которая тосковала по своему отцу?

– Отец настоял на том, что будет одеваться сам, поэтому мама покупала ему одежду только базовых цветов. Коричневый и синий. – Я выключила свет в гардеробе. – Видел бы ты, как он наряжался до этого.

Закрывая дверцу, я с трудом сдерживала слезы.

– Как-то вышел к завтраку в желтом пиджаке с лиловым галстуком, в оранжевых брюках и красных носках. Мама так смеялась, что чуть не задохнулась. – Я прислонилась лбом к холодной окрашенной двери. – Извини, Пол, что-то я расклеилась.

Пол взял меня за плечи, развернул и притянул к себе. Он откинул мои волосы и поцеловал в щеку. Его губы сначала задержались, а потом проделали неспешный путь к моим губам, и я сразу почувствовала вкус французских сигарет и кок-о-вен[19].

Пол снял шарф и освободил аромат «Сумарэ».

Сосна. Кожа. Мускус.

Мы переместились к дивану. Ледяной снег барабанил по окнам, словно песок в ураган. Пол коснулся рукой внутренней стороны моего бедра. У меня слегка участился пульс. Он двумя пальцами потянул шелковый чулок. Я расстегнула верхнюю пуговицу на его рубашке. Потом еще одну. Скользнула ладонями под рубашку и провела вниз по гладкому, как внутренняя сторона раковины, телу.

– Мне кажется, ты выпила больше чем «доля ангела», – шепнул мне на ухо Пол.

Он расстегнул верхнюю пуговицу моего платья. При слабом освещении его лицо было особенно красивым и таким серьезным.

Мы действительно занялись этим.

Я прогнала все мысли о Рине.

Вторая пуговица. Третья. Так медленно.

Пол потянул платье вниз и поцеловал мое голое плечо.

– Не могу поверить. Ты так прекрасна, – бормотал он, не спеша опускаясь все ниже к моей груди. – Думаю, кровать подойдет лучше.

Я только кивнула в ответ, сил говорить у меня не было.

Моя кровать с балдахином и розовым атласным покрывалом? Она не видела никого даже отдаленно похожего на Пола.

Мы зигзагом перешли в мою спальню, по пути избавляясь от моего белья.

– Подними руки, – шепнул Пол, как только мы добрались до кровати.

Я подняла руки, как будто собиралась нырнуть, а он одним движением снял с меня комбинацию и платье. Потом сбросил пиджак и привлек меня к себе. Я дрожащими пальцами потянулась к его ремню. Пол целовал меня, когда я расстегнула ремень и целиком вытащила из шлевок. Расстегнула молнию. Пол перешагнул через брюки, и мы упали на гладкий атлас. Кровать заскрипела под непривычным весом.

– Ты еще в носках? – спросила я.

Пол поцеловал меня в шею.

– Ты ничего не слышишь? – уточнил он и продолжил целовать все ниже.

– Что? – Я приподнялась на локте. – Кто-то пришел?

Пол опустил меня обратно и шепнул на ухо:

– Нет никого. – Его шершавый подбородок приятно касался моей щеки. – Не думай об этом.

Так чудесно было лежать с Полом в постели и чувствовать, что он только мой и ничей больше.

Пол навалился на меня сверху и поцеловал в губы. На этот раз настойчиво.

Внезапно и я услышала какой-то посторонний звук. Стук в дверь. Но как можно было пройти мимо привратника? Я замерла. Губы Пола путешествовали по моему телу все ниже. Меня начала бить дрожь.

– Кто-то пришел, – проговорила я в темноте.

Глава 8

Кася

1940–1941 годы 

 Сделать закладку на этом месте книги

Нужно понимать, какой объединяющей силой было для молодых поляков подполье. После вторжения немцы объявили скаутов преступной организацией, а мы стали соблюдать конспирацию, и теперь нас называли «Серые шеренги». Мы подчинялись польскому правительству в изгнании, которое нашло убежище в Лондоне.

Зузанна дни напролет работала в люблинском полевом госпитале и почти не бывала дома, так что я общалась только с девчонками из нашей восстановленной группы. К тому же участие в подполье придавало смысл существованию под властью немцев.

В герлскаутах мы прошли отличную подготовку по оказанию первой помощи, но в «Серых шеренгах» продолжили тайно посещать медицинские курсы. Старшие девушки сражались бок о бок с парнями, работали санитарками, шили одежду и присматривали за сиротами. Некоторые даже помогали освобождать людей из немецких тюрем, взрывали мосты и добывали вражеские военные планы.

Я входила в группу из семи человек, где были девушки помладше. Мы прятали польские книги, чтобы их не уничтожили немцы, и учили детей в подпольных классах. Еще обучались дешифровке, изготавливали фальшивые удостоверения личности и донесения. Мы участвовали в саботаже – переставляли уличные знаки, чтобы эсэсовцам было сложнее найти нужную дорогу. По ночам подключались к немецким динамикам и передавали польский гимн. И чем больше нам удавалось, тем сильнее хотелось поучаствовать в чем-то еще. Как наркотик. Однако нельзя было забывать о конспирации. Нацисты не только решили расположить в Люблине свои штабы, они по всей Польше распространили шпионов – они выявляли и арестовывали лидеров герлскаутов.

Плюс ко всему участились внезапные облавы-лапанки, которые устраивали эсэсовцы. Мама жила в постоянном страхе, что мы попадем в такую облаву. И немцы уже не ждали наступления темноты, они хватали всех без разбору в самых неожиданных местах: в церквях, в поездах, в очередях за продуктами. Чуть не повезет, тебя схватят и отправят в тюрьму. Большинство переправляли в Германию, где люди работали и умирали в жутких условиях. Польские дети с арийской внешностью тоже были в группе риска – иногда они исчезали. Однажды их всех согнали в поезд и куда-то повезли, а немецкие солдаты стреляли в матерей, которые бежали за поездом.

Страдали и крестьяне. Если деревня выделяла слишком мало работников, в наказание сжигали все дома.

Петрик не рассказывал, но я знала, что его отца, капитана польской армии, арестовали вместе с сослуживцами, и теперь Петрик был единственным мужчиной в семье. До войны у нас все мужчины с университетским дипломом зачислялись в армию как офицеры запаса, поэтому новые власти, арестовав офицеров, легко избавились от самых образованных поляков.

Я упрашивала Петрика доверить мне более серьезные задания, как старшим девушкам, но он, лидер нашей группы, вечно находил отговорки.

Как-то раз Петрик помогал мне мыть мамины кисточки, которые мы не закопали во дворе. Мама хранила их под половицей и поэтому могла иногда рисовать по ночам. То были не какие-то простые кисточки, а колонковые, и промывать их мама доверила бы не каждому. Эти «страдивариусы» мира кисточек перешли маме по наследству от бабушки, и каждая стоила целое состояние. Они укладывались по красным фланелевым чехольчикам, а сделаны они были из шерсти русского соболя (причем только самца), который за фунт стоил в три раза дороже, чем золото.

– Ну попробуй сказать, что я плохо справляюсь с заданиями, – уговаривала я Петрика. – Вспомни, как я хорошо выполнила все, когда ты послал меня в дом Нади.

– Кася, у меня для тебя ничего нет, – ответил Петрик. – Сейчас пока затишье.

Для парня с такими большими руками он очень нежно обращался с кисточками – окунул одну в мыльную воду, аккуратно потер пальцами никелированный ободок, а потом провел вниз по кисточке.

– Если еще один день просижу дома, точно сойду с ума, – проворчала я.

Петрик положил свою кисточку на тряпочку рядом с моей.

– Тебе известны правила. Ты еще слишком молода. Почитай книжку.

– Я способна на большее…

– Кася, нет.

– Петрик, я так хочу участвовать в борьбе с этими гадами. Можешь послать меня на любое задание. Пусть даже и не очень важное.

– То, что ты красивая девушка, тебя не защитит. Если поймают, то расстреляют, как всех остальных.

Красивая девушка? Я?

– Если ты не дашь мне задание, я пойду работать в «Свободную прессу».

– Со мной тебе безопаснее.

– Ну вот, началось.

Хоть какой-то прогресс!

Петрик повернулся ко мне. Лицо у него было серьезное.

– Хорошо. Есть одно дело. Задача сложная, так что слушай меня внимательно.

– В гетто?

Петрик кивнул.

Тут я испугалась, причем и задания, и того, что Петрик заметит мой страх. Один испуганный взгляд, и он передумает.

– Пойдешь в аптеку к Зету. – Петрик замолчал на секунду и продолжил: – Хотя нет, ты не справишься.

– Интересно, кто лучше меня справится? Мы с Надей всегда покупали у него шоколадное мороженое. И мистер Зет – прихожанин нашей церкви.

Хотя аптека была в гетто, христианам не запрещалось отовариваться у Зауфаныма. К нему все ходили, даже эсэсовцы. Владельца и фармацевта Зауфаныма большинство горожан знали как мистера Зета. Он был почти доктором, и каким-то образом даже в такие времена у него имелись в наличии все необходимые лекарства.

– Сможешь быть у него завтра ровно в два?

– Я когда-нибудь опаздывала?

– В это время смена у патрулей, так что у тебя будет всего пять минут, когда тебя никто не сможет остановить. И постарайся не попадаться на глаза чернорубашечникам. Они усилили надзор.

Я улыбнулась, хотя у меня возникло такое ощущение, будто кровь в жилах застыла.

– Понятно.

Внутренний голос шепнул: «Еще не поздно отказаться» – но я заставила его заткнуться.

– Входишь и сразу иди к задней двери, – продолжил Петрик.

– В полуподвал?

– Да. Спустишься туда. – Петрик взял меня за руку и посмотрел в глаза. – После того как установишь контакт, остаешься там не дольше пяти минут. Кася, тебе передадут важный пакет. Ты все поняла?

Я кивнула и как можно спокойнее спросила:

– Пакет может взорваться?

– Нет, но, после того как уйдешь, ни с кем не заговаривай. Сразу возвращайся на смену в кинотеатр. Твое прикрытие: «Ходила за аспирином».

Петрик говорил очень серьезно. «Прикрытие». Это было настоящее задание, и пусть у меня тряслись руки, я была уверена в том, что сделаю все как надо. Пять минут на то, чтобы забрать какой-то пакет, – это целая вечность.


В ту ночь я почти не спала – прокручивала в голове, что может пойти не так во время задания. Гетто. Арестовать могли просто потому, что ты оказалась не в том месте. Каждый день мы слышали о том, что кого-то из друзей или соседей забрали в гестапо, «Под часы» – это была такая скромная контора в полуподвальном помещении. Но совсем плохо, если забирали в Люблинский замок, там заключенных расстреливали прямо во дворе.

На следующий день я вышла из дома и на дрожащих ногах отправилась в аптеку мистера Зета. Погода была пасмурная, ветер рвал в небе тяжелые серые тучи.

А я гнала от себя страх. Именно из-за него можно было попасться. Нацисты чуяли страх.

На полпути к Городским воротам, которые официально служили входом в гетто, меня кое-что отвлекло от цели. Мама выходила из «Дойче хауса». «Дойче хаус» – это ресторан, где питались все немцы Люблина. На дверях висела табличка: «FÜR POLEN VERBOTEN!» – «Полякам вход запрещен!» Эсэсовцы особенно любили это заведение – там они чувствовали себя в полной безопасности, еда для них была практически бесплатной, и они знали, что за соседним столиком не будет ни одного поляка. По городу ходили слухи, что там очень накурено, а порции такие большие, что их редко доедали. Но никто из моих знакомых там ни разу не был, во всяком случае, я так думала. Никто под страхом смерти не стал бы о таком рассказывать. «Полякам вход воспрещен!» Всего за неделю до этого нашего зеленщика застукали в кухне ресторана. Он поставлял им картошку. Зеленщика схватили, и больше его никто не видел.

Аресты стали обычным делом. В то утро я прочитала в подпольной газете Зузанны, что всего за три месяца с начала войны было убито и арестовано пятьдесят тысяч поляков и около семи тысяч из них – евреи. Арестовывали всех самых уважаемых людей в городе – адвокатов, профессоров, религиозных лидеров и всех, кто нарушал новый порядок или пытался противостоять оккупантам. Нацисты воспринимали католическую церковь как опасного врага, поэтому схватили очень много священников. Горожан часто обвиняли в преступлениях, которых они не совершали. Людей увозили или казнили на городских площадях. Звуки выстрелов будили нас по ночам.

Когда я увидела, как мама, прижимая к груди коричневый пакет размером с небольшую буханку хлеба, выходит из «Дойче хауса», я сразу поняла, что она там делала. Время было обеденное, люди шли, опустив из-за ветра голову. Мама направлялась в сторону дома.

Я повернула против «течения» и позвала:

– Мама!

Она оглянулась, и лицо у нее стало такое, словно ледяная рука за горло схватила.

– Кася. Ты не в кинотеатре? Я вот собралась принести тебе сандвич.

– У меня сегодня поздняя смена.

Я работала билетером в кинотеатре недалеко от дома, это место мне «по наследству» оставила Зузанна.

Мы отошли от трубы для распределения воды, которая тянулась вдоль квартала.

– Ты была в «Немецком доме»? Туда же поляков не пускают.

– Для них я – немка.

Меня даже затошнило, когда я представила, что мама была в этом месте. И про сигареты все – правда! Я чувствовала, что от нее пахнет табаком.

– Как ты могла?!

– Кася, давай без истерик. Я просто зашла…

Мы освободили тротуар, уступая дорогу проходящей мимо немецкой парочке. Все как предписано новыми правилами.

– Зашла зачем?

Она еще сильнее сжала бумажный пакет и буквально выдавила из него чудесный аромат. Густой, экзотичный. Пальмы, солнечная Бразилия. Кофе.

– Просто объясни – зачем? – Я, чтобы не сорваться, сделала глубокий вдох и выдохнула. – Это новая туалетная вода?

Мама вернулась на тротуар и пошла вперед.

– Кася, не бери в голову.

Я уже видела эти новые шелковые чулки, похожие на сброшенную змеиную шкуру, под юбками в нижнем ящике комода. От понимания ситуации у меня перехватило дыхание.

– Ты не можешь… Ты должна исповедаться.

Мама снова остановилась и бросила, понизив голос:

– Господи, прости, я пила кофе с эсэсовцем. Леннарт…

Я рассмеялась:

– Леннарт? Мама, Леннарт – значит храбрый. Этот Леннарт Храбрый убил лопатой нашу Псину.

Лучи солнца пробились сквозь тучи, и я заметила, как начали переливаться всеми цветами радуги темные пятна на впалых щеках мамы. Уголь.

– Ты их рисовала…

Еще один глубокий вдох.

Мама притянула меня к себе.

– Кася, тише. Им нравится, как я работаю, это позволяет мне


убрать рекламу







стать ближе…

– Это опасно.

– Думаешь, я ради удовольствия? Это все из-за папы. Они могли его расстрелять!

– Если бы я была женой такого человека, как папа, я бы скорее умерла, но осталась бы перед ним честной.

Мама пошла дальше, а я, натыкаясь на людей, следовала за ней.

– Ты еще не доросла, тебе не понять.

Я потянула ее за рукав жакета.

Она оттолкнула мою руку.

– Мама, они называют это осквернением. Полячка и немец. Вместе.

Мама круто развернулась лицом ко мне:

– Ты можешь не кричать? Что на тебя нашло?

От нее пахло кофе и грушевым печеньем.

Я готова была расплакаться. Как можно быть такой легкомысленной?

– Они всех нас заберут. И папу тоже.

– Иди на работу, – сердито ответила мама.

Она пошла через улицу и чуть не угодила под красивую машину с открытым верхом, в которой ехала молодая пара. Парочка начала сигналить и что-то кричать по-немецки. Мама выбралась на тротуар и обернулась.

Почувствовала вину из-за того, что так резко со мной говорила?

Она поднесла руку ко рту и крикнула:

– Сандвич принесу в кинотеатр! Зайду пораньше!

Я промолчала, а мама прижала свой кофе к груди и пошла дальше. Очень скоро ее проглотила толпа.

Меня трясло. Кому об этом рассказать? Только не папе. Он убьет Леннарта, и нас всех расстреляют. Я оглянулась на «Дойче хаус» и увидела, как Леннарт, ковыряясь зубочисткой в зубах, в компании еще троих эсэсовцев спускается с крыльца. Как она могла встречаться с таким типом?

Я переключила все мысли на выполнение задания. Вспомнила девиз скаутов: «Будь готов!» Главное – быть внимательной, и тогда я смогу все сделать без сучка без задоринки. А уже потом расскажу обо всем этом Зузанне. Она поможет маме.

Я прошла через Городские ворота и спустилась к аптеке Зауфаныма точно по графику. Это было просто. Мы с Надей заходили туда миллион раз. Но в этот день, когда я шла по мощенной булыжником мостовой, меня преследовало ощущение, что я спускаюсь в ад Данте.

Когда-то Старый город был самым оживленным торговым районом Люблина. Мы с Надей иногда проводили там целый день – глазели на витрины магазинов и лакомились посыпанными сахарной пудрой пышками. На улицах стояли телеги с горами репы и картошки, играли дети, владельцы магазинов в черных шляпах и длиннополых черных сюртуках с рукавами колоколом разговаривали, стоя на крыльце, с покупателями. Двери магазинов распахнуты, так чтобы товар можно было разглядеть с улицы. Туфли и шлепанцы. Грабли и вилы. Клетки с кудахчущими курицами и крякающими утками.

Тогда мужчины в черно-белых талисах входили и выходили из большой синагоги Хевра Носим. Другие же шли из бани домой, а за ними по улице стелился пар.

Но после прихода немцев любому, кто входил в гетто, становилось грустно и страшно. Люблинский замок, который немцы превратили в тюрьму, взирал со своей высоты на петляющие мощеные улочки, но толпы покупателей и стайки играющих детей исчезли. Большинство молодых людей немцы угнали на свои строительные работы. К югу от Люблина они расчищали землю и строили новый трудовой лагерь, который назвали Майданек.

Многие магазины закрывались, а в тех, что остались, товар оскудел. По улицам расхаживали патрули эсэсовцев, а подростки, которых по возрасту не угнали на работы, сбивались в группки, и в них чувствовалась тревога. Я видела женщин – они столпились вокруг поставленного на землю подноса с мясными отходами. Какой-то мальчишка торговал белыми повязками со звездой Давида, и такая же была у него на рукаве. Синагогу заколотили, а на двери прибили таблички с немецкими надписями. Баня погрузилась в тишину и больше не выпускала пар на улицу.

Подойдя к аптеке, я почувствовала некоторое облегчение. Это одно из немногих мест в гетто, которое еще не закрылось, и днем здесь было довольно людно. Мистер Зет оказался единственным в гетто владельцем магазина не евреем. Говорили, что он подкупил всех нацистов, от которых зависел его бизнес.

Через фасадную витрину я разглядела мужчин в черных шляпах, которые играли в шахматы за столиками в аптеке. Мистер Зет стоял возле деревянной стойки и помогал паре покупателей выбрать нужное лекарство.

Я повернула круглую стеклянную ручку. Дверь со скрипом открылась. Несколько мужчин оторвались от своей игры и не без любопытства посмотрели на меня. Я немного знала мистера Зауфаныма, мы ведь ходили в одну церковь, но он не подал виду, что узнал меня. Проходя между столиками, я уловила обрывки разговоров. Говорили в основном на идише, и лишь немногие – на польском. У задней двери я взялась за ручку и повернула, но она не поддалась.

Заперта?

Я попробовала снова. Опять без толку.

Что теперь делать? Уходить?

Я обернулась и посмотрела на мистера Зета. Он извинился перед покупателями и пошел в мою сторону.

И как раз в этот момент нацистский коричневорубашечник, обычный гитлеровский штурмовик с портупеей, приложил для удобства ладони к витрине и смотрел внутрь аптеки.

Меня высматривает!

Даже игроки в шахматы заметили штурмовика и сели прямее.

Я мысленно повторила клятву «Серых шеренг»: «Клянусь хранить тайны организации, подчиняться приказам и без колебаний пожертвую своей жизнью».

Последняя часть в этот момент оказалась близка к реальности.

Мистер Зет подошел ко мне и провел обратно к прилавку. Я едва дошла – ноги стали как тряпочные.

– Желаете купить аспирин? – предложил мистер Зет.

– Да. Очень болит голова.

Как только коричневорубашечник отлип от витрины и пошел дальше, мистер Зет провел меня к двери, качнул ручку и совершенно спокойно позволил мне пройти внутрь.

Я спустилась. Над деревянной дверью горела голая лампочка. Я постучала костяшками пальцев. Внутри все похолодело.

Наверное, скажу Петрику, что это мое последнее задание.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Это Ивона.

Дверь открылась.

– Они прислали ребенка? – удивилась женщина, но в полумраке я ее не разглядела.

Я вошла, а она закрыла за мной дверь.

Ребенка? Да мне уже восемнадцать. И вообще, мне часто говорят, что я выгляжу старше своих лет.

– Я пришла за аспирином, и у меня только пять минут.

Женщина смерила меня долгим взглядом, так смотрят на последнюю рыбу на рынке, и направилась в смежную комнату. Я прошла чуть дальше от двери. Помещение по площади было раза в два больше нашей квартиры. Окна заклеены черной бумагой, отсюда и темнота. Сильно пахло плесенью и грязными носками, но обстановка вполне приличная: длинный диван, кухонный стол со стульями, над столом лампа с красно-синим абажуром, а у дальней стены – раковина. Из крана капала вода, сверху доносился звук тяжелых шагов и скрежет ножек стульев по полу.

Куда подевалась эта женщина?

Она вернулась с толстым пакетом в руках. Я затолкала пакет в свой рюкзак и посмотрела на наручные часы. Уложилась меньше чем за минуту, даже несмотря на миссис Копушу. И только тогда я заметила на диване девушку. Она, склонив голову, сидела в тени.

– Кто это? – спросила я.

– Не твое дело. Тебе пора уходить.

Я подошла ближе.

– Вы ее побили?

– Естественно – нет. Анна будет жить в семье католиков. Ее родители считают, что так для нее будет безопаснее.

– Безопаснее в таком виде?

На девушке было черное пальто поверх вязаного свитера, черные ботинки и чулки, да еще волосы подоткнуты под тюрбан из красно-черного шарфа. Естественно, я знала, как одеваются девочки-католички, ведь сама была такой и благодаря маме каждое воскресенье первой приходила на мессу.

У этой девушки в такой одежде не было шансов сойти за католичку.

– Девочки-католички так не одеваются, – заметила я и повернулась, чтобы уходить.

– Ты не могла бы задержаться на минутку и рассказать ей, как надо одеваться? – попросила женщина.

– Ну, не знаю…

Теперь, когда ей что-то надо, она вдруг стала такой вежливой. А у меня своих проблем хватает: нужно пронести через город секретный пакет.

– Для нее это очень важно, – сказала женщина. – Она совсем одна.

– Это заметно.

Я села на диван рядом с девушкой.

– Меня зовут Кася. – Я накрыла ладонью ее руки. Руки у нее были еще холоднее моих. – Анна, такое красивое имя. Ты знаешь, что оно означает? «Избранная Богом».

– На самом деле меня зовут Ханна, – буркнула девушка, даже не взглянув на меня.

– Если ты собираешься жить в семье католиков, первым делом тебе надо избавиться от этого шарфа.

Она посмотрела на меня, но снять шарф не спешила. Я не могла просто уйти и оставить ее одну.

Ханна медленно стянула с головы шарф, и темные волосы упали ей на плечи.

– Вот и хорошо, – похвалила я. – А еще тебе лучше не ходить в черных чулках и ботинках. Давай поменяемся.

Девочка даже не пошевелилась.

– Я не могу, – сказала она.

– Ханна…

– Осталось три минуты, – напомнила женщина от двери.

– Тебе лучше поторопиться, – настаивала я.

– Я передумала, – ответила девочка.

Я встала и поправила юбку.

– Хорошо. Тогда я ухожу.

– Мой парень сказал, что если я это сделаю, то перестану для него существовать.

Я снова села на диван.

С парнями вечно столько проблем!

– Не сваливай все на него. Ты сама должна принять решение.

– Он все равно теперь меня ненавидит. Говорит, что я бросила родителей.

– Твои родители хотят этого. А твой парень потом поймет, что так для тебя лучше.

Женщина шагнула от двери в нашу сторону.

– Давайте уже заканчивайте.

– Они же только мужчин забирают, – упрямилась Ханна. – Может, мне дома остаться…

– Тебя могут угнать, так что лучше жить в новой семье. Если все получится, ты сможешь передавать родным продукты…

– Ничего не получится.

– Многие так делают, и все нормально. А сейчас – выше нос. Эсэсовцы сразу замечают тех, кто сник.

Ханна провела рукой по лицу и расправила плечи. Хорошее начало! Она была симпатичной девушкой с веснушчатым носом.

– Возьми мои туфли. Шевелись.

– Две минуты, – считала женщина.

– О нет, я не могу.

– Ты должна. Эти ботинки тебя сразу выдадут. Давай поменяемся.

А вдруг меня остановят? У меня настоящие документы, и папа, если что, выручит.

Ханна стянула черные чулки и поменяла на мои белые гольфы. Я надела ее ботинки, размером чуть меньше моих.

– А теперь повернись. – Я быстро-быстро заплела ее темные волосы в толстую косу. – Незамужние девушки-католички заплетают только одну косу. Знаешь «Отче наш»?

Ханна кивнула.

– Хорошо. И выучи польский национальный гимн. Они теперь часто спрашивают. Если кто предложит водку, не цеди, пей одним глотком или отказывайся.

– Пора, – вмешалась женщина.

Я оценила свою работу и осталась довольна.

На столе лежала Библия в белом переплете.

Я протянула ее Ханне:

– Красивая Библия. Только поразгибай переплет туда-сюда, как будто ты часто ее читала. А в церкви опускайся на правое колено. Вот так. И крестись… – я показала, – вот так. Нет, правой рукой. Правильно. Просто повторяй все за другими. И не жуй облатку. Она должна растаять во рту.

Ханна схватила меня за руку:

– А мне обязательно есть свинину?

– Ты скажи, что как-то сильно отравилась и теперь даже смотреть на нее не можешь…

– Спасибо, – сказала Ханна. – Жаль, мне нечего тебе дать.

– Ивона, пожалуйста, – взмолилась женщина.

– Это не важно. Главное – ничего не бойся. Твой польский не хуже, чем у поляков. И вот еще – последний штрих. – Я сняла цепочку с серебряным крестиком и надела ее Ханне на шею.

Она посмотрела вниз на крестик.

– Понимаю, тебе трудно с ним ходить, но все католички носят крестики.

Петрик бы понял.

Я подошла к двери и оглянулась на прощание. Ханна стояла с Библией в руке – типичная девушка-католичка собралась пойти на воскресную мессу.

– Пять минут прошло, – заметила женщина и предложила: – Может, тебе лучше остаться до темноты?

– Со мной все будет в порядке.

Меня ждал Петрик.

Я поднялась по лестнице, прошла через аптеку и оказалась на улице.

Как же было хорошо снова оказаться на свежем воздухе. И дело я сделала.

«Не буду-ка я пока выпрашивать себе задания», – думала я на пути в кинотеатр.

Взглянув на часы, я поняла, что на смену приду рано. То-то босс обрадуется.

Все, чего я хотела, – это без приключений добраться до места, а там, если понадобится, Петрик всегда поможет.

Я прошла большую часть пути, но еще в Старом городе у меня возникло такое чувство, будто меня кто-то преследует. Я наклонилась, чтобы затянуть шнурок на ботинке Ханны. В рюкзаке зашуршал секретный пакет. Я мельком глянула назад. Тот самый штурмовик, которого я заметила у аптеки, разгонял группу подростков.

Видел он, как я спускалась в полуподвал или не видел?

Я отогнала прочь дурные мысли и быстро пошла дальше.

К кинотеатру я подошла за пять минут до начала моей смены.

Над входом была вывешена афиша: «Вечный жид»[20]. С того дня, как нацисты заняли кинотеатр, все фильмы присылались из их штаба «Под часами». Поляков в кинотеатр не пускали, но мы по названию понимали, что этот фильм – нацистская пропаганда.

Возле кассы уже образовалась очередь. Немцы стояли с этим особенным выражением ожидания начала сеанса на лице. Одной из новинок, которые внедрили у нас нацисты, была патриотическая музыка. Ее без конца передавали через динамики на фасаде кинотеатра. «Хорст Вессель», гимн НСДАП, погребальный марш с духовыми гремел над площадью весь вечер и даже во время сеанса. «Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды», – пел хор немцев.

Я прошмыгнула в дверь кассы и перевела дыхание. Помещение было маленьким, размером где-то с ванную комнату. Высокий табурет и завешенное бумагой окно – вот и все.

Следили за мной?

Я включила свет и дотронулась до кассы. Прохладная и гладкая поверхность успокаивала. Надо взять себя в руки и заняться делом – рассортировать деньги, но шторы пока не поднимать.

Где мама? Пора бы ей уже принести мне еду.

У мамы был опыт работы медсестрой, и немцы заставили ее помогать в больнице Старого города.

Почему она опаздывает именно тогда, когда я умираю от голода?

Запах немецких конфет сводил с ума.

Я чуть-чуть отодвинула шторы и выглянула из будки. Меня словно током ударило. Этого просто не может быть! Штурмовик, которого я видела у аптеки мистера Зета, стоял в очереди и беседовал с двумя домохозяйками.

Как же я обрадовалась, когда Петрик ворвался в будку и сел на свое привычное место на полу под окном. Щеки у него раскраснелись, и голубые глаза из-за этого казались особенно яркими. Сразу за Петриком в будку проскочила его младшая сестра Луиза. Она соскользнула по стене и устроилась рядом с братом. Они были совсем разные. У Петрика светлые глаза, у Луизы – темные. Он – серьезный, она – хохотушка. В свои пятнадцать Луиза была в два раза меньше брата.

– Как прогулялась? – спросил Петрик.

Я поправила юбку, чтобы ноги при взгляде с пола на высокий табурет смотрелись максимально выгодно.

– Очень даже хорошо, только вышла одна заминка…

Петрик дал мне понять, что при Луизе распространяться об этом не следует.

– А я вот хочу разобраться, в чем мой самый главный талант, – сообщила Луиза. – Кася, как ты думаешь?

И почему она в такой момент пристает с дурацкими вопросами?

Я снова отодвинула шторку и посмотрела на очередь – штурмовик в коричневой рубашке никуда не делся. Теперь он оживленно разговаривал с двумя мужчинами в очереди.

Обо мне?

– Луиза, не знаю, – ответила я. – Ты хорошо печешь…

– Ну это любой умеет. Вот бы узнать про какие-то свои особенности.

Я снова выглянула в окно. Что-то там было не так.

Только не паникуй!

Я отсортировала купюры и мысленно пробежалась по списку.

Ценники на конфеты поставила? Поставила. Купюры разложила по номиналу? Разложила.

Теперь, когда публика в кинотеатре в большинстве своем состояла из немцев, надо было работать очень четко. Мой начальник от страха бы уделался, если бы на меня поступила хоть одна самая мелкая жалоба.

В будку вошла Зузанна и закрыла за собой дверь.

– Кася, ты почему такая бледная? – спросила она.

– Видела в очереди штурмовика?

Зузанна забросила свою сумку в угол будки.

– Замечательно поздоровалась. Я, сестричка, на окраине обходила больных, чтобы у тебя на завтрак была парочка яиц.

Я снова отодвинула шторку. Он был там. Теперь разговаривал с молодой женщиной в очереди.

– Подозреваю, он с самого начала шел за мной. От аптеки мистера Зета. Уходите. Все. Сейчас. – Я повернулась к Петрику. – И ты с Луизой тоже. Если они застукают вас здесь со мной, нас всех заберут.

Зузанна рассмеялась:

– Насколько мне известно, мистер Зет всегда был неприкасаемым. Хотя теперь новые порядки…

Я опять выглянула в окно. Женщина, с которой разговаривал тот коричневорубашечник, закивала и показала пальцем в сторону кассы.

Я похолодела от макушки до пяток. Огромная воронка начала засасывать меня на дно.

– Он там обо мне выспрашивает. Ему рассказали, что я здесь.

Мое сердце забухало от того, что я увидела.

Мама в конце очереди. Пробирается вперед с корзинкой в руке.

Зузанна отдернула мою руку от шторки.

– С таким виноватым лицом всегда будешь виноватой.

Мне показалось, что я тону.

Мама, не надо. Прошу тебя, пока не поздно, уходи отсюда.

Глава 9

Герта

1940 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

Я вышла на станции Фюрстенберг, а Фриц опаздывал – прекрасное начало для моего первого дня в качестве медика в лагере Равенсбрюк.

Узнает ли он меня? Сомнительно. В университете вокруг него всегда вились студентки-красотки.

Пять минут в одиночестве на платформе я с удовольствием любовалась небольшим вокзалом в баварском стиле.

Смогу ли я получить ответственную должность? Появятся ли у меня друзья среди коллег?

Погода для осени была теплой, и шерстяное платье неприятно кололо тело. Мне не терпелось переодеться в легкое платье и накинуть прохладный и гладкий лабораторный халат.

Наконец появился Фриц. Он приехал на зеленом четырехместном «Кюбельвагене-82» с открытым верхом. Служебный автомобиль лагеря Равенсбрюк остановился, и Фриц положил руку на спинку пассажирского сиденья.

– Вы опоздали, – попеняла я. – У меня встреча с комендантом в пятнадцать минут одиннадцатого.

Фриц поднялся на платформу и взял мой багаж.

– Герта, даже не поздороваешься? Целый год тебя не видел.

Все-таки он меня запомнил.

Фриц вел машину, а я украдкой поглядывала на него. Он по-прежнему был привлекательным, что отмечали все представительницы женского пола в университете. Высокий голубоглазый пруссак с ухоженными черными волосами. Тонкие черты лица говорили о его аристократическом происхождении. Впрочем, выглядел он усталым. Я обратила внимание на темные круги под глазами и подумала о том, насколько изматывающей может быть работа в женском исправительном лагере.

Мы съехали на Фриц-Ройтер-штрассе и поехали через небольшой городок Фюрстенберг. Ветер шевелил мои короткие волосы, и это было приятно. Вдоль улиц стояли коттеджи с крышами из дерна. Типичная старая Германия. Как сценки на шварцвальдских часах с кукушкой.

– Гиммлер, когда приезжает, а он приезжает часто, останавливается в Фюрстенберге. Знаешь, он ведь продал рейху землю под Равенсбрюк. Озолотился на этой сделке. Видишь лагерь, вон там за озером Шведтзее? Его совсем недавно построили… Герта, ты что, плачешь?

– Нет, это от ветра.

Фриц оказался наблюдательным. Трудно было сдержать эмоции, проезжая по Фюрстенбергу, – когда я была ребенком, родители возили меня точно в такой же городок на рыбалку. Он был таким красивым и неиспорченным. Квинтэссенция Германии, то, за что мы сражались.

Я вытерла глаза – не хватало еще, чтобы комендант счел меня размазней.

– Фриц, который час? Я не могу опоздать.

Фриц выжал газ и повысил из-за рева двигателя голос:

– Кёгель, в общем-то, неплохой человек. До войны держал в Мюнхене ювелирный магазин.

Мы поехали вдоль озера, и вслед за нами неслось облако пыли. Когда Фриц свернул, я оглянулась на озеро и еще раз восхитилась красотой оставшегося позади Фюрстенберга и силуэтом церкви с высоким шпилем.

– Ты будешь пользоваться успехом у врачей, – заметил Фриц. – Доктор Розенталь любит блондинок.

– Я не блондинка, – возразила я, хотя мне было приятно, что он так считает.

У меня поднялось настроение: я ехала вместе с Фрицем и у меня вот-вот должна была начаться новая полоса в жизни.

– Скоро прибудем. Чистокровная немецкая девушка здесь редкость. Славянками уже все пресытились.

– Обожаю своих сифилитиков.

Фриц улыбнулся:

– Я всего лишь вношу свой вклад в репопуляцию Германии.

– И так ты кадришь девиц?

Фриц на секунду дольше, чем требовалось, задержал на мне взгляд и этим выдал свой фривольный настрой. Я подумала о том, как мне повезло, что я одна из очень немногих женщин-докторов рейха. Это давало мне особый статус. Фрицу Фишеру не пришло бы в голову подобным образом флиртовать с какой-нибудь домохозяйкой из Дюссельдорфа.

Пожалуй, стоит отрастить волосы. Он точно будет сражен, если я стану самым квалифицированным врачом в лагере.

Мы проехали мимо группы исхудалых женщин в полосатых платьях. У всех наблюдалась прогрессирующая стадия мышечной атрофии. Женщины всем своим жалким весом наваливались на металлические тросы и, словно больные волы, тащили за собой массивный бетонный каток. Надсмотрщица в серой форме удерживала на поводке кидающуюся на женщин овчарку.

Фриц на ходу помахал надсмотрщице, та набычилась в ответ.

– Меня здесь любят, – похвастался Фриц.

– Это заметно.

Машина затормозила в облаке пыли напротив кирпичного здания администрации, у которого закончился мой путь в лагерь. Я вышла из «вагена» и огляделась. Первое, что произвело на меня впечатление, – это качество. Газон с густой зеленой травой, вдоль фундамента здания – красные цветы. Слева на холме с видом на лагерь – четыре дома руководства, построенные в стиле «Heimatschutzstil»[21], в наибольшей степени отвечающем отечественным традициям, с колоннами из натурального камня и фахверковыми балконами. Смешение нордического и германского начал всегда радует глаз. Это место было просто великолепным, кто-то мог бы назвать его даже престижным.

– На холме, с видом на лагерь – дом коменданта, – прокомментировал Фриц.

Если бы не высокий каменный забор с колючей проволокой поверху за зданием администрации, лагерь можно было бы принять за санаторий.

Я отчаянно хотела, чтобы мне понравился комендант Кёгель. Начальство чувствует, когда подчиненные от него не в восторге, а это, соответственно, может оказаться фатальным для карьеры самого работника.

Сразу за воротами вдоль дороги стояли вольеры с обезьянами, попугаями и разными экзотическими птицами. Они были единственным элементом, который не вписывался в окружающую обстановку. Животные снижают стресс, но какой смысл содержать такую коллекцию?

– Герта, ты ждешь дворецкого? – окликнул меня с порога Фриц.


Секретарь проводила меня по паркетным полам к лестнице и дальше наверх – в кабинет коменданта. Кёгель сидел за своим столом под прямоугольным зеркалом, в котором отражалось горшечное растение высотой с человека, стоявшее в углу кабинета. Трудно было сохранить уверенность в себе, попав в такую роскошную обстановку: ковры от стены до стены, канделябры и шторы из дорогих тканей. У коменданта была даже собственная фарфоровая раковина.

Я вдруг пожалела, что не начистила туфли.

Кёгель встал, и мы обменялись нацистским приветствием.

– Доктор Оберхойзер, вы опоздали, – отчитал меня Кёгель.

Шварцвальдские часы на стене пробили половину двенадцатого. Танцующие девушки в национальных баварских костюмах под мелодию «Счастливый путник»[22] выплыли из арки, чем торжественно отметили мое появление в кабинете Кёгеля.

– Доктор Фишер… – начала я.

– Вы всегда вините других в своих промахах?

– Господин комендант, прошу прощения за опоздание.

Кёгель скрестил руки на груди:

– Как прошло ваше путешествие?

Он был массивным мужчиной, мне такие не нравятся, но я постаралась улыбнуться.

Из кабинета Кёгеля открывался панорамный вид на лагерь, а окна выходили непосредственно на широкий плац, где в тот момент в шеренгах по пять человек стояли по стойке смирно заключенные. Дорога, посыпанная черным шлаком, делила лагерь пополам. Шлак блестел на солнце. Перпендикулярно дороге к самому горизонту уходили аккуратные ряды бараков. А вдоль дороги через равные интервалы были высажены чудесные молодые липы, воспетые в немецком фольклоре как «деревья влюбленных».

– Господин комендант, путешествие было весьма комфортным, – ответила я, приложив все силы, чтобы скрыть свой рейнский акцент. – Благодарю за билет в вагон первого класса.

– Комфорт имеет для вас значение? – поинтересовался Кёгель.

У него была довольно суровая внешность, короткие ноги и желчный характер. Возможно, его раздражительный нрав частично был следствием жесткого воротничка коричневой форменной рубашки и галстука. Они настолько туго стягивали его толстую шею, что жировые ткани вокруг стали похожи на шарф. Из-за постоянного трения на шее появилось множество папиллом, которые бахромой спускались на воротничок. Грудь коменданта украшали медали в несколько рядов. В любом случае он был патриотом.

– Вообще-то, нет, господин комендант. Я…

Кёгель махнул рукой:

– Боюсь, произошла ошибка. Мы не сможем принять вас.

– Но я получила письмо из Берлина…

– Вы будете единственной женщиной-врачом в лагере. Из-за этого возникнут проблемы.

– Я не думаю…

– Доктор, это трудовой лагерь. Здесь нет салонов красоты и кофеен для пустой болтовни. Как среагируют мужчины на ваше появление в офицерской столовой? Одна женщина в обществе мужчин, это определенно приведет к неприятностям.

Он бубнил, а я почти видела, как от меня уплывает мое жалованье.

Подвезет ли меня Фриц на следующий поезд на Берлин? Маме теперь снова придется работать полный день.

– Господин комендант, мне не привыкать жить скромно. – Я разжала кулаки и увидела на ладонях следы от ногтей, такие тонкие красные улыбочки. Так мне и надо. Нельзя быть такой самонадеянной. – Уверяю вас, я справлюсь с любой жизненной ситуацией. Сам фюрер говорит, что жить надо просто.

Кёгель оценивающе посмотрел на мою короткую стрижку.

Смягчился?

– Вы дерматолог? Нам здесь дерматологи не нужны.

– Я дерматолог-инфекционист.

Кёгель замер с рукой на животе.

– Понятно, – протянул он, немного подумав, и повернулся к окну. – Что ж, доктор, наша работа в лагере носит закрытый характер.

Пока он говорил, мое внимание привлек доносившийся снизу звук ударов кнутом. Надсмотрщица стегала одну из построенных на плацу заключенных.

– Мы требуем соблюдения полной секретности. Вы готовы подписать акт? Вы никому не можете рассказывать о своей работе. Даже матери или подругам.

Тут волноваться не о чем, подруг у меня нет.

– Одно нарушение секретности – и ваша семья окажется в тюрьме, а вас, скорее всего, приговорят к высшей мере наказания.

– Господин комендант, я умею держать язык за зубами.

– Эта работа, э-э, не для брезгливых. Наша медицинская структура находится, мягко говоря, в ужасающем состоянии. – Кёгель не обращал внимания на то, что происходило внизу. Заключенная упала на землю и закрыла голову руками, а надсмотрщица принялась стегать ее еще сильнее. Вторая надсмотрщица с трудом удерживала овчарку, которая, оскалившись, рвалась к упавшей заключенной. – Что ж, Берлин будет доволен.

– Господин комендант, какой будет моя роль в перевоспитании заключенных?

Надсмотрщица на плацу ударила лежащую заключенную ногой в живот. Та закричала. Такое трудно было не услышать. Жестокая форма перевоспитания.

– Вы войдете в элитную группу. Будете с лучшими врачами Германии оказывать медицинскую помощь персоналу лагеря, их семьям и женщинам, которых переместили сюда, чтобы они трудились на благо фюрера. Кроме того, доктор Гебхардт работает у нас над несколькими проектами.

На плацу надсмотрщица убрала свой кнут, а две заключенные оттащили окровавленную товарку в сторону, пока другие продолжали стоять по стойке смирно.

– После трех месяцев обучения прошение об отставке не принимается ни под какими предлогами.

– Понимаю, господин комендант.

Кёгель вернулся к столу.

– Жить будете в одном доме с Доротеей Бинц. Это наша старшая надзирательница. Парикмахерская у нас не высшего класса, но вполне приличная. Находится на первом этаже. Там работают наши «Исследовательницы Библии». Свидетельницы Иеговы. Они посвятили себя тому, чтобы превратить мою жизнь в ад, но ножницы им можно доверить.

– Буду иметь это в виду, господин комендант, – ответила я и, отдав салют, вышла из кабинета.

Я была рада, что Кёгель смягчился, но в то же время не была уверена в том, что хочу остаться в Равенсбрюке. У меня в душе поселилась какая-то смутная тревога.

Может, лучше вернуться на станцию и поехать домой? Если понадобится, я и на трех работах могу работать.


Новый коттедж для надзирательниц выстроили всего в нескольких шагах от ворот лагеря. Комната меня просто сразила. По площади она оказалась больше, чем вся наша квартира


убрать рекламу







в Дюссельдорфе. Широкая кровать застелена стеганым пуховым одеялом, рядом – туалетный столик. Косметикой, согласно правилам, пользоваться нельзя, но столик вполне сойдет за письменный. А в общей ванной комнате, кроме купели, был еще и душ. Но самое главное – в коттедже имелось центральное отопление. Чистая, обставленная новой мебелью комната с личным балконом. Мама бы только головой покачала, увидев, какое мне выделили жилье.

На обед я прошла в главный лагерь через служебный вход. В небольшой офицерской столовой было очень шумно. В это время там собрались врачи и охранники, включая многих из пятидесяти докторов СС, которых перевели в Равенсбрюк. Все – мужчины. На обед подали жареную свинину, картофель с маслом и говядину разных видов. Я надеялась завести знакомство с лучшими медиками Германии, о которых упомянул Кёгель. Хотя так как соотношение мужчин и женщин в составе врачей равнялось сорок девять к одному, то торопиться в этом смысле мне было некуда.

Когда я приблизилась к столу, во главе которого сидел Фриц, разговоры сразу прекратились и все повернули головы в мою сторону. Я привыкла к обществу мужчин в медицинском университете, но коллеги единственной женщины могли бы выглядеть и получше. Фриц и его три компаньона сидели, выпятив животы, и делились «посткоитальными» сигаретами.

– О, Герта, – приветствовал Фриц. – Желаешь отобедать?

Он указал на тарелку с горой жирных свиных отбивных, и я сразу почувствовала прилив тошноты.

– Я вегетарианка, – ответила я.

Сидевший рядом с Фрицом мужчина сдавленно хохотнул.

Фриц встал.

– Где мои манеры? Позволь тебе представить: в конце нашего стола – доктор Мартин – гордость СС в мире стоматологии.

Доктор Хеллингер – мужчина с густыми бровями в очках в тонкой металлической оправе – был эндоморфного телосложения. Содержание сахара у него в крови, очевидно, упало так низко, что он едва ли меня заметил и продолжал вписывать карандашом ответы в кроссворд в газете.

– Далее – доктор Адольф Винкельманн. Приехал к нам из Аушвица.

Полный Винкельманн не сидел, он расплылся на стуле, его кожа походила на изъеденную червями древесину.

– А это – наша знаменитость, доктор Рольф Розенталь. – Фриц указал на брюнета скользкой наружности, который развалился на стуле слева от него. – В прошлом врач военно-морского флота, наш чудо-гинеколог.

Розенталь потянулся за сигаретой и посмотрел на меня – так торговец скотом смотрит на корову.

Хлопнула дверь-сетка, и все доктора повернулись на звук. В столовую вошла светловолосая надсмотрщица, которую я видела из окна Кёгеля. В таком ракурсе она оказалась выше.

Наконец-то женщина.

Надсмотрщица, тяжело ступая по деревянному полу, подошла к нашему столу. Без головного убора, кнут заткнут в сапог, челка по последней моде завита надо лбом. Несмотря на то что ей было лет девятнадцать или чуть больше, на ее лице, кроме россыпи веснушек, уже выступили пигментные пятна.

Следствие работы на ферме?

Фриц положил руку на спинку своего стула:

– Глазам не верю, великолепная фройляйн Бинц! Гордость «Школы хороших манер» Равенсбрюка.

Фриц не встал, чтобы ее поприветствовать, другие мужчины за столом заерзали, как будто почувствовали холодок от сквозняка.

– Привет, Фриц, – бросила Бинц.

– Ты не забыла – тебе запрещается входить в офицерскую столовую без особого разрешения? – напомнил Фриц и прикурил сигарету от золотой зажигалки.

Руки у него были белые, словно он их в молоко обмакнул, такие кисти обычно встречаются у знаменитых пианистов. Руки человека, который никогда не притрагивался к лопате.

– Кёгель хочет организовать встречу вашего медперсонала с моими девочками.

– Еще один пикник, – предположил Розенталь.

– Он предлагает танцы… – добавила Бинц.

Я любила танцевать, и это меня заинтересовало.

Розенталь застонал.

– Только если Кёгель выставит ящик кларета, – сказал Фриц. – И если вы привлечете симпатичных полячек. Эти любительницы Библии вечно молчат.

– И при условии, что все надзирательницы будут весить меньше ста кило, – добавил Розенталь.

Бинц прикурила сигарету.

– Фриц, ты придешь?

Он махнул рукой в мою сторону:

– Бинц, поздоровайся со своей новой соседкой. Доктор Герта Оберхойзер, позвольте представить: Доротея Бинц – глава бункера наказаний. Также готовит большую часть всех надзирательниц для нужд рейха.

– Женщина-врач? – Бинц глубоко затянулась и оценивающе посмотрела на меня. – Это что-то новенькое. Рада знакомству, доктор. Удачи тебе в новом коллективе.

Девушка обращалась ко мне на «ты», мне показалось такое неприемлемым, но мужчины за столом не обратили на это внимания.

– Благодарю, фройляйн Бинц, – ответила я, давая тем самым понять, что разговор закончен.

– Доктор, никогда не благодарите надзирательниц, – посоветовал Фриц. – Нежелательный прецедент.

Бинц, не придержав за собой дверь, вышла из столовой и зашагала по плацу. Я видела, как она щелчком избавилась от сигареты, даже не докурив ее до половины. Было очевидно, что Бинц не та подруга, которую я рассчитывала встретить в Равенсбрюке.

После обеда я в компании Фрица и доктора Хеллингера пошла к хозяйственно-бытовому блоку, куда заводили вновь прибывших заключенных. По пути заметила, что на рукаве всех заключенных, прямо под номером, пришит цветной треугольник.

– Что означают эти цветные нашивки на рукавах? – спросила я у Фрица.

– Зеленый треугольник – осужденные за криминальные преступления. Этих по большей части привозят из Берлина. Грубая публика, хотя большинство направили сюда за незначительные нарушения порядка. Такие нашивки у многих старост блоков. Лиловые треугольники – это «Исследовательницы Библии», свидетельницы Иеговы. Им лишь надо было письменно признать, что Гитлер превыше всего, и тогда бы их отпустили на все четыре стороны, но они отказались. Сумасшедшие. Красные треугольники – политические. В основном полячки. Черные – асоциальные элементы: проститутки, алкоголички, пацифистки. Буква, вышитая внутри треугольника, означает национальность. У евреек два треугольника наложены друг на друга в форме звезды. Идея Гиммлера.

Мы шли вдоль очереди голых женщин – те ожидали, когда их запустят в блок. Внешность у всех была славянская, комплекция и возраст – самые разные. Некоторые были явно беременны. Увидев мужчин-докторов, кое-кто из заключенных взвизгивал, и все пытались закрыться руками.

– Фриц, этих женщин следовало бы одеть, – заметила я.

Уже внутри блока мы нашли тихий уголок, чтобы переговорить.

– Здесь мы проводим селекцию, – объяснил Фриц. – Первым выступает Хеллингер. Он в письменном виде фиксирует обнаруженные при осмотре серебряные и золотые коронки, а также протезы. Затем мы отбираем тех, кто годен для физической работы. Те, кто проходит обе проверки, – выбраны. Слишком слабые и с полным ртом металлических коронок заносятся вот в этот список. Мы говорим им все, что угодно, кроме правды.

– А в чем заключается правда?

– Автобус на небеса. Или газенваген, или эвипан. Ну или в крайнем случае газолин. После этого Хеллингер изымает «взносы» в пользу рейха. Сегодня у нас эвипан.

Я обхватила себя руками за талию.

– Мне казалось, что заключенные нужны для выполнения работ.

– Герта, старухи не потянут бетонный каток.

– Старух среди них совсем мало, их можно было бы занять вязанием. А беременным вообще противопоказаны физические нагрузки.

– В лагере не должно родиться ни одного ребенка. Таков закон Германии. Иначе определенный процент заключенных потребует особого ухода, и лагерь в результате будет переполнен. Не знаю, как ты, но я не фанат тифа. Кроме того, часть из них – еврейки.

Исправительный лагерь – это вывеска. Какая же я наивная!

Тошнота вернулась.

– Мне надо в коттедж, распаковать вещи, – сказала я.

– В кадаверной лаборатории университета ты чувствовала себя прекрасно.

– Там они не дышали. Мне бы не хотелось в этом участвовать.

– Не хотелось бы? С таким подходом ты здесь долго не продержишься.

– Просто мне от всего этого как-то не по себе. Тут ведь будет личный контакт.

Одна мысль о том, что придется делать кому-то смертельную инъекцию, вызывала у меня омерзение.

Колоть будем в руку?

Летальные инъекции – варварство, и у тех, кто в этом участвует, может пострадать психика.

Я тронула Фрица за руку:

– Цианид действует быстро и тихо. Если подмешать в апельсиновый сок…

– Ты думаешь, мне это нравится? – Фриц притянул меня к себе. – Здесь все делают то, что должны делать. В противном случае – уничтожение через работу.

Уничтожение через работу. Спланированная голодная смерть.

– Таков приказ. Прямой приказ Гиммлера. Все заключенные получают ту порцию калорий, которой достаточно, чтобы они оставались живы и могли работать три месяца. Медленное уничтожение.

– Я не уверена…

Фриц пожал плечами:

– Они в любом случае умрут. Просто не думай об этом.

Фриц вышел к очереди голых женщин и хлопнул в ладоши. Они жались друг к другу, как лошади в стойле.

– Дамы, добрый день. Сейчас все, кто старше пятидесяти, у кого температура выше сорока градусов, и беременные выйдут из очереди. Мы сделаем вам прививку от тифа и проследим за тем, чтобы вы хорошенько отдохнули. Я могу взять только шестьдесят пять человек, так что поторопитесь.

Женщины начали переговариваться. Некоторые переводили инструкции Фрица на другие языки. Вскоре вызвались и первые добровольцы.

Одна девушка вывела пожилую женщину.

– Это моя мама, она не может работать – ее мучает сильный кашель.

– Хорошо, – сказал Фриц.

Потом вперед вышла смуглая девушка с густыми, как у дойной коровы, ресницами. Она была на позднем сроке беременности. Девушка положила руки на живот и улыбнулась Фрицу. В считаные минуты у него набралось шестьдесят пять кандидаток. Фриц приказал охраннику провести их в Санчасть.

Они спокойно подчинились.

– И когда у нас появилась вакцина от тифа? – уточнила я шепотом на случай, если кто-то из заключенных понимает по-немецки.

– Естественно, никакой вакцины не существует. Больные здесь в среднем живут не дольше двух недель, так что мы всего лишь ускоряем процесс. Такой способ намного гуманнее других.

Фриц проводил меня на новое место работы. Санчасть для заключенных располагалась в низком блоке, который ничем не отличался от остальных. Зона приема, затем – помещение с койками и двухъярусными нарами. Ни одного свободного места. Одна заключенная так завшивела, что ее короткие волосы стали белыми от этой гадости. Она расчесала себя до крови – неграмотное поведение.

Нас встретила медсестра Герда Квернхайм. Эта симпатичная молодая шатенка окончила школу акушерок в Дюссельдорфе. Герда была отличной медсестрой, но даже она не смогла бы управлять санчастью.

Потом мы прошли по коридору мимо мясохранилища, совсем как в лавке у Хайнца.

– А здесь что? – спросила я, прикоснувшись к холодной и влажной от конденсации двери.

– Холодильная камера, – пояснил Фриц. – Владения Гебхардта.

Фриц провел меня в заднюю комнату. Стены в этой комнате были окрашены в бледно-зеленый цвет. Из обстановки – два табурета и высокий лабораторный стол. Свет упал на серебристый шприц на столе. Всего их было три, и все, естественно, нестерильные. Когда мы вошли, от сквозняка покачнулся висевший на крючке серый прорезиненный фартук. Окна в этой части блока были закрашены мутно-белой, как катаракта, краской. Создавалось такое впечатление, будто нас замело снегом.

– А зачем окна закрасили? – удивилась я.

– Гебхардт помешан на секретности.

– Фриц, серьезно, я не готова, надо отдохнуть после поезда.

– Если устала, прими половинку петидина. – Фриц наморщил лоб. – Или тебе ближе последний вариант? Расстрельная стена, по-твоему, лучше?

– Расстрельная стена? Нет, пожалуй, этот способ будет лучше.

– И намного аккуратнее. Поверь мне, главное – сделать первый шаг. Это как прыжок в холодное озеро.

Две надзирательницы привели первую из отобранных Фрицем заключенных. Это была на удивление бодрая старушка с кривыми зубами. На плечи накинуто одеяло, на ногах – деревянные сабо. Она попыталась заговорить с Фрицем на польском.

Фриц улыбнулся.

– Да, да, проходите. Мы как раз готовим вакцины. – Он надел фартук. – Убивать надо доброжелательно. Так легче для всех.

Надзирательницы подвели старушку к табурету. Я через плечо наблюдала за тем, как Герда набирает эвипан в шприц на двадцать миллилитров.

Такая доза и быка с ног свалит.

– Мы покрасили стены в бледно-зеленый цвет, потому что он успокаивает заключенных, – пояснил Фриц.

Надзирательница сняла со старушки одеяло и завязала ей лицо полотенцем. Затем выставила левую руку заключенной вперед, как будто бы для вакцинации.

– В университете инъекции никогда не были моей сильной стороной, – пробормотала я.

Одна из надзирательниц уперлась коленом старушке в спину и выгнула ее грудью вперед.

Фриц вложил мне в руку тяжелый шприц.

– Послушай, мы делаем им одолжение, – убеждал он. – Думай о них как о больных собаках, которых необходимо усыпить. Сделаешь все как надо, избавишь от страданий.

Старуха, должно быть, увидела шприц. Она начала вырываться от надзирательницы и даже смогла освободить одну руку.

Только этого мне не хватало. Теперь Фриц доложит Кёгелю, что я не умею делать инъекции.

Я отступила на шаг. На кончике иглы появилась капля молочного цвета.

– Я завтра попробую.

– Давай, – Фриц обнял меня со спины, – мы сделаем это вместе.

Он взял мою руку со шприцем, а ладонь второй руки положил на грудную клетку старухи. Надзирательницы скрутили ей руки, как рукава смирительной рубашки. Фриц провел моими пальцами до пятого ребра старухи.

– Закрой глаза, – проговорил он. – Чувствуешь? Прямо под левой грудью.

Я вдавила пальцы в дряблую кожу.

– Да.

– Хорошо. Осталось совсем немного.

Фриц приложил свой большой палец к моему на поршне шприца, направил иглу в нужную точку и слегка надавил. Я почувствовала, как лопнула кожа под ребром старухи.

– А теперь стой спокойно, – прошептал Фриц мягкими губами мне в ухо. – Дыши.

И он уверенно надавил нашими двумя пальцами на поршень шприца. Эвипан ушел прямо в сердце. Старуха отпрянула, но надзирательницы удержали ее на месте.

– Теперь ждем, – шепнул Фриц. – Всего четырнадцать секунд. Начинай обратный отсчет.

– Четырнадцать, тринадцать, двенадцать…

Я открыла глаза и увидела, что полотенце упало с лица старухи. Ее нижняя губа выпятилась, лицо превратилось в уродливую гримасу.

– Одиннадцать, десять, девять…

Старуха задергалась, я сделала глубокий вдох, чтобы побороть тошноту.

– Восемь, семь, шесть…

Старуха изогнулась, как при сердечном приступе, а потом обмякла.

Фриц отпустил меня.

– С этой быстро прошло, – бросил он. – А ты вся взмокла.

Одна из надзирательниц оттащила старуху к стене. Герда вышла за следующим пациентом.

– Герда – подружка Розенталя, – сообщил Фриц, внося пометки в планшет. – Он сделал ей аборт. Держит это в банке в холодильнике. Она отбирает самых симпатичных заключенных и, перед тем как привести сюда, моет их в теплой ванне с цветами, расчесывает им волосы и рассказывает красивые истории.

Я подошла к двери, чтобы проветриться.

– Фриц, как ты с этим справляешься? Это так…

– Работа, конечно, не самая привлекательная, но, если ты уйдешь, завтра же найдется замена. У нас определенная норма на каждый месяц. Приказ из Берлина. Ничего не поделаешь.

– Как это – ничего не поделаешь? Мы можем отказаться.

Фишер заново наполнил шприц.

– Хочешь отказать Кёгелю? Удачи тебе в этом славном деле.

– Я просто не могу этим заниматься.

Как я оказалась в этом жутком месте?

В комнату вошел Хеллингер с кожаной скаткой с инструментами. Я постаралась не слышать, как он вытаскивает металлические коронки изо рта старухи. Закончив, Хеллингер поставил ей на щеку штемпель в форме звезды.

– Герта, у тебя все получится, – заверил меня Фриц. – Просто надо привыкнуть.

– Я не останусь. Я не для этого оканчивала медицинскую школу…

Хеллингер рассмеялся и положил хлопчатобумажный мешочек с золотом в карман халата.

– Я тоже так говорил.

– И я, – подхватил Фриц. – А потом сам не заметил, как пролетело три месяца. А после ты уже не можешь уйти. Так что решай поскорее.

Нечего тут решать. На рассвете я уеду.

Глава 10

Кэролайн

1939–1940 годы 

 Сделать закладку на этом месте книги

В темной спальне я буквально на ощупь нашла комбинацию, быстро нырнула в нее. Потом в поисках своей одежды наткнулась на пиджак Пола и надела. Атласная подкладка охладила голые плечи. Я терялась в догадках – кто мог так ломиться в мою квартиру?

– Пол, не вставай, я сама посмотрю.

Он лежал, откинувшись на мою атласную подушку. Руки за головой, на губах – улыбка Чеширского кота.

Ему смешно? А вдруг это мама? У меня в постели самый красивый мужчина в мире в полуобнаженном виде. Что я ей скажу? Но у мамы есть ключи. Забыла дома?

Я тихо прошла по коридору.

Кто же это?

Дальше через темную гостиную. В камине еще не остыли угли.

– Кэролайн, – вопил кто-то за дверью, – мне надо с тобой поговорить!

Дэвид Стоквелл.

Я подошла ближе и положила ладонь на крашеную дверь. Дэвид продолжал колотить, дверь вибрировала у меня под пальцами.

– Дэвид, что ты здесь делаешь? – спросила я через дверь.

– Открой, это важно.

Даже через пять дюймов дубовой двери я понимала по его голосу, что он пьян.

– Я не одета…

– Кэролайн, мне надо с тобой поговорить. Дай мне всего одну минуту.

– Давай завтра.

– Это по поводу твоей матери. Мне надо с тобой поговорить. Это очень важно.

Мне уже приходилось сталкиваться с «очень важно» от Дэвида, но я не могла рисковать.

Я включила свет в холле и открыла дверь. Дэвид в помятом фраке стоял, прислонившись к косяку. Он неверной походкой прошел в прихожую, а я плотнее запахнула пиджак Пола.

– Ну наконец-то, – сказал Дэвид. – Что это на тебе?

– Как ты проскользнул мимо консьержа?

Дэвид взял меня за плечи:

– Кэролайн, прошу, не злись на меня. Ты так хорошо пахнешь.

Я попыталась его оттолкнуть.

– Дэвид, прекрати. Что с мамой?

Он притянул меня к себе и поцеловал в шею.

– Ки, я скучаю по тебе. Я совершил страшную…

– От тебя разит.

Не успела я вывернуться из объятий Дэвида, у меня за спиной появился Пол в трусах и наскоро надетой рубашке. Даже при невыгодном освещении от лампы под потолком в коридоре он был неотразим: рубашка нараспашку и следы моей помады на планке.

– Кэролайн, тебе помочь?

Дэвид, хоть и был пьян в стельку, повернулся на голос Пола.

– Это кто? – спросил он так, будто увидел привидение.

– Пол Родье, вы познакомились сегодня в парке.

– Так-так. – Дэвид расправил плечи. – И как твоя мать отнесется к…

Я взяла его за руку:

– Дэвид, тебе лучше уйти.

Он перехватил мою руку:

– Ки, идем со мной. Даже моя мама по тебе скучает.

Весьма сомнительное утверждение: после многих лет я оставалась для миссис Стоквелл «этой актрисой».

– Не называй меня Ки! Ты женат, не забыл? «Свадьба десятилетия», – кажется, так писали в газетах?

Дэвид посмотрел на Пола, как будто только что его заметил.

– Господи, приятель, ты бы оделся, – бросил он и повернулся ко мне. Вокруг его голубых глаз появился красный ободок. – Кэролайн, неужели ты думаешь, что он тебе подходит…

– Дэвид, не лезь в мою жизнь. Ты упустил свой шанс, когда прилюдно преклонил колено в Бадминтон-клубе. Обязательно было делать предложение в отцовском клубе?

Пол вернулся в спальню.

Если повезет – снова ляжет в постель.

– Это место много для нас значит. Там мы с Салли выиграли микст.

О триумфальной победе Салли и Дэвида писали в «Сан», и раструбила эту новость Джинкс Уитни – моя давняя соперница еще со времен учебы в Чапин. Я не любила Бадминтон-клуб, он мне не нравился, даже когда был жив отец. Ни один клуб с воланом на гербе нельзя воспринимать всерьез.

Пол вернулся в прихожую, но теперь в брюках и застегнутый на все пуговицы.

– Может, вы закончите этот разговор в следующий раз? – предложил он и надел пальто.

– Ты уходишь? – как можно спокойнее спросила я.

– Дэвида надо проводить, а у меня завтра утром репетиция. – Пол поцеловал меня в щеку, я вдохнула его запах, а он поцеловал меня во вторую щеку и шепнул: – Лиловый тебе к лицу.

После этого он выволок нашего нежданного гостя за дверь и потащил его вниз по лестнице. Дэвид протестовал, используя весь свой багаж бранных слов.

Мне, конечно, было больно оттого, что Пол ушел. Жаль, мое целомудрие так и не пострадало. Но я успокоила себя тем, что это не последний шанс, а на месте Дэвида могла оказаться мама.


В новогодние праздники я неприлично много времени проводила в обществе Пола. Мы заслушивались джазом в Гарлеме, сидя бок о бок при свете свечи. У Пола появился сосед – актер вспомогательного состава из «Улиц Парижа», да и моя мама вернулась в Нью-Йорк, так что у нас практически не было возможности устроить свидание один на один. Я семь раз ходила на его постановку и выучила все роли наизусть. Пол не только играл ведущую роль, он еще и пел, и танцевал, причем мастерски. Казалось, ему подвластны все жанры. На афише крупным шрифтом было заявлено, что в постановке участвуют пятьдесят парижских красоток. Для меня было загадкой, почему при таком обилии доступных красоток Пол предпочитает проводить свободное время в моем обществе.


Весной сорокового работы в консульстве стало невпроворот, и я практически поселилась в офисе. А когда Гитлер девятого апреля вторгся в Данию и Норвегию, консульство накрыла очередная волна паники. Мир замер в ожидании худшего.

Как-то в прохладный апрельский день мы с Полом договорились встретиться после работы на смотровой площадке Ар-си-эй-билдинг. Он сказал, что хочет кое о чем меня попросить. О чем? Этот вопрос мучил меня весь день. Я уже вызвалась выступить в качестве поручителя для Рины, так что речь шла явно не о визе. Мы часто встречались на площадке, чтобы полюбоваться звездами в телескоп, но я чувствовала, что на этот раз Пол не станет рассказывать мне о Малой Медведице. Он уже намекал, что неплохо бы нам сыграть на одной сцене.

Может, подвернулась одноактная пьеса? Что-нибудь на Офф-Бродвее? Я бы рассмотрела такое предложение.

На площадку я, как обычно, поднялась раньше Пола.

Три медсестры, съежившись, сидели на садовых стульях в центре площадки. Потом они по очереди фотографировали друг друга на фоне вывески: «Фото на смотровой площадке – доказательство вашего визита на Ар-си-эй-билдинг». По периметру шла металлическая ограда высотой всего в один локоть. Под нами лежал Манхэттен, к востоку протекала Ист-ривер, а Центральный парк на севере напоминал бурый бугорчатый ковер сарух. К югу от нас возвышался Эмпайр-стейт-билдинг, а на западе доки Пятнадцатой улицы врезались в Гудзон, пришвартованные корабли ожидали своего выхода в море. Ниже смотровой площадки на фоне черной крыши «Мейсиса» в сумерках отчетливо читался написанный белыми буквами лозунг: «Мейсис. Разумно быть экономным».

Появился Пол с букетом ландышей.

– Сейчас еще рано, но я подумал, ты не будешь против.

Естественно, я поняла, что он имеет в виду французскую традицию дарить любимым ландыши на первое мая. Я взяла букет и вдохнула сладкий цветочный аромат.

– Надеюсь, следующий май мы вместе встретим в Париже, – добавил Пол.

Я заправила букетик в декольте платья. Холодные стебли прикоснулись к груди.

– Нью-Йорк в начале мая прекрасен…

Я запнулась.

Как можно было не заметить? Его костюм. Он одет строже, чем обычно. Темно-синий пиджак, в кармане красный шелковый платок. Он уезжает?

– Шикарно выглядишь, – сказала я. – Белые фланелевые брюки. Некоторые так одеваются перед отъездом.

Теперь уже поздно умолять его остаться. И почему я раньше не заговорила об этом?

Пол показал на гавань.

– Отплываю на «Грипсхольме». В семь тридцать.

От слез защипало глаза.

– Это шведский корабль?

– Международный Красный Крест согласился захватить меня с собой. Все благодаря Рожеру. Сначала зайдем в Гётеборг, а потом возьмем курс на Францию. Следовало бы раньше тебе сообщить, но я сам только недавно узнал.

– Ты не можешь сейчас уехать. Там ведь кругом немецкие подводные лодки. Это определенно небезопасно. Вы для них – легкая мишень. А как же виза для Рины?

– Рожер сказал, можно с таким же успехом прождать еще месяц.

– Но если он позвонит в Вашингтон…

– Ки, не стоит рассчитывать на чудо. Ты же понимаешь – ситуация ухудшается.

– Ты нужен мне. Это разве не важно?

– Кэролайн, я хочу поступить правильно. Это нелегко.

– Может, все-таки подождешь, вдруг ситуация переменится?

– Рожер сказал, что будет продолжать попытки. Отсюда действовать легче, но мне нужно уехать. Половина родственников Рины уже покинули Париж.

Я прижалась щекой к пиджаку Пола:

– Ты все еще ее любишь…

– Дело не в этом. Я бы остался с тобой, но разве я смогу спокойно сидеть в своем номере в «Уолдорфе», когда у меня на родине ад кромешный? Ты бы не смогла.

Неужели действительно уезжает? Нет, это все шутка какая-то. Сейчас он засмеется, и мы пойдем есть пироги в «Автомат».

Солнце ушло за горизонт, сразу похолодало, и Пол обнял меня. Его тепло – это все, что мне было нужно, чтобы не замерзнуть.

Даже с высоты семидесятого этажа можно было подробно разглядеть корабли в доках на Пятнадцатой улице. «Нормандия» все еще стояла на своем месте. «Иль-де-Франс». Только «Грипсхольм» с поднятым флагом Швеции приготовился выйти в море. Ветер гнал вверх по реке рваный дым из труб корабля.

Я посмотрела на восток. Атлантика – самая опасная часть пути, там у них не будет защиты с воздуха. Война только началась, а немецкие подводные лодки, получившие приказ не допустить помощь в Англию, уже затопили несколько союзных кораблей. Я живо представила, как они, будто барракуды, подстерегают своих жертв посреди океана.

Пол взял мои руки:

– Но я тебя вот о чем хочу спросить: когда все это закончится, ты приедешь в Париж?

У меня в мозгу замелькали картинки: мы в «Два Маго» на Сен-Жермен-де-Пре. Сидим за столиком под зеленым навесом и наблюдаем за проходящими мимо парижанами. Он заказал кофе по-венски, я – со сливками. Вечереет, и мы заказываем по рюмочке «Хеннесси». Или шампанское с малиновыми пирожными. И болтаем о его театральной карьере. Наша одноактная пьеса.

– А Рина как к этому отнесется?

Пол улыбнулся:

– Она будет в восторге. Может, даже присоединится к нам с одним из своих кавалеров.

Ветер отхлестал по щекам и вихрем поднял волосы.

Пол поцеловал меня в губы.

– Обещай, что приедешь. Больше всего я жалею, что не успел сокрушить твои моральные устои. – Он улыбнулся и обнял меня за талию. – Это надо исправить.

– Да, конечно приеду. Но только если ты будешь писать. Длинные подробные письма с описанием каждой минуты твоего дня.

– Я не мастер писать, но буду стараться.

Он снова поцеловал меня. Я забыла обо всем на свете и пребывала вне времени и пространства, пока Пол не отпустил меня.

– Проводишь?

– Нет, постою еще тут.

Просто уходи. Не мучай меня.

Пол прошел к выходу с площадки, оглянулся и, махнув рукой, скрылся за дверью.

Не знаю, сколько еще я простояла, облокотившись на перила и глядя на закат.

Я представляла, как Пол в такси подъезжает к большому лайнеру. Люди досаждают ему просьбами об автографе. Хотя он, скорее, будет раздосадован, если там никого не окажется. Шведы вообще знают, кто такой Пол Родье? Не будет у нас никакой одноактной пьесы. Во всяком случае, в обозримом будущем.

– Мы закрываемся, – крикнул от дверей охранник, потом подошел ко мне и участливо спросил: – Куда уезжает ваш парень, мисс?

– Домой во Францию.

– Во Францию? Хм. Надеюсь, доберется.

Мы оба посмотрели в сторону океана.

– Я тоже.


Утро десятого мая ничем не отличалось от всех предыдущих. К десяти, судя по шуму за дверью, стало понятно, что в приемной полно посетителей. Я готовилась – наводила порядок в ящиках своего стола. Все, что угодно, только не думать о Поле.

– Вот еще открытки от твоих друзей по переписке. – Пиа бухнула на стол пачку писем и открыток. – И прекращай таскать у меня сигареты.

День выдался чудесный, но даже легкий бриз, который шуршал за окном листвой вязов, не мог поднять мне настроение. Самые чудесные дни было еще тяжелее прожить без Пола. Я просмотрела почту в надежде наткнуться на его письмо. Доставка почты через океан занимала как минимум неделю в один конец, так что шансы, естественно, были невелики, но я все равно просматривала почту, как гончая, напавшая на след лисы.

– Ты читаешь мои письма? – возмутилась я.

– Кэролайн, это открытки. Открытку кто угодно мог сто раз прочитать. Если кого-то вообще интересуют сиротские приюты во Франции.

Я просмотрела открытки. Замок Шомон. Замок Масжелье. Вилла Ла-Шене. Все некогда величественные особняки и замки Франции были отданы под сиротские приюты. Они присылали мне подтверждения о получении моих благотворительных посылок. Я тешила себя мыслью, что брусок ароматного мыла, пара чистых носков и пара сшитых мамой вещей, аккуратно упакованные в коричневую бумагу, по


убрать рекламу







радуют осиротевшего ребенка в приюте.

Открытки я приколола к моей информационной доске, на которой уже красовалось множество фотокарточек французских детишек. На одной темноволосая девочка с ангельским личиком держала листок бумаги с надписью: «MERCI BEAUCOUP, CAROLINE!» На другой дети позировали на пленэре. Один стоял у мольберта, остальные, все примерно одного возраста, сидели на складных стульчиках под липой и делали вид, что читают книжки. Я решила, что это фото сделала директриса приюта Сент-Филипп – мадам с мелодичным именем Бертильон. Приют находился в Медоне в десяти километрах к юго-западу от Парижа. Мы с мадам Бертильон стали друзьями по переписке. Она баловала меня забавными историями о детях и рассказами о том, как они благодарны за мои посылки. В этот раз тоже пришло письмо от мадам Бертильон. К нему прилагался рисунок цветными мелками: замок Сент-Филипп с внушительным каменным фасадом золотисто-красного цвета, а над трубой – завитки дыма, похожие на глазурь на кексе. Я приколола рисунок к своей доске.

А что, если усыновить одного из этих сирот? Или удочерить?

Наш дом в Коннектикуте, который мы называли «Хей», был настоящим раем для детишек. Мама до сих пор поддерживала порядок в моем игровом домике на лугу, в котором была даже дровяная печка. Если в моей жизни появится ребенок, мне будет кому передать свое богатство. Любимую круговую чашу прабабушки Вулси. Наш чудесный стол на утиных лапках. Мамино серебро. Но я отказалась от этой мысли, потому что понимала, что не стану растить ребенка одна. Я слишком хорошо знала, каково это – расти без отца, и не забыла мучительную пустоту, которую так отчаянно старалась заполнить моя мама. Когда в школе проводили День отца, я всегда притворялась, будто заболела. Боролась со слезами, видя, как папы с дочками, держась за руки, идут по улице. И еще постоянно изводила себя за то, что не попрощалась с отцом.

Последним в стопке лежало письмо, написанное на тонкой почтовой бумаге. Красивый почерк, на штемпеле можно было разобрать: «Руан».

Пол.

Как я узнала, что письмо от Пола, если никогда не видела его почерк? Наверное, ему просто подходил именно такой почерк.

Дорогая Кэролайн, 

раз уж ты сказала, что не мастер ждать, пишу тебе не откладывая. Здесь столько всего происходит. Руан на удивление трезво отнесся к этой «Странной войне», но многие уже уехали, включая наших соседей, которые накануне вечером увезли свою бабушку в детской коляске. Те, кто остался, надеются на лучшее. Я веду переговоры о новой постановке в Париже. «Конец – делу венец». Можешь в это поверить? Шекспир. Думаю, сказывается твое благотворное влияние. 

Рине, видимо, придется закрыть магазин – мало тканей и галантереи. Но с ней все будет хорошо. Отец Рины курит листья подсолнуха, табака просто не достать. 

Надеюсь, ты сочтешь это письмо подробным. Мне пора идти собирать диппочту. Замолви за нас словечко перед Рожером. Часто думаю о тебе. О том, как ты там работаешь. Не позволяй Рожеру давить на себя. Помни – ты ему нужна. 

Люблю и жду встречи, 

Пол. 

P. S. Сегодня во сне видел тебя на сцене. Здесь, в Париже. В самой «горячей» версии «Сон в летнюю ночь», и ты играла ангела. Это о твоей театральной карьере? Или о том, как я по тебе скучаю? Мои сны всегда сбываются. 

Пол добрался до дома. Он в Руане. Он уцелел – это главное.

Для человека, живущего сценой и словом, Пол написал очень краткое письмо, но это лучше, чем ничего.

«Новая постановка? Может, во Франции еще все уляжется. Может, их продюсеры видят ситуацию лучше, чем мы тут, на другом конце света. И сон! Он действительно по мне скучает».

Среди французских газет, которые передавал мне Рожер, я отыскала «Лё петит паризьен». Газета была старая, но это не уменьшало ее ценности.

На первой странице главная новость дня: «РЕЙХ В СКАНДИНАВИИ! БРИТАНСКИЕ ВОЙСКА СРАЖАЮТСЯ НА СУШЕ И НА МОРЕ. НЕСМОТРЯ НА БОЛЬШИЕ ТРУДНОСТИ, ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ УСПЕХИ В НОРВЕГИИ».

У меня улучшилось настроение. Да, Америка не хотела ввязываться в войну, но зато британцы не отступали, даже несмотря на бомбардировки люфтваффе. Возможно, Гитлер все-таки не войдет во Францию.

В надежде найти хоть какое-то объявление о новой постановке Пола, я внимательно изучила театральную страницу. Ничего о Шекспире, зато обнаружилось маленькое объявление о магазинчике Рины. Простенький черный квадрат в рамке из жемчужин: «Les Jolies Choses. Lingerie et sous-vêtements pour la femme de discernement». Магазин нижнего белья для искушенных женщин?

В дверях появился Рожер. Галстук скособочен, на рубашке кофейные «пятна Роршаха».

– Ки, плохие новости. Гитлер напал на Францию, Люксембург, Нидерланды и Бельгию одновременно. Только что передали. Боюсь, дальше – хуже! – выпалил он и исчез.

Я кинулась за ним. Рожер метался из угла в угол в своем кабинете.

– Рожер, господи! Ты звонил в Париж?

Вращающийся вентилятор прогнал струю воздуха сначала по одной половине комнаты, потом по второй. Кто-то привязал к нему красную ленточку, и она трепыхалась, как нацистский флаг.

– Телефоны отключены, – ответил Рожер. – Нам остается только ждать.

Никогда прежде не видела, чтобы ему было страшно.

– А как же Линия Мажино?

– Похоже, Гитлер ее обошел. Или перешагнул. Он вторгся через Бельгию.

– И что будет делать Рузвельт?

– Вероятнее всего – ничего. У президента нет выбора. Он будет вынужден признать любое правительство, которое представит ему Франция.

Пиа с наушниками на шее подошла к двери в кабинет Рожера.

– Я пыталась дозвониться отцу в Париж, но не смогла пробиться. Мне надо домой.

– Пиа, сейчас ты никуда не можешь поехать, – возразил Рожер.

– Я не могу здесь оставаться.

– Не глупи, сейчас нельзя просто взять и уехать, – вмешалась я.

Пиа стояла, безвольно опустив руки, и вдруг разрыдалась.

Я обняла ее за плечи:

– Дорогая, все будет хорошо.

К моему немалому удивлению, Пиа обняла меня в ответ.


Четырнадцатого июня немцы заняли Париж, и спустя восемь дней Франция капитулировала.

Мы с Пиа стояли в кабинете Рожера и слушали радиорепортаж о том, как нацисты маршируют под Триумфальной аркой. Франция была разделена на две зоны: северная, оккупированная солдатами вермахта, и так называемая свободная зона на юге. Маршал Филипп возглавил новую Французскую республику, или «режим Виши», в южной зоне, которую большинство считало марионеточным государством нацистов.

– Что теперь будет с нашим офисом? – спросила Пиа.

– Не знаю, – ответил Рожер. – Остается запастись терпением и делать для наших людей здесь, в Америке, все, что в наших в силах. Связи у нас нет.

– А британцы могут помочь?

– Уже помогают, – отрезал Рожер. – Только что передали – немецкие бомбардировщики усилили активность над Ла-Маншем.

Нам повезло, что Рожер поддерживал хорошие отношения с нашими соседями по Рокфеллер-центру в Интернешнл-билдинг и Бритиш-билдинг, или, как их называла Пиа, с «британскими друзьями-шпионами». А те, в свою очередь, щедро делились с ним секретными сведениями.

Прошел звонок по персональной линии Рожера. Пиа сняла трубку:

– Кабинет Рожера Фортье. О да. Она здесь. Оставайтесь на связи.

Пиа протянула мне трубку:

– Это Пол.

– Как ему это удалось? – удивился Рожер.

Я схватила трубку:

– Пол?

У меня перехватило дыхание.

– У меня всего минута, – сказал он.

Голос его звучал так отчетливо, словно он говорил из соседней комнаты. Я заткнула пальцем свободное ухо.

Неужели действительно он?

– Кэролайн, как же приятно слышать твой голос.

– Пол, господи! Мы только что узнали. Как тебе удалось дозвониться?!

– Мой друг в посольстве посодействовал. Ты не представляешь, что тут творится. Гитлер будет здесь, это вопрос времени.

– Я могу попросить Рожера поторопиться с визами.

– Даже не знаю. Тут скоро все накроется.

– Что еще я могу для тебя сделать?

– Мне надо спешить. Я просто хотел, чтобы ты… – В трубке что-то защелкало. – Кэролайн? Ты меня слышишь?

– Слышу, Пол.

– Кэролайн?

– Пол, не бросай меня!

Связь прервалась.

Я секунду послушала зуммер и положила трубку. Мы ждали, когда снова зазвонит телефон. Рожер и Пиа стояли руки по швам и не сводили с меня глаз. Я хорошо помнила такие взгляды. Жалость. Как в тот день, когда умер папа.

– Если он еще дозвонится, сразу переключу на тебя, – пообещала Пиа.

Пока я шла обратно к себе, меня преследовало жуткое чувство, что это был последний раз, когда я разговаривала с Полом.

Глава 11

Кася

1940–1941 годы 

 Сделать закладку на этом месте книги

Я не успела ответить Зузанне, дверь ударом ноги сорвали с петель, и три чернорубашечника перешагнули через нее и ворвались в будку. Один рывком поднял Петрика с пола, другие за руки вытащили меня наружу. Монеты из кассы разлетелись по всей будке.

– Мы просто заглянули на минутку, – пытался объяснить эсэсовцам Петрик. – Она моя девушка. Вы что-то перепутали!

Его девушка?

Эсэсовцы молча потащили нас за собой. Я высматривала в толпе маму.

Где же она?

– Пожалуйста, отпустите, у меня есть деньги, – просил Петрик.

Эсэсовец ударил его дубинкой по скуле. Петрика! По его прекрасному лицу!

Эсэсовцы волокли нас вдоль очереди, люди глазели на эту картину и перешептывались. Я оглянулась и увидела эсэсовца, который следил за мной до кинотеатра. Он вел Зузанну и Луизу.

Мама прорвалась сквозь толпу и побежала за нами. Ее лицо испугало меня даже больше, чем все происходящее. Я лишь один раз в жизни видела такой обезумевший взгляд – трамвай сбил лошадь, и она умирала прямо на улице. Мама прижимала к груди пакет с моим бутербродом.

– Мама, иди домой! – крикнула я.

– Прошу вас, вы взяли не тех людей, – умоляла мама эсэсовцев.

– Преступники, – констатировала одна женщина в очереди.

– Они ничего не сделали! – возразила мама толпе, и глаза у нее были как у той лошади. – Это моя дочь. Я работаю медсестрой в больнице.

Мама попыталась еще что-то объяснить, а потом побежала за нами и на бегу умоляла эсэсовцев отпустить нас.

Им это надоело, и один из них сказал:

– Если ей так хочется, пойдет с нами.

Он схватил маму за руку, отобрал у нее бутерброд и кинул его какой-то немке в очереди.

– А кто же будет продавать нам билеты? – спросила еще одна фройляйн.

– Зачем вам билеты? Идите в зал, сегодня сеанс бесплатный, – ответил ей эсэсовец.

Немцы в очереди неуверенно топтались на месте, эсэсовцы потащили нас дальше, а в вечернем воздухе трубы грянули «Хорста Весселя».


В Люблинском замке нацисты разделили женщин и мужчин, а на следующий день отвезли нас в грузовиках на станцию. Многие арестанты совали конвоирам письма и деньги. Мама тоже сунула одному письмо.

– Прошу вас, я немка. Вы можете передать это обершарфюреру Леннарту Флейшеру?

Она дала конвоиру какие-то деньги, а тот, не глядя, сунул их и письмо в карман. У конвоиров не было времени на такие мелочи, они просто гнали нас вперед.

Фамилия Леннарта Храброго – Флейшер? Флейшер – значит мясник. Что ж, ему подходит.

Меня, маму, Зузанну, Луизу и еще как минимум сотню женщин загрузили в вагон-ресторан – только теперь там отсутствовали столы – и заперли двери. Окна были зарешечены, а в углу вместо туалета стояло жестяное ведро.

Я узнала несколько девушек из моего старого скаутского отряда, а среди них и совершенно ошалевшую Янину Грабовски.

Гестаповцы пришли за ней на Липовую улицу?

У меня сердце упало, когда я увидела миссис Микелски с маленькой дочкой на руках. Их забрали после того, как гестаповцы поймали мистера Микелски, когда он распространял подпольные газеты. Их дочке Ягоде было всего два годика. Имя очень шло малышке, потому что она действительно была похожа на белокурую ягодку.

Через несколько часов пути поезд сделал короткую остановку в Варшаве, а потом, постепенно набирая скорость, поехал дальше. Ситуация была настолько кошмарной, что все молчали.

Когда стемнело, я пробралась на место у окна и принялась разглядывать сквозь решетку пролетающий мимо лес и залитые лунным светом поля. Деревья стояли очень близко друг другу, и эта картина почему-то вселяла в душу тревогу.

Миссис Микелски заснула, а мы с Луизой по очереди держали на руках Ягоду. Малышка была в одной пижамке, и мы прижимали ее к себе, чтобы поделиться теплом. Забота о девочке не смогла отвлечь Луизу, и она начала себя накручивать.

– Как теперь мама без меня? Я всегда помогаю ей с выпечкой.

– Не волнуйся. Ты скоро вернешься домой. Нас долго не продержат.

– А Петрик? – не унималась Луиза. – Он тоже в этом поезде?

Вагон накренился направо, и экскременты перелились через край ведра. Две женщины, которые сидели на полу рядом с ведром, завизжали и вскочили на ноги.

– Откуда мне знать, – проворчала я. – Говори тише – люди спят.

– А нам разрешат писать письма?

– Лу, не знаю. Там посмотрим. Все будет хорошо.

Миссис Микелски подошла забрать дочку. Поезд раскачивался, словно какая-то жуткая люлька, и большинство наших товарок уснули. Луиза пристроилась ко мне возле окна. Мама с Зузанной спали на полу в углу вагона. Сестра, как ребенок, положила голову маме на плечо и поджала под себя ноги. Это было так мило, я даже ими залюбовалась.

Спустя какое-то время Луиза поменялась местами с Зузанной и наконец заснула. Поезд мчался в Германию, а меня одолевали мои личные демоны.

Как я могла допустить, чтобы нас всех арестовали?

Одно дело – пострадать из-за собственной глупости, но потащить за собой всех, кого любишь, – это совсем другое.

И зачем я пошла в кинотеатр? Нас всех взяли из-за того, что я расслабилась. Нас отдадут под суд? Если да, то осудят только меня, понятно же, что другие ничего не сделали. А Петрик? Его уже расстреляли?

Все знали, что нацисты расстреливали людей во дворе замка.

Меня всю трясло.

А где сейчас папа? Надо прямо сейчас выбраться из этого поезда. Потом точно будет поздно.

Я отодвинула защелки на оконной раме. Несмотря на то что была ночь, я хорошо видела очертания пролетавших мимо елей. По мере того как мы уезжали дальше на запад, воздух становился холоднее.

– Твоя очередь спать, – прошептала Зузанна.

– Надо выбираться отсюда.

– Кася, держи себя в руках.

Но я уже не могла успокоиться.

– Здесь нечем дышать. Мне надо на воздух.

У меня было такое чувство, будто кто-то схватил меня за горло и начинает душить.

– Прекрати, ты разбудишь Луизу, – одернула меня сестра. – Ей и так плохо.

Я согнулась пополам.

– Я умираю.

Зузанна взяла меня за руку и нащупала кончиками пальцев запястье.

– Пульс учащенный. У тебя приступ паники. Дыши. Глубокий вдох. И выдох.

Я набрала полную грудь воздуха.

– Кася, посмотри на меня. Продолжай дышать. Не останавливайся. Это может занять минут десять.

Все-таки хорошо, когда у тебя сестра разбирается в медицине. Приступ паники действительно пошел на спад через десять минут.

Спустя еще несколько часов мы проехали через Познань и плавно свернули на север. Утреннее солнце подсвечивало деревья, листва, чем дальше мы ехали, все больше окрашивалась в красный и желтый цвета. Я задремала, прислонившись щекой к холодной решетке, но, когда поезд начал тормозить, сразу проснулась.

К окну подошла Луиза и еще несколько женщин.

– Что там? – спросила Луиза.

Поезд въехал на станцию. Долго и пронзительно просвистел свисток.

Мама протолкалась ближе ко мне.

– Что ты видишь?

Я взяла ее за руку:

– Написано «Фюрстенберг-Мекленбург».

На платформе стояли здоровенные блондинки в черных плащах с капюшоном поверх серой формы. Одна бросила под ноги окурок и раздавила его сапогом. Некоторые держали на поводке овчарок. Собаки явно ожидали наш поезд, они смотрели на проезжающие мимо вагоны, как будто хозяина встречали после долгой разлуки.

Не первый раз встречают поезд с заключенными?

Женщина у меня за спиной вытянула шею, чтобы лучше разглядеть платформу.

– Германия.

Свисток просвистел во второй раз. Луиза вскрикнула, а у меня снова возникли проблемы с дыханием.

Мама крепче сжала мою руку.

– Наверное, трудовой лагерь.

– Вон, виден церковный шпиль, – сказала я.

Мысль о том, что местные немцы по воскресеньям распевают гимны в церкви, успокаивала.

– Богобоязненные люди, – пробормотала какая-то женщина.

– Фюрстенберг? – переспросила миссис Микелски. – Я слышала о таком. Это курорт!

– Будем хорошо работать, и с нами ничего не случится, – добавила мама.

Поезд остановился, и я, чтобы не потерять равновесия, двумя руками схватилась за решетку.

– По крайней мере, они знают заповеди.

Мы и представить себе не могли, насколько далеки от истины. В то утро, спускаясь из вагона на платформу, мы спускались прямиком в ад.

Глава 12

Кэролайн

1941 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

Ситуация во Франции становилась все безнадежней. С начала весны каждое утро к десяти в приемной консульства народу было битком, а в моем расписании – ни одной свободной минуты. Нацисты заняли Париж, а французы в Нью-Йорке погрузились в бездну отчаяния и зачастую испытывали серьезные финансовые затруднения, от которых мы были не в силах их избавить. Рожер заставил меня поклясться, что не буду оказывать им помощь из своих средств, так что максимум, что я могла предложить, – шоколадную плитку и «жилетку», чтобы поплакаться.

Как-то утром я начала собирать посылку для сирот, поставив одну из обувных коробок Бетти на стол. Вестей от Пола больше не приходило. Чтобы отогнать мрачные мысли и заглушить боль в груди, я старалась занять себя по максимуму.

– У тебя все расписание забито, – сообщила Пиа и бухнула стопку папок на мой стол. – Первыми идут твои друзья из высшего общества, которые не понимают слова «нет».

– Подобная характеристика не поможет опознать, кто там.

– Не знаю. Прис какая-то там и ее мать.

Присцилла Хафф. Длинноногая блондинка, училась в Чапине на класс младше меня. Безупречная в синем костюме от Мейнбохера, она была на редкость приветлива. Электра Хафф – чуть менее нарядная копия дочери – вошла следом и закрыла за собой дверь.

– Кэролайн, дорогая, какой у тебя элегантный маленький кабинет, – защебетала миссис Хафф.

– Я хочу усыновить французского ребенка, – заявила Присцилла таким тоном, будто заказывала «Шатобриан» в «Сторк клаб». – Я бы даже двойняшек взяла.

– Присцилла, у нас существует список желающих усыновить детей, ожидающих усыновления. Но Пиа поможет тебе с бумагами, и от тебя потребуется подпись мужа.

– Как поживает Рожер Фортье? – полюбопытствовала миссис Хафф. – Ваш босс – такой милый мужчина.

– Кэролайн, в том-то все и дело, – объяснила Присцилла, – я не замужем.

– Пока, – вставила миссис Хафф, разглядывая фотокарточки в серебряных рамках на каминной полке. – Рассматриваются две кандидатуры.

– Присцилла, для усыновления требуются два родителя.

– У мамы великолепный французский. И я бегло разговариваю.

Присцилла отвечала требованиям касательно французского языка. Она ежегодно обходила меня на конкурсе французских эссе. Немалую роль сыграл и тот факт, что их повар на каждое Рождество готовил для нашего класса изысканный bûche de Noël[23], а единственная судья на конкурсе – наша «француженка» мисс Бенгоян – была известной сладкоежкой.

И почему мне так хочется закурить?

– Понимаю, Присцилла, но правила не я устанавливаю. Ты ведь догадываешься, что каждый из этих детей пережил трагедию? Даже двоим родителям с ними придется непросто.

– Значит, ты посылаешь сироткам посылки, но отказываешь им в идеальном доме? Я могу предложить ребенку все самое лучшее.

Возможно. Пока на горизонте не замаячит что-то более интересное.

– Извини, Присцилла, но у меня на утро назначено еще несколько встреч. – Я подошла к шкафу с документами.

– Я слышала, ты сама усыновляешь ребенка, – не сдавалась Присцилла.

– Сейчас такие времена – много чего можно услышать.

– Похоже, некоторые могут позволить себе не соблюдать правила, – заметила миссис Хафф и подтянула перчатку.

– Миссис Хафф, я потеряла отца в одиннадцать лет. Расти без отца – тяжелое испытание. Я бы так с ребенком не поступила.

– Тяжелее, чем вообще без родителей? – спросила Присцилла.

Я резко задвинула ящик с папками.

– Боюсь, это бессмысленный спор. Не так уж и много французских детей ждут усыновления.

Присцилла надула губы, а я с трудом подавила желание придушить ее на месте.

– А я думала, в Америку каждый день прибывают корабли с сиротами, – проговорила она.

– Вообще-то, это не так. После того как «Бенарес»…

– Что еще за Бенарес? – перебила меня Присцилла.

Миссис Хафф потянулась к своей сумочке:

– Если дело в деньгах… Я слышала, вам с матерью пришлось уйти из «Мидоу-клаб»…

Я снова села за стол.

– Миссис Хафф, мы продали дом в Саутгемптоне и проводим лето в Коннектикуте, так что членство в клубе нам теперь ни к чему. И, Присцилла, ты не сможешь просто купить ребенка за деньги. Если ты иногда читаешь газеты, то должна знать, что «Город Бенарес» – британский пассажирский корабль. Он перевозил сто английских детей, которых родители отправили в Канаду, чтобы уберечь от бомбардировок Лондона. На пути из Ливерпуля в Галифакс, Новая Шотландия…

Миссис Хафф уперлась руками в стол и подалась вперед.

– Кэролайн, нас интересуют французские дети.

– На четвертый день пути дети в возрасте от четырех до пятнадцати лет переоделись в пижамы и готовились лечь спать… – Я почувствовала, что вот-вот разревусь.

Присцилла скрестила руки на груди:

– Какое отношение это имеет к усыновлению ребенка из Франции…

– Присцилла, корабль затопила немецкая подводная лодка. Семьдесят семь детей из ста утонули. В связи с этим на данный момент программы по эвакуации детей приостановлены. Так что, леди, вы уж извините, но сегодня вы себе ребенка не купите. А теперь я вынуждена просить вас покинуть мой кабинет. На случай, если вы не заметили, я занята, а в приемной – очередь.

Присцилла проверила швы на чулках.

– Кэролайн, ни к чему грубить. Мы просто хотим помочь.

Тут в дверь очень вовремя постучалась Пиа. Она проводила мать и дочь Хафф, так что они счастливо разминулись с Рожером, который появился у меня на пороге сразу после их ухода.

– Кэролайн, радуйся, я выбил для тебя допуск к информации повышенной секретности.

Я выдвинула ящик стола и начала укладывать в ряд новые батончики «Хершис». Мне очень не хотелось, чтобы он заметил, как у меня дрожат руки.

– Зачем?

– Мы знаем, что по всей свободной зоне организованы транзитные лагеря для иностранных граждан. В основном туда сгоняют евреев, но не только. Теперь поступила информация о том, что их перемещают в лагеря на территории Польши и в другие места. Я и подумал, может, ты этим займешься.

Я развернулась и посмотрела на Рожера:

– Чем именно?

– Нужно выяснить, куда их перемещают. Кого. В каком количестве. И за что они были арестованы. Я устал говорить людям, что не в курсе, где их родные и близкие.

– Рожер, разумеется, я этим займусь.

Это означало, что я получу место в первом ряду. Теперь я и без «Нью-Йорк таймс» смогу узнавать новости о событиях в Европе, и, возможно, среди прочего всплывет какая-то информация о Поле.

– Неудобно просить тебя, мы ведь тебе не платим.

– Даже не думай об этом. Мы с мамой в полном порядке.

Правда заключалась в том, что, хоть папа и оставил нам средства, мы все равно вынуждены были жить экономно. У нас имелись кое-какие доходы и кое-какие активы, которые можно было продать. И потом – у нас еще оставалось мамино серебро.

В тот день, как только мы закрылись на обед, я бегом спустилась в книжный магазин «Librairie de France» неподалеку от Ченнел-гарденс и взяла у них на время все атласы, какие смогла найти. После чего вернулась в офис и погрузилась в абсолютно новый для меня мир секретных данных: фотографий британской разведки и не подлежащих оглашению документов.

Пиа завалила мой стол папками, и я начала собирать информацию о лагерях. Транзитные лагеря в свободной зоне. Гюрс. Ле-Верне. Аржель-сюр-Мер. Агд. Де Миль. Подробные фотографии лагерей вселяли тревогу, разглядывая их, я чувствовала себя какой-то извращенкой, которая подглядывает за соседями на заднем дворе.

Раскладывая информацию о лагерях по папкам, я вскоре обнаружила, что, кроме транзитных, существуют лагеря совершенно другого назначения.

Концентрационные.

Я прикрепила на стену в офисе карту и втыкала булавки в те места, где мы находили новые лагеря. Рожер снабжал информацией, а я переносила ее на карту. Вскоре красные булавочные головки на территории Южной Австрии, Польши и Франции стали похожи на сыпь от пурпурной лихорадки.

Проходили недели, месяцы, а вести от Пола отсутствовали. Во Франции хозяйничали нацисты, так что нетрудно было представить самый худший вариант из возможных. Рожер получал новости из-за границы. Поначалу французы заняли выжидательную позицию. Лучшие столики в ресторанах предоставлялись только офицерам вермахта. Парижане решили этого не замечать. Париж уже бывал оккупирован, и они, похоже, надеялись, что и в этот раз все закончится без особых потерь.

А нацисты, недолго думая, подмяли под себя лучшие мясные и винные магазины и объявили о своих планах передислоцировать всю модную индустрию Парижа в Гамбург. И вот после этого и после того, как нацисты принялись проводить облавы и задерживать ни в чем не повинных французов, мы стали получать донесения о том, что в Париже начали возникать группы сопротивления. Участники Сопротивления распространяли антифашистские листовки и организовали подпольную сеть для эффективной разведки. Меньше чем через неделю после первых донесений пошли сообщения об активной подпольной деятельности по всей Франции.


Я ни на день не забывала о своем плане помощи детям-сиротам и всегда могла положиться на маму в этом деле. Как-то вечером я вытащила все содержимое гардеробов из гостевых комнат с целью найти то, что можно распороть и перекроить в детские вещи. А мама тем временем использовала немногие отрезы ткани, которые были у нас в наличии.

Обстановка в комнате для гостей являла собой забавную комбинацию стилей от мамы и от папы. Дело в том, что когда-то эта комната была кабинетом отца, и, соответственно, в ней сохранилась мужская атмосфера – обои в полоску и крашенный под черное дерево стол. Но после отца комнату заняла мама, и в ней сразу появились все признаки пошивочной мастерской: кругом разбросаны выкройки на кальке, стоят манекены разных размеров, хотя, увы, с годами исчезли манекены с осиной талией.

Я притащила в комнату кучу сумок и шерстяные вещи с благотворительных базаров. Сама я шить никогда толком не умела, что хорошо хотя бы для осанки, а вот мама всегда была рукодельницей. Она сидела, склонив голову над швейной машинкой, и свет настольной лампы подчеркивал белизну ее волос на фоне старой черной машинки «Зингер». Когда умер папа, мамины волосы палевого оттенка буквально за ночь обрели цвет английской соли. Мама коротко подстриглась, отказалась от косметики, а в одежде отдавала предпочтение костюмам для верховой езды. Вообще-то, она всегда любила лошадей и со скребницей в руке чувствовала себя комфортнее, чем с серебряным гребнем, но мне было грустно оттого, что такая красивая женщина поставила на себе крест.

Мы занимались делом и слушали новости по радио.

Девятнадцатое апреля 1941 года. Пока Белфаст и Северная Ирландия приходят в себя после налетов люфтваффе, Лондон подвергся самой массированной с начала войны бомбардировке. Германские войска вошли в Грецию. Премьер-министр Греции Александрос Коризис покончил с собой. Британия начала эвакуацию греков. 

– О, выключи ты это, Кэролайн! Сейчас так мало хороших новостей.

– Ну, мы хоть чуть-чуть да ввязались в эту войну.

Соединенные Штаты официально сохраняли нейтралитет, но наконец-то начали патрулировать Северную Атлантику.

– Подумать только – Гитлер разгуливает по руинам Парфенона, – проворчала мама. – И когда все это кончится?

Я поставила вспарыватель швов в жестяное ведерко, которое мама использовала для хранения ножниц и катушек, и почувствовала, как заскрипел металл. На дне ведерка еще оставался песок с пляжа в Саутгемптоне, где когда-то у маминой семьи был коттедж. Я живо представила картинку: мама и папа на этом чудесном пляже. Она – в черном купальнике, он, в костюме с галстуком, борется с газетой, которая складывается от ветра. А я вдыхаю соленый воздух. По вечерам в просторной гостиной, где на контрасте играют свет и тени, я лежу на диване, чувствую щекой прохладную обивку. Притворяюсь, будто читаю, а сама наблюдаю за тем, как они перекидываются в джин рамми, смеются и не сводят друг с друга глаз.

– Мама, давай съездим в Саутгемптон. Перемена обстановки – как раз то, что нам нужно.

Коттедж «Джин Лейн» к тому времени мы уже продали, но у Бетти там был дом.

– О нет, там теперь полно ньюйоркцев.

убрать рекламу







>

– Мама, ты сама из Нью-Йорка.

– Дорогая, давай не будем препираться.

После смерти отца мама перестала ходить на пляж – слишком много воспоминаний.

– Думаю, мы сейчас в любом случае не можем позволить себе уехать куда бы то ни было. Скоро похолодает, и сиротам понадобятся теплые вещи.

– А ты еще можешь посылать свои посылки по почте?

– Немцы агитируют за оказание помощи сиротам, и даже тем, кто в транзитных лагерях. Снижают свои издержки.

– Какие добрые эти боши.

Мама презрительно называла немцев на французский манер бошами, в переводе – башка. Это был ее маленький акт сопротивления.

Я вернулась к кровати и собрала охапку папиных шерстяных пиджаков.

Мама потянула один за рукав.

– Этот можно отрезать…

Я потащила пиджак к себе.

– Мама, мы не будем распарывать папины вещи. И потом, мы шьем вещи для детей, нам нужна ткань, которая не колется.

– Кэролайн, после смерти отца прошло больше двадцати лет, а верблюжья шерсть для моли – просто мечта.

– Вообще-то, я папины пиджаки для себя приберегаю.

Мне действительно шли отцовские пиджаки. Все из двухслойного кашемира, вигони или «ломаной саржи», а кожаные пуговицы – произведение искусства. И карманы с атласной подкладкой такие плотные, что рука в них погружается, как в воду. Плюс ко всему в пиджаке отца я чувствовала себя ближе к нему. Бывало, стоя на переходе в ожидании зеленого сигнала, нащупывала в швах крошки табака. А как-то раз нашла в потайном кармане мятный леденец в помутневшем целлофановом фантике.

– Кэролайн, ты не можешь хранить все его вещи.

– Так экономнее.

– Мы пока еще не в работном доме. Тебя послушать, так нам пора взяться за руки и распевать «Ближе, Господь, к Тебе». До сих пор мы как-то справлялись.

– Возможно, стоит сократить прислугу.

После смерти отца мама собирала нуждающихся, как иной маньяк коллекционирует ложки или китайский фарфор. Для меня стало обычным делом обнаружить в гостиной какого-нибудь бродягу, который почитывает «Гроздья гнева» с бокалом сладкого шерри в руке.

– Но, дорогая, у нас же нет ливрейных лакеев. Если ты имеешь в виду Сержа, то он член семьи. К тому же Серж – лучший повар в этом городе и, в отличие от многих, не пьет.

– А мистер Гарденер? – спросила я.

Наш садовник, с такой удивительной по совпадению фамилией[24], тоже был членом семьи. Гарденер, с его добрыми глазами, с коричневой и гладкой, как конский каштан, кожей, был с нами с той поры, как мы разбили сад в Вифлееме, незадолго до смерти папы. По слухам, его семья бежала в Коннектикут из Северной Каролины по «Подпольной железной дороге» с остановкой на «станции», которая когда-то располагалась в старой таверне «Бёрд» аккурат напротив нашего «Хей». Помимо природного дара выращивать античные розы, Гарденер обладал еще одним достоинством – он, не раздумывая, закрыл бы собой маму от пули. А мама закрыла бы его. Так что Гарденер был с нами навсегда, и мой вопрос носил риторический характер.

– Пара горничных нас не разорит, – продолжила мама. – Если хочешь сэкономить несколько пенни, пусть консульство оплачивает пересылку твоих посылок.

– Рожер со мной скидывается. Да и посылать мне в последнее время особенно нечего. Материала на одежду просто не купить.

– Дорогая, можно устроить благотворительное представление. Тебе наверняка понравится снова выйти на сцену, и костюмы у тебя есть.

Костюмы. Ярды ткани без проку рассыпаются в прах в старых кофрах, а ведь из них можно шить самую разную детскую одежду.

– Мама, ты – гений.

Я побежала в спальню и вытащила из гардероба чемодан с наклейками из городов, где я в свое время выступала. Бостон. Чикаго. Детройт. Питтсбург. Притащила чемодан в гостиную. Запыхалась.

Пора прекращать таскать сигареты у Пиа.

Мама при моем появлении расправила плечи:

– О нет. Кэролайн, только не это.

Я открыла чемодан и впустила в гостиную запахи кедра, старого шелка и театрального грима.

– Мама, это гениально.

– Дорогая, как ты можешь?

Мы постоянно собирали реквизит и костюмы. Шелковое боди, веер из китового уса от Тиффани. Но на деле мама шила все костюмы, в которых я выходила на сцену, – от «Двенадцатой ночи» в Чапине до «Виктории Реджины» на Бродвее. Оставлять себе костюмы было нельзя, но у меня сохранились те, что создавались для школьных спектаклей, а мама часто шила запасные костюмы для бродвейских постановок. И шила она их из самого лучшего бархата, из самых ярких шелков и тончайшего хлопка. А завершала каждую свою работу перламутровой пуговицей, которую мастерила из найденных на пляже Саутгемптона ракушек.

Пуговица, пришитая моей мамой, – пришита навеки.

– «Венецианский купец», – объявила я, вытащив из чемодана куртку и штаны из фиолетово-голубого бархата на подкладке из горчичного шелка. – Две рубашечки на двух карапузов. А что будем делать с подкладкой?

– Трусики?

– Гениально. – Я достала вышитое мелким жемчугом кораллово-розовое атласное платье. – «Двенадцатая ночь».

– Неужели тебе совсем не жалко такую красоту?

– Вообще не жалко. А если у тебя рука не поднимается, я сама распорю.

Мама выхватила у меня платье.

– Естественно, я все сделаю.

Дальше последовали бархатное платье цвета хереса «Амонтильядо», пелерина из искусственного белого горностая и алый шелковый плащ.

– «Конец – делу венец». – Я повыше подняла платье. Неужели у меня была такая тонкая талия? – Из плаща выйдет шесть ночнушек для мальчиков, а из платья – две курточки. А мехом подложим рукавички.

– Есть новости о твоем друге Поле?

– Никаких. Мы теперь даже газет из Франции не получаем.

Хотя мама интересовалась нашими отношениями, что называется, «по принципу необходимости ознакомления», она все-таки понимала, что Пол очень важен для меня. А в связи с тем, как развивались события во Франции, похоже, искренне за него волновалась.

– Его жена – хозяйка магазина одежды?

– Магазина белья, если быть точной. Называется Les Jolies Choses.

– Белья? – переспросила мама таким тоном, будто я поведала ей о том, что Рина жонглирует горящими томагавками.

– Да, мама. Бюстгальтеры и…

– Кэролайн, мне известно, что означает белье.

– Мама, не придирайся, пожалуйста.

– Что ж, даже если Пол уцелеет в этой войне, на мужчин не стоит полагаться.

– Я просто хочу знать, как он там.

Мама распорола шов на подкладке из атласа цвета лаванды.

– Эти французы, ну, ты знаешь, как это бывает. Дружба с женатым мужчиной – для них обычное дело, но…

– Мама, я просто хочу получить еще одно письмо.

– Вот увидишь – война закончится, и он постучит в твою дверь. Немцы наверняка пристроили его в какое-нибудь особенное место. Он ведь знаменитость, в конце концов.

Об этом я не подумала. Станут ли немцы выделять Пола среди прочих в связи с его известностью?

К утру мы завалили кровать в гостиной восхитительной детской одеждой. Мягкие курточки и брючки. Джемперы и шапочки.

Я оттащила все это на работу и свалила на стол Пиа, так как саму ее найти не смогла.


Спустя несколько недель в моем кабинете поселилось семейство из трех поколений Лебланков. Они как раз по очереди мылись в дамском туалете консульства, когда Рожер распахнул дверь в кабинет и замер на пороге. Ручку двери он не отпускал, а лицо у него было серым, как его рубашка. У меня сжалось сердце. Такое лицо – верный признак дурных новостей. Брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Я решила: пока он не закроет дверь, со мной все будет хорошо.

Рожер пригладил волосы:

– Кэролайн…

– Рожер, говори.

– У меня есть новости.

Я вцепилась в картотечный ящик.

– Просто скажи.

– Ки, боюсь, новости плохие.

– Мне лучше сесть?

– Думаю, да, – подтвердил Рожер и закрыл за собой дверь.

Глава 13

Кася

1941 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

Двери вагона открыли, а мы не могли сдвинуться с места.

– Все на выход! Живо! – крикнула конвоирша с платформы.

Они тыкали нас дубинками и били кожаными кнутами. Если вас не били кнутом, поверьте на слово – боль просто обжигает. Меня вообще до этого никогда не били, так что каждый удар был шоком. Но хуже всего – собаки. Они лаяли и клацали зубами так близко к моим ногам, что я чувствовала тепло их дыхания.

– Воняете, как свиньи, – бросила одна конвоирша. – Полячки. Ясное дело – все в дерьме.

Это меня просто взбесило. Дали нам одно маленькое ведро и теперь недовольны, что от нас пахнет?

В то воскресенье на рассвете нас быстрым шагом погнали через Фюрстенберг. Мы шли колонной по пять в ряд. С одной стороны от меня шла мама, с другой – миссис Микелски с Ягодой на руках. Я оглянулась. В ряду у меня за спиной шагали Зузанна и Луиза, глаза у них словно остекленели от ужаса, к которому нам вскоре предстояло привыкнуть. Фюрстенберг напоминал средневековую деревню из книжки сказок: дома с крышами из дерна, а в ящиках под окнами – красные петуньи. Все ставни были закрыты.

Немцы еще спят в своих теплых постелях? Одеваются перед походом в церковь? Я уловила в воздухе аромат свежезаваренного кофе – кто-то точно проснулся. В одном доме на втором этаже ставни приоткрылись и сразу захлопнулись.

Те из нас, кто не поспевал за общим строем, получали за это сполна – их били конвоирши и хватали за ноги собаки. Мы с мамой помогали миссис Микелски не сбиться с шага, а она массажировала посиневшие от холода ступни своей малышки.

Нас гнали по мощеной дороге вдоль озера.

– Какая красота, – пробормотала у нас за спиной Луиза. – Интересно, мы сможем купаться?

Ей никто не ответил.

Что с нами будет? В конце концов, это Германия. В детстве я всегда радовалась путешествиям в Германию. Так обычно бывает, когда уверена, что скоро вернешься домой и, в принципе, знаешь, чего ждать. Например, когда в первый раз идешь в цирк, ты все равно имеешь представление о том, где окажешься и что увидишь.

В этот раз все было далеко не так.

Вскоре мы увидели огромное кирпичное здание, у него дорога и заканчивалась. В сентябре здесь, на севере, листва на деревьях уже сменила окрас: между елей выделялись ярко-желтые и огненно-красные кроны. Даже высаженный вдоль фундамента здания шалфей стал красным, как нацистский флаг.

По мере того как наша колонна приближалась к зданию, оттуда все громче доносились звуки немецкой патриотической музыки. Я почувствовала запах вареной картошки, и у меня заурчало в животе.

– Это КЦ, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказала женщина у меня за спиной. – Концентрационный лагерь.

Я никогда не слышала о таких лагерях и не знала, что означает «концентрационный», но от этого слова похолодела.

Мы подошли к высокой гладкой стене вокруг лагеря, миновали зеленые металлические ворота и оказались на окруженной низкими деревянными домами площади. Даже сквозь громкую музыку я слышала, как гудит от высокого напряжения колючая проволока на стене.

Лагерь разделяла пополам широкая дорога. Официально она называлась Лагерштрассе, то есть Лагерная дорога, но очень скоро мы, заключенные, стали называть ее Красивая дорога.

Покрытая черным, блестящим на солнце шлаком, она действительно была красивой. Начиналась она от мощенной булыжником площади, которую называли «плац», и шла через всю территорию лагеря. Разлитый в воздухе сладкий, как мед, запах заставил меня переключить свое внимание на деревья вдоль дороги. Липы. Как же приятно было увидеть в этом месте любимые деревья Девы Марии. Липы всегда почитались в Польше, а срубить такое дерево – дурная примета.

Напротив каждого блока были разбиты веселенькие клумбы с цветами, а на всех подоконниках стояли ящики с геранью.

Насколько плохим для жизни может оказаться такое ухоженное место?

Больше всего меня поразила серебряная клетка с экзотическими животными в самом начале Красивой дороги. Там порхали желтокрылые попугаи, игрались, как дети, две паукообразные обезьянки и распушал перья павлин с изумрудно-зеленой головой. Павлин закричал, и у меня мурашки пробежали по коже.

Когда мы вошли на территорию, мама собрала нас всех вокруг себя. На плацу по пять в шеренгу стояли по стойке смирно женщины в полосатых платьях. Никто из них не посмотрел в нашу сторону.

Конвоирша достала из кобуры пистолет и спросила о чем-то свою товарку. Мама, как только увидела пистолет, сразу отвела взгляд.

Совсем рядом со мной прошла девушка в полосатом платье. Из-за грохочущей музыки я с трудом расслышала ее вопрос:

– Полячки?

– Да. Почти все.

Обезьянки перестали играть, ухватились тонкими пальчиками за прутья решетки и наблюдали за нами.

– Они заберут у вас всю еду, ешьте все быстрее, – посоветовала девушка и пошла дальше на построение.

– Отдайте нам все, что у вас с собой. Вам это больше не нужно, – сказала пожилая женщина, проходя мимо нашей колонны с протянутой рукой.

Мы только плотнее запахнули пальто.

Почему мы должны отдавать свои вещи?

Я посмотрела на маму. Она дрожащей рукой стиснула мою руку. Все, чего я хотела, – это добраться до постели и заснуть, и еще очень хотелось пить.

Конвоирши загнали нас в хозяйственный блок, который состоял из двух открытых помещений с низким потолком и душевой. В дверях нас ожидала высокая блондинка. Эту надзирательницу, как мы позже выяснили, звали Бинц. Она была дерганая и возбужденная, прямо как сам Гитлер.

– Шевелись! Шевелись! – кричала она и «ужалила» меня кнутом по заду.

Я подошла к столу, за которым сидела женщина в полосатом платье. Она записала мое имя и на немецком велела вытащить все из карманов. Я подчинилась. Женщина в полосатом платье сложила то немногое, что у меня осталось от прежней жизни – носовой платок, часы, таблетки аспирина, – в желтый конверт, а конверт убрала в коробку к другим таким же.

Потом мне приказали раздеться догола прямо на глазах у всех.

– Проходи, не задерживай! – рявкнула она, как только я стащила одежду.

Следующей в очереди к столу оказалась мама. Я увидела, что надзирательницы хотели заполучить ее обручальное кольцо, но маме было его не снять.

– У нее палец распух, – объяснила высокая белокурая женщина в докторском халате, которая стояла рядом со столом.

Бинц взяла маму за руку, плюнула на кольцо и начала его снимать.

Мама отвернулась.

– Попробуйте вазелин, – посоветовала врачиха.

Бинц еще раз плюнула и все-таки стянула кольцо. Женщина за столом бросила его в желтый конверт и переложила конверт в коробку.

Они забрали мамино кольцо. Как вообще можно быть такими бездушными?

Далеко впереди я увидела Янину Грабовски. Она рыдала и вырывалась от надзирательницы, которая пыталась ее подстричь. На помощь первой надзирательнице пришла вторая и схватила Янину за плечи.

– Нет, пожалуйста, не надо! – кричала Янина.

Еще одна надзирательница толкнула меня в спину, и я потеряла маму из виду.

Пока пыталась прикрыть свою наготу, заключенная с зеленым треугольником на рукаве толчком усадила меня на табурет.

Как только что-то прикоснулась к коже на голове, я сразу поняла, что меня ждет участь Янины, и сердце так забухало, что чуть не выскочило из груди.

Холодные ножницы прижимали к моей шее. Женщина за спиной чертыхалась, пока отстригала мою косу.

Я что, виновата в том, что у меня густые волосы?

Надзирательница отшвырнула мою косу в гору волос возле окна, которая к этому времени выросла почти до самого подоконника. А потом, как будто хотела отомстить, принялась грубо стричь наголо. Последние клочки падали на плечи. Меня в дрожь бросало от каждого щелчка машинки.

Надзирательница столкнула меня с табурета. Голова стала гладкой, если не считать редких клочков волос.

Слава богу, Петрик меня сейчас не видит! Как же холодно-то без волос!

Заключенная с нашивкой в форме лилового треугольника – я уже потом узнала, что такие нашивают «Исследовательницам Библии», или свидетельницам Иеговы, – подтолкнула меня к столу, который они использовали как гинекологическое кресло. Она раздвинула мне ноги и так удерживала, пока вторая лихо и с порезами брила мне промежность опасной бритвой.

После того как с этими процедурами было закончено, меня перенаправили к женщине-доктору.

Та коротко приказала:

– На стол.

И вставила в меня холодные инструменты. Причем перед этим даже не обтерла их салфеткой! Эта докторша влезла в меня рукой в резиновой перчатке и все там ощупала. Делала она все так спокойно, как будто посуду мыла. Ее вовсе не волновало, что я – девушка и она может сотворить то, что уже никогда не вернешь.

Времени оплакать потерянную девственность у меня не было – надзирательницы быстро выстраивали нас по пять в ряд и направляли в душевую. Главная по душевой в белом комбинезоне резиновой полицейской дубинкой загоняла голых женщин под душ. От ее ударов на спинах взбухали красные рубцы. Я шла следом за миссис Микелски и старалась хоть как-то уклониться от дубинки. А миссис Микелски прижимала к себе Ягоду и дрожала так, будто ее уже поставили под ледяной душ.

Заключенная с зеленой нашивкой на рукаве подошла к миссис Микелски, взяла голенькую Ягоду и потянула на себя.

Миссис Микелски крепко держала дочку.

– Отдай, – приказала ей заключенная-надзирательница.

Та лишь крепче прижала к себе дочку.

– Она хорошая малышка, – сказала я надзирательнице.

Надзирательница еще сильнее потянула на себя Ягоду. Я даже испугалась, что они ее разорвут.

– Не устраивай истерику, – посоветовала надзирательница. – Все равно не поможет.

Ягода расплакалась, злобная Доротея Бинц сразу среагировала и чуть ли не бегом помчалась к нам от входа в блок, а за ней еще одна надзирательница.

Доротея – значит «дарованная Богом». Тут это была полная противоположность.

Бинц резко остановилась возле миссис Микелски и показала своим кожаным кнутом на Ягоду.

– Отец – немец?

Миссис Микелски растерянно посмотрела на меня и честно ответила:

– Нет, поляк.

Бинц махнула кнутом:

– Забирайте.

Надзирательница, которая прибежала с Бинц, начала оттаскивать от меня миссис Микелски, а другая в это время вырывала Ягоду из рук матери.

– Я ошиблась! – оправдывалась миссис Микелски. – Да, конечно, у нее отец – немец.

Она глянула на меня.

– Из Берлина, – подтвердила я. – Настоящий патриот.

Заключенная с зеленым треугольником прижала Ягоду к плечу и посмотрела на Бинц.

Бинц мотнула головой:

– Уноси.

Надзирательница повыше подсадила малышку на плечо и пошла против течения из прибывающих заключенных.

Миссис Микелски осела на пол, как горка пепла от сгоревшей бумаги, и смотрела, как уносят ее дочь.

– Нет. Прошу вас. Куда ее понесли?

Доротея Бинц ткнула ее под ребра рукояткой кнута и подтолкнула к душевой.

Я прикрыла руками грудь и шагнула к Бинц.

– Эта малышка умрет без мамы.

Бинц повернулась ко мне. Ее лицо вызывало у меня ассоциации с закипающим чайником.

– Нет ничего страшнее… – начала я.

Бинц замахнулась на меня кнутом.

– Ты – полячка…

Я обхватила себя руками, зажмурилась и приготовилась получить обжигающий удар кнутом.

По какому месту ударит?

И тут меня кто-то обнял. Мама. Ее гладкое тело прижалось ко мне.

– Прошу вас, госпожа надзирательница, – произнесла она на идеальном немецком. – Девочка по недоумию заговорила с вами таким тоном. Простите, мы очень виноваты…

То ли из-за маминого немецкого, то ли из-за ее виноватого тона, но Бинц отступила.

– Скажи ей, чтобы держала рот на замке. – Надсмотрщица указала на меня кнутом и пошла обратно через толпу заключенных.

Надзирательницы загнали нас в душевую. Слезы жалости к миссис Микелски смешивались с ледяной водой из душа.


Из карантина нас выпустили через две недели. Выдали робу на смену, здоровенные деревянные башмаки, тонкую куртку, серые портки вместо трусов, зубную щетку и оловянную миску с ложкой. А еще – брусок мыла, которого, как нам сказали, должно было хватить на два месяца.

Какие два месяца? Да мы к этому времени уже наверняка будем дома!

Наш новый дом – блок номер тридцать два – оказался гораздо больше карантинного. Женщины, кто в серых рубахах и полосатых платьях, кто еще голышом после душа, суетились, пытались взбить соломенные матрасы и заправляли простыни в сине-белую клетку. В блоке была небольшая помывочная с тремя душами и тремя длинными раковинами, которые заполнялись из водопроводной трубы. Чтобы справить нужду, заключенные безо всякого стеснения садились на корточки на деревянную платформу с вырезанными в досках дырками.

В блоке пахло как в курятнике плюс еще воняло гнилой брюквой и пятью сотнями немытых ног. Все девушки говорили по-польски, и многие имели красный треугольник политических заключенных. Если и было что-то хорошее во всем этом лагере, так это то, что почти половина заключенных говорили по-польски и большинство, как мы, были политическими. Следующими за полячками по численности оказались немки, арестованные за нарушение установленного гитлеровцами порядка или за криминальные преступления, например за убийство или за воровство.

– Заправить кровати! – скомандовала Роза, наша староста, немка с сонными глазами.

Роза была из Берлина и по возрасту ненамного старше моей мамы. Позже я узнала, что ее арестовали за то, что она показала язык немецкому офицеру.

– Следите за своими мисками!

Мы быстро поняли, что вопрос выживания в лагере Равенсбрюк крутится вокруг твоей оловянной миски, кружки и ложки и способности их сохранить. Стоило на секунду зазеваться, и они могли пропасть навсегда. Так что мы хранили их за пазухой, а те, кому посчастливилось найти веревку или бечевку, делали себе пояс и подвешивали на него свою посуду.

Мама с Луизой выбрали верхнюю койку. Такие койки, из-за того что они были на самой верхотуре, называли «пальмами». Сидеть на «пальме» было нельзя, да еще сосульки с потолка свисали, но зато там можно было хоть как-то уединиться. Мы с Зузанной заняли койку напротив.

Пришлось побороть в себе зависть к Луизе, которая спала с мамой. Зузанна по ночам все время ворочалась и бормотала что-то про свои докторские дела. И когда я просыпалась из-за всего этого, меня до утра терзали мысли о собственной глупости и чувство вины. А еще в блоке всегда было шумно. Женщины вскрикивали из-за своих кошмаров или стонали от неистребимых вшей, возвращались с ночной смены, а те, кого мучила бессонница, делились друг с другом разными советами или отправляли на помывку больных, которые не успели помыться днем.

Но я все-таки находила время побыть с мамой наедине. В тот вечер, незадолго до ужина, я залезла к ней на койку.

– Мама, прости, пожалуйста. Это все из-за меня тебя арестовали. Если бы ты не принесла тогда еду, если бы я…

– Даже не думай об этом. Ты должна сконцентрироваться и постараться быть умнее немцев. Я рада, что оказалась здесь, со своими девочками. Все будет хорошо. – Мама поцеловала меня в лоб.

– Но они забрали твое кольцо… Ненавижу их за это.

– Это всего лишь кольцо. Не трать энергию на ненависть. Думай о том, как сохранить силы. Ты смышленая. Постарайся их обхитрить.

В блок вошла староста Роза. Лицо у нее было доброе, но она не улыбалась, когда объявляла разнарядку на работу.

– Смена в восемь утра. Те, кого не вызвали, отмечаются в трудовом блоке. Это следующий блок, за тем, где вас осматривали. Там вам выдадут нашивки и присвоят номера.

– Она что, только по-немецки говорит? – шепнула я маме. – А как же те, кто не понимает?

– Благодари Бога, что училась в классе Спека. Может, твой учитель немецкого спас тебе жизнь.

Мама была права. Мне действительно повезло, потому что все объявления в лагере делались только на немецком. У меня было огромное преимущество перед другими заключенными – в лагере незнание языка не служило оправданием для нарушителей распорядка.


На следующее утро нас разбудил пронзительный вой сирены. Я только-только заснула, и мне снилось, как я купаюсь с Петриком в Люблине. Свет в блоке включили в половину четвертого утра. Но это еще ничего. А вот сирена завывала прямо как из преисподней. В проходе между койками появилась Роза со своими помощницами. Одна из подручных стучала по миске, вторая била тех, кто спал, ножкой от табуретки, а Роза зачерпывала половником воду из ведра и плескала им на голову.

И они хором орали:

– Подъем! Всем встать!

Такая изощренная пытка.

Мы с мамой, Луизой и Зузанной прошли в столовую – тесную комнату по соседству со спальней. Там помещались стол и лавки. Завтрак здесь ничем не отличался от завтрака в карантине: теплый желтоватый суп, скорее похожий на отвар из репы, и кусочек хлеба, по вкусу напоминающий сено.

Роза зачитала разнарядку на работу.

Маму посылали в переплетную мастерскую. Это место, куда все бы хотели попасть. На такой работе точно был шанс выжить.

Луизу направили в помощницы к иеговисткам, которые занимались мехом ангорских кроликов. Те жили в специальных подогреваемых клетках, и кормили их нежным латуком из комендантской теплицы. С кроликов периодически состригали мех и отсылали его в швейную мастерскую. Эта мастерская на самом деле была огромным комплексом из совмещенных друг с другом складов, где заключенные шили форму для немецкой армии.

Зузанна не призналась в том, что она на самом деле доктор. В результате ее послали сортировать награбленное нацистами добро, которое привозили целыми вагонами.

А меня зачислили к «пригодным». Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, если после построения для «пригодных» не было работы, мы могли весь день лежать на койках в бараках. Но если все же находилась, то оказывалась самой тяжелой. «Пригодные» чистили сортиры или укладывали дороги. На дорожных работах заключенных использовали как скотину. Они тянули на себе бетонные катки, и подохнуть здесь можно было всего за сутки.


В первый день Рождества в Равенсбрюке было особенно тяжело, ведь большинство из нас полагали, что к этому времени все окажутся дома.

Мы с мамой, Зузанной и Луизой жили в лагере всего три месяца, но казалось, уже целых три года. От папы за это время пришло три письма. Все, согласно лагерному порядку, были написаны на немецком и все исчерканы черным маркером, так что нам оставалось прочитать только пару фраз и прощальное: «С любовью, папа».

Мы тоже отвечали папе. Писали, как полагалось, на одном листике бумаги. Разрешалось писать о погоде и о чем-нибудь неопределенном и при этом положительном.

Ближе к зиме дни становились короче. Зузанна нас предупредила, что нельзя поддаваться тоске, потому что тоска даже сильнее, чем болезнь. Некоторые в блоке сдавались, переставали есть и умирали.

Рождественским утром ветер разбил стекло в окне. В блок ворвался холодный воздух, и спать стало невозможно. Я подумала, что такое начало Рождества – дурной знак.

Все заключенные поплелись на «Аппель», так называлась большая перекличка. Мы построились возле санчасти в шеренги по десять в ряд. Заключенные притопывали, чтобы хоть как-то согреться, и тишину нарушал только топот сотен деревянных башмаков, который эхом разлетался над плацем. Как же мне хотелось закутаться в теплое пальто!

По шеренгам заключенных скользили лучи прожекторов.

Я была уверена, что перекличка в честь Рождества пройдет быстро и без происшествий.

Немцы ведь празднуют рождение Христа. Может, Бинц по такому случаю возьмет выходной?

Я старалась не смотреть на припорошенную снегом гору трупов возле пошивочной мастерской. Эти тела скопились в ожидании, когда из города приедет труповозка, и тогда их рассортируют по бумажным мешкам и увезут из лагеря.

Молодая надзирательница Ирма Грезе, стажер и протеже Бинц, шла вдоль шеренг заключенных, быстро пересчитывала нас по головам и заносила цифры в блокнот. Иногда она останавливалась, чтобы насладиться сигаретой. Почему бы не покурить, когда на тебе теплый черный плащ?

Они с Бинц походили на двух подружек-старшеклассниц – обе блондинки-красотки, – но внешне все же отличались. У высокой Бинц были несколько грубоватые черты лица, и она завивала волосы наверх ото лба в прическу «олимпия». А Грезе была миниатюрной и миленькой, как кинозвезда, с миндалевидными голубыми глазами и натурально-розовыми губами. Волосы она стягивала назад и заплетала в две косы, которые, как столбики золотых монет, опускались по ее шее. К несчастью для нас, Ирма плохо считала. Порой ее сделанные второпях подсчеты не совпадали с данными Бинц, и тогда «Аппель» затягивался на три-четыре часа.

Солнце появилось из-за горизонта, и его золотистые лучи поползли по плацу. Заключенные хором застонали от радости.

– Тихо! – рявкнула Ирма.

Несмотря на все наши старания остаться в середине шеренги, где было теплее, в то утро мы все впятером оказались в первом ряду. Это очень опасное место, здесь заключенные были уязвимы и в любой момент могли стать жертвами скучающих, а порой и неуравновешенных надзирательниц и их собак. Мы с Луизой стояли по бокам от мамы. Миссис Микелски, которая заметно сдала после того, как ее разлучили с дочкой, стояла между мной и Зузанной. Сестра диагностировала у нее дизентерию и тяжелую депрессию – очень плохая комбинация.

Снег повалил с самого начала ноября и так и не переставал. Чтобы как-то скоротать время, я наблюдала за тем, как птицы стряхивают с крыльев снежинки, и завидовала, хотелось, как они, вспорхнуть и полететь, куда душа пожелает.

В то утро с озера дул резкий ветер. Мы помогли миссис


убрать рекламу







Микелски заправить под тонкую куртку на груди две смятые газеты. Когда Ирма не смотрела в нашу сторону, мы, чтобы согреться, разворачивались и терлись друг о дружку спинами. В конце Красивой дороги надзирательницы установили на деревянную подставку рождественскую елку.

Елка раскачивалась от ветра. И миссис Микелски качалась. Я взяла ее под руку и через тонкую куртку почувствовала ладонью острый локоть.

Интересно, я тоже так исхудала?

Миссис Микелски наклонилась ко мне. Газета у нее под курткой захрустела и выглянула из-за воротника.

Я затолкала газету обратно и сказала:

– Стойте прямо. Нельзя качаться.

– Извини, Кася.

– Вы считайте про себя. Это помогает.

– Тише, – шикнула Зузанна из-за спины миссис Микелски. – Бинц едет.

По всем шеренгам пробежала дрожь. В ворота лагеря на синем велосипеде въехала Доротея.

Проспала, нежась в теплой постели в обнимку с женатым любовником Эдмундом?

Ну хотя бы он не заявился. А так бы стоял и целовал Бинц, пока младшие надзирательницы бьют заключенных кнутами. Это было их любимое времяпрепровождение.

Доротея ехала, сжимая одной рукой руль велосипеда, второй держала за поводок свою овчарку, а за спиной у нее развевался черный плащ. У санчасти она остановилась, прислонила к стене велосипед и, придерживая за ошейник собаку, зашагала по плацу тяжелой походкой фермерской девушки. На ходу Бинц, как ребенок, поигрывала своим кнутом. Кнут был новым – плетенный из черной кожи, с длинными полосами целлофана на конце.

Овчарка Бинц, по кличке Адель, что значит «благородных кровей», была самой породистой и самой страшной из всех лагерных собак. Шерсть – черная с рыжими подпалинами, а на груди такая густая, прямо как шуба. Эта псина реагировала на команды, которые надсмотрщица посылала ей через зеленый металлический кликер.

Бинц сразу направилась к миссис Микелски и кнутом вытолкнула ее из строя.

– Ты. Шаг вперед.

Я тоже хотела выйти, но мама меня удержала.

– О чем говорите? – спросила Бинц с овчаркой у ноги.

– Ни о чем, госпожа надзирательница, – ответила миссис Микелски.

Ирма подошла к Бинц.

– Пересчет закончен, госпожа надзирательница.

Бинц не среагировала, она сверлила глазами свою жертву.

– Моя дочка Ягода… – начала миссис Микелски.

– У тебя нет дочери. У тебя ничего нет. У тебя есть только номер.

Может, Бинц устроила этот спектакль специально для Ирмы?

Миссис Микелски протянула к ней руку:

– Она хорошая девочка…

Надсмотрщица заметила торчащую из-под робы Микелски газету и выхватила ее одним движением руки.

– Откуда это у тебя?

Ирма сунула планшет с блокнотом под мышку и закурила очередную сигарету.

Миссис Микелски расправила плечи:

– Не знаю. У меня нет ничего. У меня только номер.

Даже с расстояния в пять шагов было видно, как затрясло Бинц.

– Ты права, – рявкнула она, размахнулась и ударила миссис Микелски кнутом по лицу.

Целлофан рассек скулу миссис Микелски. Доротея глянула на Ирму, наклонилась и спустила овчарку с поводка. Адель в первую секунду даже не шелохнулась, но потом чирикнул кликер Бинц, и она бросилась на миссис Микелски. Уши прижаты, зубы оскалены. Адель вцепилась в руку несчастной, затрясла башкой и потянула жертву на себя. Женщина упала на колени. Рык собаки эхом разлетелся над плацем. Овчарка кинулась вперед, вцепилась в ворот куртки миссис Микелски и повалила ту на снег.

Мама двумя руками взяла меня за руку.

Миссис Микелски перевернулась на бок и попыталась сесть, но овчарка сомкнула челюсти у нее на шее и дернула головой назад и вперед.

Меня чуть не вывернуло, когда эта псина потащила от нас миссис Микелски. Она волокла тело, как свежезадранного оленя, оставляя на снегу полосу вишневого цвета.

Громко чирикнул металлический кликер Бинц.

– Адель, отпусти! – скомандовала она.

Овчарка села и уставилась золотистыми глазами на хозяйку.

– Семь, семь, семь, шесть! – выкрикнула Бинц.

Ирма отбросила окурок, но не затоптала. От окурка медленно поднималась голубая спираль, а Ирма что-то записала в свой блокнот.

Адель оставила мисс Микелски неподвижно лежать на снегу и, поджав хвост, подбежала к хозяйке.

Бинц развернулась и махнула мне, чтобы я вышла из строя. Я шагнула вперед.

– Твоя подруга? – спросила она.

Я кивнула.

– Вот как? Давно?

– Она моя учительница математики, госпожа надзирательница.

Слезы набежали на глаза, но я смогла не расплакаться. Слезы только распаляли Бинц.

Ирма прикоснулась пальцами к своим красивым губам и усмехнулась.

– Полячка – математичка.

Бинц бросила мне фиолетовый восковой карандаш:

– Иди пиши.

Мы все знали, как это делается. Бинц хотела, чтобы я написала номер на груди миссис Микелски. Последнее унижение мертвой или умирающей заключенной. Я шла вдоль темно-вишневого следа к тому месту, где Адель оставила лежать мою учительницу, и сердце громко колотилось у меня в груди. Миссис Микелски лежала на спине – шея разодрана до позвонков, вся грудь залита кровью. Лицо ее было повернуто в мою сторону, глаза полуоткрыты, а щека порвана, как будто она улыбается.

– Пиши, – приказала Бинц.

Я рукавом стерла кровь с груди миссис Микелски и написала восковым карандашом четыре цифры: семь, семь, семь и шесть.

– Убери это.

Она хотела, чтобы я оттащила тело к горе трупов возле швейной мастерской.

Я взяла миссис Микелски за запястья и потащила, еще теплую, по снегу. У меня изо рта вырывались клубы пара, я дышала, как рабочая лошадь.

Не смогу я жить, не отомстив.

Когда я подтащила тело учительницы к заснеженной горе трупов высотой мне по плечо, лицо у меня было мокрым от слез. Я положила миссис Микелски вдоль трупов аккуратно, как будто она спит. Наша львица. Наша надежда. Наша путеводная звезда.

– Поляки, – фыркнула Ирма, обращаясь к Бинц, когда я проходила мимо них. – Зачем им вообще учить математику?

– Действительно, – с усмешкой согласилась Бинц.

Я остановилась и посмотрела на Ирму:

– По крайней мере, я умею считать.

В этот раз кнут Бинц ужалил меня без промедления.

Глава 14

Герта

1941 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

Я осталась в лагере.

Отец умер, а маме нужны были помощь и лечение, так что мой заработок стал очень важен.

В Равенсбрюке в компании мужчин-докторов мне было одиноко, поэтому, когда Фриц отсутствовал, я подолгу занималась своими альбомами в кабинете. Вклеивала фото, которые Фриц попросил сделать официанта, когда мы завтракали в Фюрстенберге, спички-«книжки» и другие сувениры. Множество вырезок из газет. Немецкие войска вторглись, и весьма успешно, в Советский Союз, и я посчитала нужным сохранить статьи о наших победах.

Я отвечала на мамины письма. Рассказывала, как много пришлось потрудиться, чтобы навести порядок в санчасти и в смысле чистоты, да и организации работы.

Однажды вечером я возвращалась в свой коттедж после дневной смены и заметила свет в переплетной мастерской. В надежде найти там возможного собеседника, зашла. Бинц при полном параде восседала на низком табурете. Спина прямая, подбородок высоко поднят. Рядом на стуле сидела заключенная с красной нашивкой и рисовала ее портрет. Я заметила у нее на пальце белую полоску от кольца.

Бинц жестом пригласила меня войти. Мастерская была тесной, здесь переплетали образовательную литературу рейха. Длинный стол вдоль стены был завален стопками брошюр и книг.

– Заходи, доктор. Тут мой портрет рисуют.

– Госпожа надзирательница, пожалуйста, сидите спокойно, – попросила заключенная. – Я не могу рисовать, когда вы разговариваете.

Заключенная указывает Доротее? Но еще удивительнее было то, что Бинц подчинилась.

– Это Халина, наша местная художница, – представила ее Бинц. – Кёгель ей портрет заказал. Это надо видеть – медали ну просто как настоящие.

Заключенная перестала рисовать.

– Госпожа надзирательница, может, мне в другое время прийти?

Мне сразу бросилось в глаза, что мастерская, вечно заваленная бумагой, краской и разным хламом, превратилась в более организованное пространство.

– Заказал? – переспросила я заключенную. – И как тебе платят?

– Хлебом, госпожа доктор, – ответила она.

– Она раздает его другим полячкам, – бросила Бинц. – Больная на голову.

Я, как загипнотизированная, наблюдала за тем, как рисует заключенная. Карандаш быстро вычерчивал на бумаге короткие штрихи. Ее техника действовала успокаивающе.

– Ты полячка? У тебя хороший немецкий.

– Я тоже на это попалась, – сказала Бинц.

– Моя мама была немкой. – Заключенная изучающе смотрела на Доротею и продолжала рисовать. – Я выросла в поместье недалеко от Оснабрюка.

– А твой отец?

– Родился в Кёльне. Там выросла его мать. Его отец был поляком.

– Значит, ты принадлежишь к третьей группе «Дойче фольклист», – уточнила Бинц.

«Список германского народа» разделял поляков на четыре категории. К третьей группе причислялись поляки немецкого происхождения.

– Что ж, ты по крови почти немка, – заявила я.

– Вам виднее, госпожа доктор.

Я улыбнулась:

– Если курица откладывает яйцо в хлеву, цыпленок не станет свиньей.

– Не станет, госпожа доктор, – согласилась заключенная.

Я зашла ей за спину. Она заканчивала затушевывать подбородок Бинц. Великолепная работа. Этой женщине удалось показать силу Доротеи, сложность ее натуры и одновременно ее миловидность.

– Подарю этот портрет Эдмунду на день рождения, – объяснила Бинц. – Я хотела позировать голой, но он такое не приветствует.

Халина слегка покраснела, но не отрывала глаз от своего блокнота.

– Доктор, ты бы тоже заказала портрет, – посоветовала Бинц. – Твоей матери понравится.

Зачем маме мой портрет, когда отец умер, а у нее новая жизнь?

Заключенная отложила карандаш.

– Мне действительно пора вернуться на перекличку.

– Я утрясу этот вопрос с твоей старостой, – пообещала Бинц. – Располагайся, доктор. Все равно заняться больше нечем.

Она обошла заключенную, чтобы оценить портрет, и хлопнула в ладоши, прямо как ребенок.

– Подарю его Эдмунду сегодня вечером. Халина, не забудь выключить свет. Я скажу твоей старосте, что ты вернешься в блок к девяти. А завтра пришлю за работу буханку белого хлеба.

Я заняла место Бинц на табурете. Халина открыла новый лист в альбоме и начала рисовать.

– За что тебя сюда отправили? – поинтересовалась я.

– Не знаю, госпожа доктор.

– Как ты можешь не знать? Тебя арестовали?

– Мою дочь арестовали, а я пыталась их отговорить.

– За что?

– Не знаю.

Наверняка ее дочь участвовала в подпольной борьбе.

– Чем ты занималась, когда ездила в Оснабрюк?

– Мы приезжали в дом бабушки и деда, – сообщила заключенная на безупречном немецком. – Мой дед был судьей. А моя бабушка – Джуди Шнейдер.

– Художница? Фюрер коллекционирует ее картины. – Она явно унаследовала талант бабки, которым восхищался сам фюрер. – А в Польше ты где жила?

– В Люблине, госпожа доктор.

– У них известная медицинская школа, – припомнила я.

– Да, я получила там диплом медсестры.

– Ты медсестра?

Как было бы хорошо, если бы у меня появился кто-то культурный и образованный, с кем можно поговорить о медицине.

– Да. Была медсестрой. А до этого иллюстрировала детские книжки…

– Мы могли бы использовать тебя в санчасти.

– Я не практиковала больше десяти лет, госпожа доктор.

– Чушь. Распоряжусь, чтобы Бинц без проволочек перевела тебя в санчасть. Ты из какого блока?

– Из тридцать второго, госпожа доктор.

– Станешь элитной заключенной, и тебя переведут в первый блок.

– Пожалуйста, я бы хотела остаться…

– Заключенные, занятые в санчасти, живут в первом блоке. Ты будешь обслуживать не только заключенных, но и персонал СС и их семьи. В первом блоке у тебя будет чистое постельное белье, и никаких вшей.

– Да, госпожа доктор. А мою дочь можно перевести вместе со мной?

Она спросила бесстрастно, как будто ей было все равно. Разумеется, об этом не могло быть и речи. В первый блок заселяли работников первого класса, и никого больше.

– Может быть, позже. Еда свежая. Ты будешь получать двойной паек.

Я не упомянула о том, что в пищу для элитных блоков, в отличие от остальных, не добавляют препараты, которые снижают половое влечение и способствуют прекращению менструального цикла.

После двух сессий Халина закончила мой портрет, накрыла его калькой и оставила в моем кабинете. Я сняла кальку и даже отшатнулась – настолько подробно были прописаны все детали. Еще никому не удавалось так точно отразить мою личность. Женщина – врач рейха, в лабораторном халате, сильная и сосредоточенная. Мама обязательно поместит его в рамку.

На то, чтобы перевести Халину из переплетной мастерской в санчасть, ушло несколько дней. Технически санчасть не управлялась СС, но была в их ведении, так что на урегулирование бюрократических вопросов ушло какое-то время.

Перемены расстроили только мордастую медсестру Маршалл. В день, когда мы посадили Халину на ее место в приемную санчасти, она приковыляла в мой кабинет и визжала как резаная. Я перевела ее в отличный кабинет в конце здания, туда, где раньше была подсобка.

Как только Халина приступила к исполнению своих обязанностей, атмосфера в санчасти сразу изменилась. Пациенты отмечали ее профессиональный подход. Без сомнения, это качество было следствием немецкого происхождения. К концу ее первого дня большинство коек опустело, все лентяи вернулись к работе, а здание было продезинфицировано. За Халиной не надо было присматривать, ее способность к принятию решений была сравнима с моей, и благодаря этому у меня высвободилось время на то, чтобы разобраться с накопившимися бумагами. Наконец-то у меня появилась работница, на которую я могла положиться. Можно было не сомневаться в том, что комендант заметит перемены.


Ближе к концу месяца Бинц явилась ко мне с планом, который считала гениальным.

Мужчины уже не одну неделю планировали организовать поездку в Берлин. Эта поездка должна была совпасть со временем, когда комендант Кёгель будет в Бонне. Свою спецмиссию они держали в секрете. Но женский персонал, благодаря младшим надзирательницам Бинц, которые регулярно спали с охранниками, был в курсе всех деталей этой миссии. Они планировали поездку в «Салон Китти», бордель высшего разряда в богатом районе Берлина. Фриц избежал участия в миссии – он навещал свою мать в Кёльне, – но почти все мужчины из персонала загрузились в автобусы и покинули лагерь. Выглядели они при этом как расшалившиеся мальчишки на каникулах.

В результате за лагерем остались присматривать Бинц с ее надзирательницами, три пожилых эсэсовца, которые следили за стенами с вышек, один невезучий охранник на воротах, который вытянул короткую соломинку, и я.

– Надеюсь, за время вашего отсутствия не будет предпринято попыток побега, – сказала я Адольфу Винкельманну, когда он собирался в поездку.

– Доктор Оберхойзер, все согласовано. Сегодня вы – старший по званию офицер, исполняющий обязанности начальника лагеря. В качестве мер предосторожности в лагере организованы дополнительные посты.

Я, разумеется, была рада, что добавили людей на вышках. Все они были меткими стрелками, и им не разрешалось покидать свой пост.

Винкельманн шаркающей походкой направился к автобусу, а то некоторые наши уважаемые коллеги грозили из окна, что уедут без него.

Доротея предложила в отсутствие мужчин устроить вечеринку в одном из коттеджей надзирательниц. Выбранный ею невысокий дом в стиле швейцарского шале уютно расположился на окраине поселка для сотрудников за стенами лагеря. Надзирательницы подошли к подготовке праздника очень серьезно. В программу вечеринки входили танцы, игры в карты и смена алкогольных напитков. Они даже приказали заключенным сделать гирлянды из красной бумаги и развесили их по коттеджу.

Я решила пропустить вечеринку надзирательниц и в конце дня с Халиной «подчистить хвосты» в офисе. Это было нетрудно, ведь у меня впервые за время работы в лагере появилась умная помощница, с ней было приятно общаться, не то что с Бинц, которая постоянно рассказывала непристойные истории. Халина не только навела чистоту в санчасти и снизила на две трети количество пациентов, но и выполняла важные проекты коменданта в переплетной мастерской. Она показывала мне книги, которые переплетала лично для Гиммлера. Это были хроники производства меха ангорских кроликов в исправительных лагерях. Все сопровождались фотографиями. Производство в Равенсбрюке было лучшим, по количеству клеток мы в два раза превосходили Дахау. Халина вручную переплетала книги, и обложку каждой книги обтягивала мягкой тканью из ангорской шерсти.

– Госпожа доктор, у вас так много бумажной работы, – посочувствовала она. – Как я могу вам помочь?

Халина была такой отзывчивой. А я с огромным удовольствием проводила время с компетентной заключенной, не испытывавшей передо мной страха. Она совсем не походила на затравленного зверька, как другие, в ее взгляде не было этого заразного ужаса, сталкиваясь с которым я предпочитала смотреть на облака или на ползающих по двору жуков. На что угодно, только не им в глаза.

– Ты надписывай конверты, а я буду вкладывать карточки, – сказала я.

Мы отсылали родственникам умерших карточки с соболезнованиями, или, как их еще называли, карточки-утешения. Заключенные умирали по самым разным причинам. Одни требовали особого ухода, их отбирали и уничтожали. Других расстреливали за попытку побега. Кто-то умирал по естественным причинам. На случай если семья захочет посмотреть на тело покойной родственницы, я писала в карточках своим неразборчивым докторским почерком, что тело не может быть осмотрено по гигиеническим соображениям. Это занятие, а вернее – глупый фарс, прибавляло к моей рабочей неделе как минимум десять часов. Но комендант требовал отправлять карточки для соблюдения видимых приличий. Халина, как только у нее появлялась свободная минута, надписывала конверты, и в результате их количество превысило количество заполненных мной карточек.

– Тяжело, должно быть, родным получать такие письма, – заметила Халина, надписывая ровным почерком очередной конверт.

У нее слезы на глазах или мне показалось?

Вместе с карточками в конверт вкладывались официальные бланки для заявлений на получение урны с пеплом. Если такие заявления возвращались, выделялась жестяная банка с четырьмя фунтами обычного пепла для пересылки родственникам умершей заключенной. Хорошо хоть координация этого процесса не входила в мои обязанности.

– Мы можем сделать перерыв, – предложила я.

Халина выпрямилась:

– О нет, госпожа доктор, я совсем не устала. Но я бы хотела попросить вас об одном одолжении. Не могли бы вы…

Она запнулась.

– Я слушаю. Продолжай.

Халина была для меня просто неоценимой помощницей. И безусловно, заслуживала того, чтобы я хотя бы выслушала ее просьбу.

Она достала из кармана письмо.

– Я хотела спросить – не могли бы вы отправить это по почте? Это просто письмо одному моему другу.

Письмо было написано на лагерной бумаге.

– Отошли сама. Тебе это не запрещено.

Халина прикоснулась к рукаву моего халата. На безымянном пальце вместо обручального кольца она завязала голубую нитку.

– Но цензоры вымарывают целые куски, даже о погоде или пищеварении.

Я взяла письмо. Оно было адресовано проживающему в Люблине Леннарту Флейшеру.

Что плохого случится, если я отошлю такое письмо? В конце концов, Халина трудится на пользу рейха. Но в то же время это грозило серьезными неприятностями. Если узнают, что я отправила письмо заключенной, последует неминуемое наказание. И в лучшем случае это будет выговор.

– Я подумаю, – решила я и положила письмо в ящик стола.

Халина склонила голову над своими конвертами.

– Спасибо, госпожа доктор.

Бинц устроила вечеринку в лесу на окраине поселка для персонала, но в мой кабинет все равно доносились музыка и смех из коттеджа. Мне портила настроение мысль о том, что старшей по званию меня сочли возможным назначить только после того, как из лагеря уехали все мужчины.

В тот вечер мы хорошо поработали, но не долго. Не прошло и часа, как вдруг раздался громкий хлопок, и мы даже почувствовали, как вздрогнула земля. Мы переглянулись и продолжили работать. Это мог быть выхлоп автомобиля. В лагерь нередко долетали громкие звуки, и часто их усиливало озеро.

Секундой позже со стороны коттеджа, где проходила вечеринка, донеслись крики Бинц и других надзирательниц.

– Доктор Оберхойзер! Ирма ранена!

Мы с Халиной смотрели друг на друга и не могли произнести ни слова.

В такие моменты профессиональный инстинкт медика берет верх. Халина встала и кинулась из кабинета. Я – за ней. Мы подбежали к главным лагерным воротам. Из леса за стеной по-прежнему долетали крики надзирательниц.

– Открыть ворота, – приказала я охраннику.

– Но… – Охранник выразительно посмотрел на Халину.

Заключенным разрешалось покидать территорию лагеря только в сопровождении надзирательниц.

– Открывай. Ты знаешь, сейчас я старшая по званию.

И почему люди не склонны подчиняться распоряжениям, если они отдаются женским голосом?

Охранник еще немного помедлил и в итоге открыл ворота.

Халина колебалась.

– Идем, – приказала я.

Мне нужна была ассистентка, но при этом мне могли объявить выговор за нарушение лагерного порядка.

Мы побежали к коттеджу. Топот деревянных башмаков по булыжной мостовой стих, когда мы свернули на усыпанную хвоей дорогу в лесу. Яркая луна освещала коттедж на краю сосновой рощи, но окна были темными.

Из дома нам навстречу метнулась Бинц.

– В кухне был взрыв, Ирма пострадала! – крикнула она.

Ирма Грезе была самой лучшей ученицей Бинц и, по слухам, даже превосходила ее в жестокости.

Что скажет комендант?

Мы с Халиной неслись к дому, Доротея с нами.

– Бинц, ради бога, как такое могло случиться?

– Газовая печь. Она закурила, и чертова печь взорвалась. Я говорила ей – не курить…

Мы с Халиной ворвались в дом. На полу в гостиной лежала Ирма. Она была без сознания. Электричество от взрыва вырубило, в комнате пахло газом. Стена в кухне за печью обвалилась, а над печью покачивался и стонал, почти как человек, искореженный кусок металла. Даже настенный календарь в гостиной покосился.

Мы опустились на колени рядом с Ирмой. Было темно, но я видела, что у нее учащенное дыхание. Шок. Платье на плече пропиталось кровью.

– Кто-нибудь, принесите одеяло, – приказала я.

– И свечу, – добавила Бинц.

– Газ еще не выветрился, – заметила Халина. – Пусть найдут фонарь. И поярче.

Доротея на секунду ошалела. Исполнять приказ заключенной?!

– Фонарь, – крикнула она через плечо.

Я попыталась зажать рану, но в темноте ее было не разглядеть. Зато металлический запах крови ни с чем не спутаешь. На ковре в считаные секунды появилась липкая лужа.

– Надо перенести ее в санчасть, – решила я.

– Не дотянет, – возразила Халина. – Будем работать здесь.

Она в своем уме?

– У нас ничего нет…

Подчиненные Бинц сгрудились вокруг нас. Все молчали. Халина колебалась. Не хотела спасать жизнь надзирательницы? Она подумала еще пару секунд и рывком оторвала рукав платья Ирмы.

Бинц кинулась к Халине.

– Что она вытворяет?

Я удержала Бинц.

– Открывает рану.

Теперь у нас был доступ к ране, и мы могли найти источник кровотечения. Одна из девочек Бинц принесла мощный фонарь. Ирма была без сознания. Ее кожа имела синюшный оттенок – признак шока, – тело покрывали множественные кровоподтеки и ожоги второй степени. Первым делом надо было разобраться с источником кровотечения. В плече зияла рана размером с карточную колоду. Вероятно, плоть вырвало куском железа от печи. Рана была глубокая, даже кость хорошо просматривалась. Я взяла Ирму за запястье и едва нащупала пульс. Такие повреждения несовместимы с жизнью.

Халина стянула полосатое платье и осталась только в серых трусах и деревянных башмаках. Потом она сбросила башмаки и стала разрывать платье на полосы в два дюйма шириной. Ее решимость вызывала восхищение. От напряжения у нее раскраснелись щеки, глаза сверкали в темноте. Халина явно была создана для такой работы.

До этого момента я не понимала, насколько она исхудала. Даже на рационе первого барака она теряла вес, особенно на бедрах и ляжках. Но кожа у нее была безупречная, цвета свежего молока. Она буквально светилась в полумраке гостиной.

– Мы должны отнести ее в санчасть, – настаивала Бинц.

Я помогла Халине. Теперь у нас было несколько полос хлопчатобумажной ткани. Халина перевязала плечо Ирмы в двух дюймах над раной и затянула наш бинт безупречным узлом «клеверный лист».

– Сначала остановим кровь, – сказала я.

Я подошла к стене, вытянула из календаря деревянный стержень и передала его Халине. Та привязала к стержню два конца бинта, и мы вместе закручивали его, пока кровотечение не прекратилось.

Вскоре наша пациентка начала приходить в себя, а мы соорудили из одеяла носилки, и четыре надзирательницы понесли Ирму в лагерь. Я приказала принести еще одно одеяло и накинула его Халине на плечи. После всего ее трясло как осиновый лист.

Мы вышли следом за Бинц из дома. Ее девочки уже ушли далеко вперед. Я обдумывала последующий уход за пациенткой.

Начнем с капельницы…

Халина остановилась.

Что с ней?

Она смотрела на озеро, поверхность воды мерцала, словно россыпи бриллиантов.

– Что случилось? – спросила я.

Может, у нее тоже шок?

– Халина, мы еще не закончили.

А потом я поняла: она думает сбежать! Но как? Заключенная в одеяле и трусах далеко не уйдет. В Равенсбрюке было всего три попытки побега. Две для беглянок закончились печально. Их вернули в лагерь с табличками на шее: «Ура! Ура! Я вернулась!» Их пытали, а потом расстреляли у стены.

Только побега мне не хватало!

– Идем, – велела я.

Халина неподвижно стояла в темноте.

Прожектор на вышке осветил плац, а потом луч пополз к озеру. Нас начали искать.

– Слушай, ты сегодня хорошо послужила рейху. Тебя премируют. Я в этом не сомневаюсь. А теперь пошли.

В вольерах залаяли овчарки.

Сколько времени пройдет, прежде чем нас объявят в розыск и спустят собак?

Халина по-прежнему не двигалась с места.

Охранники на вышках уже начали нас искать?

Она сделала глубокий вдох и выдохнула. Подсвеченный луной пар от ее дыхания, как привидение, поплыл к небу.

– Просто хотела посмотреть на лагерь с этой стороны, – каким-то отрешенным голосом призналась она.

И зачем я позволила ей выйти за территорию?

Халина снова сделала глубокий вдох:

– Я так давно не дышала на свободе. Это озеро. Оно такое…

– Давай же, идем скорее.

Халина нехотя присоединилась ко мне, и мы вместе пошли обратно в санчасть. Ее деревянные башмаки грохотали по брусчатке, а у меня халат вымок от пота.

И только после того, как за нами закрылись ворота, я наконец перевела дух.


Слухи о событиях того вечера разлетелись на следующий же день. Вернулся комендант, прикатили со своей «миссии» мужчины. Комендант лично сообщил мне, что высоко ценит мою способность к принятию неординарных решений. А еще, что напишет Гиммлеру о том, как великолепно я себя проявила, спасая одного из лучших служащих рейха. Весь персонал лагеря приветствовал мой героический поступок. Разумеется, за исключением медсестры Маршалл, которая даже после спасения Ирмы продолжала ходить с недовольным лицом – завидовала, что не она оказалась на месте полячки.


Спустя неделю мы с Халиной бок о бок за моим столом доделывали бумажную работу. Мы настолько приноровились к ритму и привычкам друг друга, что легко обходились без лишних слов. Староста Халины разрешила ей приходить в барак после отбоя, и я знала, что у нас будет время поболтать. Утром в тот день я заходила в «Блок обмундирования», туда свозили трофеи из завоеванных Гитлером стран. Все – одежда, серебро, посуда и тому подобное – тщательно сортировалось, так что я быстро выбрала нужные вещи, включая теплый свитер для Халины и патефон с несколькими пластинками. Приказала заключенной с зеленой нашивкой установить патефон у меня в кабинете.

Иеговистка принесла для нас – вернее, больше для Халины, чем для меня, – хлеб и сыр из офицерской столовой. Я поставила пластинку. «Фокстрот из Варшавы».

– Люблю эту песню, – призналась Халина.

Я убавила громкость. Персоналу санчасти незачем знать о том, что я слушаю польские песни.

Халина надписывала конверты и слегка покачивалась в такт музыке.

– Я училась танцевать фокстрот под эту песню, – сказала она.

– А меня можешь научить?

Что здесь такого?

В лагере одна я не умела танцевать фокстрот. В медицинской школе на такие забавы не было времени.

Она затрясла головой:

– О нет, не думаю…

Я вышла из-за стола.

– А я настаиваю.

Халина медленно поднялась.

– Госпожа доктор, вообще, я не самый хороший учитель.

Я улыбнулась:

– Ну же, быстрее, пока песня не закончилась.

Халина завела одну руку мне за спину, а другой взяла мою правую руку.

– Партнеры удерживают друг друга так же, как и во всех бальных танцах, – объясняла она.

Мы под музыку сделали два шага вперед и один в сторону. Халина явно скромничала. Учительница она была просто великолепная.

– Два шага медленно,


убрать рекламу







два – быстро. Чувствуете?

Танец оказался простым, и я вскоре его освоила. Халина кружила меня по маленькому кабинету. Мы прекрасно чувствовали друг друга и скоро начали смеяться оттого, как хорошо у нас получается. Я так в лагере ни разу не смеялась.

Песня закончилась. Мы обе запыхались. Я убрала прядь волос со лба Халины. Она повернулась, и я почувствовала, что Халина словно окаменела. Я тоже повернулась. В дверях стояла сестра Маршалл с бланком заявки в руке. Никто из нас не слышал, как открылась дверь.

Я перевела дыхание:

– Маршалл, в чем дело?

Халина убрала звукосниматель с пластинки.

– У меня тут заявка, – ответила Маршалл. – Хотела оставить ее у вас на столе, но вижу, вы заняты. – Она зыркнула на Халину. – И еще – вы не закрыли шкаф с медикаментами.

– Я этим займусь. Свободна.

Маршалл отдала мне заявку и вышла, но перед уходом успела бросить еще один испепеляющий взгляд на Халину.

Дверь за собой она закрыла так же тихо, как открыла, перед тем как войти. Мы с Халиной посмотрели друг на друга. Что-то неосязаемое и опасное вышло наружу, и это было уже не изменить.

– Надо бы научить ее стучать, – пробормотала я.

Халина смотрела на меня во все глаза. А у самой – ни кровинки в лице.

– Госпожа доктор, похоже, она очень недовольна.

Я только пожала плечами:

– Собака, что лает, редко кусает. Плевать на нее.

Я недооценивала медсестру Маршалл. Если бы я тогда знала, во что мне это обойдется.

Глава 15

Кэролайн

1941 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

Я вцепилась в картотечный ящик.

– Что, Рожер?

– Кэролайн, я только что узнал. Имена Пола и Рины в списке арестованных.

Пол арестован?!

– Спасибо, что не сказал при Пиа. – Я сдержала слезы, но папки все равно поплыли перед глазами. – Об отце Рины что-нибудь известно? Он жил с ними в Руане.

– Пока ничего. Я проверяю списки каждый час. Ты, конечно, понимаешь, что мы сделаем все возможное, чтобы отследить их.

– По крайней мере, мы знаем, что они живы. По какому обвинению их арестовали?

– Если бы я знал. Сведения от нашей разведки в Лондоне разрозненные. Координаты не указаны. И еще, Ки. Три миллиона германских солдат вторглись в Россию.

– А как же акт о ненападении?

Я знала, что Гитлер – лживый психопат, и тем не менее каждый его ход был для меня как оплеуха.

– Гитлер его нарушил. Медведь недоволен.

Фортье любил называть Советы «Медведем».

Действительно, удачное сравнение.

– Гитлер берет все, что захочет. Для нас это паршиво.

Рожер мог этого и не говорить. Скоро фюрер полмира завоюет. Кто на очереди? Англия?

– Ки, мне очень жаль.

Было видно, что Рожер искренне переживает. Возможно, он сожалел, что не предпринял никаких более активных шагов в интересах Рины.

В тот день на работе от меня почти не было толку, в голове крутились бесконечные вопросы: что было бы, если бы Пол остался в Нью-Йорке? Что было бы, если бы я надавила на Рожера и заставила его выбить визу для Рины?

И видно, чтобы окончательно усложнить мне жизнь, позвонили и сообщили, что Бетти Стоквелл Мерчант родила сына, вес семь фунтов, назвали в честь отца – Уолтер.

Работы было навалом, но я все-таки вырвалась во время ланча проведать Бетти. Мне безумно хотелось взглянуть на малыша. Придушив в себе зависть, которая начала расцветать сразу после звонка, я затолкала в себя пончики с джемом. А еще понадеялась, что смена обстановки прояснит мою голову. Было бы полезно поделиться с Бетти своими тревогами о Поле.

По пути в больницу я купила букет любимых Бетти попугайных тюльпанов. Но не потому, что она нуждалась в цветах. Ее палата в больнице Святого Луки напоминала стойло Вирлэвея[25] на Кентуккийском дерби. Плоские цветочные букеты, подковы из роз, гвоздики на пюпитре с лентой «ПОЗДРАВЛЯЕМ!» по диагонали. В вазе стыдливо склонили головы покрашенные в нежно-голубой цвет розы, целых две дюжины.

Бетти в стеганой ночной кофточке из розового атласа и в тюрбане в тон возлежала, облокотившись на пуховые подушки.

– Кэролайн, спасибо за тюльпаны! – воскликнула она. – Ты всегда знаешь, что мне понравится.

Медсестра принесла в палату малыша. В тапках на «манке» она беззвучно ступала по кафельному полу. Все мои проблемы тут же отошли на задний план.

– Ну же, возьми его, – предложила Бетти, махнув рукой в нашу сторону.

Я приняла у медсестры малыша и сразу почувствовала его тепло. Он был туго спеленут, кулачки сжаты под подбородком, а личико – как у профессионального боксера. С родителями, которые ладят, только когда находятся в разных часовых поясах, маленькому Уолтеру точно пригодятся бойцовские качества.

– Считай меня неблагодарной, но я не готова стать матерью, – заявила Бетти и промокнула платком уголок глаза у переносицы.

– Дорогая, как ты можешь такое говорить?

– Я объясняла Филу, что не хочу так рано заводить ребенка, но он меня не слушал. И я в результате сдалась, раз уж ради этого мужчины ходила в туфлях для гольфа.

– Ты будешь прекрасной матерью.

– Здесь чудесный сервис. – Бетти оживилась. – Лучше, чем в «Плазе», поверь мне. Приносят ребенка каждый час. Пришлось даже сказать им, чтобы они держали его в детской. Там профессионально ухаживают за младенцами.

– Он такой хорошенький. – Я погладила нежную, как цветочный лепесток, пяточку.

Уолтер потянулся, и у него во сне дрогнули веки.

Я почувствовала знакомую боль, слезы набежали на глаза.

Только не сейчас.

– А теперь и ты должна выйти замуж и родить ребенка. Кэролайн, именно в таком порядке.

– С этим покончено.

– Ты что, начала одалживать у матери нижнее белье? Нет? Значит, ничего не кончено.

Бетти нажала на кнопку вызова под обеденным столиком. В палату вернулась медсестра и забрала Уолтера. Я до последней секунды прижимала его к себе. Когда его унесли, я сразу почувствовала холод и пустоту.

– Рожер сегодня мне передал, что Пола и Рину арестовали, – сообщила я.

– О нет, Кэролайн. Дорогая, мне так жаль. Известно, куда их поместили?

Я подошла к окну и скрестила руки на груди.

– Нет. В какую-нибудь тюрьму в Париже или в транзитный лагерь. Я не знаю, что мне делать.

В парке за окном мальчик пытался запустить змея, но змей подпрыгивал над землей и не желал взлетать.

«Хвост слишком тяжелый, – подумала я и мысленно подсказала мальчишке: – Отрежь ему хвост».

– Дорогая, как это все не просто для тебя, – проговорила Бетти.

– Я не могу работать.

– Когда вернусь домой, устрою вечеринку по-гавайски. Помоги мне все спланировать. Или можешь стать моим партнером по бриджу на вечеринке у Вандербильт. Я играю с Пру, но она с радостью тебе уступит.

– Бетти, я не могу думать о вечеринках. Мне нужно узнать, куда забрали Пола.

– Выкинь это из головы. Все это очень печально, но у тебя не могло быть нормальной жизни с Полом Родье.

– Кому решать, что нормально, а что – нет?

– И почему тебя всегда притягивают трудности? Вы с Дэвидом могли прекрасно…

– Дэвид меня бросил.

– Он бы женился на тебе, если бы ты почаще бывала с ним рядом. Театральное турне по десяти штатам не укрепляет отношения. Мужчины любят ощущать себя центром твоей вселенной. А теперь, когда ты осела на одном месте, то должна побыстрее выйти замуж и нарожать детей. Женские яйцеклетки, между прочим, распадаются.

Я представила, как внутри меня плавают хрупкие микроскопические яйца, и скривилась.

– Бетти, не говори глупостей.

– Скажи это своим яичникам. В Нью-Йорке полно достойных мужчин, а тебе понадобился именно тот, который сидит во французской тюрьме.

– Мне пора вернуться на работу. Неужели так трудно проявить хоть каплю сочувствия? Мы о живых людях говорим.

– Извини, тебе не понравится то, что я скажу, но он не нашего круга.

– Не нашего круга? Мой отец сам в жизни пробился.

– Только сначала родители послали его в Сент-Пол[26].

– При всем уважении к твоему брату, если родители с детства в попу дуют, ничего стоящего не вырастет.

– И это говорит женщина, которую до шестнадцати лет горничные одевали. Кэролайн, давай посмотрим на все это с практичной стороны. Еще совсем не поздно…

– Не поздно что? Спасти мою репутацию? Выйти за нелюбимого человека только для того, чтобы было с кем прийти на вечеринку по-гавайски? Да, у тебя есть муж и ребенок, но я хочу быть счастливой!

Бетти ущипнула кромку атласного одеяла.

– Что ж, прекрасно, только, когда все это плохо кончится, не приходи ко мне плакаться.

Я развернулась и вышла из палаты. Как я могла считать подругой ту, которой плевать на мое личное счастье? Обойдусь без Бетти. У меня есть мама. А больше мне никто и не нужен.

И никакие силы в мире не заставят меня отказаться от Пола.


Ближе к концу недели Рожер поставил меня в известность о том, что консульство больше не имеет возможности помогать мне с благотворительными посылками во Францию. А письма и открытки с очень ненавязчивыми просьбами помочь сиротам продолжали приходить. Как я могла им отказать? У мамы просить деньги я не осмелилась, она занималась домом и после смерти папы старалась на всем экономить. Какое-то время я надеялась на чудо, а потом поняла, что надо сделать.

Антикварный магазин «Шнайдер и Гудрич».

Когда-то давно мама обмолвилась, что мы можем продать им кое-какое серебро, которым совсем не пользуемся, а вырученные деньги пожертвовать на благотворительность. Меня такое предложение не удивило, ведь по наследству от Мамы Вулси ей перешло не только стерлинговое серебро, но и тяга к благотворительности. Мама никогда не измеряла наше финансовое положение в тройских унциях, и я знала, что она не станет горевать по вилкам для устриц, к которым никто не притрагивался со времен Гражданской войны.

Со столовыми вилками я, разумеется, никогда бы не рассталась.

Антикварный магазин «Шнайдер и Гудрич» располагался на приличном расстоянии от центра города, по соседству с небольшим процветающим магазинчиком, в котором торговали очень качественными париками и накладными волосами. У каждого, кто приходил в «Шнайдер и Гудрич», была своя история. Кто-то продавал фамильные ценности, чтобы помочь непутевому дядюшке, кто-то – желая оплатить счета по налоговым обязательствам. Троюродная сестра Бетти, муж которой сел в тюрьму за неуплату налогов, в день, когда ее свадебный сервиз из китайского фарфора ушел в «Шнайдер и Гудрич», выпила пузырек таблеток. Она выжила, но репутацию потеряла.

Толстосумы лично там никогда не появлялись. После «генеральной уборки» они подбирали предметы, от которых желали избавиться, например выцветший хамаданский ковер и чашу для ополаскивания пальцев из Лиможа, и посылали в «Шнайдер и Гудрич» шофера в ливрее или горничную в униформе.

Мама в городе шофера никогда не держала, а наши горничные остались в «Хей», так что в то утро я взяла из общей пирамиды в шкафу с серебром скатку с вилками для устриц и отправилась в «Шнайдер и Гудрич» сама.

Я не сомневалась в том, что мистер Шнайдер будет рад увидеть серебро Вулси.

В магазине висел туман от сигарного дыма. Мне показалось, что там застекленных стендов больше, чем в Музее естественной истории. Шкафы по всем стенам от пола до потолка, и еще по периметру на расстоянии человеческого тела от стены – застекленные стенды высотой с прилавок. На стеклах можно было заметить следы чистящего средства «Виндекса». Все стенды забиты под завязку фамильными ценностями по категориям: богато украшенное холодное оружие и ножны; монеты, картины и бесчисленные рюмки, бокалы и фужеры. Ну и конечно, стерлинговое серебро в отдельных стеллажах на подобающей дистанции.

Возле одного из стендов-прилавков расположился элегантный мужчина лет шестидесяти. Он разложил вырванные из «Нью-Йорк таймс» страницы и чистил серебряный набор для икры. В работе он использовал спички, ногтечистки и тряпочки для полировки. Все инструменты он аккуратно разместил по кругу от объекта чистки.

Я смогла прочитать вверх ногами газетный заголовок: «ГИТЛЕР ВТОРГСЯ В РОССИЮ. НЕМЕЦКАЯ АРМИЯ НАСТУПАЕТ ОТ АРКТИКИ ДО ЧЕРНОГО МОРЯ. ДАМАСК ПАЛ. США ВЫСЕЛЯЮТ РИМСКОГО КОНСУЛА».

Мужчина представился как Шнайдер. Он развернул мою фетровую скатку и аккуратно, словно рыльце из цветка шафрана, достал одну вилку. С помощью ювелирной лупы внимательно изучил фамильный герб Вулси на рукоятке. Два льва филигранной работы держат на весу щит, а над щитом шлем с навершием в форме руки без перчатки. Рука держит берцовую кость. Такой герб на стерлинговом серебре – нечто уникальное, потому мистер Шнайдер наверняка был впечатлен.

– Manus Haec Inimica Tyrannis, – прочитал Шнайдер выгравированную на щите надпись.

– Наш фамильный девиз: «Эта рука с костью обрушится в гневе только на тирана или на саму тиранию».

Меня очень удивило, что мистер Шнайдер не проявил энтузиазма, увидев такую редкую вещь.

– Какова ваша цена? – поинтересовалась я.

– Мисс Ферридэй, у нас тут не гаражная распродажа с ценниками. А блошиный рынок Клиньянкур – вон там. – Шнайдер указал темным от чистки серебра пальцем в сторону Парижа.

У мистера Шнайдера был великолепный английский с едва заметным немецким акцентом. И хотя его имя тоже звучало вполне как английское, он был из немцев. Вероятно, изначально его фамилия писалась как «Schneider», а потом он из деловых соображений стал писать ее на английский манер. В Америке после Первой мировой войны к немцам-переселенцам относились предвзято. Но эти настроения постепенно изменились, и многие американцы твердо стояли на прогерманских позициях. Никаких следов пребывания мистера Гудрича я не заметила и решила, что, скорее всего, его добавили на вывеску, чтобы название магазина звучало максимально по-британски.

Шнайдер ощупал вилку, как слепой знакомится с лицом другого человека, попробовал на гибкость зубцы и даже дыхнул на нее.

– Зубцы не гнутся – это хорошо. Клеймо засорилось. Ими пользовались?

– Никогда. Только хлопок и «Годдарс».

Я сдержалась, чтобы не улыбнуться. Во всяком случае, с французами улыбка – тактическая ошибка, признак слабости американцев.

Шнайдер взял четырехгранную спичку и повертел кончиком по клейму.

Розовый череп Шнайдера блестел сквозь редкие седые волосы, как его тряпочки для полировки серебра.

– Это хорошо, – сказал он и погрозил мне пальцем. – Позволяйте серебру темнеть, чистите только по мере надобности. Налет серебро защищает.

– Это серебро принадлежало моей прабабушке Элизе Вулси.

Странное дело, но мне вдруг захотелось расплакаться.

– Здесь все принадлежит чьим-то прабабушкам. Я пять лет не брал в руки вилку для лимона, сардины, вишни или устриц. И ваши двенадцать ничего не изменят. На них нет спроса.

Для человека, который пропагандирует пользу налета на серебре, серебро Шнайдера слишком уж блестело.

– Что ж, попробую обратиться в Сотби, – ответила я.

Шнайдер начал сворачивать коричневую тряпицу.

– Прекрасная идея. Они не отличат бульонную ложку от ложки для орехов.

– Серебро Вулси упоминается в книге «Сокровища Гражданской войны».

Шнайдер махнул рукой на стенд у него за спиной:

– А это чаша для пунша времен Французской революции.

Отношение Шнайдера изменилось, стоило мне перейти на его родной язык. В этот момент я впервые порадовалась тому, что папа настоял на том, чтобы я изучала немецкий.

– Там же упоминается о круговой чаше, которой владела моя прабабушка Элиза Вулси, – добавила я, с трудом отыскав в закутках памяти немецкий глагол «владеть» в прошедшем времени.

– Где вы изучали немецкий? – с улыбкой поинтересовался Шнайдер.

– В школе Чапин.

– Ваша круговая чаша из стерлингового серебра?

– Из серебра и золота. Была подарена Элизе Вулси капралом, которого она выходила после ранений, полученных при Геттисберге. Если бы не она, он бы не выжил. Вместе с чашей ей прислали чудесное письмо.

– Геттисберг. Страшная битва. На чаше есть гравировка?

– «Элизе Вулси с глубочайшей благодарностью», – процитировала я. – На чаше изображен Пан с корзинами с золотом и цветами.

– Письмо сохранилось?

– Да. С подробным рассказом капрала о том, как он бежал из болот Чикахомини.

– Хороший провенанс.

Я бы скорее застрелилась, чем рассталась с этой чашей, но история о ней смягчила Шнайдера, и он таки предложил свою цену на вилки.

– Сорок пять – лучшая цена. Ситуация с серебром еще не выправилась после затруднений.

После «Черного вторника» прошло больше десяти лет. К сорок первому году начался подъем экономики, но некоторые до сих пор не могли произнести вслух слово «депрессия».

– Мистер Шнайдер, вы получите семьдесят, даже если их переплавите.

– Шестьдесят.

– Хорошо, – согласилась я.

– Приятно иметь с вами дело, – заявил Шнайдер. – Евреи сюда приходят с таким видом, будто делают мне одолжение.

Я отступила на шаг от стенда.

– Мистер Шнайдер, мне жаль, если я произвела на вас впечатление человека, который станет терпеть расистские высказывания. Я не знаю, как ведутся дела в Германии, но я не имею дел с антисемитами.

Я свернула свою коричневую скатку с ложками.

– Мисс Ферридэй, прошу вас. Я оговорился, извините.

– Эта страна основана на принципах равноправия и справедливости, вам не мешало бы это запомнить. Ваша неприязнь к людям другой национальности не пойдет на пользу вашему бизнесу.

– Я это запомню, – сказал владелец магазина и ненавязчиво потянул у меня из рук скатку. – Прошу вас, примите мои самые искренние извинения.

– Извинения принимаются. Мистер Шнайдер, я не злопамятна, но люди, с которыми я имею дело, должны соответствовать самым высоким стандартам.

– Мисс Ферридэй, благодарю вас. Мне жаль, если я вас оскорбил.

Выйдя из «Шнайдер и Гудвич», я почувствовала новый прилив энтузиазма. У меня в кармане было достаточно денег и на отправку посылок, и на подарочную упаковку «Овалтайн»[27]. Свою совесть я успокоила простой мыслью о том, что иногда, чтобы помочь нуждающимся, приходится иметь дело со злодеями. Я заключила сделку с антисемитом, но приобретенная выгода пойдет на благо несчастных.

Благодаря мистеру Шнайдеру пятьдесят сирот во Франции узнают о том, что они не забыты.

Глава 16

Кася

1941–1942 годы 

 Сделать закладку на этом месте книги

За непозволительную реплику в адрес Ирмы Грезе Бинц отправила меня на две недели в карцер. Блок исполнения наказаний соответствовал своей репутации. Карцер – холодная одиночка с одним деревянным табуретом. Полчища тараканов. Я сначала оплакивала миссис Микелски, а потом весь срок заключения копила в душе злобу и строила планы отмщения. Они должны были поплатиться за то, что сделали с миссис Микелски. Сидела в темном карцере и проигрывала в голове разные сценарии. «Я возглавляю массовый побег». «Я убиваю Бинц ножкой от табуретки». «Я переправляю папе зашифрованные письма, в которых перечисляю их всех поименно».

Пусть я пострадаю, но этот день обязательно настанет.

Наступила весна. Как-то в воскресенье к нам пришла мама. После того как ее перевели в блок для элитных заключенных, мы виделись очень редко. И когда она незадолго до отбоя забралась к нам на койку, это был настоящий подарок небес. Мы с Луизой, Зузанной и Яниной собрались играть в одну глупую игру. Называлась она «Что я возьму с собой на Красивую дорогу». К этому времени название дороги приобрело уже другое значение – по ней вели осужденных заключенных к расстрельной стене. Если девушке везло, у нее было время, чтобы ее лагерная «семья» сделала ей прическу и привела в порядок ее платье. И тогда она могла пойти на расстрел красивой.

В той игре каждая из нас старалась придумать самую смешную вещь, которую она возьмет с собой в дорогу к расстрельной стене. Сейчас это может показаться странным, но тогда подобные игры нас успокаивали. Например, была у нас игра «Розовый дым – голубой дым», в ней мы предсказывали, какого цвета пойдет дым из трубы в городе, девчачий или мальчиковый. После двенадцатичасового рабочего дня только смех и помогал нам забыть об усталости и голоде.

Мама забралась к нам на койку и поцеловала меня в лоб. У нее на рукаве была ярко-желтая повязка. Такие выдавали заключенным, которым разрешалось ходить по лагерю. Я провела пальцем по вышитым на повязке красным буквам, и вдруг у меня по всему телу пробежали мурашки.

Я отогнала прочь дурные мысли.

Как же хорошо, когда мама рядом! Я заметила у нее на пальце синюю нитку. Завязала, чтобы не забыть, что все еще замужем за папой?

– Я совсем ненадолго, – проговорила мама прерывистым голосом.

Она запыхалась, пока бежала от первого барака. Двери закрывались ровно в девять, исключений ни для кого не делалось. Если бы маму поймали после девяти на территории, даже с ее желтой повязкой, точно бы в карцер отправили, а может, и чего похуже сделали. И по новым правилам запрещалось дружить. Особенно полячкам. Никаких хождений в гости через окно. Запрещалось поддерживать слабую подругу на перекличке на плацу. И разговаривать друг с другом без разрешения тоже было запрещено.

Мама обняла нас всех по очереди. Я вдохнула ее сладкий запах. А потом она вытащила из-за пазухи сверток, в котором оказалась целая буханка белого хлеба. Золотисто-коричневая корочка наверху буханки была присыпана крупинками соли. И пах хлеб дрожжами! Мы все по очереди ее потрогали.

– Еще одна? – удивилась Зузанна. – Где ты их достаешь?

Мама улыбнулась.

– Не ешьте все сразу, живот заболит.

Зузанна сунула хлеб под подушку.

Какой подарок!

Луиза придвинулась поближе к маме и похвасталась:

– А я, кажется, нашла свое призвание.

– Неужели? Говори скорее, не томи.

Луиза достала из кармана клубок голубой пряжи.

Я выхватила его у нее из рук.

– Где ты это взяла?

Луиза отобрала у меня пряжу.

– Выменяла на сигарету, которую на плацу нашла. Моя надсмотрщица говорит, что в жизни не видела, чтобы кто-нибудь так быстро вязал. Уже за сегодня вот связала пару носков. Меня больше не посылают сортировать кроличий мех. Теперь я только вяжу в «Strickerei»[28].

Так в лагере называлась мастерская, где заключенные вязали разные вещи. Под нее выделили специальное место и отправляли туда только самых лучших и быстрых вязальщиц. Если удавалась заглянуть внутрь, можно было увидеть женщин, которые сидят в ряд и безумно быстро вяжут, прямо как в ускоренном кино.

Я тронула Луизу за руку:

– Ты же понимаешь, что эти носки посылают немецким солдатам, чтобы они не замерзли на фронте.

Луиза отдернула руку:

– А мне все равно. Когда мы отсюда выйдем, я открою вязальную мастерскую и буду целыми днями вязать из пряжи самых разных цветов.

– Как чудесно, – сказала мама и притянула к себе Луизу. – Мы скоро уже выйдем. Папа и другие… – Мама опустила взгляд. Что за другие? Леннарт? – Делают все для нашего освобождения.

– А мы тут собирались поиграть в «Что я возьму с собой на Красивую дорогу», – сказала Янина.

Янина так и ходила с бритой головой. После того как ее в первый день обрили наголо, волосы у нее отрастали не рыжие, а светло-коричневые, как пух у воробушка. Всем остальным разрешалось отращивать волосы, но Бинц запомнила истерику, которую устроила Янина в первый день, и распорядилась, чтобы она всегда ходила с бритой наголо головой.

– Мама не захочет играть в эту игру, – с серьезным лицом заметила Зузанна.

– Да, игра глупая, но вы ведь с нами сыграете? – попросила Янина.

– Конечно, – согласилась мама. – Только недолго.

Она бы что угодно сделала, лишь бы нам было хорошо.

Янина поманила нас всех к себе и объяснила маме правила игры:

– Нужно придумать, что вы возьмете с собой на Красивую дорогу.

Мама склонила голову набок:

– Ты хочешь сказать…

– На свою последнюю прогулку, – продолжила Янина. – Например, я возьму самые красивые туфли на самых высоких каблуках. Из черной телячьей кожи… нет, из замши, и пойду в них высокая… и еще с прической, как у Риты Хейворт…

– Надо что-то одно, – напомнила ей Луиза.

– И еще бюстгальтер с чашечками.

– Янина… – начала Зузанна.

– А что? Я хочу, чтобы у меня хотя бы раз в жизни была грудь. Если суждено умереть, я хочу умереть красивой.

Зузанна перехватила у нее инициативу:

– А я возьму коробку лучших польских шоколадок всех видов. С ванилью, с карамелью, с фундуком…

– Прекращай, – возмутилась Янина.

Она ненавидела, когда кто-нибудь начинал говорить о еде, и затыкала уши, если девочки припоминали ее любимые вкусности и рецепты их приготовления.

Луиза выпрямилась и взяла слово:

– Я возьму свое вязанье. Бинц увидит, какие я вяжу красивые вещи, и сразу меня помилует.

Мама слушала нас и улыбалась. Ее улыбка согревала мне сердце.

Наступила моя очередь.

В это время староста позвала кого-то из помывочной. Она была близко, поэтому я говорила вполголоса:

– А я вот возьму матрас с большущим пуховым одеялом и буду спать всю дорогу. Меня на матрасе понесут надзирательницы, а Бинц лично будет обмахивать меня опахалом из страусиных перьев.

Янина чуть не прыснула со смеху.

– А ты что возьмешь? – шепотом, продолжая хихикать, спросила маму Зузанна.

Мама посмотрела на свои руки и задумалась. Она так долго молчала, что мы уже решили, что она не станет с нами играть. Но мама все-таки ответила. Когда она заговорила, у нее было какое-то странное выражение лица.

– Я возьму букет цветов. Розы и сирень.

– О, я так люблю розы, – прошептала Луиза.

– Я пройду по Красивой дороге с высоко поднятой головой, и по пути отдам букет надзирательницам, и скажу им, чтобы они не винили себя за то, что сделали.

Я удивилась: «Неужели мама не поняла, что мы это не всерьез, а чтобы как-то развеселиться?»

– А когда мы подойдем к стене, я откажусь от повязки на глаза и крикну: «Да здравствует Польша!»

Мама опустила голову, посмотрела на свои руки и, едва заметно улыбнувшись, закончила:

– Я буду очень по вам скучать.

После такого ответа Зузанна сразу стала серьезной. Да и нам всем уже было не до смеха. Страшно представить, что такое может случиться.

Видно, мама заметила, что мы скуксились, и поспешила сменить тему:

– В санчасти сейчас стало гораздо лучше…

– А как докторша? – спросила я.

Столько вопросов и совсем мало времени.

– Довольна, что все хорошо организовано, но мне запретили подолгу держать больных. – Мама понизила голос: – От тех, кто не может работать, сразу избавляются, так что держитесь подальше от санчасти. А докторше доверять нельзя, от нее тоже держитесь подальше.

– Немцы, – буркнула Зузанна. – Знаешь, мама, мне даже стыдно, что в нас течет немецкая кровь.

– Не говори так. Ты просто не знакома с аптекаршей из города. Паула Шульц. Хорошая женщина. Она, когда привозит эсэсовцам медикаменты, тайком передает мне разные полезные вещи. Краску для волос, чтобы седые женщины выглядели моложе и могли избежать селекции. Сердечные стимуляторы, чтобы самые слабые смогли стоять на ногах во время «Аппеля». Она говорит, что американцы…

В этот момент к нашей койке подошла староста с зубной щеткой во рту.

Она перестала чистить зубы, сплюнула в оловянную кружку и заорала:

– Отбой!

Я обняла маму и не могла от нее оторваться. Хныкала, как ребенок. Мама еле от меня освободилась и выскользнула из блока. Мне было так стыдно за свое поведение. Я смотрела в окно, как она бежит по Красивой дороге. Мама обернулась и послала нам из темноты воздушный поцелуй. Перенести это было труднее, чем голод и любые побои.

Настоящая мука.


В конце недели перед утренним построением в спальное помещение блока пришла Роза. Она зачитала список из десяти заключенных, которые должны явиться в санчасть. Среди них были и мы с Луизой и Зузанной.

После того как всех остальных отконвоировали на работу, Роза повела нас по Красивой дороге в санчасть.

– Идем, девочки, – по-доброму сказала она.

Куда подевалась та Роза, которая, стоило замешкаться, сразу отвешивала оплеуху?

У меня появились дурные предчувствия.

Пока мы шли к серому зданию санчасти, небо окрасилось в розовые и голубые цвета.

– Что происходит? – спросила я Зузанну.

– Не знаю, – ответила сестра и сощурилась от утреннего солнца.

– У нас там мама, – напомнила я.

– Да, у нас там мама, – рассеянно отозвалась Зузанна.

В тот день в санчасти царила тишина.

За столом в приемном помещении, где должна была сидеть мама, никого не оказалось. Только желтый табурет.

– А где ваша мама? – шепотом спросила Луиза.

Зузанна огляделась по сторонам:

– Где-то здесь, наверное.

Роза передала нас двум дюжим медсестрам-эсэсовкам в коричневой униформе. Их шапочки, пришпиленные к грязным волосам, напоминали белые тортики. Медсестры провели нас по коридору в палату с белеными стенами. Повсюду стояли кровати – три двухъярусные и шесть обычных. И одно окно под самым потолком. Маленькое, размером с дверной коврик.

Мне вдруг показалось, что стены начали сдвигаться и стало нечем дышать.

На одной из кроватей, положив руки на колени, сидела девушка в больнично


убрать рекламу







й рубашке. Я знала ее еще по скаутским временам. Альфреда Прус.

Я вытерла выступившие над верхней губой капельки пота.

Что с нами будет?

Одна из медсестер приказала нам раздеться, аккуратно сложить робу и надеть больничные рубашки с завязками на спине. Я набрала полную грудь воздуха так, что глаза чуть на лоб не полезли, и медленно выдохнула. А потом пообещала себе, что, пока Луиза рядом, не буду поддаваться панике.

Как только медсестры ушли, Зузанна обошла палату. На спинке одной кровати висел планшет с пустой таблицей. Сестра сняла его и внимательно изучила.

– Как думаешь, для чего эта палата? – поинтересовалась Луиза.

– Точно не могу сказать, – ответила Зузанна.

– Просто держись ближе ко мне, – попросила я.

– Я здесь уже два дня просидела. С одной сумасшедшей цыганкой, – сообщила Альфреда. – Ее сегодня утром увели. Как по-вашему, что они задумали? В соседней палате еще девушки. Я слышала, как одна плакала.

Зузанна подошла к двери, которая разделяла две палаты, и подергала за ручку.

– Заперто.

Через какое-то время медсестры привели еще девушек. Среди них была одна высокая, в круглых очках. Ее звали Реджина, в блоке она тайно обучала заключенных английскому. И Янина Грабовски тоже. Мы уже переоделись в больничные рубашки, и они с Реджиной смеялись, потому что мы «сверкали» задницами.

– Может, нас решили перевести в какой-нибудь вспомогательный лагерь, а перед этим мы должны пройти осмотр? – предположила Альфреда.

– Или в бордель, – добавила Реджина.

В одном из лагерей немцы организовали бордель, и Бинц на построениях не один раз агитировала нас туда податься. Обещала, что после нескольких месяцев в борделе всем выдадут красивую одежду и обувь и отпустят на свободу.

– Реджина, прекрати, – велела я.

Луиза взяла меня за руку. У нас обеих ладони оказались влажными.

– Я скорее умру, – проговорила она.

– А я принесла английский разговорник, – похвасталась Реджина и спрятала исписанный мелким почерком, сделанный из восьмидесяти листов туалетной бумаги разговорник под подушку.

– Умные книжки нам не помешают, – сказала Янина. – Мы ведь их лабораторные кролики. Разве не понятно?

– Надеюсь, нам не будут делать уколы, – пробормотала Альфреда.

Луиза прижалась ко мне:

– Я боюсь уколов.

Чтобы как-то отвлечься, мы с Луизой сели и стали наблюдать, как за окном домовой крапивник строит гнездо. Он улетал и возвращался с новыми строительными материалами в клюве.

Потом начали проверять друг друга на знание английского. «Здравствуйте, меня зовут Кася. Где можно взять такси?»

Спустя еще какое-то время в палату вошла медсестра с градусником, бритвой и металлической миской.

– Они что, брить нас будут? – шепотом спросила Луиза.

– Не знаю, – ответила я.

Собираются нас оперировать? Это какая-то ошибка. Разве мама могла такое допустить?

Потом в палату решительно шагнула симпатичная медсестра Герда в сопровождении еще двоих. Одна держала поднос с ампулами и шприцами. Герда сразу направилась к Луизе.

Луиза обхватила меня руками за шею:

– Нет, пожалуйста, не надо!

Я обняла ее за талию.

– Пожалуйста, не трогайте ее! Возьмите меня!

Зузанна подошла к нам и села на кровать рядом с Луизой.

– Проявите милосердие. Ей всего пятнадцать. Она боится уколов.

Помощницы Герды отцепили подругу от меня.

– Бояться тут нечего, – с улыбкой сказала Луизе Герда. – Скоро ты увидишь цветочки и услышишь колокольчики.

Они силой уложили Луизу на каталку и привязали ей руки.

Она закричала, когда иголка вонзилась в руку. Я закрыла глаза. Луиза очень быстро отключилась, и Герда с медсестрами укатили ее из палаты.

Зузанна подошла к моей кровати в дальнем углу палаты.

– Боюсь, они собираются…

– Ставить на нас опыты?

От одного слова «опыты» меня сковал ледяной ужас.

– Я – следующая, – заявила Зузанна. – Первыми хотят забрать тех, с кем могут возникнуть проблемы.

Из коридора донесся звук каталки на вихляющих колесах.

– Надо как-то послать весточку маме, – пробормотала я.

Герда втолкнула в палату каталку и с улыбкой поманила Зузанну:

– Auf die Bahre.

На каталку.

Зузанна расправила плечи и уверенно спросила:

– Что здесь происходит? Мы имеем право знать.

Герда подошла к Зузанне и потянула ее за руку.

– Идем. Ты лучше не бузи. Будь храброй.

Герда потащила сестру к каталке.

Я схватила Зузанну за вторую руку.

– Вы не можете так с нами поступить!

Зузанна ударила медсестру по руке, тогда та позвала на помощь двух коренастых капо с зелеными треугольниками на рукавах. Они силком усадили, а потом и уложили Зузанну на каталку и привязали полосками из белой хлопчатобумажной ткани.

– Не сопротивляйся, тебе же будет лучше, – посоветовала Герда. – Скоро все закончится, и вас отпустят домой в Польшу.

Неужели это правда?

Я подошла к одной из капо:

– Куда вы ее забираете?

Янина с Реджиной сидели обнявшись на нижней койке двухъярусной кровати и наблюдали за происходящим.

Капо оттолкнула меня обратно, а Герда сумела-таки всадить иглу в руку Зузанны.

– Мы – заключенные, а не подопытные кролики! – крикнула я.

Сестра перестала сопротивляться, и Герда покатила носилки из палаты.

– Я люблю тебя, Кася, – успела бросить мне Зузанна.

Спустя еще несколько минут Герда пришла за мной. Я до последнего вырывалась от капо, а когда они все-таки со мной справились, меня затрясло так, будто каталка была ледяная. Герда выпрямила мою руку, и я почувствовала укол в изгиб локтя.

– Вы, девочки, еще хуже, чем мужчины, – с ухмылкой заметила Герда.

Мужчины? Какие мужчины? О ком она?

Время как будто остановилось. Из-за морфина? Меня вкатили в помещение с круглой лампочкой под потолком и накрыли лицо полотенцем. Сделали укол внутривенно. Женский голос сказал, чтобы я начала считать в обратном порядке. Я считала по-польски, женщина – по-немецки. Я отключилась.

Где-то посреди ночи я пришла в себя.

У меня галлюцинации?

Я снова лежала в своей палате. В окно проникал слабый свет. Узкая полоска яркого света разрезала палату – кто-то открыл и закрыл дверь. Я почувствовала мамин запах. Она постояла возле моей кровати несколько секунд, а потом приподняла матрас и подоткнула под него вторую простыню. Мама всегда так делала. Мама! Она прикоснулась губами к моему лбу.

Я пыталась дотянуться до нее.

Пожалуйста, не уходи.

А потом полоска яркого света снова разрезала палату, и мама ушла.


На следующее утро я проснулась, словно всплыла со дна океана.

– Мама? – Это Луиза на соседней кровати звала свою маму. – Я пить хочу.

– Я здесь, Лу, – сказала я.

Я приподнялась на локте и увидела, что все кровати заняты. У всех девушек, кроме Зузанны, на ноге была повязка или гипс. Кто-то стонал, кто-то звал маму, кто-то мужа или детей. И всем очень хотелось пить. Меня положили на кровать у окна, Зузанна лежала в следующем ряду, ближе к двери.

– Зузанна? – окликнула я сестру, но та не ответила.

Она была вся в рвоте, и простыни тоже.

– Мама! – громко, насколько хватило сил, крикнула я.

Она действительно ко мне приходила? Или это был сон?

Меня мучила тошнота и жуткие боли. Когда я в первый раз очнулась, показалось, что у меня нет ноги, но потом я увидела, что она есть и вся загипсована от пальцев до самого верха. Гипс кололся, как будто у него изнанка была с ворсом. У некоторых девушек я заметила на гипсе, ближе к лодыжке, разные буквы и цифры: «А-I», «С-II» и все в таком роде. Кому-то из девушек прооперировали правую ногу, кому-то – левую, кому-то – сразу обе ноги. На своем гипсе я обнаружила сделанную черным маркером римскую единицу.

Что это значит?

Как же нас мучила жажда! Но воды нам не давали. Доктор Оберхойзер подсовывала стакан с уксусом, но это невозможно пить.

Сознание то приходило, то уходило. Мы все были очень слабыми, но Альфреда и Луиза выглядели хуже других. Их обеих пометили большой буквой «Т». Сначала Альфреда просто плакала от боли. Потом у нее окоченела шея и запрокинулась голова. А к утру перестали гнуться руки и ноги.

– Пожалуйста, помогите! – умоляла она. – Воды. Пожалуйста!

В тот первый день Янина умудрилась встать. Она прыгала на одной ноге от кровати к кровати и как могла старалась нас успокоить, поправляла одеяла и подставляла судно.

– Воду скоро принесут, – бормотала Янина пересохшими от жажды губами.

– Мама, это Кася! – закричала я в надежде, что мой крик долетит до нее в приемную санчасти.

Но, кроме доктора Оберхойзер и сестры Герды, к нашим кроватям никто не подходил.

Однажды Луиза разбудила меня посреди ночи.

Сколько мы там уже лежали? Два дня? Две недели? Трудно сказать: один час был неотличим от другого.

– Кася, ты спишь? – раздался знакомый голос.

Лучи от прожекторов на вышках через равные промежутки времени пересекали палату. Я на секунду увидела бледное, напряженное от боли лицо Луизы.

– Я здесь, Лу.

Она потянулась ко мне через проход между нашими кроватями. Я взяла ее за руку. Рука была холодная.

– Пожалуйста, передай маме, что я была храброй, – попросила она.

– Ты сама ей все расскажешь.

– Нет. Кася, мне так страшно. Я с ума могу сойти от страха.

– Давай поговорим о чем-нибудь. Ты отвлечешься.

– О чем?

– Все равно о чем. Расскажи историю про шрам Петрика.

– От детской бутылочки? Я тебе уже сто раз ее рассказывала.

Я подождала, пока луч прожектора не осветит мое лицо, и очень строго посмотрела на Луизу.

– Расскажи еще раз.

– Кася, я не могу.

– Не сдавайся. Расскажи мне эту историю.

Лу сделала глубокий вдох:

– Когда Петрик был совсем маленьким, бабушка, да упокоит Господь ее душу, дала ему бутылочку с водой, чтобы он попил в своей кроватке.

– Он был хорошим мальчиком?

– Ты знаешь, что да. Но он как-то сумел разбить бутылочку о перила кроватки и поцарапал себе стеклом переносицу. Расплакался, и прибежала мама.

– Не забывай про кровь.

– Крови было очень много. Ему все лицо залило. Бабушка, когда вошла в детскую, упала в обморок. Она была слабенькая…

Лу замолчала.

– А что потом? – спросила я.

– Доктор наложил ему швы. Стекло не повредило его чудесные голубые глазки, но теперь у него на переносице этот жуткий шрам.

– Никакой и не жуткий, – возразила я.

Прожектор выхватил из темноты улыбку Луизы, но, улыбаясь, она казалась совсем беспомощной.

– Если б у него было две головы, ты бы все равно с ума по нему сходила. Я права?

– Думаю, да. Но он любит Надю. А Надя – его. Девушка не станет покупать все десять танцев с парнем, если не любит.

– Знаешь, может, это и не так. Надя сказала мне, что оставила кое-что для тебя. В вашем тайнике.

Луиза знала про наш тайник? Воистину, нет ничего святого.

– А теперь тебе надо поспать, – решила я.

– Я посплю. Только сначала скажи: нарушать обещание – это грех?

– Зависит от того, какое обещание.

Луиза повернула ко мне голову. Мне показалось, что даже это незначительное движение причинило ей невыносимую боль.

– Но я поклялась. Бог меня простит?

– После того как отправил нас сюда, Он наш должник.

– Это богохульство.

– Ты можешь мне рассказать. Кому ты поклялась?

– Петрику.

Самые разные мысли лихорадочно завертелись у меня в голове.

Клятву? Про меня?

– Поклянись, что никогда ему не расскажешь, что я тебе открыла. Я, наверное, больше его не увижу, но я не хочу, чтобы он считал, что его сестра – болтушка.

– Луиза, нельзя так думать. Ты его увидишь. И ты знаешь – я умею хранить секреты.

– Он сказал, что понял кое-что, когда вы танцевали в казино.

– Что?

– Кое-что важное.

– Луиза, я не собираюсь вытягивать из тебя по слову…

– Ладно. Он сказал, что любит тебя. Вот что.

– Нет.

– Да. Он сказал, что сам тебе признается.

– Боюсь, что больше мне танцевать не придется, – буркнула я.

– Только не притворяйся, будто тебе все равно. Ты тоже его любишь. Я же вижу.

– Если тебе так уж надо знать, то – да. Но он влюблен в Надю.

– Нет, Кася, он любит тебя. Он бы никогда не стал меня обманывать. Тебе повезло, что у тебя есть мой брат. Вы вместе состаритесь. У вас будут дети. – Луиза немного помолчала, а потом продолжила: – Я буду по нему скучать. И по родителям. Скажешь им, что я была храброй? Даже если в конце и не буду?

Я держала Луизу за руку, пока она не уснула. Я размышляла о том, как хорошо быть любимой, представляла Петрика маленьким, думала о том, что никогда себе не прощу, если не верну Луизу домой к брату. А потом заснула сама.


Вскоре у всех в палате поднялась температура. Многим девушкам стало хуже. У меня страшно болела нога – как будто на голень напал целый рой пчел.

Доктор Оберхойзер появилась только на следующий вечер. К тому времени Альфреда и Луиза уже не могли двигаться. Они словно закоченели с изогнутыми аркой спинами. Я попыталась взять Луизу за руку, но у нее пальцы закостенели, как когти у птицы. Она больше не могла разговаривать, но я по глазам видела, что ей страшно.

Зузанна периодически приходила в себя, но большую часть времени я не могла до нее достучаться. В те короткие промежутки, когда сестра была в сознании, она лежала, свернувшись калачиком, и, обхватив живот руками, стонала.

Что они с ней сделали?

Доктор Оберхойзер вошла в палату вместе с Гердой.

Первое, что она буркнула:

– Es stinkt hier.

А мы-то что могли с этим сделать? Гниющее мясо всегда воняет.

– Прошу вас, госпожа доктор, можно, нам принесут воды? – попросила я.

Но доктор не обратила на меня внимания и начала обход.

Она шла от кровати к кровати и помечала что-то в своих записях.

– Gleiche, Gleiche, Gleiche – вот и все, что она говорила, сравнивая наши прооперированные ноги со здоровыми.

Без изменений.

– Зузанна! – позвала я.

Почему она меня не слышит?

Сестра спала, лежа на боку и притянув колени к груди.

Доктор Оберхойзер подошла к Луизе. Проверила пульс. Подозвала медсестру и сказала:

– Эту можете увозить.

У меня кровь застыла в жилах.

– О нет, прошу вас, госпожа доктор. Луизе всего пятнадцать.

Герда подкатила носилки из коридора к кровати Луизы.

– Ей всего лишь нужны лекарства, – просила я. – Пожалуйста.

Доктор Оберхойзер посмотрела на меня и приложила палец к губам.

– Пожалуйста, не забирайте ее.

Две медсестры переложили Луизу на каталку.

Я потянулась к доктору Оберхойзер:

– Мы будем тихо себя вести. Обещаю.

Доктор подошла к моей кровати и положила руку мне на плечо.

– Ты не должна будить других девушек.

– Где моя мама? Халина Кузмерик. – Доктор Оберхойзер замерла, убрала руку, глаза у нее вдруг стали пустыми. – Мне надо с ней поговорить.

Оберхойзер отошла от моей кровати.

– С твоей подругой все будет хорошо. Не волнуйся. Мы просто ее переводим.

Я хотела ухватить Оберхойзер за лацкан пиджака, но гипс потянул меня назад.

Герда сделала мне укол в бедро.

– Скажите маме, пусть придет, – попросила я.

Стены палаты поплыли у меня перед глазами.

Куда забрали Луизу?

Я старалась оставаться в сознании.

Это она плачет за стенкой?


Я думала, что сойду с ума. Девушки в гипсе лежали на кроватях и днями напролет слушали классическую музыку, которую проигрывали где-то в Санчасти.

Где мама? Она помогла Луизе?

Мы потеряли счет времени. Но когда прошло, по моим ощущениям, несколько месяцев, Зузанна поправилась настолько, что смогла сидеть на кровати. Она умоляла доктора Оберхойзер снять с нас гипс или хотя бы поменять его, но доктор ее не слушала и продолжала заниматься своей работой. Она развешивала по кроватям свои таблицы, грубо с нами обращалась и почти всегда была в дурном настроении.

Пролежни – это ужасно, но с болью от резаной раны их не сравнить.

Однажды Анис Постел-Винэй, подруга Зузанны, с которой они вместе работали на сортировке трофеев, скинула в наше окно передачку, которую они насобирали в эсэсовской кухне. Дары посыпались прямо мне на кровать. Две морковки и яблоко. Квадратный кусочек сыра и кубик сахара. Просто дождь с небес.

– Это кроликам, – сказала Анис достаточно громко, чтобы мы ее услышали.

Если бы ее застукали, точно бы в карцер отправили.

Я обмотала вокруг ложки записку для мамы, которую написала на одном из листиков Реджины, и забросила ложку в окно.

– Можешь передать это моей маме?

– Попробую, – пообещала Анис.

Ложка, уже без записки, благополучно приземлилась на мою кровать.

– Из санчасти после операций убрали много сестер из заключенных, – сообщила Анис.

Какие новости! Так вот почему мама к нам не приходила.

– Спасибо, Анис.

Я так обрадовалась возможности передать маме, как мы по ней соскучились.

После этого нас стали называть кроликами. И по-польски, и по-французски. Даже доктор Оберхойзер называла нас Versuchskaninchen – «подопытные кролики».


Спустя несколько недель после того случая у всех нас начались проблемы с использованием судна. Да еще нога чесалась так, что с ума можно было сойти. Иногда я просыпалась от этого посреди ночи и больше уже не могла заснуть. Думала о Луизе. О том, что скажу Петрику. Его родителям. Они никогда не смогут смириться с этой потерей.

Однажды у меня получилось вытянуть из сетки под матрасом длинную гнутую проволоку. Я сунула ее под гипс и почесала рану.

Помогло.

Мы сочинили гимн хлебному пудингу. Реджина читала нам разговорник и рассказывала разные истории про своего маленького сына Фредди. Тот, когда ее арестовали, только-только начал ходить. Я часами наблюдала за птичкой, которая строила гнездо в наш первый день в санчасти. Мне это нравилось, пока я не поняла, что она скрепила веточки человеческими волосами – светлыми, темными, рыжими, каштановыми.

Однажды утром в палату зашли медсестры.

– Пришла пора снимать гипс, – объявила сестра Герда таким голосом, будто это было рождественское утро.

Первой выбрали меня. Я обрадовалась как ненормальная.

Медсестра помогла мне забраться на каталку и накрыла лицо полотенцем. Меня отвезли в операционную. Я по голосам поняла, что там несколько человек. Мужчины и женщины, в том числе доктор Оберхойзер и медсестра Герда.

Я вцепилась в подстеленную под меня простыню и порадовалась, что на лице полотенце. Я сама не знала, хочу ли увидеть свою ногу, и молилась, чтобы ко мне вернулась способность ходить и танцевать.

Петрик теперь решит, что я уродина? Может, когда гипс снимут, нога будет не такой уж страшной.

– Почту за честь, – произнес мужчина таким голосом, будто ему доверили открыть бутылку редкого шампанского.

Доктор Гебхардт?

Чем-то вроде ножниц начали разрезать гипс. Я почувствовала прикосновение холодного металла. В щель хлынул воздух. Гипс разрезали на две части. Кто-то снял верхнюю, и жуткая вонь проникла под полотенце у меня на лице. Я приподняла голову. Полотенце упало. Доктора и медсестры в ужасе отшатнулись. Герда хватала ртом воздух.

– Боже правый! – приглушенно воскликнул доктор Гебхардт.

Я попыталась опереться на локти, чтобы разглядеть, что там с ногой, но Герда удержала меня и снова положила на лицо полотенце. Я смогла оттолкнуть ее от себя. Села. И увидела, во что превратилась моя нога.

Глава 17

Герта

1942 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

Мы, немцы, встречали весну сорок второго с оптимизмом.

Да, ходили разговоры о том, что война Гитлера на два фронта приведет нас к поражению. Но мы в Равенсбрюке каждое утро читали в «Штурмовике» хорошие новости. В газете писали, что фюрер подчинил себе Европу, во всяком случае ту ее часть, которая нужна нам, немцам.

Я не сомневалась – к лету война закончится.

В конце минувшего года наши союзники-японцы нанесли поражение американцам в Пёрл-Харборе, и в ту весну мы приветствовали их непрекращающиеся военные успехи. Японская делегация посетила Равенсбрюк. Они были в восторге от того, в какой чистоте содержат «Исследовательницы Библии» свое жилище, особенно им понравились приоконные ящики с цветами. Гиммлер лично распорядился установить эти ящики. Поскольку для визита делегации выбрали Равенсбрюк, крайне важно было произвести на гостей хорошее впечатление.

Я собрала целый альбом, посвященный нашим успехам в России. Взятие Киева. Наступление на Москву. Да, мы потерпели первое поражение в нескольких километрах от Кремля. Но это из-за ранней и очень холодной зимы. Наши солдаты сражались в легкой форме. Когда фюрер призвал германский народ посылать нашим мальчикам теплую одежду, мы все как один отправили на фронт лыжные ботинки, зимние наушники и бесчисленное количество меховых курток! Газета предсказывала, что с приходом тепла мы пойдем в наступление и начнем одерживать очередные победы.

Моя карьера тоже пошла в гору. Летом на место коменданта Кёгеля прислали гауптштурмфюрера СС Фрица Зурена. Это была хорошая замена. Кёгель – тучный и многословный, Зурен, в противоположность ему, подтянутый и краткий. Он оказался приятным мужчиной и по достоинству оценил тяжелую работу, которую я проделала, чтобы навести порядок в санчасти. Мы с ним сразу поладили.

Комендант устроил вечеринку в честь своего назначения.

В тот вечер я вышла из коттеджа без пяти семь и поднялась по крутой лестнице к дому коменданта – дом с бежевыми оштукатуренными стенами, с треугольной крышей и зелеными ставнями стоял на гребне горы. С такой высоты хорошо просматривался весь лагерь и сопредельные территории, включая лагерь для молодежи «Уккермарк» и вспомогательный лагерь «Сименс». Я видела, как с наступлением темноты в основной лагерь строем возвращаются заключенные. Мощные прожекторы освещали блоки. Завыла сирена, и заключенные потянулись на построение.

Мы проводили испытание новых печей. Из двух высоченных труб крематория к небу поднимался смешанный с искрами дым.

Вид на озеро был просто великолепным. Серая гладь воды тянулась к противоположному берегу, а там виднелись кирпичные домики милого сердцу Фюрстенберга и шпиль городской церкви. На горизонте сгущались серые облака.

Я в компании коллег из лагерного персонала вошла в дом. Эльфрида Зурен, стройная светловолосая супруга коменданта, приветственно помахала нам рукой. В отличие от своей предшественницы, Анны Кёгель, которая орала на парикмахершу в лагерном салоне красоты, Эльфрида была женщиной мягкой. Казалось, ее основной заботой было уследить за четырьмя детишками. Те шалили и разбегались по дому, как гуси на ферме.

Я прошла через гостиную мимо старика в тирольском пиджаке и шляпе, который наигрывал на фортепьяно народные немецкие мелодии, и вошла в небольшую библиотеку. Зурен стоял в углу и наслаждался пивом и сигарой в компании Фрица и доктора Розенталя. Все стены украшали охотничьи трофеи. Голова оленя. Чучело рыбы. Дикий кабан. На книжных полках Зурен выставил обширную коллекцию статуэток Гуммель, но, что странно, только мальчиков.

Мужчины были слишком увлечены беседой на свою любимую тему и не сразу заметили мое появление. Темой разговора был бордель в Маутхаузен, куда Зурен посылал заключенных из Равенсбрюка. Они обсуждали детали и говорили о том, что было бы неплохо напоследок стерилизовать победителей.

Фриц встретился со мной взглядом и поморщился.

Зурен с Розенталем переместились в гостиную, а я подошла к Фрицу под висящую на стене голову дикого кабана с высунутым из разинутой пасти искусственным розовым языком.

Отношения у нас складывались как нельзя лучше. Мы вместе смотрели «Штуки» в лагерном кинотеатре над гаражным комплексом. Это сентиментальная история немецкого летчика, который излечивается от депрессии, слушая Вагнера. Фриц весь фильм ерзал в кресле и ворчал, что все это глупости. Но я была рада возможности провести этот вечер вместе с ним. А еще Фриц подарил мне гиацинт в горшке. Теперь он украшал мой рабочий стол и наполнял кабинет сладким ароматом. Хорошо, что Фриц догадался подарить мне цветок в горшке, а не срезанные цветы, которые очень быстро вянут.

– У Зурена такой чудесный дом, – сказала я.

Фриц пригубил пиво.

– Все зависит от того, в каком виде ты любишь животных.

В кухне затявкала собака. Судя по всему, мелкая. Мне такие не нравятся. Крупных хотя бы выращивают с определенной целью. Для охраны или охоты.

Мы прошли в кухню. Она была чистая и современная, с полированными дубовыми шкафами и освещением по последнему слову техники. Гости наливали себе пунш из большой хрустальной чаши на кухонном столе.

– Как ты думаешь, Гебхардт пошлет Гиммлеру последние результаты по испытанию вакцины? – спросила я. – Он о нас упомянет?

Фриц придержал для меня дверь, когда мы возвращались в гостиную.

– Мне это безразлично. Я уезжаю.

Я резко остановилась, у меня даже в глазах немного помутилось. Неужели так просто возьмет и уедет? Фриц, один из моих немногих союзников, оставит меня с Бинц и Винкельманном?

– Почему так внезапно? Может, подумаешь…

Фриц допил пиво и поставил кружку на стеклянный куб, в котором замерли перепуганные насмерть и так и не сумевшие взлететь куропатки.

– Если ты еще не заметила, я сыт Гебхардтом по горло.

– Стресс действует на нас по-разному…

– Ты не в курсе и половины того, что происходит в Хоэнлихен. Вчера пересаживали руку. Половина Берлина съехалась в санаторий, чтобы поглазеть на руку какой-то бедной заключенной цыганки.

Гебхардт был не только группенфюрером СС и генерал-лейтенантом Ваффен-СС, личным врачом рейхсфюрера СС Гиммлера и главным клиническим врачом в составе личного штаба рейхсфюрера СС. Он также был главой администрации в санатории СС «Хоэнлихен», который располагался в четырнадцати километрах от лагеря.

– А меня почему не пригласили?

– Считай, что тебе повезло. Зрелище так себе. А теперь по поводу этого проекта с сульфаниламидами…

– Ты хоть можешь оперировать.

Фриц поскреб щетину на скуле:

– То, что это делают со здоровыми женщинами, – просто отвратительно. Во всех палатах стоит жуткая вонь.

– Они просят давать больше морфина.

– Так дайте, – буркнул Фриц. – Это не повлияет на результаты. Весь этот проект бесчеловечен.

– Гебхардт приказал свести использование обезболивающих препаратов до минимума. А почему ты вдруг изменил свое отношение к идее приносить заключенных в жертву?

– Герта, я устал. Столько страданий…

– У нас нет выбора.

– Выбор есть. Мы перестаем их оперировать – они перестают страдать. Как ты не понимаешь – Гебхардт просто использует нас, чтобы мы делали для него всю грязную работу.

– Фриц, тут ничего не поделать.

Как он может позволить эмоциям взять верх над разумом? Операции проводятся на благо Германии.

– Что ж, я уеду. На фронте нужны хирурги. Кто-то должен штопать наших мальчиков. Они гибнут в войне, которую нам не выиграть.

– Как ты можешь такое говорить? Это пораженчество…

Фриц притянул меня к себе:

– А перед тем как уехать, я хочу тебя предупредить: держись подальше от своей медсестры.

– От Халины?

– До меня дошли слухи…

– Мужчины такие сплетники. И что за слухи?

– Я не стану…

– Говори.

– Ходят слухи, что между вами двумя кое-что происходит.

– Чушь собачья…

– И это не согласуется с принципами фюрера.

Зурен с доктором Гебхардтом пробились к нам через толпу гостей. Оба улыбались. Зурен – высокий и подтянутый, рыжий Гебхардт – пониже и поплотнее.

Комендант Зурен пожал мне руку:

– Фройляйн Оберхойзер, у меня для вас хорошие новости.

Почему он не обратился ко мне как к доктору?

– Я счастлив сообщить, что моим первым шагом на новой должности будет признание ваших заслуг. – Гебхардт шагнул ближе ко мне. – И не просто признание. Вы рекомендованы к награждению орденом – крест «За военные заслуги».

Крест «За военные заслуги»? С мамой нервный срыв случится, если я привезу его домой. Серебряный крест на красно-черной ленточке. Награда, которую создал сам фюрер. Я буду в одном ряду с избранными Гитлером. Я могла назвать только двоих: Адольф Эйхман и Альберт Шпеер.

Это награда за участие в экспериментах с вакциной?

Я повернулась, чтобы поделиться своей радостью с Фрицем, и лишь в этот момент поняла, что он ушел.


На следующее утро я пришла в операционную раньше прочих врачей. И это был первый день, когда я ассистировала в новом цикле операций с сульфонамидом.

Я подошла к раковине, чтобы обработать руки. Сняла с пальца кольцо Халины, то самое, которое я забрала из конверта в камере хранения конфискованных у заключенных ценностей. Кольцо положила в карман – не стоило демонстрировать его доктору Гебхардту, тем более по правилам лагеря запрещалось носить броские украшения. Когда-нибудь я верну кольцо Халине. Такой прекрасный бриллиант. Еще неизвестно, где бы оно оказалось, если бы я его тогда не спасла. Хотя наверняка на пальце Эльфриды Зурен.

Сестра Герда подготовила пациенток и дала им успокоительное. Сестра Маршалл соответствующим образом составила списки отобранных для экспериментов пациенток. Каждая лежала на своей каталке и была накрыта покрывалом. Я проверила хирургические инструменты, открыла коробку с ампулами эвипана и переставила ее на поднос.

Мы заготовили различные предметы, для того чтобы поместить их в раны и таким образом имитировать боевое ранение. Ржавые гвоз


убрать рекламу







ди, щепки, осколки стекла и смесь из садовой земли с бактериальной культурой Clostridium tetani[29]. По плану каждой пациентке в рану закладывался определенный возбудитель инфекции.

В то утро доктор Гебхардт приехал из санатория «Хоэнлихен» на личном автомобиле.

– Доктор Оберхойзер, рад, что вы пришли раньше, – сказал он. – Доктор Фишер не сможет к нам присоединиться.

– Он заболел?

Гебхардт снял пиджак.

– Перевелся.

Я постаралась скрыть разочарование.

Фриц действительно уехал.

– Могу ли я спросить куда, доктор?

– Приписан начальником медицинской службы в десятый бронетанковый полк десятой дивизии СС на Восточном фронте. – Доктор Гебхардт немного раскраснелся, пока отвечал. – Очевидно, считает, что там от него будет больше пользы…

Как он мог уехать, не попрощавшись?

– Понимаю, доктор Гебхардт. Кстати, заключенная медсестра Герда Квернхайм сегодня тоже на смене.

– Хорошо. Ваша пунктуальность и внимание к деталям делают вам честь, – сказал Гебхардт. – Как смотрите на то, чтобы сегодня выступить первым номером?

– То есть оперировать?

– Почему бы и нет? Вы хотите практиковать?

– Да, доктор, благодарю вас.

Я не могла поверить в то, что это происходит на самом деле.

– Следите за тем, чтобы лица были закрыты, – распорядился доктор. – Для сохранения анонимности. И действуйте энергично. Никакой возни с салфетками. Сразу за дело.

Герда одну за другой вкатывала в операционную носилки с пациентками. У всех лица накрыты полотенцами.

Мы продуктивно работали до самого вечера. На последнем этапе я не спешила. Аккуратно зашивала рану. Черные перекрестные узлы шовного материала напоминали натянутую вдоль раны колючую проволоку.

– Доктор Оберхойзер, я не часто делаю комплименты, но у вас талант хирурга. Такому не научишь. Вам только практики не хватает.

Какая похвала!

Под конец мы, в соответствии с последним личным распоряжением Гиммлера, стерилизовали несколько пациенток.

Я вернулась в свою комнату и крепко заснула благодаря верно подобранному снотворному. Проснулась только однажды, когда Бинц с ее любовником Эдмундом занимались сексом в ванной.


На следующее утро я не спеша оделась. Можно было не торопиться: я знала, что к моему приходу медсестры запишут все данные о состоянии пациенток, а Халина в мое отсутствие прекрасно справится с руководством санчастью.

Но когда пришла на работу, там царил хаос. На месте Халины сидела новая медсестра. А очередь из больных выходила за дверь санчасти.

– Госпожа доктор, у меня закончились бинты, – сообщила медсестра и встряхнула градусник.

– Где Халина? – спросила я.

– Не знаю, госпожа доктор. Надзирательница Бинц посадила меня на это место.

Я прошла в послеоперационную палату проверить прооперированных мной накануне пациенток. Запах там стоял жуткий. Значит, бактерии начали действовать. Но к таблицам никто не прикасался и данных о состоянии пациенток никто не снимал.

Одна из пациенток уже поднялась с кровати и прыгала по палате на одной ноге, справляясь о состоянии остальных.

– Прошу вас, нам нужна вода, – взмолилась она. – И судно только одно.

Я вышла из палаты. В коридоре покуривала Герда.

– Не позволяйте им вставать, – сказала я. – Движение препятствует распространению инфекции.

Я заперла дверь и отправилась на поиски Бинц. Обойдя половину лагеря, я нашла ее в просторном блоке, который был построен для выращивания кроликов. И блок, и клетки с подогревом стараниями «Исследовательниц Библии» содержались в идеальной чистоте. Бинц с одной из своих подчиненных с умилением разглядывала пушистого белого крольчонка. Ушки у него были похожи на метелки из перьев.

– Что происходит в санчасти? – требовательно спросила я.

Надсмотрщица положила крольчонка обратно в клетку и поспешила ретироваться.

– Что, даже не поздороваешься? – проговорила Бинц. – Кто-то должен был занять место в приемной.

– Ты не имеешь права…

Доротея скрестила руки на груди:

– С этим ничего нельзя было поделать.

– Объясни, Бинц, в чем смысл.

– А ты не знаешь?

Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не заорать на нее.

– Где Халина?

– Может, будет лучше, если мы поговорим об этом в другом месте?

– Бинц, что ты сделала?

– Ради бога, только не плачь. Ты же не хочешь, чтобы мои девочки видели, как ты расстроена. Я ведь предупреждала тебя насчет полячек. Предупреждала? Ты сама во всем виновата.

– Я не понимаю.

– Хорошо, но это между нами. Зурен не сразу поверил в то, что замыслила твоя полячка. Скажем так – тебе потребуется новая помощница.

Глава 18

Кэролайн

1942 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

– Проходим до конца и поворачиваемся лицом к выходу, – командовала Эстелла – наш новый лифтер.

В ортопедических туфлях и нейлоновых чулках Эстелла была далека от идеального, по представлениям Рокфеллера (младшего), лифтера. После атаки японцев на Пёрл-Харбор в прошлом году Америка наконец-то вступила в войну, и молодые люди из всех слоев общества стали уходить в армию. Ушел в армию и наш лифтер.

– Эстелла, есть новости от Кадди?

– Мисс Ферридэй, армия США не шлет мне новостей. Похоже, у вас во Франции настали тяжелые времена. Так Пиа говорит.

Эстелла была права. Как только Германия в ноябре сорок второго года оккупировала так называемую свободную зону, режим Виши стал марионеточным. Людей из транзитных лагерей составами распределяли по сложной сети концлагерей в Польше и Германии. У меня заканчивалась третья коробка с красными булавками.

– Так и говорит?

Для того, кто имеет дело с секретной информацией, Пиа вела себя просто безответственно.

Войдя в приемную, я направилась в свой офис в обход стола Пиа. Но она, как черная мамба, улавливала малейшее движение.

– Кэролайн, тебя ждет Рожер.

– Отлично, – отозвалась я и повернула обратно. – Кстати, Пиа, тебе обязательно посвящать Эстеллу в наши дела? Предполагается, что это секретная информация…

– Когда мне захочется услышать твое мнение, я тебя спрошу.

Ответ Пиа напомнил мне табличку на вольере бабуина в парижском зоопарке: «CET ANIMAL EN CAS D’ATTAQUE VA SE DEFENDER» – «В случае нападения животное будет защищаться».

Я поспешила в кабинет Рожера и замерла на пороге. Картинка была такая, будто по кабинету прошелся вихрь и раскидал все бумаги и книги. А под окном на катке Рокфеллер-центра за тщедушным Санта-Клаусом катилась цепочка людей на коньках. Санта резко остановился, и те, кто катился за ним, попадали, как костяшки домино.

– Рожер, необходимо удвоить количество сиротских посылок. У меня новые цифры. Во Франции двести тысяч сирот. Сотни потеряли родителей, потому что те участвовали в Сопротивлении.

– Нам многое необходимо сделать. Но после Пёрл-Харбор все изменилось.

– Я могу вложить личные средства…

– Тебе известны правила. Ты можешь закрыть дверь? – Рожер сказал это таким голосом, который иначе как дрожащим не назовешь.

Я прислонилась к прохладному мраморному камину.

– Что случилось?

Пожалуйста, только не Пол.

– Несколько вопросов. У тебя достаточно информации по Дранси?

– Шесть пухлых папок.

Дранси, в прошлом жилой комплекс в предместье Парижа, превратился в своего рода центр сортировки заключенных из всех вспомогательных лагерей Франции. Судя по донесениям, которые до меня доходили, это было страшное место. Отстойник перед депортацией. Лагерь охраняла французская полиция, но руководство было из отдела гестапо по делам евреев.

– А что, Рожер? Появились новости?

Мог ли Пол оказаться в подобном месте? Да, Рина была еврейкой, но разве это может быть для него угрозой? В конце концов, она гражданка Франции. Хотя на территории якобы свободной зоны Виши узаконили антисемитизм. Евреев из других стран арестовывали. Казалось, дух вольнодумства в одночасье покинул Францию.

– Просто скажи – ты его нашел?

– Из Франции на оккупированные Гитлером территории отправлено несколько составов с заключенными.

– Пол?

Рожер кивнул.

– О нет.

– Кэролайн, в Нацвейлер-Штрутгоф привезли группу мужчин из Франции. У нас достаточно свидетельств, чтобы предположить, что Пол именно там.

Я отодвинула стул от стола переговоров и села. На полированной столешнице появились и постепенно исчезли следы от моих влажных ладоней. Нацвейлер.

Страшная новость. Но в то же время она странным образом вселяла надежду. Теперь я хотя бы знала, что он жив.

– Почему ты так в этом уверен?

– Из партии заключенных, в которой был Пол, лишь немногих отправили в Дранси, всех остальных – в Нацвейлер.

– В Вогезах?

Нацвейлер-Штрутгоф был единственным постоянным нацистским концентрационным лагерем на территории Франции. И располагался он в пятидесяти километрах от Страсбурга. У меня в голове замелькали картинки труда и физических наказаний заключенных.

Фортье кивнул:

– Неподалеку от городка, в который любили приезжать мои родители. Славный городок, но уединенный.

Рожер бросил на стол бумажный пакет.

Я начала пролистывать документы, выхватывая всю информацию о тех, кто держал в неволе Пола.

Судя по фотографиям разведки Королевских ВВС, лагерь был маленьким – всего двенадцать рядов бараков и еще четыре здания за каменной стеной в окружении заснеженного леса.

Господи, сколько снега. Может, Пол сейчас там замерзает, пока я сижу тут в теплом офисе.

Я внимательно изучала фотографию, пристально вглядывалась в группу заключенных, пытаясь высмотреть среди них Пола.

– Спасибо. Я скажу Пиа, чтобы она навела справки.

– Больше никаких справок. – Рожер разгреб завалы бумаг на столе. – Вашингтон официально разорвал дипломатические отношения с Францией.

– Как такое возможно? Надо позвонить…

– Кому? Консульства в Париже больше не существует. А этот офис закрыт. Только что узнал. Мне приказано уничтожить все сколько-нибудь важное.

– Что мы будем делать?

Фортье встал и посмотрел в окно на каток.

– Я получил распоряжение перевестись в консульство Швейцарии. До особых указаний – никаких переводов денежных средств.

– А связь с Францией у нас хоть останется?

– Надеюсь, будем получать пакеты от «Свободной Франции» из Лондона. Но у них на поиски корабля, который согласится на перевозку, уходит чертова уйма времени. Швейцарцы могут выручить, и на британцев можно рассчитывать.

– Рожер, я очень ценю твою помощь в поисках Пола.

– Брось, Кэролайн. Есть еще один момент касательно Пола.

Я собралась с духом. Что может быть хуже лагеря?

– Я обнаружил имя его жены в списках умерших. Аушвиц-Бжезовица. Рина Родье.

– Рина? О нет!

– Тиф. По крайней мере, указана эта причина. Кэролайн, мне жаль.

Как обухом по голове. Как такое возможно? Бедная Рина. Пол наверняка не знает. Как он это переживет? Все это так ужасно.

Я с помощью лупы рассматривала фотографию.

Если Пол жив, я его найду. Если надо – Атлантику переплыву.


После этого я не один раз наведывалась в «Шнайдер и Гудрич». Благодаря небольшим деньгам Шнайдера мне удавалось удерживать на плаву мой Фонд французских семей, и Рожер, похоже, ничего не замечал. Но теперь возникла реальная угроза закрытия консульства из-за нехватки средств. Официальной связи с Парижем не было, на остальной территории Франции царил хаос, так что решение о закрытии можно было считать вполне закономерным. Но закрывать в то время, когда люди в нас так нуждаются! Мне казалось, это несправедливо. К тому же консульство было единственной ниточкой, которая связывала меня с Полом.

Как-то вечером Рожер, перед тем как уйти домой, заглянул ко мне в офис.

– Ты ослепнешь от этих своих поисков.

– Я в порядке, – как можно бодрее ответила я. – Только нервы шалят, когда самолеты наших ВМС бомбят немецкие подводные лодки в проливе Лонг-Айленд. А теперь еще эти новости о Поле.

– Понимаю. Ты идешь на прием у Вандербильт? Тебе не помешает немного развеяться.

Рожер прав. Если вымотаюсь до предела, какой от меня будет толк?

Я побежала домой, переоделась в самое лучшее черное платье, а сверху надела перешитый папин смокинг. Потом хотела зачесать волосы наверх, но решила, что так буду выглядеть выше, и передумала. В сорок я и без прически прекрасно выглядела.

Когда подошла к особняку Вандербильтов на углу Пятой авеню и Пятидесятой улицы, в двух шагах от нашего дома, у меня появилось радостное предвкушение выхода в свет. Пусть даже это означало встречу с Бетти, которая, скорее всего, сделает вид, будто меня не знает. Я содрогнулась при мысли о том, что увижу Джинкс Уитни. Неприязнь ко мне она унаследовала от своего слабоумного папаши. Но я решила, что буду общаться со старыми приятельницами, и плевать на Джинкс. Могу себя побаловать общением или нет? Не работать же целыми днями.

Особняк Вандербильтов из красно-коричневого песчаника был одним из последних напоминаний об ушедшем «позолоченном веке»[30]. Будет жаль, если его снесут. Но это место стало до некоторой степени старомодным, да и Королева Пятой авеню после смерти мужа вынуждена была снизить свои расходы. Она сократила прислугу с тридцати человек до восемнадцати и переехала в особняк даже красивее прежнего. Миссис Вандербильт воспользовалась этим обстоятельством, чтобы выступить на последнем приеме в качестве организатора сбора средств на благотворительность. Это был такой любопытный микс из турнира по бриджу, танцев и ужина. Вход для всех – двадцать пять долларов. Все вырученные средства уходят на благотворительность.

В первый и в последний раз в эти благословенные залы была допущена публика с улицы. Многие просто стояли и глазели по сторонам. Молодежь, даже не сняв головные уборы и пальто, бродила по первому этажу с открытым ртом. Они с вожделением рассматривали позолоченное дерево и гладили колонны из оникса. Какая-то компания стояла у лестницы напротив фрески с изображением Помпеи. Только в одном холле могли свободно разместиться десять нуждающихся семей.

– Прибыл Мерл Оберон, – объявил невысокий мужчина с мягкой фетровой шляпой в руке.

Игроки в бридж переместились в библиотеку и расселись за тридцатью карточными столами под люстрами из горного хрусталя.

Команды разделились на группы: «Юниорская лига», «Школа Чапин», «Средний уровень», «Принстон». Группа «Чапин» была самой многочисленной.

Перед камином – настолько огромным, что я могла встать в нем в полный рост, – два официанта в смокингах мелом записывали имена участников на доску ведения счета, которая очень напоминала тотализатор в Хайалиа. Компасные стрелки определяли пары игроков. «Норд и Ост». «Ист и Вест».

Как только jeunesse dorée[31] заняли свои места, я, не устояв перед божественными ароматами – каре и воздушной сдобы, отправилась бродить по столовой. Блюда с холодным мясом и устрицами в раковинах, низкая плоская ваза с ирисами из теплицы и огромная, размером с сидячую ванну, серебряная чаша с силлабабом на «взлетной полосе» из белого дамаста. Оркестр играл мелодии Ирвинга Берлина и Коула Портера. Официанты стояли на страже.

Пересчитывают серебро?

После нападения японцев на Пёрл-Харбор казалось, что все молодые люди Нью-Йорка решили записаться в армию. Некоторые ребята приезжали из колледжа домой на рождественские каникулы, а из дома уходили воевать. Все армейские учебно-тренировочные пункты в считаные дни заполнились молодыми солдатами. Миссис Вандербильт объявила вход для военнослужащих свободным. Надо было видеть этих ребят! Летчики ВМФ с Флойд Беннетт Филд в синих кителях с золотой отделкой обсуждали стратегию ведения войны с резервистами.

Большинство молодых людей нашего круга обучались в центре на Парк-авеню. Это здание с высоченными потолками очень напоминало железнодорожные вокзалы в Европе. Ребята выделялись на общем фоне по простой причине – они часто заказывали форму у лучших портных Нью-Йорка. А согласно протоколу, военнослужащие имели право шить форму из шерсти и шелка высшего качества с пуговицами из меди и черепахового панциря.

– Не играешь? – поинтересовалась миссис Стьюарт Корбит Кастер, мамина закадычная подруга.

Я прикоснулась губами к ее напудренной щеке. Мне было особенно приятно встретить ее на приеме. Они с мамой любили рассказывать историю о том, как папа разозлился, когда эти подружки взяли меня, нескольких недель от роду, на выставку домашней птицы в Мэдисон-Сквер-гарден. А привезли обратно в Саутгемптон в кроватке-корзине, которую поставили на мешки с кормом на заднем сиденье машины.

– Решила дать девочкам шанс? Очень благородно. Ты бы их точно в пух и прах обыграла, – сказала миссис Кастер.

Состав команд на доске подсчета производил впечатление: миссис Филд и миссис Кушинг, миссис Ноэль и миссис Дикмэн, миссис Тэнсилл и миссис Очинклосс.

– Жаль, что мама не смогла приехать, – ответила я.

– И мне, дорогая. Возьмешь на себя подсчет? Твоя мама обычно меня выручала, а ты, я уверена, самая честная девочка на этом турнире.

– Миссис Кастер, с огромным удовольствием.

– У нас лимит времени – два часа. Просто собери по гонгу карточки и выдай мне победителя. Ну да ты миллион раз видела, как это делается.

В библиотеке я разложила по столам карточки для записи результатов и коробочки с маленькими зелеными карандашами. Там же, в библиотеке, заметила Бетти в компании Пруденс Боулс, милой кузины Вандербильт с наивными глазами, Джинкс Уитни, не такой милой кузины Рокфеллера, и Киппер Ли – недалекой девицы с десневой улыбкой, одной из фурий Джинкс.

Поза всей четверки со стороны была похожа на нечто среднее между «схваткой» в регби и папским синклитом. Все слушали Джинкс.

Интересно, Бетти еще злится на меня? Она, конечно, смягчится, надо только сделать первый шаг.

– А потом я ей говорю, – вещала Джинкс, – этот человек – член клуба. Мы не делаем исключений. Мне плевать, даже если у нее отец – президент Соединенных Штатов. У нас сейчас нет мест. – Тут она заметила, что ее слушательницы отвлеклись на меня, и обернулась.

Надо сказать, Джинкс, которая умудрилась выйти замуж за деньги, и цветом и фигурой очень напоминала холодильник «Фриджидейр».

– О, Кэролайн, да ты, я вижу, в костюме? – воскликнула она.

– Джинкс, рада тебя видеть, – ответила я.

– Черный тебе к лицу, – заметила Джинкс.

– Да, ты действительно прекрасно выглядишь, – вставила Пру. – Черное можно носить только с идеальным цветом кожи.

– Так и есть, – согласилась Джинкс. – Моя бабушка ходила в черном именно с целью подчеркнуть цвет кожи. Все говорили, что она выглядит очень естественно.

Пру не унималась:

– Кэролайн, ты правда прекрасно выглядишь. Не зря тебя выбрали «Девушкой мака».

Джинкс демонстративно отвернулась.

Она так и не смогла смириться с тем, что я обошла ее на конкурсе «Девушка мака – 1921». Победить в тот год действительно было очень почетно. Я в девятнадцать лет стала лицом нового движения, которое спонсировало Детские лиги Америки и Франции. Моя фотография появилась на обложках всех журналов и полосах газет, которые призывали покупать бутоньерки с маком из шелка. Эта кампания проводилась в пользу раненных в Первой мировой американских солдат и больных детей во Франции.

– Всем известно, что те «маковые» деньги ушли во Францию, – буркнула Джинкс.

– В фонд больных туберкулезом детей. Джинкс, помощь была взаимной. Половина денег, которые выручили от продажи маков во Франции, пошли на обустройство могил американских солдат.

– Кто готов сразиться в бридж? – спросила Джинкс, явно обращаясь к Бетти.

– Кстати, никому не нужен партнер? – поинтересовалась я.

Бетти вдруг принялась сосредоточенно разглядывать свое обручальное кольцо.

– Я играю с Пру, – заявила она.

– Увы и ах, но у нас полный комплект, – притворно вздохнула Джинкс. – Мне очень жаль, дорогая, команды формировались заранее.

– Кэролайн очень занята на работе, – вставила Бетти.

Джинкс шагнула к ней поближе:

– А вы с Пру в чью пользу играете?

– Понятия не имею, – ответила Бетти. – Нам все равно не выиграть.

Она была права. Шансы у них с Пру были мизерными.

– А мы с Киппер играем в пользу Объединения добровольных обществ по содействию американской армии, – сообщила Джинкс.

– Как мило, – заметила я.

Джинкс повернулась в мою сторону:

– Ты имеешь что-то против?

– Да нет. Просто большая часть этих денег уйдет на организацию приемов.

– Кто-то же должен поддерживать наших солдат, – напомнила Джинкс.

– Разумеется. Если чиновники, распивающие джин на приемах, – наши солдаты.

– Бетти, давай в следующий раз сыграем в паре, – предложила Джинкс.

Она весь разговор теребила плиссированный шейный платок, который лично у меня вызывал ассоциации с пластинами поганки. Я даже смеха ради представила, как затяну этот платок у нее на шее. Наверняка большинство гостей были бы рады стать свидетелями такого действа, потому что мысленно каждый мечтал когда-нибудь это сделать.

– Кэролайн, а где твоя мама? – спросила Джинкс. – Она хоть выезжает в город или живет в одиночестве в том огромном деревенском доме?

– Она не одна. В доме есть повар.

Джинкс потянула через соломинку содовую.

– Одна с русским поваром?

– Мне нужно идти, – сказала я.

– А как же тот симпатичный негр-садовник? Да уж, времена изменились.

– Мистер Гарденер, Джинкс, оставался преданным другом нашей семьи в самые трудные времена. Куда более надежным, чем друзья из так называемого приличного общества.

Пру тронула меня за руку:

– Кэролайн, я послала чек в твой фонд детей Франции.

Хотела снять напряжение? Пру была прямо как кошечка, казалось даже, что она при определенных обстоятельствах способна запрыгнуть тебе на колени и замурлыкать.

– Спасибо, Пру. Мы сумеем распорядиться пожертвованиями.

– Кстати, сегодня на прием приглашены только пары, – заявила Джинкс. – Я была в восторге, когда прочитала это в программке. Есть же какие-то границы для филантропии.

– В твоем доме – да, – отрезала я.

– Кэролайн, не все способны распинать себя на кресте и скорбеть, как твоя мама. Есть такой тип любителей поносить власяницу, они и счастливы, только когда появляется возможность помочь бедным и сирым.

Бетти начала переминаться с ноги на ногу.

«Растаптывает новые лодочки из крокодиловой кожи? Или неприятно слушать, как унижают мою маму?»

– А как поживает Большая Лиз? – поинтересовалась я. Джинкс назвали Элизабет в честь матери, которую стали звать Большая Лиз, чтобы не путать мать с дочкой. Надо сказать, прозвище было ей впору. – Вернулась с ранчо? Кстати, «Слендрелла» начали продавать курсы для похудения по почте.

– Ей нравится в Саутгемптоне, – ответила Джинкс. – Мюрреи показали ей «Джин Лейн». Они там все расчистили. А было просто ужасно. Крыша практически обвалилась.

– Рада за них, – сказала я.

– Так грустно, что вам пришлось его продать, – язвила Джинкс. – И все из-за твоих слабых легких.

– Бетти, вам не пора занять свои места? – спросила я.

– Бедняжка, тебе не подходил воздух Саутгемптона. А я обожаю этот соленый воздух, который Атлантика приносит от самой Африки.

– Прекращай, – сказала Бетти.

– Получается, твои родители переехали в Коннектикут из-за тебя? – не унималась Джинкс.

Интересно, что будет, если я врежу ей прямо на глазах у всех? Так было бы хорошо залепить пощечину по жирной щеке.

– Да, – подтвердила я.

– Какая ирония, не правда ли.

– Джинкс, серьезно, хватит, – сказал Бетти.

– Ирония судьбы, потому что в результате пострадали легкие твоего отца. На самом деле это трагично.

– Сожалею о твоей утрате, – проговорила Киппер.

– Это было давно, но спасибо, – отозвалась я.

– Представляю, как тебя мучило чувство вины, когда он лежал там, в ваших апартаментах, и вы ничем не могли ему помочь. – Джинкс очень талантливо изображала сочувствие. – Я даже само слово «пневмония» слышать не могу. И ты, думаю, тоже. Просто ужасное слово.

У Бетти хотя бы хватило такта отвернуться.

– Прошу меня простить, но я должна идти… – попрощалась я.

Большую часть игры я поедала креветки просто в неприлично большом количестве. Потом изображала заинтересованность, пока корпоративный юрист рассказывал о том, что служанка его супруги одевается лучше его супруги и какие у него из-за этого проблемы. Но сама все это время думала о том, как отплатить Джинкс.

Наконец прозвучал гонг. Я прошла в библиотеку и собрала со столов карточки. Напряжение было физически ощутимым. Пожалуй, по уровню азарта с участницами турнира могли сравниться только брокеры с Уолл-стрит и бразильские борцы джиу-джитсу.

Гости переместились ближе к доске подсчетов. Они толкались, теснили друг друга, но при этом пытались делать вид, будто их не волнуют результаты турнира. Джинкс стояла в компании Киппер, Бетти и Пру. После напряженной игры она выглядела как потрепанный каталог «Бергдорф» на встрече выпускниц Смит-колледжа.

– Бетти, как прошла игра? – спросила я с намерением наладить отношения.

– Ну, Пру повезло в «шлем».

– Пру, я думаю, мы тебя обошли, – заявила Джинкс.

Я помахала стопкой карточек:

– Посмотрим.

– Ты ведешь счет? – удивилась Джинкс. – Пусть кто-нибудь потом перепроверит. Еще ошибешься.

– Не волнуйся. Разве вас с Киппер может кто-то обставить?

Я со стопкой карточек удалилась в дамскую уборную, оснащенную позолоченными кранами в форме лебедя, которые могли вызвать зависть даже у Марии-Антуанетты, и занялась подсчетом.

Пара Джинкс и Киппер оставила далеко позади пару Бетти и Пру.

Прозвучал гонг сбора, и я поспешила в библиотеку. Миссис Кастер и миссис Вандербильт стояли возле доски подсчета. Вандербильт в волшебном платье и тюрбане из тафты стального оттенка сверкала бриллиантами старой огранки. У нее на щеках играл румянец, только я не могла понять – от шампанского или от напряжения, которого требовала роль хозяйки на приеме?

– Итак, дорогая, кто у нас победитель? – спросила миссис Кастер. – Боюсь, у нас нет времени на перенос результатов на доску.

Я передала ей стопку с карточкой победителей наверху. Миссис Кастер показала карточку Вандербильт, и они обменялись улыбками. Я отошла назад, а миссис Кастер ударила в гонг. Гости потянулись в библиотеку. Мужчины в вечерних костюмах уступали дорогу мужчинам в военной форме, и все вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть действо у доски подсчета.

– Для меня огромное удовольствие объявить победительниц сегодняшнего турнира, – сказала миссис Вандербильт. – Двадцать тысяч долларов в фонд Красного Креста – мой покойный супруг счел бы это достойным прощанием с нашим старым домом.

Гости захлопали, Джинкс с Киппер протиснулись в первый ряд.

– И еще пять тысяч фонду, которому выпадет удача. Я знаю, вам не терпится услышать имена наших победительниц. Они вправе назвать себя лучшими из лучших, и поэтому не стану тянуть. Итак, встречайте…

Барабанная дробь.

Джинкс взяла Киппер за руку и шагнула вперед.

– Миссис Элизабет Стоквелл Мерчант и миссис Пруденс Вандербильт Олдрич Боулс.

Миссис Кастер швырнула оставшиеся карточки в камин. Бетти и Пру пробились через толпу гостей. Миссис Вандербильт вручила чек совершенно обалдевшей Бетти.

– И за какой же фонд сегодня играли наши победительницы? – спросила Вандербильт.

– За близкий моему сердцу. – Бетти приложила руку к груди. – Фонд французских семей Кэролайн Ферридэй.

Вежливые хлопки быстро переросли в громкие аплодисменты. Миссис Вандербильт смахнула слезу. Бетти улыбалась, и я поняла, что «заноза обиды» успешно извлечена.

Гости окружили победительниц, а я против течения пошла к выходу, скорее вдохнуть свежего ночного воздуха.

По пути натолкнулась на Джинкс с Киппер.

– Примите мои соболезнования.

– Ты никогда не была сильна в математике, – бросила Джинкс. – Но я, пожалуй, не стану об этом распространяться.

– Спасибо, очень на это надеюсь.

Выйдя на улицу, я встряхнулась, чтобы избавиться от уколов совести.

Итак, я повела себя нечестно. Ради подруги. Постаралась занять голову мыслями о том, сколько хорошего мы с Рожером сможем сделать на эти пять тысяч.

В тот вечер я возвращалась домой с легкой душой. У меня словно груз с плеч свалился. Груз, который уже давно пора было сбросить. Наконец-то я увидела этих людей во всей красе. За несколькими исключениями, это было сборище бездельников, любителей подольше поваляться с утра в постели, большинство из них исчерпали кредиты в банке или в лучшем случае вынуждены были урезать расходы. Буфет «Мейдстон клаб» и клюшки на пятнадцатой лунке Пеббл-Бич – вот и все их интересы. Они закидывают в себя канапе и одновременно распекают лакея за осколок панциря в лобстере. Джинкс оказала мне услугу – она освободила меня от каких-либо обязательств по отношению к светскому обществу Нью-Йорка, а заодно и от страха быть исключенной из этого общества.

Мне больше не надо было тратить свою жизнь на то, чтобы им понравиться. Теперь я была вольна жить так, как хочу.

Глава 19

Кася

1942–1943 годы 

 Сделать закладку на этом месте книги

Гебхардт снял гипс, и я увидела, что моя нога


убрать рекламу







больше не похожа на человеческую конечность. Она распухла и походила на полено в темно-синих и зеленых с разводами пятнах. Черные шовные нитки напряглись, как струны, пытаясь удержать края растянувшейся от лодыжки до колена раны.

Я не помню, чтобы кричала, но потом девочки в палате сказали – орала так, что они даже подумали, что меня начали оперировать по второму разу, только без наркоза. А другие слышали мои вопли на построении. Доктор Гебхардт скомкал полотенце и затолкал его мне в рот, а одна из медсестер вколола что-то, отчего я сразу отключилась.

Очнулась уже в палате. На ноге – тугая повязка, а рана болела так, будто в нее вонзили тысячу ножей. Зузанна выскользнула из кровати, чтобы посмотреть, как у меня дела. Она оттянула край повязки.

– Очень плохо? – спросила я.

– Хорошего мало. У тебя удалили часть кости. И возможно, мышцы.

Глупость какая-то. Ради чего удалять мышцу?

– Зачем им это все?

– Наверное, это какой-то эксперимент, – предположила сестра. – Они дают тебе таблетки, а другим вообще ничего.

– Мне так жарко.

– Держись. Мама нам поможет, надо только чуть-чуть подождать.


Меня оперировали еще три раза, и каждый раз повторялись эти мучения. Температура повышалась по сравнению с предыдущей операцией, и восстанавливаться становилось все труднее. Складывалось впечатление, будто врачам интересно посмотреть, как далеко они зайдут, прежде чем я сдохну. Перед последней операцией я распрощалась с надеждой, что смогу когда-нибудь танцевать, и надеялась только на то, что хотя бы ходить буду после всего этого.

Я лежала на спине, не понимала, утро сейчас или вечер. То приходила в сознание, то отключалась, а когда видела во сне маму и Петрика, думала, что оказалась дома.

От осознания, что я полностью во власти эсэсовских медиков, во мне закипала злость. В палате трудно было следить за временем, но я понимала, что на дворе поздняя зима сорок второго. Старалась не терять присутствия духа и мечтала о том, как снова увижу маму.

Регина заставляла нас учить английские глаголы и рассказывала забавные истории о своем сыне Фредди, о том, как он постоянно пытался выбраться из кроватки. Янина преподавала нам французский. Но по-своему. Она ведь, пока работала в салоне в Люблине, заучила кучу фраз, например: фен слишком горячий – Ce séchoir est trop chaud. Или: можно мне сделать холодную перманентную завивку со средними локонами и побольше папильоток.

Благодаря урокам Янины я овладела французским настолько, что могла попросить решить проблему с перхотью.

– Мне надоело лежать здесь целыми днями как полено, – сказала я.

– Правильно, чего лежать? – поддержала меня Янина. – Пойдем на велосипеде покатаемся.

– Я серьезно. У меня есть план.

– О нет, – простонала Зузанна.

– Мы должны написать секретные письма домой, – объявила я.

Реджина приподнялась на локте.

– Как в «Сатане из седьмого класса»? Я помню – хорошая книжка.

А кто в школьном возрасте не читал приключенческую книгу Корнеля Макушинского «Сатана из седьмого класса» о мальчике-детективе?

– Да, именно, – подтвердила я. – Мы в скаутах так делали.

Зузанна оторвалась от бусинок, которые скатывала из хлеба, чтобы сделать четки. Меня удивляло, что она тратит на это хлеб. Мы все уже давно убедились в том, что от молитв пользы никакой нет. Даже моя любимая святая Агнесса забыла про меня.

– Кася, это верный способ убить нас всех, – заявила Зузанна.

– Мальчик в книжке использовал лимонный сок, – припомнила Реджина. – Он зашифровывал письма так, что главное послание надо было составлять из первых букв каждого предложения.

Я села настолько ровно, насколько позволяла перевязанная нога.

– Вместо лимона можно использовать мочу, она тоже кислотная.

– Гениально! – восхитилась Реджина.

– Глупо, – констатировала Зузанна. – Выкинь это из головы.


Зузанну выписали раньше меня, и я страшно по ней скучала. Мы слышали, как в соседнюю палату заселяют новых девушек.

Как-то утром старая медсестра Маршалл с повязкой на лице, чтобы не задохнуться от вони, собирала анализы. И тут Янина сказала, как нам надоело валяться в этой палате. Вроде безобидное замечание, но оно почему-то задело медсестру. Маршалл бросила свои дела, вышла из палаты и буквально спустя несколько секунд вернулась с доктором Оберхойзер.

– Значит, так, если тебе здесь надоело – убирайся, – заявила Оберхойзер. – Вон отсюда. Вставай и убирайся в свой блок.

В первую минуту мы подумали, что она не всерьез, ведь никто из нас еще не поправился. Но когда Маршалл принялась нас пинать и сталкивать с кроватей, мы поняли, что это не шутки.

– Но нам не выдали обувь… – начала объяснять я.

– Вон. – Оберхойзер указала на дверь. – Прыгай, если не можешь ходить.

Я попыталась встать и упала на пол. Гипс к этому времени уже сняли, но опираться на поврежденную ногу было жутко больно.

– Живее. Вставай и убирайся отсюда, – скомандовала Оберхойзер.

Я не шевелилась. Тогда Оберхойзер подцепила меня за подмышки сильными пальцами и потащила по полу. Она волокла меня через всю санчасть до порога, как хозяйка в день генеральной уборки вытаскивает ковер на улицу.

После этого швырнула мне деревянный костыль и оставила лежать на Красивой дороге. Острый шлаковый щебень впивался в кожу. Я огляделась в надежде на то, что где-то рядом окажется мама, и попыталась сесть.

Так странно было снова оказаться на улице. Прямо как на Луне: холодно, все вокруг серое, небо затянуто тучами. В воздухе, как черные хлопья снега, кружил пепел. А еще появился новый тошнотворный запах. Команды уборщиц отмывали окна в блоках от сажи, которая залепляла стекла. А вдалеке, сразу за бункером, за стеной лагеря две новые трубы выплевывали в небо языки пламени. Гул из печей, как рев из преисподней, разносился по всему лагерю.

Как же я обрадовалась, когда увидела Зузанну! Сестра подбежала ко мне со встревоженным лицом, помогла встать и сделать первый шаг к нашему новому дому, где она жила уже несколько недель. Мне не терпелось скорее увидеть маму.

В санчасти я делала шаг в месяц от силы, поэтому, пусть и с костылем, не могла идти, да еще босиком по шлаковой щебенке.

Я остановилась.

– Я не смогу. Оставь меня здесь. Пожалуйста.

– Ну же, давай, по шажочку, – приговаривала Зузанна и буквально волокла меня на себе.

Состав заключенных в тридцать первом бараке, который стал нашим новым домом, был интернациональным: полячки (включая нас – «кроликов»); француженки из Сопротивления; русские медсестры Красной армии. Все политические. Заключенных в тридцать первом блоке было даже больше, чем в тридцать втором.

За время, что я пробыла в санчасти, в лагерном распорядке произошли перемены. Некоторым заключенным, в том числе и полячкам, разрешили получать посылки от родственников. Суп стал жиже, и теперь можно было легко определить, кто в блоке получает посылки из дома, а кто – нет. Те, кто получал посылки, выглядели более или менее здоровыми. Остальные же походили на скелеты. Они ослабели настолько, что не могли даже вшей вычесывать.

Я задремала, а проснулась, когда заключенные собрались на ужин. Зузанна опустилась на колени рядом с моей койкой и взяла меня за руку. У нее за спиной стояла Анис – красивая и очень находчивая женщина. Анис вообще производила такое впечатление, будто она может решить любую проблему.

– Как хорошо, что ты наконец с нами, – сказала она. – У нас новая староста, Марженка. Та еще сука, лучше с ней не связываться.

– Я тоже по вас соскучилась. А чем это так пахнет?

Зузанна крепче сжала мою руку:

– Они построили крематорий.

– Зачем?

Сестра сразу не нашлась что ответить.

– Чтобы сжигать…

У нее просто не хватило сил закончить, но я и сама все поняла.

Сжигать тех из нас, кому выпало умереть в этом лагере.

– Кася, мне очень тяжело об этом говорить. Но все уже слышали о Луизе. Я подумала, будет лучше, если ты услышишь это от меня. Одна из заключенных норвежских девушек сказала, что видела ее в морге…

– Нет, она что-то перепутала.

Бедная маленькая Лу. В жизни никого не обидела. Петрик меня не простит.

– Нет, она не могла ошибиться. Сказала, у нее чуть сердце не разорвалось, когда она увидела там такую юную девушку. И Альфреду тоже.

Луиза и Альфреда? Обе умерли? У меня не укладывалось это в голове. Зачем они убивали таких молодых и красивых?

– Ты только не думай об этом, – посоветовала Зузанна. – Думай о том, что тебе надо поправиться. Хорошо еще, что сестра Маршалл выписала тебе освобождение от работ на целую неделю.

– Она просто ангел, – буркнула я.

– Все в лагере в бешенстве от того, что с вами сделали, – поделилась Анис. – Говорят, еще пятьдесят девочек прооперировали. И они на этом не остановятся. Начали организовываться девочки-скауты. Нас уже около сотни.

– Мы называем себя «Муры»[32], – добавила Зузанна. – Кто-то из наших наткнулся возле расстрельной стены на нашивку скаутов, и мы на ней присягнули.

– Девочки насобирали для вас что могли, – сказала Анис. – Много хлеба. А девчонки из Франции даже сочинили пьеску, так и назвали: «Кролики».

– Мама ее уже видела?

Анис и Зузанна переглянулись.

Анис сжала мою руку:

– О, Кася.

– Что? – Почему у них такой испуганный вид? – Зузанна, пожалуйста, скажи, что случилось?

– После того как нас забрали в санчасть, маму никто не видел, – объяснила сестра.

Глаза у нее, когда она это сказала, были пустыми, а я не могла понять – почему она так спокойно об этом говорит?

Я попыталась сесть, но кинжальная боль опрокинула меня обратно на койку.

– Может, они перевели ее в какой-нибудь соседний лагерь? Или она в бункере?

– Нет, Кася, – сказала Анис. – Ее никуда не переводили. Мы думаем, все случилось в тот день, когда вас забрали в санчасть.

Не может такого быть. Это какая-то ошибка.

– Кася, мамы больше нет, – проговорила Зузанна.

– Неправда. Кто-нибудь что-нибудь видел? Она всегда лучше всех в прятки играла. Помнишь? А как она спряталась под моей кроватью?

– Кася… – попыталась остановить меня Зузанна.

– Мы все утро ее искали. А она просто заснула там, под кроватью.

– Кася, сейчас все не так…

– Она, наверное, с иеговистками. Может, Зурен на нее запал.

– Нет.

– Ты просто не хочешь искать, тебе все равно!

Зузанна вложила мне в руку четки.

– Конечно, мне не все равно.

Я отшвырнула четки на пол. Меня душила злость, и я выплеснула ее на сестру:

– Ты никогда не любила маму, как я. Вот ты ее и не ищешь!

Зузанна подняла четки.

– Кася, у тебя жар, поэтому я постараюсь забыть то, что ты сейчас сказала.

– Нет уж, ты запомни. А я вернусь в санчасть и найду маму. Мне плевать, пусть меня убьют.

И попыталась встать, но Зузанна меня удержала. Она держала меня до тех пор, пока я совсем не обессилела. Потом я заснула, а когда просыпалась, жалела о том, что еще жива.


На то, чтобы привыкнуть к мысли, что мама уже не вернется, у меня ушло несколько дней.

Сначала я думала, что наша польская сеть просто не смогла ее найти, что она где-то прячется или ее перевели в другой лагерь. Когда просила девушек из нашего блока помочь мне в поисках, они, конечно, соглашались, но спустя несколько дней становилось ясно, что никто из них не верит, что мама еще жива.

Не будет похорон. Не будет березового креста. И траурной ленты на нашей двери не будет.

Пока я не научилась ходить с костылем, Зузанна и Анис носили меня до отхожего места на руках. Янина тоже не могла передвигаться без посторонней помощи. Девочки были очень заботливы, но мне хотелось умереть, чтобы не быть в тягость. Я фантазировала на эту тему. Например, красиво и быстро можно было умереть, бросившись на электрическое ограждение. Но туда меня, разумеется, никто не стал бы относить.

С первых дней в лагере и даже в санчасти меня не подводил мой польский оптимизм, я всегда находила что-то хорошее, о чем стоило подумать или вспомнить. Но после того как не стало мамы, я оказалась не в силах вырваться из поглотившей меня темноты. Чувствовала себя как рыба, о которой читала когда-то в детстве. Африканский илистый прыгун. Каждый год с наступлением засухи прыгун зарывается в ил и живет там неделями. То есть он и не жив, и не мертв. Ждет, когда пойдет дождь и вернет его к жизни.


Жизнь в бараке после нашего освобождения из санчасти не изменилась. Распорядок тот же: жесткий подъем, бесконечное стояние на «Аппеле» и, самое страшное, наш верный спутник – неистребимое чувство голода. Монотонное существование нарушал только ужас, который накрывал наш блок, когда староста зачитывала список обреченных на казнь.

Все проходило как по шаблону. Начиналось с того, что работающие в администрации лагеря заключенные узнавали о том, что курьер из Берлина доставил распоряжение о проведении экзекуции, и мужчинам, которые осуществляли экзекуцию, выдавали двойную порцию шнапса. Затем Бинц приказывала закрыть определенные блоки. После доставки супа в блок, но до раздачи, староста зачитывала номера, «которые будут вызваны». Те, кому не повезло, готовились, и вскоре за ними приходила Бинц с помощницами. Реакция на происходящее тоже не отличалась разнообразием: леденящий душу страх в ожидании, что назовут твой номер; облегчение оттого, что номер не назвали; ноющая тоска в сердце, пока твоя соседка по блоку проходит через последний ритуал.

В первый день экзекуции «кроликов» мы, почти не дыша, сидели на лавках за столом. Справа от меня – Зузанна, слева – Реджина. Мы, те, кто был прооперирован, только-только начали есть за общим столом – большое событие, потому что теперь не надо было носить суп к нам на койки. Слухи о том, что комендант запланировал уничтожить всех «кроликов», чтобы скрыть следы своих преступлений, ходили уже давно. Но разве можно верить слухам? Тем более что каждый день появлялись новые. Например, нас вот-вот освободят американцы или в супе скоро будет мясо.

– Тихо! – скомандовала Марженка, когда две русские девушки вкатили в блок бак с супом. – Заключенным, чьи номера будут названы, после приема пищи собирать вещи и ждать дальнейших указаний.

Марженка достала из кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги и развернула. Повисшую в блоке тишину нарушал только один звук – шелест этого листка бумаги.

– Номер семь-шесть-четыре-девять.

Реджина окаменела.

Марженка зачитала номера еще трех «кроликов», но они пока не вышли из санчасти.

– Нет, это какая-то ошибка, – пробормотала Зузанна.

Я одной рукой обняла Реджину за плечи:

– Мы можем протестовать.

Она не ответила. Просто положила ложку в миску и передала ее Зузанне:

– Я хочу, чтобы ты взяла это.

Сестра приняла миску. В глазах у нее стояли слезы. Какой щедрый подарок!

Реджина встала:

– Янина, ты меня причешешь?

Та кивнула, и мы все вместе пошли за Реджиной в спальное отделение. И миску ее прихватили – если бы оставили на столе, ей бы в считаные секунды «ноги приделали».

– А вы знаете, что делали спартанцы, приговоренные к смерти? – спросила нас Реджина. – Они приводили волосы в порядок.

Янина сняла с Реджины грязный платок. Вообще, делать стрижки или прически было запрещено, за это наказывали. По правилам волосы надо было зачесывать назад, а сверху повязывать платок, но для приговоренных к смерти Бинц сделала послабление. Волосы у Реджины, пока она восстанавливалась после операции, сильно отросли. Они у нее были темные и густые. Янина уложила их в чудесный французский узел. Какая-то девушка с верхней койки передала ей заколку, которую сама наверняка выменяла на дневную пайку хлеба.

– Кася, я хочу, чтобы ты взяла себе английский разговорник, – распорядилась Реджина. – Домашнее задание на сегодняшний вечер – предлоги. И хочу тебя попросить, когда все это кончится, прочитай моему Фредди поэму Джеффри Чосера «Троил и Крессида»…

Я молча кивнула.

– Я не стану пить, – сказала Реджина.

Мы все знали, что приговоренным, перед тем как отвести их к стене, давали успокоительное, чтобы было меньше проблем.

– Как вы думаете, у меня хватит смелости крикнуть: «Да здравствует Польша»?

Я взяла ее за руку:

– Это не обязательно…

– Нет, обязательно. Ты же знаешь, как они это ненавидят.

Приговоренные встречали смерть по-разному. Некоторые рыдали или злились, но большинство вело себя тихо или молилось. Реджина стояла рядом со своей койкой и читала любимые строчки из «Троила и Крессиды». Ей очень хотелось успеть прочитать как можно больше до прихода Бинц.

– «О храбрый Троил! Внимательно приглядись к нему, племянница. Посмотри: меч его в крови, а шлем иссечен еще больше, чем шлем Гектора. А что за взгляд! А что за поступь! Замечательный юноша! Ведь ему еще и двадцати трех нету».

Реджина читала, а мы щипали ее за щеки, чтобы они стали румяными. У девушки, которая работала в кухне, нашлось немного свекольного сока, и Янина помазала им губы Реджины.

Не прошло и пяти минут, как в блок ворвалась Бинц со своими помощницами.

Реджина, прижав книжку к груди, шагнула ближе ко мне.

– Расскажи всем, как это было, – попросила она.

– Дай сюда, – приказала Бинц и выхватила у Реджины книгу. – Чего так разволновались? Сам комендант сказал, что вас освободят.

Разве такое возможно? Наверняка очередная ложь.

Янина сняла пояс и завязала его на талии Реджины, чтобы ее халат был больше похож на платье.

– На выход, быстро, – скомандовала Бинц и ткнула Реджину резиновой дубинкой.

Несчастная похромала к дверям. На пороге она передала Зузанне свои очки для чтения, оглянулась на нас и улыбнулась. Она словно вся светилась изнутри, и щеки у нее были румяные.

Бинц бросила книжку одной из надзирательниц и вытолкнула Реджину на Красивую дорогу.

Все, кто видел, как Реджина шла на смерть, не могли сдержать слезы. Она так мужественно держалась. Реджина – значит королева. И в тот день действительно держалась по-королевски. Она была такая высокая и такая гордая. Если бы не хромота, можно было подумать, что по Красивой дороге идет кинозвезда или манекенщица.

С тяжелым сердцем мы с Зузанной и Яниной поделили суп Реджины. Да, мы чувствовали себя виноватыми, когда его ели, но знали, что Реджина не хотела, чтобы ее суп пропал без пользы. Мы аккуратно разделили на троих маленькую морковку. Морковка Реджины придаст мне сил, я выживу и всему миру расскажу о том, что здесь происходит.

Вскоре нас с Зузанной отконвоировали на работу в вязальную мастерскую, там мы весь день напрягали слух в надежде, что все-таки не услышим выстрелов.

Вдруг Бинц не обманула и девочек действительно выпустили? Или перевели в другой лагерь?

Ближе к концу дня услышали, как в сторону озера поехал грузовик. А потом – приглушенные выстрелы. Один за другим. Всего четыре. И мы молча помолились. Молча, потому что молитвы вслух были нарушением порядка, за это наказывали.

Уже после Анис сообщила мне, что заключенные, которые работали в кухне, а кухня была недалеко от расстрельной стены, видели, как Бинц вела приговоренных на казнь. У одной девушки раны еще не зажили, и ее пришлось нести.

– Мы расплакались, когда они в конце все вчетвером крикнули: «Да здравствует Польша!» – сказала Анис одна из заключенных.

После этого я уже не могла просто копить в себе злость и ничего не делать.

Кто следующий на очереди к расстрельной стене? Мы? И кто останется? Кто расскажет миру обо всем этом? Пусть нас убьют, но я все равно выполню свой план.


В воскресенье, пока Зузанна спала, набираясь сил после приступа дизентерии, я раздвинула доски над верхней койкой и пролезла наверх. Это место, что-то вроде чердака, мы называли «аннекс». Девушки иногда туда залезали, чтобы выкурить сигаретку.

Пока глаза привыкали к полумраку, я подготовила инструменты для своей секретной операции:

1. Письмо на лагерном листке бумаги. Оно было написано на немецком, а главное, послание зашифровано в первых буквах каждого предложения. ПИСЬМО НАПИСАНО МОЧОЙ.

2. Зубочистка, за которую пришлось отдать половину дневной пайки хлеба.

3. Моя кружка, которую я собиралась наполнить теплыми невидимыми чернилами.

Сначала у меня получались кляксы, но я быстро приноровилась. Между строчек я написала об операциях и перечислила имена «кроликов». Реджина, Романа Секула, Ирэна Поборковна, Хенрика Дембовска. Я почувствовала облегчение, после того как рассказала папе о расстрельных командах и попросила его передать это всем, кому сможет.

К этому времени уже прооперировали семьдесят заключенных. Так что мне предстояло написать еще много писем со скрытыми в них именами. И под конец попросила папу прислать катушку красных ниток. Это будет сигналом о том, что он получил и смог расшифровать мое письмо.


На следующее утро, когда мы вышли на «Аппель», моросил мерзкий холодный дождь. Построились в шеренги по десять в ряд и ждали, пока соберут письма. Свое письмо я спрятала от дождя в рукав куртки. Когда Марженка подошла к нашей шеренге, я достала письмо и пробежалась по нему пальцем. В тех местах, где я писала мочой, бумага немного сморщилась.

«Заметит или не заметит? – гадала я. – А цензоры?»

Марженка подошла ко мне и протянула открытую ладонь. Я дрожащей рукой положила на ее ладонь письмо и чуть не закричала, когда оно соскользнуло и полетело на землю.

– Криворукая, – выругалась Марженка.

Я кинулась за письмом, но оно уже лежало в грязи.

– Такое не возьму, – отказалась она.

Я подняла его, обтерла краем платья и протянула Марженке.

– Госпожа староста, пожалуйста, возьмите.

Марженка взяла письмо двумя пальцами и прищурила один глаз.

– Почему столько суеты из-за какого-то письма?

Она подняла письмо над головой, чтобы лучше разглядеть в свете прожектора.

Я задержала дыхание.

Марженка протянула письмо обратно.

– Ты указала адрес: почта Люблина. Перепиши…

Я сцепила руки за спиной.

– На имя Адальберта Кузмерика. Госпожа староста, мой отец работает на почте.

– Ах вот как. – Она отправила мое письмо к остальным.

Хоть бы оно дошло до папы в целости и сохранности. Марженка, аккуратнее с ним. Это наш единственный шанс.

Глава 20

Герта

Рождество 1943 года 

 Сделать закладку на этом месте книги

К Рождеству сорок третьего моральный дух персонала Равенсбрюк заметно упал. В феврале наши войска капитулировали в тяжелейшей сталинградской битве, вступив в нее без должного обмундирования. Англичане бомбили Берлин, но мы ответили им бомбардировками Великобритании. Кроме того, сохранили контроль над Северной Италией и освободили Муссолини, который был арестован королевской гвардией. Потому нам было что праздновать.

Война продолжалась, и жизнь в Равенсбрюке становилась все сложнее. С завоеванных фюрером территорий круглосуточно приходили составы с больными заключенными.

Без Халины в санчасти воцарился хаос, в палатах кишела зараза со всех частей света. У меня не было времени тосковать по отцу или скучать по маме. Я почти все время проводила в офисе, но кто-то же должен был заниматься управлением. Врачам требовался отпуск, и мы получили своеобразную передышку в виде Рождества. По всей Германии люди страдали от недоедания, но у персонала лагеря все еще была возможность наслаждаться натуральным кофе, салями, польской водкой и настоящим шампанским.

Наш вечер начался с театрального действа. Бинц и ее подопечные надзирательницы мелкими шажочками вплыли в столовую в образе ангелов – в белых атласных халатах, подпоясанных позолоченными веревками. Она и меня убедила нарядиться в ангела. И это было не так уж плохо – расширенные рукава колоколом скрывали шрамы на запястьях, и я могла избежать любопытных взглядов и вопросов. Эти шрамы были всего лишь следствием связанного с работой стресса, и ничего более.

Бинц в сопровождении ангелов в шлемах из фольги, с крестами на лбу несла шест с позолоченной свастикой. Шест был такой длинный, что едва не царапал потолок. После того как они просочились, каждый ангел зажег по свече на украшенной серебряной мишурой елке. За «ангелами» вошли мужчины в балахонах пастухов и колпаках из переливчатой синей ткани. Замыкал процессию комендант Зурен, наш ряженый Санта. Он был в красном халате из войлока, с оторочкой из белого меха и с посохом в руке. На входе он отсалютовал, прикоснувшись двумя пальцами к фуражке с высокой тульей, и громко крикнул:

– Кто озорничал и не слушался в ушедшем году?

А потом Санта отложил посох и развязал мешок с подарками. Я в очередной раз изумилась: откуда такое в военное время? Элитное пиво лилось рекой. Санта тоже не остался без кружки.

Национал-социализм проповедовал новую религию, так что все это могло показаться странным, но люди ко всему привыкают. Фюрер говорил: «Нельзя быть немцем и христианином одновременно. Или ты немец, или христианин». Он считал, что мы и есть Христос, и это было логично.

Многие немцы не хотели меняться, но все члены СС обратились в новую религию. Постепенно символы национальной гордости вытеснили символы христианства, а праздник зимнего солнцестояния – Рождество, и, соответственно, Санту очень скоро заменил Один. Мама хоть и не приветствовала эти перемены – она ведь была набожной протестанткой, как папа – католиком, – но даже она украшала традиционную елку германским «солнечным колесом». Мне нравилась новая религия, она устраняла сложные теологические вопросы.

Я сидела в одиночестве и смотрела, как танцуют «ангелы» и «пастухи».

Комендант Зурен, покачивая животом Криса Крингла, подошел к моему столику.

– Фройляйн Оберхойзер, вы совсем ничего не едите, – сказал он и поставил на стол тарелку с мясом и политым маслом картофелем.

Я почувствовала запах крови и отвернулась.

Не фройляйн, а доктор, господин комендант.

– Вам нужны силы. Мясо богато протеином и железом.

Почему он находил возможным читать врачам лекции о правильном питании?

– Мы на вас очень рассчитываем. Я понимаю – Фриц уехал, доктор Гебхардт много преподает, и вам без них нелегко. А после того инцидента…

Почему все в лагере называют то, что произошло с Халиной, инцидентом?

– Господин комендант, я в полном порядке.

И это было правдой. Хроническая бессонница для сотрудников лагеря – обычное дело.

Зурен высыпал на картофель чуть ли не всю солонку. Бинц целовалась в углу со своим Эдмундом. Со стороны это смотрелась так, будто «ангел» делает «пастуху» искусственное дыхание. Бинц недавно повысили до заместителя начальника надзирательниц, но она не собиралась в честь этого жертвовать своей личной жизнью.

– Господин комендант, мне будет легче, если мы сможем решить ситуацию с «кроликами», – сказала я.

– У меня сейчас столько хлопот. Семьдесят вспомогательных лагерей, и в каждом свои проблемы. В Сименс жалуются, что заключенные мрут прямо на койках. И потом, в ситуации с «кроликами» у меня связаны руки. Меня одернули из Берлина, и с тех пор я даже не получаю отчетов о том, что происходит непосредственно в моем лагере. А Гебхардт на контакт не идет.

Зурен был против операций с вакцинами и объяснял это тем, что ему нужны полячки в качестве работниц. Гебхардт обратился к своим высокопоставленным друзьям, и Зурена поставили на место. От него потребовали лично принести извинения – а это, конечно же, было ударом по его самолюбию.

– Итак, какие последние новости? – спросил Зурен, катая вилкой картошку по тарелке.

Я не сомневалась в том, что он все видел из своего офиса, и не понимала, зачем ему нужно услышать мое мнение.

– После того как «кролики» устроили марш протеста…

– Марш? Да половина из них ходить не могут.

– Тех, кто не может ходить, принесли. Они пожелали, чтобы к ним на плац вышла Бинц…

– Что-то об этом слышал.

– И передали ей манифест, в котором в письменном виде требовали прекратить операции.

– Вам повезло, что не начались беспорядки. Вы продолжаете оперировать?

– Да, но теперь в бункере. Дополнительную анестезию использовать там не могу, и нам нужна еще охрана. Весь лагерь на их стороне.

– Чем я могу помочь?

– В Берлине узнали о протесте и пересмотрели свою оценку ситуации. Гебхардт говорит, что расстрелы «кроликов» отменяются до особых указаний.

– И?

Зурен загляделся на Бинц с Эдмундом. Он меня не слушал.

– Если не добьемся результатов в опытах, вся ответственность ляжет на нас. Фриц ушел. Гебхардт в разъездах.

Мне все-таки удалось завладеть вниманием коменданта.

– Боюсь, Герхардт мне не по зубам. Он с самим Гиммлером ежедневно беседует.

– Но что-то надо делать. Если произойдет утечка…

Зурен отмахнулся от такой возможности:

– Наша служба безопасности близка к идеальной. Всего три побега. И два закончились задержанием. Сам Гиммлер похвалил наших цензоров. Они не допустят утечки.

Вопиющая ложь.

Через наших цензоров что только не проходило. Бинц практически ежедневно в этом убеждалась. Она находила краску для волос в коробках с плющеной овсянкой или, например, антибиотики в тюбиках с зубной пастой.

– Кроме того, пациентам во время операции завязываются глаза, так что никто из них не сможет вас опознать.

– Но…

– Успокойтесь, дорогая. Я постараюсь урегулировать эту проблему. Положитесь на меня.

Зурен бросил на тарелку скомканную салфетку и ушел. Кровь тут же начала впитываться в ткань. Хор бесформенных ангелов Бинц построился для исполнения немецких народных песен, и в этот мом


убрать рекламу







ент я впервые почувствовала страх. Я прекрасно понимала: если не закрепить нить, все вязанье рано или поздно распустится.

Глава 21

Кэролайн

Рождество 1943 года 

 Сделать закладку на этом месте книги

В тот декабрь все свое свободное время я проводила на Центральном вокзале – продавала облигации пассажирам из пригородных поездов. На восточной стене за одну ночь появилась фреска с фотографии на военную тему высотой в сто двадцать пять футов. Над морем пассажиров, большинство из которых были в военной форме, плыли боевые корабли и летели самолеты. Призыв на фотографии был однозначным: «ПОКУПАЙТЕ МАРКИ И ОБЛИГАЦИИ ВОЕННОГО ЗАЙМА!»

Как-то днем Мэри Ли из Денвера, одна из вокзальных органисток, которая добровольно вызвалась играть в праздники, с воодушевлением заиграла «Звездное знамя». В результате весь основной поток замер, люди стояли, приложив ладонь к сердцу, и сотни опоздали на свои поезда. После этого начальник вокзала попросил ее больше не исполнять эту мелодию, таким образом, Мэри Ли стала единственной органисткой, которой было запрещено исполнять национальный гимн США.

После того как два немецких шпиона пытались устроить диверсию, с безопасностью на Центральном вокзале стало очень строго, но небольшим группам волонтеров, включая нас с мамой, все-таки разрешали продавать облигации. Все сошлись на том, что мама нашла свое призвание – она просто чудеса творила. Горе усталому пассажиру, который на нее набредал. Начиналось с того, что он не желал покупать даже марку за какие-то десять центов, а заканчивалось тем, что сам настаивал на том, чтобы сделать дополнительное пожертвование, и мама, конечно, уступала.

В то время на пригородных поездах ездило очень много женщин. Мужчины ушли на войну, и домохозяйки в массовом порядке вышли на работу. Даже Бетти устроилась машинисткой в военный учебный центр. Не Клепальщица Рози[33], конечно, но все-таки.

В рождественское утро сорок третьего года мы с мамой отправились в церковь Святого Томаса неподалеку от Центрального вокзала на углу Пятой авеню и Пятьдесят третьей улицы. Пастор Брукс в сверкающем наряде читал проповедь за кафедрой из резного дуба. Он очень старался нас воодушевить. Война тяжелым бременем легла на приход, который теперь в основном состоял из женщин и стариков. На службе присутствовало несколько мужчин в форме, но это было редкостью – большинство солдат и офицеров переправили в Европу и на тихоокеанский театр военных действий. Включая и нашего лифтера Кадди. Никого из нас война не обошла стороной. Я помолилась за людей на французском корабле, который за день до этого развернул Рожер. Тысячи европейцев искали убежища, и многие еще оставались на том берегу.

Я даже думать не могла о том, сколько месяцев не приходят вести от Пола. Рожер полагал, что он все еще в Нацвейлере. Судя по информации, которую мне удалось собрать, много французов погибло в Вогезах, выполняя тяжелые работы на страшном холоде. Как можно продержаться два года в таком жутком месте?

В тот год продолжала поступать тревожная и даже зловещая информация из Европы. Мы получали ее не только благодаря скудным донесениям из швейцарского Красного Креста. Об этом печатали в нью-йоркских и лондонских газетах. Для расширения зоны проживания немцев Гитлер продвигал свой план по уничтожению евреев, славян, цыган и всех, кого нацисты называли недочеловеками. Стало известно о душегубках в польском Хелмно, всплыла информация о массовых казнях. Гитлер открыто говорил о своем плане в пропагандистских речах, а Рузвельт все тянул и не повышал иммиграционную квоту.

Церковь Святого Томаса была для нас островком надежды. Когда я молилась в этом величественном храме, вдыхала благовония и любовалась великолепным алтарем из резного камня за престолом, во мне оживала надежда на то, что мир в конце концов справится с этой напастью. Когда я была маленькой, мы с папой решили выучить имена всех шестидесяти святых, которые были вырезаны на алтаре. Святой Поликарп. Святой Игнатиус. Святой Киприан. Мы дошли до сорока шести. Последним был Джордж Вашингтон. А потом папа умер, и я так и не выучила остальных.

Здесь я чувствовала близость к папе, особенно когда органист, задействовав все полторы тысячи и пятьдесят одну трубу органа, исполнял «God Rest Ye Merry Gentlemen». Это была папина любимая рождественская песня. Стоило услышать, как румяные мальчики из церковного хора поют хвалу Господу, на душе сразу становилось легче.

Пастор поведал нам о том, что собирается поступить на военную службу капелланом в Седьмой пехотный полк Нью-Йорка. Я читала вырезанные на стене имена тех, кто ушел служить в Первую мировую. Двадцать из них – те, чьи имена были написаны золотом, – отдали жизни за нашу страну. Скольких еще мы потеряем на этой войне? В приходе было больше четырехсот военнослужащих, и мы уже превзошли по количеству тех, кто погиб в Первой мировой.

Я тайком вложила в свой псалтырь одно из писем Пола, которое пробилось ко мне сразу после вторжения Гитлера во Францию. Я читала и перечитывала его столько раз, что бумага стала тонкой, как салфетка для лица.

Пока Брукс читал проповедь, я читала письмо от Пола:

Любовь моя, спасибо тебе за посылку с «Овалтайн». Поверь, после напитка, который варит из желудей отец Рины, это настоящая роскошь. Не тревожься, если какое-то время от меня не будет писем. Все газеты предсказывают скорое вторжение. А пока знай – я скучаю, и мысли о тебе покидают меня только в редкие минуты, и то когда сплю. Пожалуйста, не оставляй нас в молитвах. Сладко спи на своих розовых простынях и верь – скоро мы вместе зайдем в «Автомат», будем дышать свежим воздухом и наслаждаться яблочными… 

Я почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась. Через проход от меня сидел Дэвид Стоквелл. Он, не скрываясь, таращился на меня. Я не могла понять, что же выражало его лицо. Любопытство? Легкую печаль? Я закрыла псалтырь. Салли Стоквелл, которая даже в огромном прохладном зале умудрялась обильно потеть, наклонилась в мою сторону и улыбнулась. Бетти тоже посмотрела на меня и, чтобы показать свое отношение к затянувшейся проповеди, закатила глаза.

В конце службы Брукс сошел с алтаря и присоединился к малочисленной процессии из стариков и мальчиков-певчих из хора. Когда они шли по проходу, стало особенно заметно, насколько их теперь мало. Многие поменяли пурпурные сутаны и белые стихари на военную форму.

Мы с мамой присоединились к Бетти, Дэвиду и Салли, которые стояли в притворе. Они держались в стороне от толпы прихожан. Бетти – из-за белоснежного костюма под датской норковой шубой. Салли – потому что вот-вот должна была разродиться двойней. Она уже с трудом могла застегнуть на животе свое красное пальто. А Дэвид – потому что был единственным мужчиной на Манхэттене в штатском костюме. Он заявлял, что его работу в Государственном департаменте тоже можно сравнить с принесением себя в жертву. Но мне долгие перерывы на ланч в «21» не казались таким же тяжелым испытанием, как служба на передовой.

Салли обмахивалась программкой.

– О, Кэролайн, привет, – робко улыбнулась она, увидев нас с мамой.

– Похоже, на Рождество у нас будет парочка детишек, – заметила мама.

– Троица, – поправила ее Бетти. – Будет тройня. Мама в истерике. Уже подбирает трех нянек.

Мало того что пятерняшки Дион напоминали мне о моей бездетности со всех рекламных щитов, так еще Салли решила пойти на рекорд.

Я взяла Дэвида за локоть:

– Мы можем поговорить наедине?

Он заметно напрягся. Испугался, что я хочу поговорить о нашем прошлом? Несмотря на еще не зажившие раны, я не могла не отметить, что с годами он стал лучше выглядеть.

– Надеюсь, ему не грозят неприятности, – сказала Бетти.

– У меня есть минутка, – согласился Дэвид. – Но, вообще-то, нам пора домой. Повар уже приготовил жаркое.

Я утащила его в укромный уголок.

– Если это такой способ в последний момент снискать мое расположение, то церковь не самое подходящее…

– Почему ты мне не перезваниваешь? – спросила я.

Война не повлияла на способность Дэвида хорошо одеваться. Стиль у него был классический, на грани пижонства – пышный шейный платок и пальто из верблюжьей шерсти, с идеальной окантовкой карманов.

– А ты когда в последний раз шла мне навстречу?

– Мне просто нужно, чтобы ты позвонил кому-нибудь по поводу…

– Кэролайн, изменить квоты может только Конгресс.

– Дэвид, ты занимаешь влиятельную позицию.

– Чтобы повлиять на что?

– Сегодня утром Рожер завернул еще один корабль. Из Гавра. Половина пассажиров – дети. Если бы ты мог только…

– Эта страна не желает принимать иностранцев.

– Иностранцев? Половина населения этой страны осела здесь всего одно поколение назад. Дэвид, как ты можешь позволить оставлять людей на погибель?

Дэвид взял меня за руку:

– Ки, послушай, я знаю, Пол в Европе попал в очень тяжелую ситуацию…

Я выдернула руку.

– Речь не об этом. Как можно просто сидеть сложа руки и ничего не предпринимать? Это мерзко.

К маме, Бетти и Салли подошел пастор Брукс. Пастор перекрестил живот Салли, из-за чего она стала еще энергичнее обмахиваться программкой.

– Кэролайн, идет война. Лучшее, что мы можем сделать для этих людей, – это победить.

– Это все пустая болтовня. И ты прекрасно это понимаешь. Семидесяти тысячам румынских евреев отказано в убежище. Скольких еще мы отошлем обратно на верную смерть?

Пастор посмотрел в нашу сторону, и Дэвид увлек меня подальше в тень.

– Кэролайн, это долгий процесс. Каждая виза подвергается тщательной проверке. Нацистские шпионы могут проникнуть в страну под видом беженцев. Это делается в интересах Соединенных Штатов.

– Это антисемитизм. Я помню времена, когда ты был способен принять правильное решение.

– Братец, дорогуша! – позвала Бетти.

Дэвид вытянул указательный палец, как бы говоря: «Еще минуту».

– Давай признаем, если бы ты не втрескалась, как школьница, в твоего женатого любовника, ты бы вернулась в Молодежную лигу и вязала носки для солдат.

– Я забуду о том, что ты сейчас сказал, если пообещаешь…

– Дэвид, иди сюда, – снова позвала брата Бетти.

– Ладно, я спрошу.

– Дай слово.

– Господи, даю. Теперь ты счастлива?

Я улыбнулась:

– Да.

Мне показалось, что лицо у Дэвида стало грустным. Сожалеет о том, что мы расстались? Но это длилось всего секунду, так что я, возможно, ошиблась.

Мы вернулись к остальным и увидели, что мама и Бетти аккуратно усаживают Салли на скамью в последнем ряду. Пастор Брукс походил на встревоженного не на шутку папашу, мама послала мальчика из хора на поиски таза. Крик Салли эхом разлетелся по церкви, а мама скатала пальто и положила его бедняжке под голову.

– Господи, – проговорил потрясенный Дэвид.

Бетти подбежала к брату и потащила его за руку.

– Иди же сюда. Она вот-вот родит. В больницу Святого Люка уже не попадем.

Да, к подаче жаркого он точно не успевал.

Глава 22

Кася

Рождество 1943 года 

 Сделать закладку на этом месте книги

Рождество сорок третьего оказалось для нас с сестрой особенно тяжелым. Зузанна страшно исхудала, а без мамы и Луизы праздновать было нечего. От папы уже давно не приходили ни письма, ни посылки.

Жив ли он?

Дневное построение отменили, чтобы охрана могла устроить себе праздник. Зузанна лежала рядом со мной. Сестра так отощала после приступа дизентерии, что сквозь тонкое одеяло было видно, как выпирает бедренная кость. Как доктор, она понимала, что происходит, и объясняла мне, как надо действовать. Девочки сумели принести для нее из кухни соль и чистую воду, но ничего не помогало. Многие заключенные делились с «кроликами» бесценными продуктами, но без посылок из дома мы очень скоро стали похожи на ходячих скелетов.

Зузанна спала на боку, сцепив руки под подбородком. Я дремала, прижавшись грудью к ее спине, и дыхание сестры было моей единственной радостью. Женщины в блоке проголосовали за то, чтобы нам с сестрой, так как мы обе были из «кроликов», выделили свои койки. Это очень щедрый жест, ведь на некоторых койках спали по восемь заключенных! Русские заключенные, в основном попавшие в плен врачи и медсестры, были особенно добры к нам. Это они организовали голосование. Анис подарила нам на Рождество кусок чистого, без вшей, одеяла, которое раздобыла на сортировке трофеев, и я обернула им ступни Зузанны.

Я видела, как несколько польских девушек засунули себе под одежду пучки травы. В Польше у нас была такая рождественская традиция. Свежую траву клали под белую скатерть, а после ужина девушки вытаскивали каждая по травинке. Зеленая травинка – к замужеству. Увядшая – к ожиданию. Желтая предсказывала страшный удел старой девы. А короткая – скорую смерть. В тот день мне все травинки казались короткими.

Воспользовавшись недолгим отсутствием Марженки, польские девушки пели мои любимые рождественские песни. Они пели вполголоса, потому что и говорить или петь разрешалось только на немецком, и за нарушение правил можно было угодить в карцер.

Песня «Zdrów bądź Królu Anielski» заставила меня вспомнить Рождество в Польше. Я представила нашу маленькую елку, украшенную свечами и сосульками из фольги. Мы с Надей всегда обменивались подарками. Дарили книжки. На обед у нас был свекольник, горячая рыба и сладости. В Рождество мы шли в церковь. Сидели на одной скамье с семьей Баковски. Мама Петрика напоминала мне черного лебедя. До знакомства с его отцом она была балериной и с тех пор всегда укладывала волосы в низкий узел на шее. Отец Петрика – высокий мужчина в военной форме. А Луиза в новом розовом пальтишке старалась держаться поближе ко мне. Его родители улыбались, когда он притягивал меня к себе, чтобы вместе читать молитвенник. В то утро он помогал маме печь пироги, и поэтому от него пахло гвоздикой и корицей.

В ту пору я, чтобы хотя бы мысленно сбежать из промерзшего блока, все чаще предавалась воспоминаниям. Но голод постепенно вытеснял все, что я любила. Большую часть времени я думала о еде и о том, как не завшиветь. Зузанна даже разработала целую систему по борьбе со вшами и всегда строго ее придерживалась. Она боялась тифа и, как медик, прекрасно понимала, чем грозит эта зараза.

Ход моих мыслей нарушило появление старого электрика из Фюрстенберга. Он был частым гостем в нашем блоке и всегда долгожданным. Седой и сутулый, он приносил с собой холщовую сумку с инструментами и складной табурет. Плечи и рукава его твидового пиджака потемнели от влаги. Он стряхнул капли дождя со шляпы горчичного цвета и сделал то, что делал всегда при входе в блок. Это было нечто сверхъестественное.

Он нам поклонился.

Поклонился! Мы уже забыли, когда нам кто-то кланялся, кроме этого старого электрика. Потом он прошел в центр блока и установил свой табурет. По пути взглянул на Зузанну, которая спала у меня под боком, и улыбнулся. По какой-то причине он выделял сестру среди всех остальных заключенных. Да, Зузанну вообще часто выделяли. Может, она была похожа на его дочь? В прошлый приход он подсунул ей завернутый в белую бумагу кубик сахара. Мы несколько дней наслаждались тем кубиком – просыпались по ночам и по чуть-чуть лизали. А однажды он, как будто бы случайно, обронил рядом с Зузанной пакетик с порошком от головной боли.

И почему, спросите вы, голодные девушки так радовались приходу этого немца?

А потому, что господин Фенстермахер был не обычным работником. Он был добрым, воспитанным человеком, и голос у него теплый, как патока. Но и это еще не все.

Он нам пел. На французском.

Но не обычные песни. Он сочинял их сам. Из свежих газетных заголовков. Да, мы могли кое-что понять о происходящем на войне по звукам отдаленной канонады к югу от лагеря. Но господин Фенстермахер с риском для жизни дарил нам то, что ценилось дороже всякого золота. Он дарил нам надежду. Фенстермахер на немецком означает «мастер окон», он и был нашим окошком в мир.

Начинал он всегда одинаково, становился на табурет, вкручивал лампочку и напевал: «Recueillir près, les filles, et vous entendrez tout ce qui se passe dans le monde» – «Подходите ближе, девочки, и вы услышите, что творится в мире».

В то Рождество он спел нам о том, что американские войска высадились в Европе. О том, что Сталин, Рузвельт и Черчилль встретились в Тегеране, а британские ВВС бомбят Берлин.

Так вот чьи самолеты летают у нас над головой!

Я сразу представила красивых британских пилотов в кабинах их самолетов. Это из-за них в лагере включали сирену воздушной тревоги, из-за них пугались до смерти Бинц и надсмотрщицы.

Они хоть знают, что мы здесь, внизу, ждем, когда нас наконец освободят?

Те из нас, кто понимал по-французски, шепотом переводили остальным песни немецкого электрика.

Вы представить себе не можете, как мы были рады этому подарку.

А закончил он так: «С Рождеством, милые леди. Пусть нас всех поскорее спасет Господь».

После этого господин Фенстермахер сложил инструменты в сумку и надел шляпу. У меня защипало глаза от слез.

Вдруг он простудится в такую погоду? Кто о нас тогда вспомнит? Он понимает, что, кроме него, нам тут никто не сочувствует?

По пути мимо нашей койки он взглянул на меня и прикоснулся к своей шляпе.

«Пожалуйста, берегите себя, – мысленно попросила я. – Вы наш единственный друг».

Хорошо, что Зузанна смогла поспать. Один день без многочасового стояния под снегом с дождем, в ожидании, пока Бинц с охранницами пересчитают нас по головам, мог поспособствовать ее выздоровлению.

И только когда господин Фенстермахер вышел из барака, я заметила, что он оставил возле нашей койки.

Самую красивую в мире пару вязаных носков!

Я натянула носок на руку и погладила себя им по щеке. Носок был мягким, как пух под перьями Псины. А цвет! Светло-светло-голубой, как утреннее летнее небо. Зузанна лежала, прижав подбородок к скрюченным у груди рукам. Я засунула носки под руки сестры, поближе к телу.

Рождественское чудо.

Почти сразу после ухода господина Фенстермахера в барак притащилась Марженка. Он потопала, чтобы сбить грязь с сапог. Как же мы ей завидовали, ведь ходить зимой в деревянных башмаках – настоящая пытка.

Марженка принесла охапку пакетов. У меня чуть сердце из груди не выскочило, когда их увидела. Я понимала, что просить о посылке к Рождеству после такого долгого ожидания – это уже слишком.

Староста шла по блоку, выкрикивала имена заключенных и забрасывала на некоторые койки письма и посылки. Даже странно было, что нам, политическим, вообще разрешалось их получать. Но, к счастью для нас, комендант Зурен был человеком практичным. Посылки с продуктами и одеждой для заключенных способствовали экономии средств, которые уходили на поддержание жизни работников.

К тому моменту, когда Марженка подошла к нашей койке, у нее в руках оставалось всего две посылки.

Пожалуйста, пусть одна будет для нас.

Марженка остановилась.

– С Рождеством, – поздравила она, и на ее физиономии промелькнула редкая улыбка.

Даже староста начала сочувствовать «кроликам».

Она бросила посылку на нашу койку. Та с глухим стуком приземлилась на соломенный матрас. Я тут же села и схватила посылку. У меня даже голова немного закружилась. Несколько секунд неподвижно сидела с обернутой в коричневую бумагу коробкой в руках. Посылка. На бумаге от капель дождя остались темные пятна, и она напоминала шкуру животного. Чернила немного размазались, но обратный адрес читался. Почта Люблина.

Папа.

Смог ли он расшифровать мое послание? Погладил горячим утюгом письмо? Стоит ли будить Зузанну, чтобы вместе раскрыть посылку? Ее осматривали цензоры, так что она уже была наполовину вскрыта. Я сорвала с коробки оберточную бумагу. У меня в руках была старая жестяная коробка из-под конфет. Холодная. Открыла крышку. В нос ударил запах залежалого шоколада. Шоколад. Я и забыла о том, что на свете есть шоколад. У меня потекли слюнки.

В коробке лежали тряпичные свертки. Я развернула первый. В нем был маковник. Больше половины! Странно, что цензоры его оставили. Расщедрились в честь Рождества? Я съела крошку, поблагодарила Бога за то, что Он придумал мак, и поскорее завернула пирог обратно, чтобы сберечь его для Зузанны. Польский пирог – отличное лекарство.

В следующем свертке лежал тюбик зубной пасты. У нас уже давно не было зубных щеток, но оказалось так приятно держать в руке что-то из прошлой жизни. Я открутила колпачок и вдохнула мятный запах, а потом спрятала пасту под матрас. Такое сокровище можно было обменять на недельную пайку хлеба.

Последний сверток был самым маленьким. Из кухонной салфетки, на которой мама крестиком вышила целующихся птичек. Я смотрела на него, и меня душили слезы. У меня так тряслись руки, что я еле развязала салфетку. А когда развязала, просто оцепенела и тупо уставилась на то, что было внутри свертка.

Катушка с красными нитками.

«Радость» – избитое слово, но именно это чувство я испытала в тот день. Папа расшифровал мое письмо. Я готова была выскочить в центр блока и завопить от радости. Но вместо этого я поцеловала катушку и вложила ее в руки спящей сестры.

Это было лучшее Рождество в моей жизни. Я знала – мы больше не одни.

Глава 23

Герта

1944 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

– Вас ожидает Вилмер Хартман, – доложила медсестра Маршалл.

Почему она продолжает входить в мой кабинет без стука?

В то утро я проснулась в дурном настроении, да еще в голове гудело. Возможно, этот звук был следствием того, что лагерь, образно говоря, трещал по швам. Равенсбрюк был построен в расчете на семь тысяч заключенных, но к лету сорок четвертого их количество выросло до сорока пяти тысяч.

Хотя этот гул мог быть и следствием постоянного завывания сирен воздушной тревоги или малооптимистических новостей с фронта. В начале июня до лагеря дошли новости о высадке американцев во Франции.

Или следствием того, что в лагере зашкаливало количество инфицированных заключенных. Один раз в две недели я освобождала и отмывала санчасть от нетрудоспособных заключенных.

Несколько раз, чтобы снять напряжение, резала руки, но сон так и не восстановился.

Но хуже всего то, что Зурен ни на шаг не продвинулся в решении вопроса с «кроликами». Блоки были настолько перенаселены и так плохо управлялись, что невозможно было найти «кроликов» без общелагерного шмона. По словам Герды, друзья «кроликов» обмениваются с ними номерами и прячут их, где только могут, даже в блоке для туберкулезников.

У меня не было ни малейшего желания общаться со старыми знакомыми.

А Вилмер Хартман – психолог, которого я знала еще по медицинскому институту, – желал посетить соседний с нами «Уккермарк», бывший лагерь для девочек, куда Зурен перенаправлял избыток заключенных. Психологи объезжали лагеря с целью проверки психического состояния персонала. На мой взгляд, пустая трата времени, у нас были более важные задачи. Я надеялась, что потрачу на наш тур в «Уккермарк» не больше пяти минут и без проблем вернусь к работе. У меня в плане был ранний ужин и холодная ванна, так как в тот год выдался самый жаркий июль за всю историю наблюдений.

Вилмер ожидал меня, сидя на пассажирском сиденье внедорожника, напротив здания администрации. Я села за руль, завела двигатель и, чтобы отбить желание разговаривать, включила радио.

«Германия продолжает одерживать победы. Поставки союзников сокращаются, а наши войска успешно осуществляют операцию „Вахта на Рейне“. К другим новостям…»

Вилмер выключил радио.

– Одерживаем победы? Какая ложь. Зачем себя обманывать? Мы практически проиграли войну. Результат стал ясен еще в Сталинграде.

– Вилмер, что привело вас в лагерь? Последний раз я видела вас на кафедре биологии. У вас тогда были серьезные проблемы с эмбрионами свиньи.

– Да, эти проблемы меня тогда чуть не доконали, – с улыбкой признал Вилмер.

Блондин с волнистыми волосами, он был привлекательным и мягким в обращении. Ходил Вилмер в штатском, как я догадывалась, для того чтобы пациенты относились к нему с бóльшим доверием. Его дорогие, насколько я могла судить, броги из кордовской кожи выглядели начищенными даже после прогулки по пыльному лагерю.

– Врач-лечебник – стезя не для каждого.

– И безусловно, оплачивается лучше других, – заметил Вилмер. – Но я доволен, что выбрал стезю психолога.

Когда мы приехали в «Уккермарк», Вилмер вышел первым и, как благородный немец, открыл для меня дверь внедорожника.

Мы осмотрели три недавно построенных блока и огромную армейскую палатку на плацу. В палатке сидели и стояли сотни заключенных, которые еще оставались в своей гражданской одежде.

У Вилмера, как у типичного культурного немца, были хорошие манеры, но сам он был скучным. Однажды пригласил меня на свидание, но я тогда была слишком занята.

– Вилмер, вы много публикуетесь. Отличная карьера.

Я стряхнула с рукава белого халата крошки черного пепла.

– Слишком жарко для халата с длинными рукавами, вы не находите? Ради меня совсем не обязательно одеваться так строго.

– Зачем вы приехали?

– Изучаю связь между травмой и психозом.

– Очередное исследование? У вас здесь будет предостаточно объектов для изучения. Начать можете с офицерской столовой.

– Меня больше интересуют заключенные.

– Кого они могут интересовать? Лучше не прикасайтесь к ним, если не хотите подхватить какую-нибудь заразу.

– Меня они очень интересуют, – повторил Вилмер. – Это только часть моей командировки, но после терапевтических бесед с заключенными я узнал много нового.

– А какова официальная цель вашей командировки?

– Оценка способности к жертве при самых разных условиях.

Другими словами, выбраковка нетрудоспособных в силу психического расстройства. Прежде чем выбраковать заключенных, Вилмер использовал их для своих личных исследований.

– Наблюдение за крысами в лабиринте.

– Мне нравится думать, что разговоры идут им на пользу. Герта, давно вы стали такой черствой?

– А меня за это надо уложить на кушетку?

– Вам бы это не помешало. Впрочем, я не удивлен, ведь у вас годами, начиная с медицинского института, систематически понижался порог чувствительности. Я помню бой на мечах в анатомической лаборатории, но вместо мечей тогда использовались человеческие конечности.

– Вы будете обследовать только заключенных?

– О нет, и персонал лагеря тоже.

– Включая меня?

Вилмер пожал плечами:

– Мы все делаем свою работу.

– Значит, все, что я скажу, будет зафиксировано и передано Зурену?

– Я пересылаю отчеты в Берлин.

– И они рекомендовали вам оценить мое состояние?

– Герта, вы одна из многих. Лагерные доктора – особая группа риска. Как группа, вы демонстрируете глубокое уважение к власти. Вы принимаете и даже цепляетесь за сохранение статус-кво.

– Я не могу жить в таком грязном месте. – Я стряхнула пепел с халата. – И что же можно почитать в моей карте?

– А вы как думаете?

– Уверена, там подробно описан инцидент с той полячкой.

– Возможно.

– О чем там говорить? Мне попалась заключенная, бывшая медсестра. Она помогла навести порядок в санчасти, а сестра Маршалл заревновала и все испортила. Маршалл – вот кого стоит обследовать.

– Вы знаете, почему они захотели, чтобы вы играли в шахматы с доктором Винкельманном?

– Вообще-то, мы это не обсуждали.

Признаюсь, сначала я была настроена против визитов моего толстого коллеги, но потом, как ни странно, поняла, что они приносят облегчение. Чтобы оградить себя от запаха его тела, я наносила под нос ментоловую мазь. Винкельманн поедал бесконечные бутерброды с рыбой и вещал о том, как полезна эта самая рыба для мозга. У меня были свидания и похуже.

– Полагаю, они заподозрили, что я слишком уж сблизилась с той женщиной, и решили, что мне не помешает мужская компания.

– И что вы по этому поводу чувствуете?

– Чувства – не моя работа.

– Герта, субъективация эмоций вам не поможет.

Вилмер был таким восхитительно мягким, с печальными, как у коровы, карими глазами. Он никогда не отличался особой сообразительностью, похоже, его время пребывания в медицинской школе потрачено впустую.

– Мне просто жаль, что все так получилось, – сказала я. – Она усердно работала и была неплохим человеком.

– Судя по моим записям, вы сильно переживали и несколько дней не вставали с постели.

– Для меня все это уже позади.

Работа и дисциплина – вот рецепт для преодоления любых трудностей. Почему он все усложняет?

– Похоже, вы расстроены, что ваш халат испачкан пеплом из крематория. Не хотите об этом поговорить?

– Так уж случилось, что я предпочитаю ходить в чистом халате. По-вашему, это поведенческое расстройство?

– Герта, не стоит повышать голос. Как часто повторялись подобные эпизоды? – «Сколько мне еще это терпеть?» – Вы хорошо спите?

Мы стояли на самом солнцепеке, и мне вдруг стало невыносимо жарко.

– Не очень, Вилмер. Возможно, это как-то связано с сиренами воздушной тревоги. Хотя кого волнует мой сон?

– То есть у вас такое чувство, что это никого не волнует?<


убрать рекламу







/p>

– Может, вы перестанете расспрашивать меня о моих чувствах? Господи, Вилмер, какое вам дело, что я чувствую? Какое вам дело? Какое вам дело?

Я заговорила на повышенных тонах, и это привлекло внимание заключенных.

Еще один пункт в отчет по моему поводу. Только этого мне и не хватало.

– Послушайте, это место трудно назвать домом, – сказал Вилмер. – Ваши донесения свидетельствуют о вашей причастности к происходящему в лагере. Вы не можете оставаться в стороне. Убивать для вас не естественно. Уверен, ваш опыт привел к оцепенению психики.

– Я просто делаю свою работу. – Я оттянула рукава халата пониже.

– И больше себя не резали?

Если резала, то что? Как-нибудь сама справлюсь.

– Нет. Конечно нет.

Вилмер взял сигарету и чиркнул зажигалкой. Меня на секунду ослепил солнечный зайчик от ее алюминиевого корпуса.

– Нельзя выступать сразу в двух ипостасях – убивать и подавать себя как лекаря. Это неминуемо скажется на психике.

– В свободное время я думаю о других вещах.

– Вы же понимаете, это все увертки. И это вредно для здоровья.

– Как и курение.

Вилмер поморщился и отбросил сигарету в сторону, в результате заключенные сразу устроили потасовку.

– Послушайте, умение расставлять приоритеты – полезное качество, но, возможно, для вас было бы полезнее сменить обстановку.

– Вы меня переводите?

– Да, думаю, так для вас будет лучше. На данный момент вы здесь не слишком-то много можете сделать на благо рейха.

– И вы поместите меня в больницу в каком-нибудь маленьком городке, с пузырьком аспирина и шпателем для языка? Возможно, вы с легкостью относились к получению образования, но мне пришлось много потрудиться, чтобы занять мое нынешнее положение.

– А вот агрессивность нам ни к чему.

Мой халат был как раскалившаяся топка, по спине потекли струйки пота.

– Теперь я еще и агрессивна? Я вас умоляю. Вам приходилось делать что-то настолько хорошо, что появлялась уверенность – вы рождены для великих дел? Только не пишите в моей карте: «страдает бредом величия». Это правда. Вилмер, я – лечащий доктор. Профессия для меня – как воздух. Прошу вас, не позволяйте им убрать меня отсюда.

– Герта, все это очень плохо кончится для Германии. Вы должны это понимать. Вы окажетесь в ряду тех, кого приговорят к виселице.

Я повернула обратно к машине.

– Зурен все уладит.

Вилмер пошел следом за мной.

– Вы полагаете, Зурен станет вас защищать? Он сбежит в Мюнхен. Или в Австрию. Гебхардт уже лоббирует свою кандидатуру в президенты Красного Креста. Как будто это избавит его от ответственности. Почему бы вам не взять отпуск?

Мне стало тошно. Неужели все немцы в одночасье превратились в трусов?

Я забралась на водительское сиденье и бросила Вилмеру заранее припасенный пакет с бутербродами.

– Занимайтесь вашими исследованиями, а я как-нибудь решу свои проблемы. Я уже слишком далеко зашла. И прошу вас, не давайте этому хода.

На выезде из «Уккермарка» мне навстречу проехал грузовик, который прислали забрать груз, требующий специального обращения. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Вилмер сидел на корточках возле палатки и беседовал с венгерскими евреями. Наверняка об их чувствах. Как будто это могло принести пользу рейху.


Спустя несколько месяцев после визита Вилмера меня вызвал к себе Зурен. Лицо у него было землисто-серого цвета.

– Наши источники сообщают – произошла утечка информации о «кроликах» Гебхардта. Берлин перехватил радиосообщение польского эмигрантского правительства в Лондоне. Они называют это вивисекцией и упоминают мое имя. Грозят нам жестокой расправой.

– Имена докторов им известны?

– Только Гебхардт. Католическая миссия в Фрибуре послала донесение в Ватикан.

– Я вас предупреждала.

Зурен начал ходить из угла в угол.

– Как произошла утечка? Мы ведь были крайне осторожны. Теперь, полагаю, придется обеспечить «кроликам» должный уход.

– Напротив, господин комендант. Мы с вами уже обсуждали…

– Поймите, службе безопасности стало известно – Гебхардту заочно вынесен смертный приговор. Мы имеем дело с мнением международного сообщества. Действовать надо крайне аккуратно. Поможет делу только правильно организованный уход.

– Будет лучше, если «кроликов» вообще не найдут. Общественное мнение не сможет ссылаться на то, чего не существовало.

– Но Гиммлер ведет переговоры со Швецией. Договаривается о транспортировке к ним заключенных автобусами Красного Креста. Рассчитывает на поблажки. Есть шанс, что и нам это поможет. Надеюсь, мне зачтется то, что я был против этих опытов.

Я удивлялась: как можно быть таким наивным? Не будет никаких поблажек. Германия проиграла войну. Победители не станут выяснять, кто против чего выступал. Зурена ждала петля, в этом можно было не сомневаться.

– Вы полагаете, что мир отмахнется от свидетельств тех, кто прошел через опыты в нашем лагере? Комендант, что бы вы ни говорили, вы понесете наказание. И я тоже.

Зурен посмотрел в окно.

– Как их тут найти? Заключенные больше не ходят под своими номерами.

Глаза у него были красные, я даже заподозрила, что он запил.

– Они не появляются на построении, – продолжал Зурен. – Присваивают номера умерших.

Я подошла ближе к коменданту:

– Большинство «кроликов» размещены в тридцать первом блоке. Или прячутся под бараком. И у нас теперь есть новое оборудование…

– Оберхойзер, я вас умоляю…

Зурен не любил говорить о новом оборудовании. И уж конечно, не находилось желающих обсуждать газовые камеры. Из Аушвица буквально ежедневно прислали специалистов, которые на скорую руку устанавливали в малярной мастерской рядом с крематорием это самое оборудование. Работа не очень качественная, но теперь можно было легко и просто заткнуть рот «кроликам».

– Я прикажу Бинц закрыть этот блок, а потом объявлю построение, – сказал Зурен. – А вы лично проследите за тем, чтобы все «кролики» до одного были пойманы.

Так тому и быть.

– То есть вы даете мне разрешение на…

– Доктор, делайте то, что считаете нужным. Главное – убедитесь в том, что все их следы исчезли.

Глава 24

Кэролайн

1944–1945 годы 

 Сделать закладку на этом месте книги

Двадцать пятого августа Рожер позвонил мне в «Хей» и сообщил, что «Свободная Франция» и американские войска вошли в предместье Парижа.

Мы вернулись к работе.

Это было в воскресенье, так что дороги оказались пустыми. Я на полной скорости въехала в город и мчала, обгоняя машины, пока не увидела в зеркале заднего вида мерцающие синие огоньки. Однако стоило мне объяснить офицеру с милым детским лицом причину такой гонки, он снова включил проблесковые маячки и сопровождал меня до самого консульства.

В кабинете Рожера мы собирали информацию из всех возможных источников, читали телеграммы и депеши и одновременно слушали радио. Когда наши солдаты маршировали под Триумфальной аркой, мы по телефону делились своей радостью с Бордо и Лондоном. Американские солдаты и «Свободная Франция» во главе с генералом де Голлем пешим строем и на джипах вошли в Париж с юга. Толпы парижан на улицах кричали: «Vive la France!» Немецкие снайперы и танки еще постреливали в разных частях города, но люди от радости забыли о страхе и не могли усидеть дома. Вскоре немцы выбросили из своих бункеров белые флаги. Рестораторы достали из погребов последние бутылки шампанского, Париж сходил с ума от счастья.

Позже в тот же день мы смотрели из окна кабинета Рожера, как Лили Понс, звезда Метрополитен-оперы, пела для тысяч людей, собравшихся на Рокфеллер-плаза, чтобы отпраздновать победу.

Никто не сомневался – Гитлер капитулирует и Берлин падет, теперь это было делом времени. Войска союзников освобождали концентрационные лагеря. Я рассылала запросы о Поле по всем репатриационным центрам Франции.

Как он доберется до Парижа?


Францию освободили, но война еще не закончилась.

Как-то в апреле в «Хей» я в пижаме сидела в столовой и писала пресс-релиз о сиротах освобожденной Франции.

«На сегодняшний день сироты нуждаются в самых простых продуктах. Предлагаемый список: рис, сладкое какао, цельное порошковое молоко, сухофрукты. Следующие по важности продукты: чай и кофе для детей старшего возраста…»

Как много прошло времени с того дня, когда я получила первое письмо от Пола? Все мои запросы ничего не дали. На Вифлеем обрушилась последняя метель. Но к этому времени зима уже сама от себя устала, и похожий на белую фланель слой снега у нас во дворе покрылся коркой наста. Папа бы сказал, что в снежки таким не поиграешь.

Серж бухнул почту на столик возле парадной двери и пошел разгребать лопатой подъездную дорожку.

С наступлением сумерек я заварила в кухне чай, а на обратном пути в столовую решила просмотреть почту. Обычные конверты. Флайер с приглашением на ежегодную выставку лошадей, которую мама организовывала за нашим домом, в пользу библиотеки. Счет за месяц за молоко с фермы Элмвуд. Приглашение на концерт колокольчиков.

Один конверт привлек мое внимание. Светло-бежевый, именно того цвета, какими были все конверты с письмами от Пола. И адрес был написан его почерком, пусть не таким уверенным, но я сразу его узнала. И обратный адрес: Hôtel Lutetia, 45, boulevard Raspail[34].

Дрожащими от волнения руками я вскрыла конверт и прочитала письмо.

Потом сбегала в кухню за сапогами, накинула на пижаму мамино пальто и, проваливаясь на каждом шагу сквозь корку наста, побежала через двор в магазин братьев Меррилл.

Ворвавшись в магазин, я застала маму возле стенных полок с прозрачным флаконом виргинского гамамелиса в руках. Она беседовала с мистером Мерриллом. При моем появлении они вздрогнули и отступили друг от друга на шаг.

Мистер Меррилл улыбнулся:

– Кэролайн, добрый день. Как бы вы отнеслись…

– Мистер Меррилл, не сейчас.

Я стояла, вцепившись в дверную ручку, и пыталась отдышаться.

Меррилл, притом что был мужчиной симпатичным и немногословным, если его подтолкнуть, мог до бесконечности обсуждать плюсы и минусы бумажных пакетов для бакалейных товаров.

– Господи, дорогая, что случилось? – встревоженно спросила мама.

Я, так и не отдышавшись, просто помахала конвертом.

Мама подошла ближе.

– Кэролайн, отпусти дверь. И ради бога, объясни, что на тебя нашло?

– Это от Пола. Он сейчас…

– Где, дорогая?

– В отеле «Лютеция».

– Так бы сразу и сказала. – Мама вернула гамамелис мистеру Мерриллу. – Завтра выезжаем.

Но так получилось, что наши сборы затянулись на месяцы.

Глава 25

Кася

1945 год

 Сделать закладку на этом месте книги

К февралю сорок пятого года Красивая дорога перестала быть красивой. Немцы пустили цветочные ящики и даже липы на дрова. На черном шлаке расползлись замерзшие лужи, кругом громоздились припорошенные пеплом сугробы.

Я шла, петляя между женщинами, которым хватило духу выйти на холод. Кто-то сбился в группы, другие брели в одиночестве. По воскресеньям на Красивой дороге было многолюдно. Женщины самых разных национальностей выходили выполоскать исподнее или выносили форму, чтобы как-то ее проветрить. Красная армия вела наступление на территории Польши, и в лагере стало невероятно много заключенных. Постоянно приходили транспорты из Аушвица и Майданека. Очень скоро здесь уже собрались женщины из двадцати двух стран.

Полячки по-прежнему были самой многочисленной группой, но теперь среди заключенных встречались британки, китаянки и американки. Все знали, что Гиммлер держит «вип-заключенных» в своем бункере. Например, американского пилота, который прыгнул с парашютом со сбитого недалеко от Равенсбрюка самолета.

Старожилы ходили в одинаковой форме в серо-синюю полоску, но по манере ее носить всегда можно было угадать национальность заключенной. Например, француженки. Они по-особенному красиво повязывали платок и шили из лоскутков маленькие сумочки, которые называли «bautli». В них француженки носили всякие полезные мелочи. А кто-то даже шил белые подворотнички и бантики.

Русские тоже выделялись. В основном это были взятые в плен медсестры и врачи. Они внутри своей группы были очень дисциплинированными и форму носили все одинаково. У них остались армейские ботинки, и косынки они завязывали на затылке правильным узлом.

Вновь прибывшие тоже сразу бросались в глаза. У руководства лагеря начались проблемы с формой, и новеньких одевали в обноски из «трофеев». Они походили на экзотичных птичек. Мы их так и называли из-за цветастых блузок и гофрированных юбок. Некоторым везло – они находили теплые мужские пиджаки с Андреевским крестом на спине на случай побега.

Две русские девушки, чтобы предупредить о появления Бинц, стояли на стреме между двадцать девятым и тридцать первым блоком. Там за дневную пайку хлеба можно было купить свитер, чулки или расческу.

В Равенсбрюке ходили разные слухи. Например, что в лагере теперь сидит и Джемма Ла Гуардия Глук, сестра мэра Нью-Йорка. И британские парашютистки, которых взяли в плен эсэсовцы. И племянница Шарля де Голля Женевьев. И все знали, что даже сестру Гиммлера упекли в Равенсбрюк за то, что она осквернила кровь нации, связавшись с поляком. Девушки, работавшие в администрации, говорили, что она получила свои двадцать пять кнутов.

Бинц усилила трансляцию песен и маршей, которые и без того били нам по мозгам. Над лагерем летели три самолета. Немецкие. Об этом можно было легко догадаться по звуку моторов и по тому, что в лагере не включили тревогу.

Еще летом мы благодаря Фенстермахеру узнали о высадке в Нормандии, но о том, что Германия терпит поражение в войне, нам можно было и не сообщать. Признаки поражения нацистов были повсюду. Ежедневные воздушные налеты. Время построений заметно сократилось. И распределение на работы проходило без особой тщательности.

Нацисты проигрывали.

Но у них не пропало желание нас уничтожить.

К блокам постоянно подъезжали автобусы с затемненными стеклами. Жирный доктор Винкельманн в длинном кожаном плаще со своей подручной медсестрой Маршалл обходил лагерь. Они выискивали и метили больных заключенных, которых потом увозили в этих автобусах.

Женщины прятались везде, где только могли: под блоками, под крышами, за угольными хранилищами. Зузанна придумала, как затереть номера на руках женщин из Аушвица, чтобы они стали похожи на следы какого-нибудь инфекционного заболевания. Все в лагере продолжали прятать «кроликов» во время перекличек, некоторые даже, с риском для собственной жизни, обменивались с нами номерами.

Поползли слухи о бывшем молодежном лагере, который располагался в десяти минутах езды от Равенсбрюка. Заключенная медсестра сообщила Зузанне, что туда переправляют пожилых женщин, отстраненных от работ. Якобы там и еда сытнее, и построений нет.

Неужели правда?

Ближе к вечеру мне дали разрешение пройти в здание администрации за посылкой. Я шла в хорошем настроении, потому что наконец могла ходить без костыля. Но очень скоро настроение подпортили. Кэрол, «Джулс» из Нидерландов, схватила меня за руку и утащила с дороги.

Я в первый момент испугалась. Я вообще к большинству «Джулс» относилась настороженно. Они только в последний год появились в лагере. В основном это были немки с зелеными или черными треугольниками. Обычно такая заключенная подбирала себе в трофейных залах мужскую спортивную куртку и даже мужское нижнее белье, стриглась под мужчину, расхаживала по лагерю с сигаретой в зубах и вела себя вызывающе нагло. Некоторые даже вырезали на лбу приглянувшейся девушки «крест самки» – так они метили тех, кого считали своими. Но не все «Джулс» были плохими. Я знала несколько хороших. Вообще, поддерживать дружеские отношения с «Джулс» было выгодно, потому что это означало защиту и еду. Но вот объекты их увлечения боялись им отказать, так как у «Джулс» были связи «наверху». Если девушка не шла им навстречу, они могли заморить ее голодом.

– Тут недалеко проводят очередную селекцию, – заявила Кэрол, – так что давай лучше прогуляемся.

Мы сошли с дороги и отправились к зданию администрации окольным путем. Я только раз оглянулась и увидела, как Винкельманн и сестра Маршалл загружают женщин в черные автобусы без окон. Транспорт смерти. Об этом можно было и не говорить. Все, кого без всяких причин отлавливали рядом с этой «черной дырой», исчезали навсегда.

Пусть Кэрол и внушала мне страх, но в тот день она, возможно, спасла мне жизнь. Когда опасность миновала, я поблагодарила Кэрол и пошла по своим делам.

На открытом участке по соседству с Красивой дорогой для прибывающих заключенных установили длинную палатку из белого брезента. Лагерь был жутко перенаселен, а транспорт продолжал приходить из самых разных стран. В той палатке было так тесно, что у многих женщин с детьми даже не было возможности сесть. Они стояли и пытались успокоить своих малышей.

– Кася.

Я обернулась на голос. Было так странно услышать свое имя.

Сначала из-за полумрака в палатке я ее не узнала. Потом разглядела вытянутое худое лицо, запавшие щеки и короткие светлые волосы, серые от грязи.

Надя.

Она сидела на старом чемодане. Рядом лежала, положив голову Наде на колени, какая-то женщина. Надя погладила ее по лбу и что-то шепнула. Я пару секунд просто на нее смотрела, чтобы убедиться в том, что это действительно Надя. Затем подошла ближе и встала рядом с палаткой, но так, чтобы надсмотрщица не заметила.

– Надя?!

Я не могла поверить собственным глазам.

Она подняла голову. Шея у нее была такая тонкая, что казалось, вот-вот сломается.

– Кася, – повторила Надя, и у нее изо рта вырвалось белое облачко.

Как чудесно было слышать свое имя, произнесенное ее голосом.

Надя выставила вперед руку, чтобы я не подошла ближе.

– Только что одну девушку волоком утащили за то, что она просто с нами заговорила. К тому же тут у нас у половины тиф. Так что будь осторожна.

Я подошла на шаг ближе.

Какой счастливый день! Получится ли устроить ее в нашем блоке?

– Давно вы здесь? – тихо, чтобы не услышала надсмотрщица, спросила я.

– Привезли прошлой ночью. Из Аушвица. Говорят, нас переправят в молодежный лагерь. Там есть где поселиться.

– Когда?

– Не знаю. – Надя посмотрела на женщину, которая лежала у нее на коленях. – Нам не дают воды, а я хочу, чтобы она умерла спокойно.

– Пошли со мной. Я смогу тебя спрятать.

– Я не могу ее оставить.

– Кто-нибудь о ней позаботится, не обязательно ты. – Я шагнула еще ближе.

– Ты ее не узнала, да? Это моя мама. Я ни за что ее не оставлю.

Миссис Ватроба. Как их поймали?

– Надя, пойдем со мной.

Я понимала, что не смогу спрятать двоих.

– Мой друг, я знаю, о чем ты думаешь, но я останусь с мамой.

– Что я могу для тебя сделать?

Надсмотрщицы начали загонять женщин в грузовик.

– Ничего не надо. Ты не волнуйся – мы вернемся в Люблин, ты и глазом моргнуть не успеешь. Встретимся с Петриком. Он будет так счастлив тебя увидеть.

Надя по-настоящему улыбнулась и стала похожа на себя прежнюю.

– Он тебя любит, а не меня, – сказала я.

– Знала бы ты, сколько раз он у меня выспрашивал о том, как ты к нему относишься. Кстати, я перед уходом из дома оставила для тебя книжку. В нашем месте. Пятая глава тебе точно понравится.

– Нашего места, может, уже и нет. Но мы вместе проверим, когда вернемся.

– Да.

Надя охнула и прижала кулак к груди. Она не могла оторвать взгляд от моей ноги. Я сменяла нашу зубную пасту на мужские носки разного размера и цвета, и вот теперь один из них сполз у меня с ноги, и Надя увидела покалеченную ногу. Раны уже зажили, но после удаления кости и сухожилий нога усохла, а кожа натянулась и блестела.

У Нади слезы набежали на глаза.

– Кася, господи, что с твоей ногой?

Готова расплакаться из-за моей ноги, в ее-то положении? Вот что значит настоящий друг.

– Потом расскажу. А сейчас попробую вас напоить. У меня припрятана дождевая вода.

Надя снова улыбнулась:

– Кася, ты, как всегда, найдешь выход из любого положения. Мама бы порадовалась.

Нога мешала идти быстро, и к тому времени, когда я принесла воду, надсмотрщицы уже загоняли в грузовик последнюю группу заключенных. Они закрыли заднюю стенку кузова и два раза ударили по нему кулаком. Грузовик поехал по Красивой дороге.

Надя. Даже наша короткая встреча сделала меня сильнее. Что ее ждет в бывшем лагере для молодежи? Я еще не слышала ни о ком, кого переместили туда из Равенсбрюка. И молилась, чтобы все слухи о новом лагере оказались правдой. Хотя я сомневалась в том, что Бог слышит наши молитвы.

Грузовик поехал по Красивой дороге. Я успела увидеть Надю, которая обнимала свою маму, и слезы набежали мне на глаза.

– Надя, мы скоро увидимся! – крикнула я и побежала, насколько позволяла покалеченная нога, за грузовиком.

Надя вытянула шею, улыбнулась и помахала мне рукой.

Грузовик, покачиваясь на ухабах, уезжал по Красивой дороге, красный свет от задних фар растекся в воздухе. Я вытерла слезы. Так ли хорошо в этом новом лагере? Рассказам немцев вообще нельзя было верить. Но что бы они там ни пели, заключенные-датчанки, которые работали в администрации лагеря, шептали, что русские наступают и скоро нас всех освободят. Я тешила себя мыслью, что у Нади с мамой хотя бы будет крыша над головой. Надя была самой сильной из всех, кого я знала.

Начало темнеть, и я поспешила за своей посылкой. Целые стаи крыс размером с кошку перебегали дорогу прямо передо мной. Они совсем перестали бояться людей.

Я получила в окошке посылку и посмотрела на обратный адрес.

Почта Люблина. Люблин. Польша.

Почерк папин.

Я вскрыла посылку, пока шла, громыхая деревянными башмаками, по коридору здания администрации. В посылке снова нашлась катушка с красными нитками. Я могла смотреть на нее до бесконечности. После первой папа прислал еще две. Мне так хотелось, чтобы он смог передать на волю то, что я писала в своих письмах. Меня согревала надежда, что, даже если мы все погибнем до того, как нас освободят, мир узнает о том, что сотворили нацисты, и они понесут наказание. Посылки от папы помогли Зузанне бороться с дизентерией, но она успела подхватить другую заразу, которая кочевала из одного блока в другой. Головная боль, озноб, жар. По шершавым ладоням Зузанны мы обе могли поставить диагноз. Тиф. От этой болезни могла излечить только свобода.

На выходе из здания администрации меня притормозила у своего стола заключенная Брит Кристенсен, высокая, светловолосая, веснушчатая датчанка. До войны я никогда не встречалась с датчанками, а в лагере стала выделять их среди других и прониклась к ним самой искренней симпатией. Они были такими вежливыми и добрыми и вообще вызывали доверие.

– У меня для тебя информация, – сказала Брит вполголоса. – Только быстро. Первое – сегодня один высокопоставленный эсэсовец расспрашивал про твою маму.

– Кто? Что ему нужно?

– Не знаю. Очень высокий.

Леннарт! Он в Равенсбрюке? А мама? Она тоже где-то здесь?

– И еще. – Брит взяла меня за руку и подтянула к себе. – Сегодня будет облава на «кроликов».

У меня от этой новости аж мурашки по всему телу побежали.

– Но сейчас уже вечер. Они что, ночную селекцию решили утроить?

– Бинц вышла на охоту. И Зурен вместе с ней. Надсмотрщицам выдали двойную порцию шнапса.

– Надо прятаться, – пробормотала я.

Получится у меня спрятать Зузанну под блоком или нет? Сможет ли Анис снова спрятать нас и венгерских евреек? Отправят ли больных в тифозный барак?

– Кася, они знают, что вы прячетесь под блоком.

– Заберемся в «Аннекс».

– Про чердак им тоже известно. И они уже прислали автобусы.

Автобусы. Меня как молнией ударило.

Никаких истерик – надо действовать!

Ночь была безлунная. Я в кромешной темноте бежала, насколько позволяла нога, в свой блок. Прожектора с вышек иногда освещали дорогу.

Главное – ничего не чувствовать. Хочешь жить – забудь о чувствах.

Когда я вбежала в блок, мне сразу стало понятно, что новость об облаве уже ни для кого не секрет. Заключенные плакали и обнимали друг друга, как в последний раз. Я проталкивалась между женщинами, которые голосили на самых разных языках – русском, французском, венгерском, польском.

Зузанна лежала на нашей койке, подтянув колени к подбородку, и дрожала всем телом. Я села рядом и погладила ее по голове.

– Ты уже знаешь? Они ищут «кроликов». Пожалуйста, дорогая, надо встать.

Зузанна только на секунду приоткрыла глаза.

– Нет, Кася.

Анис прорвалась к нам через толпу заключенных.

– Кася, надо уходить, – спокойно, без паники сказала она. – Уже началось. Бинц, Зурен и докторша здесь. Красный Крест забирает шведок. Потом вывезут француженок. От пошивочной мастерской. Я открою для вас окно в конце мастерской.

– Будут увозить в автобусах? – спросила я.

– Да. Запомни: твой номер – девять-два-восемь-четыре. Номер надежный. Смогла достать только один.

Я схватила Анис за руку:

– Не уходи. Откуда ты знаешь, что это не автобусы смерти?

Мы уже много раз видели, как женщин заманивают в эти автобусы. Некоторые были с эмблемой Красного Креста. Они подъезжали к малярной мастерской и глушили двигатель. А потом в пошивочную мастерскую возвращалась одежда заключенных со сладковатым запахом газа, который ни с чем не перепутаешь.

– Кася, это шведский Красный Крест. Все по-настоящему, так что поторопись.

– Девочки, все на «Аппель», – объявила Марженка и постучала деревянной ложкой по миске.

Анис посмотрела на меня в последний раз и убежала.

Я потянула Зузанну за руку:

– Надо уходить…

– Нет, Кася, иди одна.

– Мы спрячемся под блоком.

Я потянула сестру на себя, обхватила за талию и повела через столпотворение заключенных к выходу из блока. Она почти ничего не весила, прямо как сухая веточка.

Марженка забралась на лавку у стола и попыталась утихомирить заключенных.

– Успокойтесь! – рявкнула она осипшим от натуги голосом. – Бинц дала мне слово – ни одна из вас не пострадает.

Паника после этих слов только усилилась. Женщины ринулись к выходу, но у них на пути выросла Бинц с овчаркой и со своими подручными надсмотрщицами за спиной. А сразу за открытой дверью маячили комендант Зурен и доктор Оберхойзер с планшетом в руке. Я стояла так близко, что могла даже разглядеть снежинки на плечах и на серой фуражке Бинц. Овчарка клацнула зубами рядом с ногой Зузанны, и мы отступили.

– Все на «Аппель», – скомандовала Бинц. – Кто не подчинится, пристрелю на месте.

Доктор Оберхойзер участвует в селекции?

Нам ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Спрятаться мы уже не успевали. Я подтянула выше носки.

Узнает меня доктор или нет?

Я крепче подхватила Зузанну, и мы вместе со всеми вышли на Красивую дорогу перед нашим блоком. Ночь была холодная, ярко светили прожектора.

А если бежать?

Даже если бы мы были физически здоровы, собаки нас все равно бы догнали.

Несмотря на холод, меня бросило в жар.

Это конец. Нельзя было тянуть.

Бинц и Оберхойзер шли вдоль строя и проверяли наши номера. Бинц с кнутом в руке остановилась напротив меня.

– Спусти чулки, – сказала она.

Ну вот и все.

Я спустила носок на здоровой ноге. Бинц махнула доктору. Та не двигалась с места.

– Что не так, доктор? – спросила Бинц.

Я задержала дыхание. Оберхойзер смотрела на меня, а сама как будто бы мысленно улетела куда-то. Что она испытывала? Жалость или ненависть? Потом показала на мою вторую ногу.

– Опускай, – скомандовала Бинц.

Я скатала носок вниз по ноге с вмятинами в тех местах, где когда-то были мышцы. Доктор, видимо, узнала свою работу – кивнула Бинц, и они перешли к Зузанне. Сестра посмотрела на меня. Я по ее взгляду поняла, что она просит меня быть сильной.

Теперь наша очередь идти к стене. Смогу ли, как другие до нас, пройти по Красивой дороге с высоко поднятой головой?

Оберхойзер немного помедлила рядом с Зузанной – шрамы у сестры были не такими страшными, как у остальных «кроликов». Я даже понадеялась, что доктор не станет отбраковывать Зузанну.

«Пошли к стене меня, – молилась я. – Пусть моя сестра живет. Пусть хоть она вернется к папе».

Доктор кивнула Бинц.

Да.


Зузанна крепко сжала мою руку. Мы пойдем к расстрельной стене вместе. Мы всегда хотели быть вместе до самого конца.

А потом случилось нечто очень странное.

Погас свет.

То есть не только прожектора, а все лампы в лагере. Как будто сам Господь снизошел до нас и погрузил в непроглядную темноту. Девушки принялись звать друг друга по имени. Зурен, Оберхойзер и Бинц выкрикивали какие-то команды. Собаки рычали и не понимали, на кого кидаться. Вы не представляете, какой поднялся шум, когда все на Красивой дороге начали кричать и плакать.

– Адель, сидеть! – скомандовала Бинц и чирикнула в темноте металлическим кликером.

Я обхватила Зузанну за талию и потащила ее из строя. Свет могли включить в любую секунду. По пути я толкнула плечом Оберхойзер, и нас обдало запахом ее жутких духов, потом в темноте наступила на ногу Бинц, и та задела меня, замахав перед собой руками.

– Verdammtes Arschloch![35]

Я пробиралась к швейной мастерской. Одной ру


убрать рекламу







кой поддерживала Зузанну, а вторую вытянула вперед, как скотосбрасыватель локомотива. Мы то и дело натыкались на людей.


Огонь, который вырывался из труб крематория, не мог осветить весь лагерь, но был неплохим ориентиром. Я практически тащила на себе Зузанну.

Потом увидела автобус напротив швейной мастерской и поняла, что мы добрались. Салон автобуса был единственным освещенным местом в лагере. Когда мы подошли ближе к мастерской, я услышала французскую речь. На ощупь нашла открытое окно и помогла Зузанне забраться внутрь, а потом, с трудом подтягивая искалеченную ногу, залезла сама. В мастерской было тепло и запах приятный – смесь духов и пота.

Зузанна навалилась на меня всем телом.

– Я больше не могу.

– Мы уже почти пришли, скоро ты отдохнешь.

Потом я увидела в луче карманного фонарика подругу Анис – Клэр.

– Кася, – приветствовала Клэр.

Я схватила ее за руку:

– Бинц внесла нас в свой список. Как только подключат свет, нас с Зузанной заберут.

– Сегодня ночью света не будет, – заявила Клэр. – Русские все вырубили. Когда Зурен пошел за «кроликами», Сзура выключила рубильник на трансформаторной подстанции. Вся электросеть вышла из строя. До утра не восстановят.

– Откуда вы знаете, что эти автобусы действительно от Красного Креста?

– Зурен пытался их задержать, но они пригрозили, что будут таранить ворота. А девочки из администрации рассказывали, что Гиммлер лично разрешил шведскому графу Бернадоту забрать нас отсюда.

Чего только не придумывали, лишь бы вытащить заключенных из лагеря. И это был наш единственный шанс.

– Анис дала мне один номер, – сообщила я.

– Тогда поторопись. Это последний автобус. Два уже загрузились и ждут у ворот.

Я взяла Зузанну и начала проталкиваться через толпу заключенных. Моего французского хватило на то, чтобы понять – девушки возбуждены и очень хотят поскорее вернуться домой и после отъезда автобуса заключенных в мастерской почти не останется.

Мне удалось пробиться в первый ряд толпы. Двое мужчин стояли у задних дверей автобуса и проверяли номера. Одного я никогда раньше не видела. А вот вторым был жирный Винкельманн в длинном кожаном плаще. Двери в автобус были открыты, так что мы видели девушек, которые уже ждали отправки внутри. С ними была светловолосая медсестра в белом халате, она помогала заключенным подняться по ступенькам. Если это была хитрость нацистов, то слишком уж мудреная. Хотя немецкие охранники, чтобы нас обмануть, часто переодевались в докторов и медсестер.

Я почувствовала некоторое облегчение только после того, как назвала Винкельманну номер, который мне передала Анис, и подсадила Зузанну в автобус. Подошла моя очередь. Медсестра наклонилась ко мне. Я поставила ногу на деревянный табурет-стремянку.

Неужели это действительно со мной происходит. Я поеду домой? В Люблин? К папе…

Медсестра улыбнулась и протянула мне руку.

Винкельманн перекрыл мне дорогу своей белой тростью.

– Стоп. Номер?

Медсестра крепче сжала мою руку:

– Все номера уже сверены. У нас нет времени на препирательства.

Она говорила на немецком, но с сильным шведским акцентом.

Мы были уже на пути домой.

Винкельманн оттолкнул меня тростью назад, и медсестра выпустила мою руку.

– У меня приказ. Вы забираете только француженок. Если эта заключенная француженка, я – Шарль де Голль.

– Но я действительно француженка, – сказала я по-немецки.

Хоть бы он не заметил, как у меня трясутся коленки.

– Да? Тогда скажи что-нибудь на своем родном языке, – предложил Винкельманн.

Я с ходу выпалила все, что знала по-французски:

– Фен слишком горячий. Не могли бы вы сделать виски покороче? Можно мне сделать холодную перманентную завивку со средними локонами и побольше папильоток? И причешите щеткой с щетиной кабана. Похоже, она помогает от перхоти.

Винкельманн посмотрел на второго мужчину:

– Она точно полячка.

Мужчина махнул мне рукой:

– Залезай в автобус.

– Мы уже должны ехать, – вмешалась медсестра и потянула меня в салон. – Давай быстрее.

Сестра начала закрывать двери, и тут к автобусу подбежала заключенная со свертком из одежды.

– Стойте, ваши вещи! – крикнула она и передала медсестре сверток.

– Это мои, – сказала милашка Пьено Пуаре, которая сидела в первом ряду.

Девушки передали ей сверток, а подружки подсели поближе.

Автобус тронулся с места, мы поехали к открытым воротам. Еще немного, и – свобода.

Пожалуйста, пусть это будет настоящий автобус Красного Креста!

Возле будки охранника подняли белый шлагбаум, водитель набрал скорость, и ворота остались позади, но я почему-то не чувствовала радости от освобождения.

Мы ехали вдоль берега озера, а Пьено тем временем размотала свой сверток.

– Господи, это же Гай, – прошептала Клэр.

Пьено откинула край одеяла, и мы все увидели новорожденного ребенка. Он был розовенький, с темными волосиками и по виду здоровый.

– Он родился два дня назад. Слава богу, не заплакал. Умница-мальчик.

Мы с грохотом ехали по дороге, фары подсвечивали наш эскорт – три немецких солдата на мотоциклах.

Так странно было снова оказаться в автобусе. Водитель то сбавлял скорость и ехал плавно, то снова набирал. Я так соскучилась по всем этим ощущениям. Булыжное покрытие превратилось в гладкое, то самое, которое укладывали бетонным катком заключенные.

Девочки, отличная работа. Как было бы хорошо, если бы вы сами это почувствовали.

Где-то совсем рядом засвистел чайник с кипящей водой.

Бомба.

Автобус тряхнуло, а озеро, будто бы фотовспышкой, осветили.

– Союзники бомбят, – пояснила медсестра. – Наверное, приняли нас за немецкий караван.

Водитель выключил фары и двигатель, а наш эскорт повернул обратно в лагерь. Задние огни мотоциклов постепенно уменьшались в темноте. Снова раздался этот похожий на свист чайника звук, и хребет горы над дорогой разлетелся на куски, мы все закричали, лица девушек озарило пламя от взрыва, как будто мы сидели у костра. Но взрывная волна сбросила нас на пол с резиновым покрытием и вернула к реальности. Я прижала к себе сестру и тоже повалилась на пол.

Она жива? А я?

Я крепче прижала Зузанну к груди и почувствовала ее тепло.

Вскоре водитель снова завел двигатель, автобус дернулся, и мы поехали в Швецию. Наши сердца стучали как одно.

Глава 26

Герта

1945 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

К апрелю сорок пятого года Германия уже проиграла войну, хотя в новостях отказывались это признать и все повторяли свои сказки. О том, что война скоро кончится не в пользу Германии, я поняла, слушая у себя в комнате иностранное радио. По Би-би-си передали, что войска союзников форсировали Рейн, а наша армия несет тяжелые потери. Зурен говорил, что мы со дня на день вернем Париж, но я знала – мы проиграли. Восемнадцатого апреля мы узнали, что американские танки въехали в мой родной Дюссельдорф и без труда захватили город. Британцы и американцы быстро продвигались на Берлин.

И вот наступил день, когда я тайком покинула лагерь. Я шла вдоль берега озера, ступая на мягкие холмики, а ручка чемодана скользила в потной ладони. Озеро хмурилось волнами с белыми барашками. Что его так разозлило – ветер или души тех, чей пепел осел на дно и смешался с илом? Но в чем моя вина? Я всего лишь по необходимости согласилась на работу лагерного врача. Мертвые не смогут поднять свои костлявые пальцы и свидетельствовать против меня.

На подходе к Фюрстенбергу увидела целое море мужчин, женщин и детей. Кто-то шел с чемоданами, кто-то налегке. Половина жителей покинула город еще месяц назад, а теперь создавалось впечатление, что и вторая половина решила бежать от наступающей Красной армии. Я вышла на трассу, и меня поглотил поток беженцев. Трудно было поверить, что все кончено и я убегаю. Ощущение позора отбирало последние силы.

– Куда вы идете? – спросила я мужчину в твидовом пальто и шляпе горчичного цвета.

Он нес за спиной клетку с птицей. Птица с каждым его шагом раскачивалась на деревянной трапеции.

– Пойдем в обход Берлина в Мюнхен. Американцы наступают с запада, русские – с востока.

Я присоединилась к группе, которая направлялась в Дюссельдорф. Путь был долгим и монотонным. Мы старались не выходить на шоссе, шли через поля и лесными тропами, спали в брошенных машинах, ели все, что могли найти. Я представляла, как обрадуется мама, когда меня увидит. Она жила с Гюнтером в его уютной квартире, которая располагалась прямо над нашей. Гюнтер был довольно симпатичным торговцем журналами. А еще я представляла запах жареного лука и картофельного пюре с яблочным соусом, которое приготовят в честь моего возвращения.

Когда я добралась до Дюссельдорфа, заморосил дождь. В городе было полно американских солдат, лучше оставаться для них незаметной. Хотя кто стал бы ко мне приглядываться – у них были дела поважнее.

На улицах валялись брошенные чемоданы, то и дело попадались трупы лошадей и людей. Вокзал превратился в руины. Недалеко от маминого дома я прошла мимо перевернутого набок разграбленного фургона. Две старухи пытались снять с него колеса. По улице бродили люди, некоторые несли на себе все свои пожитки. Я старалась смешаться с толпой, стать похожей на еще одну беженку.

Добравшись до маминого дома, обрадовалась, что он не только цел, но и содержится в образцовом порядке. Ванна и горячая еда – это все, о чем я тогда могла думать. В холле пахло жареным луком. Кто-то умудрился запастись продуктами на черный день.

Я поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру Гюнтера.

– Кто там? – спросил из-за двери мужской голос.

Гюнтер.

– Это Герта.

Гюнтер медлил. У меня загудело в ушах. Я не могла понять, что это за звук. Решила, что это следствие обезвоживания организма.

– Моя мама дома? – спросила я через дверь.

Щелкнул замок, дверь открылась.

– Заходи, – велел Гюнтер. – Быстрее.

Он схватил меня за руку, затащил внутрь и закрыл дверь.

Обстановка в квартире была по-прежнему хорошая, с коврами и креслами с бархатной обивкой. Кто-то убрал со стены портрет фюрера, на его месте обои были ярче. Быстро среагировали.

– Сегодня утром мародеры пытались проникнуть в квартиру ниже этажом. Кругом беспорядки.

– Гюнтер, я…

– Теперь каждый только и ждет, как бы что украсть. Кто первым руку наложил, того и вещи.

– Я есть хочу.

– Герта, все хотят.

– В лагере все еще готовят неплохую еду…

– Вы с приятелями там не только готовкой занимались. Правда просочилась, знаешь ли.

Я подошла к радиоприемнику:

– Должны выдавать продуктовые карточки. По радио передавали…

– Герта, нет никаких карточек. И никаких объявлений по радио. Женщины продают себя за кусок сахара.

По Гюнтеру трудно было сказать, что он недоедает. Конечно, немного похудел, но щеки оставались тугими. Только кожа на шее слегка обвисла.

Как ему удалось избежать призыва в армию?

Что-то тут не складывалось, а гул в ушах не стал тише и мешал мыслить логически.

– Мне надо принять ванну, – сказала я.

Гюнтер прикурил сигарету.

Где он достает сигареты?

– Тебе нельзя здесь оставаться. Они знают, чем ты занималась.

– А где мама?

– Ей пришлось пойти в полицейский участок. Тебя ищут.

– Меня? За что?

Можно было и не спрашивать.

Как они смогли так быстро меня вычислить?

– Герта, ты одним своим приходом сюда ставишь свою мать под удар. Прими ванну, но потом ты должна найти другое…

– Мама может быть иного мнения.

– Ты мойся, а потом поговорим.

Я поставила чемодан на диван.

– Возможно, мне понадобится мамина помощь, чтобы решить кое-какие вопросы.

Гюнтер стряхнул пепел.

– Денежные?

– В том числе. Могут понадобиться деньги на адвоката.

– О, неужели? Если с тобой что-то случится, государство оплатит все расходы.

– Что случится? – не поняла я.

Гюнтер прошел к кладовке и вернулся с банным полотенцем.

– Иди мойся. Горячая вода у нас пока еще есть. После поговорим.

Я бросила свои вещи в гостиной и включила воду, а сама приставила ухо к двери и прислушалась. У меня были подозрения, что Гюнтер может позвонить куда следует. Союзники наверняка уже установили свои порядки в городе. Я пыталась убедить себя в том, что Гюнтер меня не сдаст. Мама будет в бешенстве. Но он никогда не был патриотом, а после смены власти в городе никому нельзя доверять.

Я задвинула защелку, потом подождала, пока в ванну наберется побольше горячей воды, и плавно соскользнула по эмалированному чугуну в обжигающее море.

Я чувствовала, как расслабляется каждая мышца.

Где сейчас Фриц? Надо будет устроиться на старую работу в кожной клинике. Если только ее не разбомбили.

Намыливая почерневшие после долгой дороги ступни, я репетировала предстоящий разговор с мамой.

Она поддержит меня, что бы там Гюнтер ни говорил.

«Ну и что, – ответит мама, после того как я расскажу ей о лагере. – Герта, это ведь была твоя работа».

Где она сейчас? Наверное, пытается раздобыть какую-нибудь еду.

Я закрыла глаза и предалась воспоминаниям о маминых завтраках. Представляла горячие булочки и свежее масло, кофе…

Мне показалось, что по гостиной кто-то ходит.

– Мама? – позвала я. – Гюнтер?

В дверь постучали.

– Герта Оберхойзер? – спросил из-за двери мужской голос с британским акцентом.

Вот дерьмо. Чертов Гюнтер. Ясно же было, что ему нельзя доверять. Сколько ему заплатили за предательство?

– Уже иду!

Пока я сидела в ванне, у меня онемели конечности.

Может, все-таки получится вылезти через окно?

По двери ударили чем-то тяжелым, и она подалась. Я, наверное, закричала, когда потянулась за полотенцем. В ванную вошел британский офицер. Я снова опустилась в воду, исчезающая мыльная пена была моей единственной защитой.

– Герта Оберхойзер? – спросил офицер.

Я попыталась прикрыться.

– Нет.

– Я здесь, чтобы арестовать вас за преступления против человечности.

– Но я не она, я ничего не сделала.

От шока я вела себя как идиотка.

Как Гюнтер мог так со мной поступить? Мама будет в ярости.

– Фройляйн, вылезайте из ванны, – велел офицер.

Вошел еще один офицер, он держал в руке брезентовый плащ. Я жестом попросила их отвернуться.

– Я вернусь через минуту, – сообщил первый офицер и покраснел, а когда передавал мне полотенце, отвел глаза в сторону. – Завернитесь вот в это.

После этого вышел и закрыл за собой дверь.

Я с трудом вылезла из ванны.

Мысленно проклиная Гюнтера, я подошла к аптечке, обнаружила там лезвие для бритвы и соскользнула обратно в ванну.

Вода начала остывать.

– Фройляйн? – окликнули меня из-за двери.

– Минутку! – Я достала бритву из упаковки.

Нащупала лучевую артерию. Сердце билось сильно, так что это было легко. Я погрузила лезвие глубоко в артерию, она вскрылась, как персик. Вода стала розовой, я откинулась назад, вода остывала, а у меня немного закружилась голова.

Интересно, мама будет плакать, когда увидит, что я сделала?

По крайней мере, я сделала это в ванне. Прибраться будет несложно.

Офицер вернулся в ванную, прежде чем я вскрыла вторую артерию.

– Господи! – выдохнул он.

Вода к этому времени стала красной.

– Тедди! – завопил он и повторил: – Господи!

Потом еще крики на английском, и меня наконец вытащили из ванны.

Тут уж не до стыдливости.

Я теряла сознание и не собиралась им подсказывать, как надо действовать в таких случаях. Но, не без удовлетворения, заметила, что они и без меня прекрасно справляются. Зачем-то подняли мне ноги. Верный способ помочь пациенту быстрее истечь кровью. Ступни у меня так и остались грязными, и под ногтями тоже.

Я потеряла сознание, но пришла в себя, когда меня на носилках выносили из квартиры. Повязка на запястье была безупречной. Кто-то хорошо знал свое дело.

Среди них есть врач? Он удивился, что немецкий медик так плохо сделал свою работу?

Когда британцы несли меня вниз по лестнице, я попыталась спросить Гюнтера, почему он меня предал.

А когда носилки загружали в карету «скорой помощи», увидела Гюнтера в окне. Его лицо ничего не выражало. К другим окнам тоже подошли жильцы. Старики. Женщины. Они отодвигали занавески и смотрели вниз.

Обычные любопытные немцы. Девочка с желтыми косичками встала у окна, но мама оттолкнула ее в сторону и задернула шторы.

– Ей просто интересно, – пробормотала я.

– Что? – переспросил какой-то англичанин.

– У нее шок, – объяснил ему другой.

Шок? Это неполный диагноз, английский коллега. Гиповолемический шок. Учащенное дыхание. Общая слабость. Холодная, липкая кожа.

Еще лица в окнах. Все жильцы хотели посмотреть, что происходит.

У меня по щекам потекли капельки влаги.

Дождь?

Я надеялась, никто не подумает, что это слезы.

Часть вторая

 Сделать закладку на этом месте книги

Глава 27

Кэролайн

Апрель 1945 года 

 Сделать закладку на этом месте книги

Мама слегла с гриппом и отправила меня в Париж одну. Естественно, она страшно волновалась: да, войска союзников освободили Францию, но война не закончилась. Сколько еще немецких подлодок курсирует в Атлантике? Но после пяти долгих лет разлуки с Полом меня ничто не могло остановить. Для организации поездки пришлось продать мистеру Шнайдеру еще немного серебра: щипцы для птифура, ножи для масла и несколько столовых вилок.

В Ла-Рошель, порт к северу от Бордо, мы прибыли двенадцатого апреля сорок пятого года. Когда я сходила на берег, старший помощник капитана объявил, что президент Рузвельт умер в своем доме в Уорм-Спрингс, в Джорджии. Он умер, так и не узнав, что немцы сдали Францию. И уже никогда не узнает, что Гитлер покончит с собой.

Рожер организовал для меня машину с водителем. По дороге в Париж я с заднего сиденья смотрела на опустошенную Францию. Одно дело – читать о войне в газетах и обозначать продвижение армий флажками на карте, и совсем другое – видеть разоренную Францию своими глазами.

После освобождения Парижа союзными войсками прошло уже семь месяцев, но следы боев были еще свежи: целые кварталы обезлюдели, дома разбомблены, у многих жилых зданий обрушены стены фасадов и в поперечном срезе видны комнаты с уцелевшей мебелью. Машина то и дело объезжала груды щебня на еще не отремонтированной дороге. К югу от Парижа не осталось ни одного не поврежденного моста. Но несмотря на все это, наступила весна, город поднимался из руин, Триумфальная арка не пострадала и была украшена пятью флагами.

Уже в Париже консьерж, присматривавший за маминой квартирой, разрешил мне воспользоваться своим стареньким «пежо», который был оборудован прикрепленной к багажнику импровизированной дровяной печкой. В военное время из-за нехватки бензина стали широко использовать газогенераторы кустарного производства, работавшие на дровах. Их ставили на автобусах, такси и частных машинах. Это было то еще зрелище, потому что каждое транспортное средство имело установку индивидуальной формы, и установки эти в основном крепились позади машины. Ехать на таком автомобиле по Парижу было настоящим испытанием, потому что все городские улицы по-хозяйски заняли велосипедисты. В результате самым популярным видом транспорта оказалось метро, в его глубинах можно было встретить даже богатейших людей Парижа.

Я остановилась на перекрестке бульвара Распай и улицы Севр и чуть не прослезилась, увидев отель «Лютеция». Свободная от нацистских оккупантов, гостиница в стиле Прекрасной эпохи возвышалась в центре Парижа, а над ней развевался национальный флаг Франции. У входа собралась толпа – матери, мужья, жены и возлюбленные депортированных в надежде узнать хоть какие-то новости поднимали над головой фотографии пропавших близких и выкрикивали их имена. Кафельный пол в вестибюле был усыпан затоптанными записками и веточками сирени. К стойке регистрации правдами и неправдами пытались пробиться журналисты, сотрудники Красного Креста и представители властей.

Когда я протискивалась через эту толпу, меня схватила за руку хрупкая сгорбленная женщина в черном. Она поднесла к моему носу фотокарточку седого мужчины:

– Вы не встречали этого человека?

– Нет, мне очень жаль.

В обеденном зале за столами под хрустальными люстрами сидели недавно освобожденные из концлагерей заключенные. Они еще не пришли в себя и даже не успели сменить полосатую лагерную робу на обычную одежду. Официанты приносили им самое лучшее из запасов бежавших фашистов: телятину, шампанское, сыр и свежий хлеб. Многие не могли есть и просто смотрели на еду. Те, кто съедал несколько кусков, сразу отправлялись в туалет.

Люди, которые искали своих близких, проталкивались в галерею, где на стенах были развешены объявления и фотографии пропавших. Многие фото пропавших или угнанных были перечеркнуты черным крестом – знак того, что они уже никогда не вернутся.

Там, в галерее, я и наткнулась на это: «Пол Родье. Номер 515».

Я кинулась к лифту, но в него набилось столько людей, что двери не закрывались, и я побежала к лестнице. По пути мне попадались исхудавшие мужчины в полосатой робе, которая висела на них, как на вешалках. Они бесцельно бродили по коридорам.

Я приготовилась увидеть Пола в таком же состоянии или даже хуже. Мне было все равно, как он выглядит, главное – быть рядом. Я готова была заплатить любые деньги, лишь бы помочь ему выздороветь.

Гостиничные номера превратились в больничные палаты. В них расставили дополнительные кровати, все двери были приоткрыты.

Пятьсот одиннадцатый. Пятьсот двенадцатый.

В коридоре два жандарма мило беседовали с симпатичной медсестрой. Война закончилась, вернулась любовь.

Пятьсот пятнадцатый. Просторный номер на пятом этаже с высокими окнами с панорамным видом на городские крыши и Эйфелеву башню. У стены – кровать в стиле Людовика Шестнадцатого. Королевский уход за знаменитым Родье.

Еще в дверях я увидела Пола. Он сидел в мягком кресле и играл в покер с тремя мужчинами. Легкий бриз покачивал занавески на окнах.

Пол был в простой рубашке на пуговицах. У него за спиной сидела медсестра, одну руку она положила на спинку кресла, а второй проверяла пульс у Пола.

Было так странно видеть его в этом чудесном номере со шторами из дамаста и шерстяными коврами. Я подошла ближе и со спины заглянула в его карты.

– На такой раздаче я бы ва-банк не пошла.

Пол повернул голову и улыбнулся.

К моему великому облегчению, он совсем неплохо выглядел. Худой, с бритой головой, но живой и такой свежий в белой хлопчатобумажной рубашке. Мне безумно хотелось как можно скорее отвезти Пола домой и уложить в его собственную постель.

– А ты принесла деньги, чтобы делать ставки? – спросил он. – И русские сигареты? Иди сюда, поцелуй меня.

Я обошла кресло и даже вздрогнула, когда увидела ноги Пола. Длинные, худые как палки, с круглыми коленками, они были похожи на ножки сверчка.

– Не волнуйся, я не сломаюсь. И не верь врачам. Если мои выигрыши о чем-то говорят, так это о том, что я в порядке.

– Даже не знаю, с чего начать.

Я опустилась на колени рядом с креслом и боялась к нему прикоснуться.

Может ли причинять боль такая худоба?

К нам подошел молодой доктор с рыжими взлохмаченными волосами, похожими на горку шафрана.

– Вы родственница? – спросил он.

– Друг, – ответил Пол. – Мисс Ферридэй из Нью-Йорка.

Доктор посмотрел на меня покрасневшими глазами.

Сколько дней он уже недосыпает?

– Не могли бы вы выйти со мной в коридор?

Я уловила в его голосе слабые нотки недовольства, как будто он не одобрял мое появление в номере Пола.

– Меня зовут Филипп Бедро, – представился он, когда мы вышли в коридор. – Я занимаюсь лечением Пола уже несколько недель. Восстановление после тифа прошло успешно, частично благодаря новому лекарству хлорамфениколу. Но потом неожиданно последовало ухудшение. Пневмония.

– Пневмония? – У меня перехватило дыхание.

Как у отца. Диагноз на французском звучит красивее, но не становится от этого менее смертельным. Мама продолжала называть эту болезнь воспалением легких.

– Он выздоровел, но еще очень далек от того, чтобы считаться здоровым. Вы останетесь в городе?

– В маминой квартире, это тут неподалеку. Пол знает о смерти жены?

– Да. Для него это сильнейший удар, но он отказывается об этом говорить. На данном этапе ему нужен здоровый сон. В дальнейшем, в связи с мышечной атрофией, потребуется усиленная физиотерапия.

– Он полностью восстановится?

– Мадемуазель, сейчас рано об этом говорить. Мы имеем дело с разрушенным телом. Пол потерял больше половины массы тела.

– Но ментально он в полном порядке, – предположила я. – Играет в покер.

– Он – актер и умеет делать хорошую мину при плохой игре. Но мы должны быть крайне осторожны. Его сердце и легкие очень сильно пострадали.

– И сколько, по-вашему, займет выздоровление? Две недели? Три?

– Сейчас положение таково, что он может и завтра не проснуться. Вы должны дать ему время.

– Простите, доктор.

– На прошлой неделе один молодой человек уже был готов к выписке. Все показатели хорошие. А наутро, когда он должен был ехать домой, умер от сердечной недостаточности. Кто знает, когда мы можем констатировать полное выздоровление таких пациентов?

– Я просто очень хочу…

– Ему противопоказаны любые физические нагрузки. Никакой готовки, никаких прогулок и, конечно, никакого… – Доктор запнулся.

– Да?

– Никакой дополнительной активности.

– Простите?

– Постельный режим и абсолютный покой.

Он хотел сказать, что спать Пол должен один.

Врач ушел, а я села возле кровати Пола и смотрела, как поднимается и опускается под одеялом его грудь.

– Не уходи, – сказал он.

– Ни за что, – пообещала я.


День я проводила с Полом, а на ночь возвращалась в мамину квартиру. К счастью, благодаря супруге нашего смотрителя квартира за время войны практически не пострадала. Даже стекла в створчатых окнах от пола до потолка уцелели, и паркет из граба был в целости и сохранности. Но все покрылось толстым слоем белой пыли. Баночки с серебряными крышками на моем туалетном столике из красного дерева на два дюйма утонули в этом белом порошке. Дорожные часы в папином кабинете остановились в девять двадцать пять. А в маминой комнате появилась протечка, кусок узорчатых обоев отклеился и походил на испачканное свиное ухо.

В первые две недели Пол бóльшую часть суток спал, но скоро попросился домой в Руан, где они жили с Риной. Доктор Бедро неохотно согласился. Он снова смутно намекнул на нежелательность занятий любовью, на что Пол ответил улыбкой. Также в связи с тем, что дом Рины находился в нескольких милях от Парижа и медицинская помощь там была ограниченна, доктор Бедро настоял на ежедневных визитах врача. Я сразу согласилась и вообще с радостью заплатила бы за что угодно, лишь бы Пол был счастлив. А потом мы с тремя крепкими медсестрами помогли ему спуститься и усадили на переднее сиденье «пежо».

По дороге в Руан нам то и дело попадались свидетельства недавних боев, от многих домов остались одни фасады. Величественный, прославленный Клодом Моне Руанский собор был одним из тех зданий, что уцелели во время войны. Пол велел мне свернуть на боковую улицу и указал на похожий на бункер дом. Это было совсем не то, что я ожидала увидеть.

Мы шли по тропинке к крыльцу, я поддерживала Пола и рассматривала дом. Холодный и какой-то отчужденный, он действительно напоминал некое военное сооружение. Это все немцы навязали Франции отвратительный стиль баухаус.

А еще меня волновало, выйдут ли соседи поприветствовать Пола? Как они ко мне отнесутся? В конце концов, Рина выросла в этом доме, здесь они жили вместе с Полом. Есть ли у них друзья среди соседей? Какая-нибудь пара, которая горюет о Рине?

Мы ступили в прихожую, потом по шажочку прошли в гостиную. Дома было мало света, но на стенах висели яркие пейзажи Прованса. Я подумала, что надо спросить Пола, не согласится ли он пожить в квартире моей мамы? Там было чудесно – утром солнце заливало светом комнаты, пастельного цвета деревянные панели на стенах и всякие безделушки, которые мы с мамой находили на блошином рынке и в антикварных лавках. Мой комод в стиле Людовика Шестнадцатого. В кухне – металлический садовый столик конца прошлого века. Мама немного помешалась на жуи, но все было очень мило. Требовалось лишь избавиться от пыли.

Я помогла Полу подняться по ступеням. Наверху мы прошли через уютную комнату с обитыми желтой тканью стенами в хозяйскую спальню Пола и Рины.

Кровать с белым стеганым одеялом и подушками с наволочками из сине-белого тика была маловата для такого высокого мужчины, как Пол.

Вечером я пододвинула кресло к кровати и смотрела, как он спит. Потом прикорнула на диване у окна.

Незадолго до рассвета Пол позвал:

– Рина?

– Нет, Пол, это Кэролайн.

– Кэролайн? Мне так холодно.

Я укрыла его своим одеялом.

– Я подумал, что в госпитале, – сказал он.

– Нет, дорогой,


убрать рекламу







ты дома.

Он заснул раньше, чем я успела договорить эту фразу.

Я чувствовала себя немного неуютно, начав хозяйничать в кухне Рины. Все медные кастрюли по-прежнему сверкали. На полках аккуратно сложены стопки наглаженных салфеток. Во Франции было плохо с продуктами, а мясо и овощи совсем трудно достать. Поначалу я импровизировала. На продуктовые карточки можно было купить немного картошки, вялой морковки и хлеб. Люди в основном питались жидким супом и тостами. Потом я обнаружила в мамином кухонном шкафу настоящий клад: патоку, овсяные хлопья и чайные пакетики. А спустя еще какое-то время узнала – на черном рынке можно купить все, что захочешь, были бы деньги.

Каждый день я давала Полу приготовленное по рецепту моей прабабушки Вулси питье, с помощью которого она ставила на ноги раненных в битве при Геттисберге солдат. Ну и еще в мое меню входило несколько блюд по ее рецептам, в их числе: крепкий бульон, эгг-ног и рис с патокой. Я сказала Полу, что это любимые блюда моих предков из Новой Англии по женской линии. Благодаря им он с каждым днем набирался сил.

– Может, тебе станет легче, если ты расскажешь мне о лагере? – предложила я как-то вечером.

– Я не могу об этом говорить. Понимаю, ты из лучших побуждений…

– Ты должен хотя бы попробовать. Начни с той ночи, когда тебя забрали из дома. Совсем чуть-чуть.

Пол долго молчал, но потом все-таки заговорил:

– Они пришли без предупреждения. Наверное, думали, что я хорошо отнесусь к их предложению. Рина тогда слегла с простудой. Привезли меня в штаб-квартиру и очень мило сообщили, что хотели бы, чтобы я снялся в парочке фильмов. Разумеется, пропагандистских. Я отказался. Они подержали меня в Париже какое-то время, а потом отправили в Дранси. Думаю, после этого они забрали Рину и ее отца. Тогда только начались облавы на евреев.

– Как они узнали о Рине?

– Они обо всех знали. Возможно, брали информацию из прошений на выдачу визы. В Дранси творились страшные вещи. Даже забирали детей у матерей.

Пол низко наклонил голову и прижал ладонь к губам.

– Прости. Наверное, для тебя это слишком тяжело.

– Нет, ты права. Мне надо выговориться. Нацвейлер. Ты не поверишь…

– Это в Эльзасе? Рожер предполагал, что ты мог там оказаться.

– Да, в Вогезах. Многие умирали просто от холода на большой высоте. Я был таким малодушным. Молился, чтобы Бог забрал меня к себе. Часть лагеря мы построили сами. Новые бараки и… – Пол хотел поднести чашку с чаем ко рту, но не стал пить и поставил чашку на блюдце. – Давай доскажу потом.

– Конечно. Тебе полегчало?

– Наверное.

В тот вечер, укрывая Пола одеялом, я чувствовала себя счастливой – мы добились прогресса.


Днем восьмого апреля я, стоя по щиколотку в ручье за домом Пола, собирала растущий вдоль берега водяной кресс, любовалась цветущим каштаном и глицинией. Пурпурная наперстянка, которую я холила и лелеяла в Коннектикуте, здесь росла повсюду, как самый обычный сорняк. Я услышала, как Пол насвистывает в доме, и улыбнулась. Мужчины насвистывают, когда они счастливы. По крайней мере, с моим папой было именно так.

И вдруг свист оборвался.

– Кэролайн! – крикнул Пол.

Я побежала по траве на его голос.

Упал?

Сердце бешено колотилось в груди. Я влетела в кухню и, оставляя мокрые следы на полу, вбежала в гостиную.

Пол целый и невредимый стоял рядом с радиоприемником.

– Де Голль, – произнес он.

Я перевела дух и успела услышать, как генерал де Голль объявил об окончании войны в Европе:

Честь и слава! Честь и слава во веки веков нашим армиям и их военачальникам! Честь и слава нашему народу, который не сдался и не дрогнул в дни самых тяжелых испытаний! Честь и слава объединившимся народам, кровь, страдания и надежды которых слились с нашей кровью, с нашими страданиями, с нашими надеждами и которые сегодня празднуют победу вместе с нами! 

О! Да здравствует Франция! 

Мы вышли в сад перед домом и услышали звон колоколов Руанского собора.

– Просто не верится, – пробормотала я.

Да, мы знали, что Акт о безоговорочной капитуляции Германии был подписан накануне, седьмого мая, но осознание того, что это свершилось, пришло, только когда услышали речь генерала де Голля, а наши соседи выставили триколоры в окна и загудели клаксонами своих автомобилей.

Война в Европе закончилась.

Я накинула на плечи мамину косынку и повезла нас в ее парижскую квартиру.

Мы распахнули окна и рассчитывали, что услышим праздничный шум, но Париж в тот день вел себя на удивление тихо, он словно обдумывал новость об окончании войны.

Ближе к вечеру все изменилось. Молодежь заполнила парки и вышла на улицы.

– Пойдем на площадь Согласия, – предложил Пол.

– Может, лучше просто послушаем радио? Боюсь, прогулка в толпе тебе пока не по силам.

– Кэролайн, я не калека. Давай повеселимся.

День выдался теплый, и мы прогулялись до отеля «Крийон» на площади Согласия. Между колоннами этого прекрасного старинного дворца вывесили триколор. Мы праздновали освобождение Франции на площади, где казнили Людовика Шестнадцатого, в этом было что-то сюрреалистическое.

Тени становились длиннее, а люди все прибывали. В толпе тут и там мелькали белые каски – американская военная полиция следила за тем, чтобы проход в посольство США оставался свободным. Мы шли в толпе, люди вокруг дудели в рожки, пели песни, размахивали над головой белыми платками, теснились и толкались, когда мимо проезжал американский армейский джип. Молодые французы, стоя на автомобильных подножках, открывали бутылки с шампанским и бросали цветы в толпу.

С наступлением вечера на площади Согласия впервые с начала войны зажгли фонари. Снова включились фонтаны. Толпа завопила от восторга, когда из рыб у бронзовых морских нимф в руках взметнулись к вечернему небу струи воды. Люди сходили с ума от счастья и мокрые насквозь прямо в одежде танцевали в фонтанах.

Пол выронил платок, какая-то девочка-тинейджер наклонилась и вернула его хозяину.

– Вот, держите, – сказала она, а потом добавила: – Ой, а мне показалось, что вы – Пол Родье.

– Он и есть Родье, – подтвердила я.

Девочка, пританцовывая, пошла дальше и крикнула нам через плечо:

– Не смешно!

– Она сама не понимает, что говорит, – попыталась смягчить ситуацию я.

Но Пол знал: девочка права, в нем с трудом можно было узнать прежнего Пола Родье.

После этого маленького происшествия энтузиазм Пола начал угасать, и мы вскоре пошли домой.

Когда мы ехали обратно в Руан, над Сеной начался салют.

Дома мы переоделись в удобную одежду: я в мягкие брюки и рубашку Пола, а он – в свою любимую фланелевую пижаму цвета слоновой кости.

Я занялась готовкой ужина. Пол сел за кухонный стол и о чем-то задумался. Мне показалось, что он устал больше, чем обычно.

– Тебе грустно, потому что рядом нет Рины? – спросила я.

– Не стоит поднимать эту тему. Ты и так постоянно пытаешься играть ее роль.

– Ничего подобного.

– Готовишь по ее рецептам, одеваешься, как она. Пожалуйста, не надо всего этого.

– Это потому что я сегодня надела платок?

– Просто расслабься и будь такой, какой была в Нью-Йорке.

– Я в жизни не чувствовала себя счастливее.

И это правда. У нас были свои разногласия, но, с тех пор как я перестала печатать рецепты лекарств и график физиотерапии для Пола, наши отношения с каждым днем становились все крепче. Плюс ко всему, спасибо Вулси, Пол наконец-то набрал вес.

– Тогда почему ты сюда не переедешь? Я имею в виду насовсем.

– О, Пол, я даже не знаю. Было бы неплохо услышать что-нибудь о твоих чувствах.

– Я без ума от тебя.

– Это почему?

Пол на секунду задумался.

– Ты очень трудолюбивая, а я это уважаю.

– И все?

– Мне нравится, как ты говоришь по-французски с американским акцентом. Очень сексуально.

– Вот уж неправда…

– И мне с тобой никогда не скучно.

Пол встал и подошел к раковине.

– Мне нравится твое несовершенство. Твоя асимметричная улыбка.

Я прикоснулась к губам.

Асимметричная?

– И у тебя нет гигантской сумки, в которой ты могла бы постоянно рыться.

Пол взял меня за руку:

– Мне нравится, как ты носишь мою одежду. – Пол расстегнул пуговицу у меня на груди. – Нравится твоя белая кожа. Такая гладкая… Я часто ее вспоминал, пока мы были в разлуке. – Он обнял меня за талию. – Но больше всего мне в тебе нравится…

– Что же?

– …как ты целуешься. В эти моменты мне порой кажется, что я могу не вернуться. Как будто улетаю в какой-то другой мир.

Пол оттянул ворот моей рубашки и поцеловал меня в шею.

Я улыбнулась:

– Забавно, есть одно слово, которое ты никогда не произносишь.

Он отступил от меня на шаг.

– Почему американцы любят все говорить прямым текстом? Вы даже мусорщикам в любви признаетесь.

– Мне кажется, эту фразу придумали у вас.

– Если без этого никак, хорошо. Я тебя люблю. Не представляю свою жизнь без тебя. А теперь езжай за своими вещами и книжками. Сделай этот дом нашим.

– То есть ты не хочешь, чтобы я возвращалась в Нью-Йорк?

– Да, живи здесь, а в Нью-Йорк мы будем приезжать. И мама твоя может сюда переехать. Квартира у вас уже есть.

– Я буду скучать по консульству. Но, с другой стороны, у Рожера есть Пиа.

– Определенно есть.

– Разумеется, я остаюсь.

Пол улыбнулся:

– Вот и хорошо.

Его долгожданная улыбка была для меня как бальзам на душу.

Сможем ли мы иметь ребенка? Мне уже за сорок. Но ребенка всегда можно усыновить. У меня в чемодане целая папка с делами французских малышей, которым очень нужна семья и дом. Мама будет в восторге, когда узнает, что свадьба наконец-то состоится. К тому же Рожер выбил ей визу, и она уже на пути в Париж. Так что сообщу ей лично.

– Может, начнем прямо сегодня? – предложил Пол.

– Только съезжу за вещами.

Неужели это происходит на самом деле? У меня в маминой квартире есть шелковые чулки?

– Косметику не привози, – велел Пол. – Ты и без нее идеальна.

– Даже помаду?

– Поторопись. А я пока закончу готовить ужин.

– Нет, Пол, пожалуйста, не надо. Доктор Бедро сказал…

Пол подошел к столу и достал из миски несколько относительно свежих картофелин фиолетового оттенка.

Мне все-таки не понравилось, что он решил нарушить запрет доктора.

Пол это заметил.

– Еще слово, и я передумаю, – предупредил он.

Я схватила кошелек.

– Ницше говорил: «Превалирующее потребление картофеля приводит к водке».

– Отличная мысль. Прихвати бутылочку вина из запасов твоей мамы. Отметим это дело.

Два часа дороги в Париж я составляла список вещей, которые надо будет забрать с собой.

Брюки капри, шелковые чулки, новое неглиже. И в перспективе понадобятся французские водительские права.

Дома я задернула шторы, собрала чемодан и вышла из квартиры. Когда запирала дверь, в кухне зазвонил телефон, и я впервые в жизни проигнорировала звонок. Решила, что, если это мама, у меня все равно не хватит времени, чтобы рассказать ей всю историю.

На обратном пути сделала остановку возле нашего любимого рынка, где обнаружила один довольно жалкого вида багет. Пусть маленький, но все же хороший знак. Потом еще раз остановилась, чтобы заправить машину дровами.

Я ехала с открытым окном. Когда включила радио, Лео Маржан пела «Alone Tonight»[36].

В этот вечер я наедине со своими мечтами…

В газетах ругали шансонетку за то, что она во время оккупации слишком уж охотно развлекала нацистов. Но эта песня, как никакая другая, подходила к военному времени.

В этот вечер я одинока без твоей любви…

Как же хорошо было в кои-то веки не чувствовать себя одинокой. Грустную песню не так уж грустно слушать, когда тебя кто-то любит.

Подпевая Маржан, я свернула на боковую улицу и увидела припаркованную напротив дома Пола белую машину «скорой помощи» со включенным двигателем.

Время остановилось.

Может, они перепутали адрес?

Я подъехала ближе.

У парадных дверей стояла медсестра в синем плаще поверх белого халата.

Господи! Пол!

Я чуть ли не на ходу выскочила из машины.

Побежала к дому. Хватая ртом воздух, спросила:

– Что с Полом?

– Идемте быстрее, – велела медсестра, и я кинулась в дом.

Глава 28

Кася

1945 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

– Я сплю? – проговорила Зузанна, когда паром пришвартовался в Гданьске.

Соленый воздух был наполнен криками чаек и крачек. Вода сверкала, как живые бриллианты, и я, чтобы не ослепнуть, приложила ладонь козырьком ко лбу.

Два месяца мы провели в Швеции, в чудесном Мальмё. В этом городе Господь сохранил все самое прекрасное в первозданном виде. Там была самая зеленая трава на свете. Небо голубое, как васильки. А у детей, рожденных в такой красоте, – белые, как облака, волосы и синие, как море, глаза.

Нам не хотелось уезжать из Мальмё – там относились к нам, как к королевам, мы лакомились тортиками «Принцесса» и картофельно-мясными пальтами с маслом и брусничным джемом. Но когда к нам вернулись силы (мы с Зузанной весили по сорок килограммов), большинство захотело вернуться домой, где бы он ни был – в Польше, во Франции, в Чехословакии. Несколько женщин, у которых не осталось ни родных, ни дома, решили осесть и начать новую жизнь в Швеции. Другие хотели сначала подождать и посмотреть, к чему приведут новые выборы в Польше. Нас предупредили, что в Польше всем управляет советское репрессивное ведомство НКВД, но мы с Зузанной не колебались ни секунды. Мы жаждали скорее увидеть папу.

Я была бесконечно благодарна за освобождение, так, что не выразить словами, но при этом, становясь сильнее, я становилась злее. Даже не знаю, куда подевалась радость от освобождения. Я смотрела на окружающих женщин и видела, как они мечтают вернуться к прежней жизни. А у меня в душе росла злость.

В Польше нас встречал водитель с машиной. Молодой парень из Варшавы, один из ста с лишним польских летчиков, которые присоединились к британским ВВС и сражались с люфтваффе. Он был ненамного меня старше, года двадцать два. А я – хромая, тощая и страшная, как старая карга.

Парень взял у Зузанны мешок с вещами и помог нам залезть в машину. Заднее сиденье было обтянуто кожей, гладкой и холодной. Я даже не могла вспомнить, когда последний раз ездила на машине. А эта была для меня как космический корабль.

– Ну, что в мире происходит? – спросила Зузанна, когда машина тронулась с места, и заглянула в маленькую металлическую пепельницу в дверной ручке. Я глянула в пепельницу со своей стороны и обнаружила там два смятых в гармошку окурка.

В лагере на них можно было столько всего сменять!

– Слышали, что происходит в правительстве? – поинтересовался водитель.

– Будут свободные выборы? – спросила Зузанна.

Мы ехали через разбомбленный во время войны порт Гданьска.

– Правительство в изгнании хочет вернуться. Вот Польская рабочая партия и решила, что должны быть выборы.

– Ты веришь Сталину? – уточнила я.

– Польская рабочая партия…

– Сталин. Как раз то, что нам нужно.

– Они говорят, мы будем свободной, независимой страной. Люди надеются.

– И почему мы продолжаем верить лжецам? – удивилась я. – НКВД никогда не отступится.

– Только не говори такое при посторонних, – предупредил водитель.

– Очень похоже на свободу и независимость, – съязвила я.

Мы с Зузанной дремали почти всю дорогу до Люблина и проснулись, только когда шофер остановил машину перед нашим домом.

– Леди, пора просыпаться. – Он поставил автомобиль на ручник.

Мы сидели в салоне и смотрели на голую лампочку возле нашей парадной двери. В темноте она казалась очень яркой, к ней отовсюду слетались жирные мотыльки и разные жуки. Заключенные в Равенсбрюке съели бы их с огромным удовольствием.

– Ты можешь поверить, что мы дома? – спросила Зузанна.

Мы вылезли из машины, как будто на Луну высадились. Я обняла сестру за талию. Она прижалась ко мне, и ее костлявое бедро ударилось о мое.

Когда я поднималась на наше чудесное крыльцо, острая боль пронзила покалеченную ногу.

Мы послали папе телеграмму. Я ожидала, что он встретит нас с маковником и чаем. Я повернула старую фарфоровую ручку. Дверь была заперта. Зузанна достала из тайника за кирпичом запасной ключ.

Ключ так и лежал в тайнике!

Едва мы вошли в кухню, меня словно под дых ударили. Я осознала – мамы больше нет. В кухне было темно, только на столе горела маленькая лампа и на каминной полке стояла одна свеча. На окнах – слишком уж веселенькие желтые занавески, а на мамином деревянном столе выстроилось семейство новых жестяных банок красного цвета. Желтый и красный. Мама любила голубой. На стене, в том месте, куда она приклеивала свои рисунки с птичками, висела картина с полевыми цветами. Из-за картины выглядывали воробьи, они так и остались приклеенными к пожелтевшей от времени стене. Я подошла к маминому столу для рисования. Его кто-то опустил, накрыл дешевой кружевной скатертью и поставил сверху икону Богородицы из Гетшвальда и фотографию женщины, которая машет рукой из поезда, в фарфоровой рамке.

На каминной полке стояла мамина фотография, та, где она очень серьезная и держит на руках своего щенка Бориса. Кто-то подложил под фотографию бант из черной ленты, концы банта свисали с полки. Пока я смотрела на серьезное лицо мамы, а фотокарточка переливалась от пламени свечи, у меня немного закружилась голова.

В спальне гавкнула собака. Зузанна застыла на месте.

Фелка?

– Кто здесь?

Из задней спальни по коридору, крадучись, вышел взъерошенный папа.

Он был в полосатых трусах. Волосы у него поредели и стали серыми, как беличья шубка. В руке – пистолет, которого я раньше никогда не видела, и он целился им в разные стороны. Следом за папой появилась Фелка, она часто-часто виляла хвостом. Фелка выросла и заметно растолстела, с тех пор как я видела ее в последний раз в нашей кухне вместе с мамой.

– Папа, это мы, – сказала Зузанна.

Отец застыл с открытым ртом.

Господи, как он постарел. Даже волосы на груди поседели.

Фелка подбежала к нам, принялась метаться между нами и тыкаться мокрым носом нам в ноги.

– Мы вернулись. – Я почувствовала, как слезы набежали на глаза.

Папа широко раскинул руки, и мы бросились к нему. А он положил пистолет на стол и обнял нас обеих так крепко, как будто не хотел больше никогда от себя отпускать. Мы с Зузанной от счастья расплакались, заливая слезами папины голые плечи.

– Ты разве не получил нашу телеграмму? – спросила я.

– Кто в такое время получает телеграммы?

– А письмо про маму?

– Получил. Почерк на конверте был похож на ее, так что я сначала подумал, что оно от мамы. Но это было уведомление. Написали, что причина смерти – тиф.

Я взяла отца за руку:

– Это был не тиф, папа.

– Тогда что?

Он был как ребенок. Я не узнавала своего сильного отца.

– Не знаю, – сказала я.

Отец отступил на шаг и уперся руками в бока.

– Но разве вы не вместе были?

Зузанна усадила отца на стул.

– Папа, маму перевели в отдельный блок. Она работала там медсестрой…

– И рисовала портреты нацистов. Это ее и сгубило. Не надо было с ними сближаться.

Не знаю, почему я так сказала. Ведь понимала же, что маму сгубило то, что она в тот вечер принесла мне бутерброд в кинотеатр.

Зузанна опустилась на колени рядом с папой.

– Ты получал письма от Каси. Как ты смог их прочитать?

– Над ними вся почта голову ломала. Мы понимали, что в письме какой-то код, но не могли его расшифровать. Первое я в некоторых местах смочил водой. А потом у нас получилось. Я кое-кому рассказал о письме, они переслали его нашим в Лондон, а те уже сделали так, что о нем стало известно всему миру. Но именно Марта сказала, что письмо нужно погладить утюгом. Она про подобный трюк в какой-то книжке читала.

Марта?

Я опустилась на колени с другой стороны стула.

– Спасибо за красные нитки.

– Я очень старался. А вы знаете, что о вас даже по Би-би-си передавали? О том, что с вами сделали…

Папа снова расплакался. Мне было так тяжело видеть, как плачет наш сильный отец!

Я взяла его за руку:

– Ты видел Петрика? А Надю?

– Нет. Никого из них не видел. Я каждый день рассылаю списки. И центр Красного Креста – тоже. Как жаль, что я не знал заранее о вашем возвращении. – Папа вытер слезы посудным полотенцем. – Мы так за вас волновались, просто с ума сходили.

«Мы?»

Сестра первая ее заметила. Она стояла в темноте на пороге спальни. Плотная женщина в домашнем халате.

Зузанна подошла к ней и протянула руку для знакомства:

– Меня зовут Зузанна.

«Женщина в папиной спальне?»

– А меня Марта, – представилась женщина. – Я слышала много хорошего о вас обеих.

Я встала, сделала глубокий вдох и присмотрелась к женщине. Она была высокой, на пару дюймов выше папы. Халат подвязан бечевкой. Каштановые волосы заплетены в косу, а коса перекинута на грудь. Сельская женщина. У отца явно снизились стандарты.

Марта подошла к папе и встала рядом, но он ни единого жеста в ее сторону не сделал.

– Марта из деревни на окраине Замости. Она мне очень помогала все эти годы без вас.

Казалось, папе неловко из-за присутствия этой женщины в нашем доме. Нелегко, наверное, знакомить свою любовницу с детьми умершей жены?

– Почему бы нам всем не сесть? – предложила Марта.

– Я лучше пойду спать, – буркнула я.

Это все было как смена товара на полках в магазине. Я посмотрела на мамину фотографию. Мы как будто встретились глазами.

«Он хоть тоскует по ней? Как он мог?»

Папа жестом подозвал меня к столу:

– Кася, посиди с нами.

Марта уселась на мамин любимый стул с сиденьем из набивного ситца, который она сама покрасила в белый цвет.

Я наблюдала за тем, как Зузанна общается с Мартой. Папа, похоже, был рад, что они нашли общий язык.

– Жаль, что не могу покормить вас с дороги, но мы только что доели последний хлеб, – сказала Марта.

Папа почесал щетину на подбородке и добавил:

– Так плохо еще никогда не было. После прихода русских совсем продуктов не стало. Нацисты хотя бы муку пекарям выдавали.

– Значит, мы поменяли нацистов на Сталина? – спросила я. – Как по мне – равноценная замена.

– У меня получается с ними ладить, – признался папа. – Они разрешили мне остаться начальником почты.

– Они тебе разрешили? – возмущенно переспросила я.

– И сигарет тебе дают вдоволь, – слишком уж радостно сообщила Марта. – А вот яиц совсем мало.

– Еще немного, и мы начнем называть друг друга «товарищ», – съязвила я.

– Мы поладим, все будет хорошо, – сказала Зузанна.

– Они ищут участников подполья. – Папа многозначительно посмотрел на меня. – На прошлой неделе забрали Мазура.

Меня будто током ударило, я даже дышать перестала. Мазур? Они с Петриком с детства дружили. Мазур был самым опытным подпольщиком и был связан с руководством Сопротивления. Он принимал у меня присягу Армии Крайовой. Настоящий патриот.

«Дыши, – твердила я себе, – глубокий вдох, потом выдох».

– Я больше в этом не участвую.

– Нас увезли из лагеря на шведском автобусе, – начала рассказывать Зузанна. – Видели бы вы, как мы пересекали границу с Данией. Нас встречали люди с плакатами «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ». И в Швеции нас тоже очень хорошо встретили. В Равенсбрюке кто-то из девочек нашел в завалах награбленного добра баннер с надписью «ГЕРЛСКАУТЫ ИЗ ЛЮБЛИНА», и мы повесили его на автобус. Люди хлопали, кричали «ура»! Первую ночь мы спали на полу в музее.

– Под разинутой пастью динозавра, прямо как в лагере, – заметила я.

Зузанна принесла в кухню свой мешок с вещами.

– А потом мы жили в особняке принцессы. Смотрите, что нам дали в дорогу. – Сестра развязала мешок и поставила на стол белую коробку. – Нам всем по такой дали, – объяснила она и открыла коробку. – Консервированные сардины. Белый хлеб. Масло. Ягодный джем и шоколадка.

Мы из экономии почти не притронулись к этим продуктам.

– И сгущенное молоко? – удивился папа. – Я уже не помню, когда такое ел.

– Какие добрые люди, – сказала Марта. – Я приберегла муку, которую выдавали по карточкам. Могу сделать…

– Не утруждайся, – отрезала я.

Папа наклонил голову и провел пальцами по жидким волосам.

– Мне очень жаль, что так случилось с вашей мамой, – сказала Марта и поднялась из-за стола.

– Заметно, – бросила я.

– Кася, – подал голос папа.

Я взяла белый стул, подушка сиденья была еще теплой после зада Марты.

– Спокойной ночи, папа, – произнесла я. – Спокойной ночи, Зузанна.

Я понесла мамин стул к себе в комнату и, проходя мимо камина, отвернулась, потому что каждый раз, когда я видела фотографию мамы, это был очередной удар под дых. Я вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

Больше ни одна сожительница отца не сядет на мамин стул. И мне все равно, как она ему там помогала.

Глава 29

Кэролайн

1945 год 

 Сделать закладку на этом месте книги

Я прошла за медсестрой в дом. В конце коридора на пороге кухни стоял фельдшер скорой помощи. Даже от парадной двери я заметила раскатившиеся по кафельному полу картофелины.

Как я могла оставить его одного? Доктор ведь предупреждал!

Войдя в кухню, я увидела, что Пол сидит на стуле, а медсестра проверяет у него пульс. Меня словно жаром обдало.

– Пол, слава богу, ты в порядке.

Он плакал или мне показалось?

– Мы пытались тебе дозвониться. Можешь себе представить? Это как сон какой-то.

Я затрясла головой:

– Не понимаю, о чем ты?

– В дверь позвонили. Это все было… так нереально.

– Кто позвонил в дверь, Пол?

– Рина.

– Рина позвонила в дверь? Я тебя не понимаю.

– Они только что отвели ее наверх.

– Рина вернулась? – спросила я и сама не узнала свой голос, он звучал будто откуда-то издалека.

Пол потер пальцем пятно на скатерти.

– Она лежала в каком-то американском госпитале.

Был ли он похож на счастливого человека? Мне так не показалось. Скорее, как и я, был совершенно сбит с толку.

– Ей тяжело говорить. Кажется, ее приютила какая-то немецкая семья.

Я схватилась за дверную ручку.

– Замечательно, – вот и все, что я смогла произнести по этому поводу. – Лучше мне уйти.

Я повернулась к выходу.

– Кэролайн, подожди, – окликнул Пол. – Куда ты?

– У меня просто нет сил здесь оставаться.

– Я понимаю. Мне очень жаль. Я не могу сейчас с ней говорить. Она слишком слаба после госпиталя.

«Мне очень жаль». Три ненавистных слова. Сколько раз я слышала их после смерти отца? Je suis désolé – гораздо благозвучнее, но от этого становится только хуже.

– Ну что ж, мне пора возвращаться домой, – произнесла я.

Мне надо было все обдумать, я чувствовала себя раздавленной и не хотела, чтобы Пол видел меня в таком состоянии. В конце концов, его жена была жива и не сгинула в концентрационном лагере. И теперь, что естественно, лежала наверху в его кровати.

Пол посмотрел на раскатившиеся по полу картофелины.

– Да, хорошо. Завтра поговорим.

– Домой – это в Коннектикут.

– Ты не можешь уехать. Это шок для нас всех.

– Мне надо идти. Я не могу сейчас думать.

Почему он не бросился ко мне? Не обнял? Не принялся умолять остаться?

– Завтра поговорим и решим, как быть дальше. – Пол так и не встал со стула.

Не знаю как, но я смогла дойти до машины и вернуться в мамину парижскую квартиру. А затем я отреклась от внешнего мира.

Практически все время я проводила в постели в пижамных брюках и рубашке Пола, которые прихватила из его дома. В кухне звонил телефон, но потом я просто сняла трубку и положила рядом.

Несколько раз прокрутили запись: «Si vous souhaitez faire un appel, s’il vous plaît raccrochez et réessayez».

Потом – короткие гудки, а после гудков – тишина.

Дверной звонок жужжал несколько раз в день, но я не реагировала.

Днем я подвергала себя самобичеванию – позволяла горячему чаю остыть, а потом пила теплый с избыточной порцией молока.

Изводила себя вопросами на тему: «Как все могло быть?»

Как долго продлилась бы наша любовь? Была бы свадьба? Ребенок? Стоило ли закладывать половину маминого серебра ради того, чтобы поставить на ноги мужа другой женщины?

Бетти была права. Я напрасно теряла свое время.

Однажды утром в квартиру вошла мама и встала на пороге моей спальни. Вода методично капала с ее зонтика на ковер.

Я совсем забыла, что она должна приехать.

– Льет как из ведра, – проворчала мама.

«Вот и славно, – подумала я. – Зато несчастные, вроде меня, под крышей».

– Чудный денек. Кэролайн, что с тобой? К телефону не подходишь. Заболела?

Получается, если я не француженка, так мне нельзя предаваться тоске, лежа целыми днями в постели?

– Жена Пола вернулась, – сообщила я.

– Как? Восстала из мертвых? Как такое возможно? И где она была все это время?

– Не знаю. В каком-то госпитале.

– Просто невероятно, – проговорила мама. – Ну что ж, мой тебе совет – возьми себя в руки.

– Не могу, – призналась я и закуталась в одеяло.

– Сделаем так – ты принимаешь ванну, а


убрать рекламу







я завариваю чай.

Сопротивляться маме бесполезно. И насчет ванны она была права.

Я переоделась в свежую пижаму и села за металлический садовый стол в кухне.

– Я знала, что ничего не получится. Личное счастье – это не про меня.

Мама опустила в мою чашку пакетик «Mariage Frères Earl Grey» и залила его кипятком.

– Скорбь – знание…

– Мама, умоляю, давай сейчас без Байрона. Вся эта ситуация – просто фантастическая нелепость. Даже не представляю, как я так влипла. Это же надо было постараться.

– То, что он женат, еще не значит, что ты не можешь быть с ним, – возразила мама.

Несколько часов во Франции радикально повлияли на ее нравственные ориентиры.

– Да, думаю, ты права. Но почему это всегда так тяжело? Как только что-то начинается, так сразу какой-то подвох.

В дверь позвонили.

Я схватила маму за руку:

– Не подходи.

Но мама все равно подошла к двери, я даже пожалела, что пригласила ее во Францию.

Я услышала, что гостья представилась как Рина.

О господи! Кто угодно, только не она.

Мама вошла в кухню с Риной на буксире и после этого испарилась.

Рина стояла на пороге. Хлопчатобумажное платье облепило ее ключицы и плечи, как будто она надела его мокрым.

– Кэролайн, извини, что помешала, – сказала Рина.

Ни дать ни взять, измученная школьница с провалившимися глазами и впалыми щеками.

– Я пыталась до тебя дозвониться, – продолжила она и нашла взглядом снятую с телефона трубку.

– О. – Это все, что я смогла произнести.

Рина начала переминаться с ноги на ногу.

– Пол очень переживает, что так получилось. Он тоже пытался вам дозвониться.

– О, – повторила я. – Прошу, садитесь.

Рина провела одним пальцем за ухом, как будто хотела поправить волосы. Видимо, старая привычка, потому что поправлять ей было нечего.

– Я не отниму у вас много времени. Просто хотелось сказать, как я сожалею.

– Сожалеете? О чем?

Я залила кипятком чайный пакетик. Аромат бергамота спровоцировал острое желание отведать булочек Сержа.

– О том, что все так вышло.

– Рина, не стоит.

– Пожалуй, я все-таки присяду. Ненадолго.

– Да, конечно. Чаю?

– Нет, благодарю. Мой желудок пока не готов к большим объемам жидкости. Я убеждала Пола, что ему следует к вам заехать и все объяснить…

Я попыталась пригубить чай, но даже чашку не смогла увидеть – в голове стучали молотки, а перед глазами все плыло.

– Боюсь, Пол не очень счастлив, что я вернулась, – призналась Рина. На улице дети бегали под дождем и смеялись, их смех эхом разносился по дому. – Вы, наверное, были бы рады, если бы я не вернулась, – продолжила Рина. – Поверьте, я сама не раз хотела умереть. Если бы у меня была такая возможность, я бы предупредила о своем приезде. А в живых я осталась по чистой случайности.

– Понимаю.

– Нет, я так не думаю. Как вы можете это понять? Мне повезло, что они нарушили обычную процедуру. У нас забрали обувь, так что мы знали, что нас ждет.

– Рина, вам не обязательно об этом…

– Нас везли на поезде из Майданека в другой лагерь, вспомогательный. Так мы думали. Состав остановился где-то на территории Польши. Всем приказали выйти. – Рина замолчала и посмотрела в окно. – Я тогда болела. Думаю, это был тиф. Так что, когда нас вели через лес, я еле ноги передвигала. На земле, вдоль тропинки, были разбросаны деньги. Их выбрасывали те, кого вели туда до нас. Чтобы немцам меньше досталось. Во всяком случае, я так подумала. Некоторые начали перешептываться: мол, нас ведут на какие-то работы. Но я все поняла. Нас привели к какому-то сараю и приказали раздеться.

– Рина, прошу вас, вы не обязаны мне об этом рассказывать…

– Извините. Вам так тяжело это слышать?

Я отрицательно покачала головой.

– Все произошло очень быстро. Они выстроили нас на краю длинного рва… – Рина как будто потеряла нить рассказа и мысленно перенеслась куда-то далеко. Потом встряхнулась и продолжила: – Девочка, которая стояла радом со мной, увидела то, что было внизу, и закричала. Мама взяла ее на руки. Их расстреляли первыми. Автоматная очередь отбросила их на меня, и мы втроем покатились в ров. – Рина замолчала, а я замерла, даже не моргала, так боялась ей помешать. – Я лежала там, внизу, а на меня падали тела расстрелянных. Затем и выстрелы стихли. Свет между телами стал тусклым, так я поняла, что наступил вечер. После выбралась изо рва и пошла в сарай, чтобы найти какую-нибудь одежду. – Рина посмотрела на потолок. – Звезды в ту ночь были похожи на яркие букеты. Они словно склонились над нами и сожалели, что ничем не могут помочь. Я вышла из леса и набрела на фермерский дом. Хозяева, муж и жена, приютили меня. Немцы, их сын погиб на Восточном фронте. Жена сначала боялась, что я украду ее наручные часы. Красивые такие часы – подарок сына. На них много чего можно было сменять. Но они оказались очень добрыми людьми. Уложили меня в кровать своего мальчика и выхаживали, пока я не выздоровела, как родную. Кормили теплым хлебом с клубничным джемом. А я их заразила – так отплатила за гостеприимство.

Я передала Рине салфетку. Она промокнула один глаз, подержала секунду, затем приложила к другому.

– Старик умер первым. Потом пришли русские. Я им сказала, что мы заразные, но им было плевать, они положили мне на лицо дерюгу и изнасиловали. Потом изнасиловали жену фермера и забрали ее часы. Она в ту же ночь и умерла. Что случилось дальше, я помню урывками. Был госпиталь. Теперь вы понимаете, что я вернулась бы раньше, но…

– Рина, это все ужасно, я вам очень сочувствую. Но я не понимаю, зачем вы все это мне рассказываете?

– Я знаю, что Пол много для вас значит…

– Это он вам сказал?

– Когда в первый раз вернулся из Нью-Йорка. В то время меня это мало волновало. Но сейчас все по-другому.

Естественно, по-другому.

– Кэролайн, я желаю вам счастья. Но я не отдам вам Пола. Может, когда-нибудь потом, но не сейчас.

Она ухватилась за край