Название книги в оригинале: Бутович Яков Иванович. Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Бутович Яков Иванович » Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России.





Читать онлайн Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России. Бутович Яков Иванович.

Яков Бутович

Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России

 Сделать закладку на этом месте книги

© А. А. Соколов, публикатор, 2015

© А. А. Соколов, С. А. Бородулин, предисловие, примечания, 2015


* * *



Корнет Яков Бутович


От издателей

 Сделать закладку на этом месте книги

Работу над «Архивом сельца Прилепы» (мы сохранили авторское название рукописи) Яков Иванович Бутович начал летом 1926 года и вынужден был прервать ее в декабре 1927-го. Время было не просто сложным, но страшным. Судьба Прилепского конного завода висела на волоске, так же как и судьба самого автора. Приходилось вести борьбу с местными и московскими властями, искать способы прокормить, воспитать, сохранить лошадей, не дать разграбить дом и хозяйство… Нужно было выжить физически, а чтобы выжить духовно – сохранить дело всей жизни. Удерживать хрупкое равновесие в новой России бывшему тульскому помещику и идейному коннозаводчику становилось все труднее. Я. И. Бутович в этих обстоятельствах проявил себя политиком, если не сказать эквилибристом: чтобы удержаться на плаву, он использовал незаурядные таланты финансиста и дипломата, которыми был щедро одарен.

Тем не менее он продолжал писать. Работу над своими воспоминаниями он оборвал, остановившись на событиях февраля 1917 года (к рукописи воспоминаний Бутович вернется только в ноябре 1928 года, уже после ареста). Казалось, обстановка не способствовала литературным трудам, да и никаким другим трудам тоже. Но он открыл новую тетрадь и написал заголовок: «Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России». Задачу он поставил грандиозную – впрочем, такими были все задачи, которые ставил перед собой этот талантливый человек. Я. И. Бутович хотел рассказать о 82 конных заводах, где он бывал. Он собирался дать очерки истории заводов, описать их владельцев, рассказать о маточном составе и производителях, наконец, рассмотреть те идеи, которыми руководствовались коннозаводчики в своей работе.

Яков Иванович продолжал писать, когда летом 1927-го узнал о том, что судьба Прилеп окончательно решена. Он не отложил рукопись даже зимой того же года, когда со дня на день ждал, что его выбросят из построенного им дома, из созданного им имения. Удивления и восхищения заслуживает вся его работа, а особенно то, сколько он успел сделать за такое короткое время и в таких нечеловеческих обстоятельствах. Быть может, работа над рукописью придавала ему силы: ведь он писал о главном для себя.

Сохранилось 28 тетрадей «Архива…», где описаны 35 заводов, то есть полностью замысел реализовать не удалось. Но автор сделал едва ли не больше, чем обещал читателю во вступлении. Он описал знаменитые и незначительные конные заводы, огромные хозяйства, вроде Дубровки, и маленькие, недолго существовавшие, вроде завода М. Ф. Семиградова. Он описал знаменитых деятелей коннозаводстава, таких как Ф. Н. Измайлов и С. Г. Карузо, и дилетантов конного дела, «играющих в лошадки». Он описал свои поездки в табун, лошадей, мирно бредущих по заливным лугам, дорогу с какой-нибудь железнодорожной станции до первых заводских построек, запущенные парки старых имений, полотна, украшавшие стены барских домов. И живая картина предстала взгляду – Россия начала XX века накануне потрясений и небывалых перемен, страна, которой уже нет, которая жива лишь на страницах воспоминаний, написанных с любовью. Бутович рассказал о ночных бдениях и размышлениях над записями и таблицами заводских книг, об увлекательном для генеалога поиске предков какого-нибудь рысака, об открытиях, радость которых понятна любому специалисту, любому творческому человеку. Излагая историю очередного завода, Бутович описывает разные этапы его существования и тот заводской материал, который был положен в его основу, и уводит читателя в глубь времен. Так что, по сути, заводов описано больше, чем обозначено в предисловии. Например, в очерке о заводе А. В. Якунина есть рассказ о Хреновском заводе и заводе В. П. Охотникова; в очерке о заводе герцога Лейхтенбергского – описание завода графа Кутайсова; рассказ о заводе Г. Г. Елисеева автор начинает с описания завода Борисовских.

В оригинале рукописи более 1200 страниц. Этот огромный материал мы разбили на три отдельных тома. В первом томе, который вы держите в руках, описаны заводы И. И. Бутовича и В. И. Бутовича, отца и брата автора, и подробно рассказана история его собственного завода. Во второй том мы поместили очерки о заводах Г. Н. Бутовича, Н. Н. Аракса, П. А. Значко-Яворского, князя Д. С. Щербинского, С. Г. Карузо, А. В. Якунина, Л. А. Руссо, П. С. Ралли, B. П. Микулина, Н. М. Соловьёва, наследников князя А. В. Мещерского и наследников М. Ф. Семиградова, братьев Горвиц, Н. К. фон Мекка, П. В. Маркова, C. В. Живаго, Н. С. Шибаева, Г. Г. Елисеева, графа Г. И. Рибопьера, рассказ о трех заводах семьи Терещенко и заводе А. М. Перепёлкиной. В третий том вошли очерки о заводе М. Я. Сухотина и работа «Этюд о Бычке», а также описание заводов М. В. Воейковой, И. Г. Курлина, знаменитой Дубровки великого князя Дмитрия Константиновича, заводов И. Г. Афанасьева, герцога Г. М. Лейхтенбергского, Ф. И. Лодыженского, А. И. Рымарева и Д. А. Расторгуева.

Издание будет интересно разным читателям. Специалисты – зоотехники, селекционеры, коннозаводчики – найдут в нем размышления генеалога. Все, кому дорог орловский рысак, – страстную проповедь убежденного сторонника орловской партии. Те, кто интересуется историей страны, прочтут рассказ о том, какой она была и какой могла бы стать.

Нам жаль, что рукопись сохранилась не полностью, жаль, что автор не завершил работу над ней. Мы рады, что хотя бы часть «Архива сельца Прилепы» сохранилась и увидела свет. И благодарим всех, кто помог в этой непростой работе.

Особую признательность мы хотели бы выразить коннозаводчику Клименту Николаевичу Мельникову. Благодаря его помощи мы работаем сейчас над изданием «Архива сельца Прилепы», благодаря ему увидели свет второй и третий тома воспоминаний Якова Ивановича Бутовича (книги «Лошади моей души» и «Лебединая песня») и был переиздан первый том этих воспоминаний («Мои Полканы и Лебеди»). По инициативе и при поддержке К. Н. Мельникова изданы еще несколько книг, посвященных орловской рысистой породе лошадей. Мы хотели бы надеяться на продолжение этого сотрудничества, которое дает возможность постепенно сокращать белые пятна (или, по выражению Я. И. Бутовича, «мертвые поля») в истории орловской породы.

Повести заводской книги

 Сделать закладку на этом месте книги

«Мы пережили войну, революцию, опять войну, на этот раз Гражданскую, успели разрушить почти до основания саму Россию, а рекорд орловского рысака все еще стоит за потомком Полкана!» Конечно, в этой фразе из рукописи Я. И. Бутовича «Архив сельца Прилепы» противопоставляются друг другу не сельскохозяйственное животное и революционная смена общественного строя, а два родоначальника знаменитых беговых линий орловских рысаков – Полкан 3-й и Бычок В. И. Шишкина. Речь о том, кому из них быть главою бегового рода. Но все же не случайно Полкан и революция встают в этом высказывании друг против друга, как два окопа. Эта фраза ясно показывает, что для коннозаводчика было ценно.

В 2003 году мы издали первый том воспоминаний Я. И. Бутовича – книгу «Мои Полканы и Лебеди». Тогда мы были уверены, что этого благоразумного и рассудительного человека, коннозаводчика-миллионера, побудило отказаться от эмиграции главным образом страстное желание сохранить труды рук своих – орловских рысаков Прилепского завода и примерно три тысячи картин и других предметов искусства, уникальное художественное собрание, посвященное лошади.

А сегодня правдой кажется другое. Мужество Я. И. Бутовича ярко проявилось, когда он начал решительно защищать избранную им еще в юности излюбленную селекционную формулу заводской работы. Это был, позволим себе так сказать, священный огонь селекционера, горевший в нем как на треножнике, колеблемом вихрями революции и Гражданской войны. Полкан плюс Полкан, Полкан 3-й плюс Лебедь 4-й, Полкан плюс Бычок – отстаивание этой формулы подборов рысистых кровей стало одним из основных уроков этой книги. Ради избранного способа подбора Бутович оставил вначале родных, затем отказался от владения заводом – сам добился его национализации, чтобы спасти, затем сам передал государству свою художественную коллекцию. Он остался на родине. Зачем? Погромы Гражданской войны уничтожили завод Н. П. Малютина, то есть лучших Добродеев, Летучих, Удалых; завод Г. Г. Елисеева, то есть заводы Борисовских, И. А. Молоцкого, зятя В. И. Шишкина; завод И. Г. Афанасьева, то есть уникальное сочетание Кроликов с серыми Полканами; Дубровский завод, маточный состав которого «одними деньгами создать было нельзя, как нельзя было его и купить ни за какие деньги», с его столь же уникальным и прекрасным влиянием Горностая на Бычков; завод семьи Шибаевых, работавший с Кряжами и кровью Чародея А. Б. Казакова. Остатки Ивановского завода герцога Г. М. Лейхтенбергского растворились в новом советском Хреновом, а лошади старого Хренового почти целиком погибли в эвакуации от голода и болезней.

Кто же остался? Потомки Леска и Корешка (в них «Полкан победил Бычка»), то есть хоть и бывшие, но Полканы и Лебеди. Остались Вармики, потомки «мужика Пройды», облагороженные охотниковскими лошадьми. Уцелели прилепские Кронпринцы-Лебеди, прилепские же Громадные-Граниты и Удалые-Бычки. И в будущее орловской породы Я. И. Бутович смотрел в 1920-х годах то с надеждой, удивляясь ее стойкости после стольких невосполнимых потерь, то с сомнением, наблюдая победное шествие неказистого, но скороспелого американского рысака в Европе. Он видел, как современники механически применяют инбридинги на косолапых Лесков, слабоногих Корешков и квадратных Вармиков в приземленной надежде на раннюю резвость потомства на короткой гитовой дистанции.

Еще не родились европейские рекордисты Улов и Вальс, когда Я. И. Бутович писал эту свою книгу. Поэтому не успели проявить себя в потомстве ни отец Улова – прилепский Ловчий, которого Яков Иванович хотел поначалу назвать Лебедем 12-м, ни прилепский Бубенчик в знаменитом золотом дубровском кроссе с Воином. Улов так же вразумил современных ему селекционеров, как в свое время Крепыш – русских коннозаводчиков, бросавших, как показало будущее, в никуда лучших орловских кобыл, скрещивая их с американским рысаком. Из нашего далека это особенно видно. Не так давно профессор Г. А. Рождественская сказала (надеемся, что цитируем ее слова точно, зная, как внимательно к ним отнесутся), что фактически сегодня всё в орловской породе бежит на Ловчем-Улове.

И вот, вооружась одной невесомой селекционной формулой Полкан 3-й плюс Лебедь 4-й, прилепский коннозаводчик готов был в одиночестве выступить против каких угодно неприятелей. Если бы советское коннозаводское ведомство предоставило ему для работы одних только метисов, но судьба подарила бы время на работу с тремя-четырьмя поколениями лошадей, то есть лет 40–50, он бы, наверное, и из них стал делать орловцев. И сделал бы! Ведь эта рысистая порода, «красивая собою и нарядная ездою», была создана на третьем и четвертом поколении от метиса Барса-родоначальника, в Полкане 3-м и Лебеде 4-м, или же, по словам и счету В. И. Коптева, на шестом колене от «незабвенного Сметанки».

Ранее нам казалось также, что особенности письма Бутовича – описательность, внимание к деталям истории лошади, лиризм – это проявления его литературного дарования. Он связно и увлекательно рассказывает о сложных селекционных явлениях и событиях. Теперь же мы думаем, что справедливее видеть даже в бытовых деталях его повествования те же самые селекционные идеи. Этот ритмичный и вместе с тем мягкий, несуетный стиль рассказа имеет своим источником все ту же точность генеалогического подбора. Иначе говоря, селекционный стиль работы коннозаводчика повлиял на его литературный стиль, если можно так выразиться, «нервными окончаниями» такого способа заводской работы.


С недавнего времени грустные мысли нередко приходят на ум – о том, что прекрасные книги о красивом и полезном деле увидели свет или еще увидят, а самого дела уже не будет. Что сулит нам, например, тот факт, что для маточного табуна Пермского конного завода земель осталось после всех распродаж около трехсот гектаров? Теперь у этого предприятия земель столько же, сколько было в середине 1920-х годов, когда заводчане руководствовались не столько селекционным планом, даже не замыслом, еще не имевшим опоры, а считались прежде всего с планом работы весенних случных пунктов. Даже Я. И. Бутовичу трудно было содержать табун в 50–70 маток на сопоставимой территории. И это при всех его коммерческих способностях, не менее удивительных, чем его уникальная память.

Вообще, во всей истории русского рысистого коннозаводства известны только два-три примера, когда коннозаводчик, начав деятельность почти без средств, становился миллионером благодаря своей коннозаводской работе. Первым, кого коннозаводство обогатило, был бедный сосед В. П. Воейкова И. Д. Ознобишин. Правда, тогда был крепостной, рабский труд, но зато и орловские лошади, или, как говорил В. И. Коптев, шишкинские сокровища, покупались ценою сокровищ. Вторым составил себе состояние на лошадях П. А. Дубовицкий, третьим стал Я. И. Бутович.

В. И. Коптев благодарно вспоминал меры царского правительства, направленные на покупку в казну Хреновского завода: «Благотворная помощь правительства <…> как ковчег Ноя, всегда да сохранится». А за что можно похвалить современное правительство? Ведь идет распродажа племенных предприятий, даже базовых для существования орловской породы! «Всякое время имеет своих завоевателей и временщиков, так и в гиппическом мире», – писал В. И. Коптев в середине XIX века. И, говоря о проекте уничтожения казенных заводов, он увещевал современников: «Казенные рассадники – это основные животворные корни, питающие древо коннозаводства Российской Империи. <…> У нас в России ни один завод не переживал двух поколений владельцев, кроме завода гр. Шереметева, но и тот уничтожился».

Период 1870–90-х годов Я. И. Бутович называл «временем упадка, сумерками талантов, когда орловская порода едва не погибла от невежества и метизации». Это напоминает нынешние времена. Но если раньше замечательные орловские лошади могли раствориться в море разнобоя и полукровности, то сегодня – в луже. Некоторые современные коннозаводчики, работающие в отрасли недавно, считают, что достаточно видеть два-три восходящих поколения, чтобы получить выдающийся результат и прослыть знатоком заводской работы. О более глубоком изучении генеалогии они даже не помышляют. Но хорошие плоды приносит отнюдь не честолюбие. Селекционная работа – дело длительное. Ей надо посвятить всю жизнь, постоянно работать с восходящими родословными до пятого-шестого колена, и тогда можно достигнуть средневысокой резвости в массе приплода, а также изредка, как вознаграждение за целенаправленные усилия, получить замечательных лошадей. Кстати говоря, читатели воспоминаний Я. И. Бутовича могли обратить внимание, что большинство составленных им родословных охватывает примерно шесть восходящих поколений, нередко и больше. Потому что все эти поколения были равноценны в его глазах для повседневной работы, они словно воспроизводили и повторяли первоначальный полуторавековой замысел, возникший еще при создании орловской породы.

Не очень-то, наверное, и страшно было, как думается теперь, что до революции ядром породы были лошади второклассных заводов, потому что они давали «себе подобных, обычно правильных и дельных служилых лошадей». После советского периода, с господством крупных, базовых для породы заводов, с возникшими там внутризаводскими типами, опять второклассные частные заводы претендуют на роль хранителей ядра породы. Но кто из них дальше от «идеала русской лошадиной натуры»? Вспомним слова первого историка породы В. И. Коптева, который характеризовал этот идеал – «коня сильного, безответного, недоступного усталости <…> из-под серебряной шерсти сквозит черная кожа аравийского коня звездами, яблоками и рублями». Кто же в итоге первым «придет молодецки к цели»?

В журнале «Коневодство и конный спорт», в январском номере за 2012 год, была опубликована научная статья о современных маточных семействах орловской породы. Процитируем вывод: «…говорить об отсутствии генетического разнообразия в породе нет оснований». Какое бы это было спокойствие, утешение сродни счастью, если бы мы увидели, что ошибаемся, и согласились бы с этим выводом! Но видится совсем другое. Прежде всего, исчезновение заводских типов вовсе не означает, что явилось разнообразие. И формальное присутствие в родословных различных имен (помимо довлеющей над породой крови жеребца Пиона) вовсе не означает, что такое давление с пользой преодолено. Наличие разных имен в родословной не гарантия того, что суть самой родословной не состоит в ее близости к 7/8 орловской кровности. Эту долю еще преодолеть надо с немалыми трудами! Появился и утвердился всего лишь разнобой, вызванный неизбежным шатанием невежественной мысли. Повторим, что нам после всего произошедшего с Пермским заводом было бы утешительно думать, что мы не правы. Мы хотели бы пожелать тем коннозаводчикам и предприятиям, которые устояли и приспособились к новому общественному строю, осмысленной работы на выбранном пути. К сожалению, пока наши выводы печальны. Беднокостные лошадки, с небольшой массой, ростом невеликие – вот каким нам видится сегодня будущее породы. Вот тебе, бабушка, и новый русский рысак! Трудно представить его на «легкой езде в тяжелых дрожках», потому что он их даже с места не сдвинет. Как за шесть-семь поколений от Сметанки или за три-четыре от Барса порода была создана за 40–50 лет, так может все и кончиться. Примерами тому служат судьбы заводов времени «сумерек талантов». Скажем, завод А. Б. Казакова: его славные серые Полканы, пройдя через руки всего лишь трех хозяев за четверть века (а это два поколения лошадей, полностью проявивших себя в потомстве, то есть всего пять-шесть поколений), стали «просты и малопородны», как пишет Бутович. Есть и другие примеры заметных изменений в породе за небольшие сроки. «Выставка 1899 го да была интереснее выставки 1910 года», – ссылается Я. И. Бутович на оценки коннозаводчиков в книге «Мои Полканы и Лебеди». Речь идет о заводской работе перед началом массовой метизации орловских заводов и после нее. Бутович цитирует замечания барона Врангеля, который имел возможность сопоставлять типы лошадей за несколько десятков лет, и его только охотниковский жеребец Ветер-Буйный примирил с результатами русской коннозаводской работы на исходе XIX века.

И разведут люди руками, не видя больше различий между доморощенным рысаком и заморским. И спросят, как же так вышло, что Россия потеряла свою национальную породу, что мы оказались на селекционной обочине. Мы зависим теперь от чужого великодушия, словно в нашем отечестве случилась война. Орловец только тем и отличался от всех прочих рысаков, что он был «красивый собою и нарядный ездою». Среди них и сейчас родятся Полканы и Лебеди. Но вот о нарядной езде уже более ста лет никто и не вспоминает. Американская запряжка быстро стала основной при появлении тотализатора и заморских рысаков на наших ипподромах. А гитовая американская дистанция еще в советское время стала главной при испытаниях.

Чтобы в заводской работе не утратить самостоятельности, нужна не только решимость, полезно сравнивать свои представления о наилучшем рысаке с представлениями выдающихся коннозаводчиков прошлых времен. В этой книге как раз и идет речь об идеалах и устремлениях селекционеров рубежа XIX–XX веков. Коннозаводские идеи прошлого почти забыты сегодня, хотя в прежние времена публиковались многочисленные работы на эту тему. Ко многим из этих изданий отсылает читателя Я. И. Бутович.

Возможно, пора систематизировать издание книг, посвященных русскому коннозаводству. Перечислим книги, забытые и не очень, и рукописи, до сих пор не выходившие в свет, но еще не утерянные. Существуют две группы коннозаводских таблиц, своего рода основных селекционных элементов. Первая всем известна, опубликована и не так давно переиздана, в книге В. О. Витта «Орловская рысистая порода в историческом развитии ее линий». Вторая – это неизданные таблицы Д. Ф. Доброчасова (их сведения кончаются 1970-ми годами). Целью автора было показать на материале родословных современных ему орловцев, насколько орловский рысак близок к Полкану 3-му.

Где-то должна существовать рукопись Я. И. Бутовича об академике живописи Н. Е. Сверчкове. Возможно, есть его работа о кожинском Потешном, во всяком случае, в «Архиве…» он пишет о своих планах приступить к «этой приятной для себя работе». Сравнительно недавно нашлись рукописи его монографий о Крутом 2-м, Удалом и Добродее. В 1922 году Я. И. Бутович издал на правах рукописи «Каталог художественных произведений моего собрания», этот каталог можно переиздать. В 1920-е годы он, возможно, опубликовал для студентов Петровской академии и зоотехнического института таблицы Петушкова рода, так как сообщает:

«…они просили меня составить для них такие таблицы, ибо лицам, только начинающим изучать генеалогию орловского рысака, весьма трудно разобраться во всех этих Бычках и Петушках». Не опубликована и пока неизвестно где находится его рукопись по истории завода Г. А. Афанасьева.

Только однажды, в позапрошлом веке, были изданы книги В. И. Коптева «Материалы для истории русского коннозаводства», П. А. Дубовицкого «Взгляд на рысистое отделение Хреновского завода», И. К. Мердера (редактора «Журнала коннозаводства») «Сборник сведений о торговле лошадьми и перечень конских заводов в России», а также «Воспоминания» Д. Д. Оболенского, «Клочки воспоминаний» А. А. Стаховича, «Основы коннозаводства» В. Е. Оболенского с рассказами о Дубровском заводе. Не опубликована до сих пор, насколько нам известно, рукопись профессора М. И. Придорогина «Дубровский завод».

Еще одна мысль часто приходит в голову. «Если работа наша не будет приносить пользы людям, то напрасны все наши усилия», – считал Я. И. Бутович, говоря о влиянии культурного коннозаводства на пользовательное, крестьянское. В его время такая мысль придавала силы и помогала заниматься любимым делом. Чем воодушевиться современному российскому коннозаводчику?

Многие, в том числе и работники отрасли, считают орловского рысака всего лишь музейным экспонатом: его нужно чтить как часть нашей истории, культуры и славы, но у него всё в прошлом. А ведь во многих странах мира коннозаводство и поныне остается живым делом, оно развивается и процветает, это самая сложная, полезная и красивая отрасль сельского хозяйства. Таким коннозаводство вполне может быть и в России.

Андрей Соколов, заслуженный работник сельского хозяйства РФ Сергей Бородулин, журналист 

Введение

 Сделать закладку на этом месте книги

De cours en cours le flambeau des generations se rallume[1].

Прежде чем приступить к описанию тех рысистых заводов, которые я видел, считаю необходимым сказать несколько слов. Мне пришлось посетить и осмотреть, помимо чистокровных верховых и тяжеловозных заводов, около ста рысистых заводов, причем 82 из них я намереваюсь описать в этой книге. Вот список заводов (по именам их владельцев), составленный в алфавитном порядке:

Аркас Н. Н.

Афанасьев И. Г.

Бабёнышев Н. И.

Бутович Г. Н.

Бутович В. И.

Бутович И. И.

Бутович Я. И.

Вельяминов Г. Н.

Воейкова М. В.

Воронцов-Дашков И. И.

Вяземский Л. Д.

Голицына А. С.

Горвиц М. А. (наследники)

Горшков А. И.

великий князь Дмитрий Константинович

Елисеев Г. Г.

Живаго С. В.

Значко-Яворский П. А.

Казаков И. И.

Карузо С. Г.

Коноплин Н. М.

Красовский В. А.

Красовский П. А.

Кривцов А. Н.

Кулешова О. П.

Куприянова Ю. Д.

Курлин И. Г.

Лейхтенбергский Г. М.

Лёвшин Д. Д.

Ливенцов В. И.

Лодыженский Ф. И.

Малютин Н. П.

Марков П. В.

Мекк Н. К.

Мещерская Е. П.

Микулин В. П.

Москалёв С.

Новосильцов А. Ю.

Орлов Ал. Н.

Офросимов А. П.

Павлов Н. А.

Перепёлкина А. М.

Петров В.

Петрово-Соловово М. Г. (наследники)

великий князь Пётр Николаевич

Писарева В. Н.

Платонов К. И.

Позняков П. С.

Понизовкин Н. А.

Ралли П. С.

Расторгуев Д. А.

Рибопьер Г. И.

Родзевич Н. И.

Ропп А. Н.

Ртищев Н. А.

Руссо Л. А.

Рымарев А. И.

Савельев Ю. К.

Салтыков В. Н.

Секерин И. И.

Семиградов М. Ф.

Смирнов В. П.

Соловьёв Н. М.

Стахович А. А.

Сухотин М. Я.

Телегин Н. В.

Терещенко А. Н.

Терещенко К. С.

Терещенко Ф. А. (наследники)

Толстая А. Ф.

Толстой А. Л.

Устинова Н. Н.

Хомяков А. С.

Хреновской государственный завод

Хрущов Н. В.

Цевловский Н. А.

Шереметев В. Ф.

Шибаев Н. С.

Шишкин А. К.

Щербинский Д. С.

(наследники)

Щёкин А. А.

Якунин А. В.

Прежде всего должен сказать, что описывать заводы я буду отнюдь не в алфавитном порядке, а по другому принципу. Сначала опишу заводы юга России, где провел свое детство и юность. Тогда я совершил первые поездки по заводам и об этих впечатлениях и буду говорить. Нередко я предпринимал маршрутные поездки, например Хреновая – Чесменка – Поды – Хлебное, и об этих заводах я расскажу в том порядке, в каком я их посетил. Были случаи, когда я осматривал в одну поездку целое гнездо заводов, объединенных общей кровью. Тогда порядок описания будет иной: первоначально я опишу старейший из заводов такого гнезда, а затем те, которые от него пошли или же сильно заимствовали у него крови. Так будет по отношению к елецким заводам Стаховича, Красовских и Хрущова – группе заводов, которую прежние коннозаводчики и охотники так метко называли «Елецкой академией».

Давая описание каждого отдельного завода, я буду неизменно останавливаться прежде всего на личности самого коннозаводчика: постараюсь нарисовать его портрет, дам характеристику его коннозаводской и спортивной деятельности, приведу некоторые анекдоты из его жизни, если таковые имеют связь с лошадьми, – словом, буду стремиться воссоздать живой образ этого лица. Затем, насколько мне позволит память, буду приводить сведения о самом заводе, то есть о постройках имения, в котором завод находился, угодьях, способах кормления, тренировке, продаже молодняка и т. п.

Особое внимание я уделю истории каждого завода и его генеалогическому составу. Этому я, как генеалог, придаю особое значение, ибо каждый завод жил тогда не одно десятилетие и, покуда он жил, видоизменялось его генеалогическое лицо. Эти изменения вполне естественны, понятны и являются непременным условием существования каждого завода. Для нас, генеалогов, каждый завод является до некоторой степени открытой книгой, в которую каждое новое поколение вписало свою страницу.

Осмотрев почти сотню рысистых заводов России, я видел в них как лучших орловских производителей своего времени, так и лучших маток. Поэтому с особой тщательностью я буду описывать свои впечатления об отдельных знаменитых лошадях, помня, что имена их принадлежат истории и в будущем эти имена чаще всего станут повторяться в родословных, а зна чит, привлекать к себе наибольшее внимание. Хотя я редко вел записки, осматривая тот или иной завод, однако при описании знаменитых лошадей я вполне могу положиться на свою память, так как в свое время обратил особое внимание на их формы, тип и особенности.

Попутно я дам всевозможные другие сведения и нарисую различные бытовые картины, по мере того как они будут возникать в моей памяти, и укажу на круг лиц, связанных с тем или иным заводом. Они подчас имели весьма большое влияние на жизнь отдельных заводов, потому я присваиваю им наименование «друзья завода». Так, например, вокруг Ф. Н. Измайлова в Дубровском заводе группировалось четыре человека: Скаржинский, Карузо, Бутович и Кондзеровский. Измайлов с ними постоянно совещался и часто проводил в жизнь их указания. Такой круг друзей был у каждого знаменитого коннозаводчика, и я думаю, что читателю будет интересно узнать имена людей, так или иначе влиявших на судьбы знаменитых заводов.

Наконец, мне следует объяснить, почему я описываю свой собственный завод и даю краткий очерк его развития и жизни. Пусть не подумает читатель, что в этом случае мною руководит тщеславие, желание поговорить о себе и своих успехах. Отнюдь нет. Это чувство сейчас, когда я пишу свои воспоминания в трагической обстановке, которую все мы, русские люди, переживаем, нам и непонятно, и совершенно чуждо! Не тем заняты тепе


убрать рекламу






рь мысли, не о том болит душа, не тем переполнены сердце и ум русского человека! Если я все же буду описывать свой завод и отмечу лучших лошадей, в нем родившихся, то сделаю это, лишь исполняя обязанность, которая лежит на мне, как на генеалоге и историке коннозаводства. Я чувствую, что должен написать воспоминания о моих лошадях, ибо и они сыграли свою роль в рысистом коннозаводстве.

Более четверти века занимаясь изучением истории коннозаводства, я всегда скорбел о том, как мало материалов документального характера оставили после себя наши коннозаводчики. Достаточно сказать, что мемуары, которые я сейчас пишу, пока что единственные во всей нашей литературе и других, написанных кем-либо из коннозаводчиков, не существует. Точно так же в периодической печати почти нет статей и заметок исторического характера о прежних деятелях коннозаводства и о лошадях, и если бы не труды В. И. Коптева, то прошлое нашего рысистого коннозаводства покрылось бы мраком неизвестности. Как часто, проводя время за чтением заводских книг и других источников коннозаводского характера и смакуя состав того или иного знаменитого рысистого завода, я сожалел о том, что ни Дубовицкий, ни Кожин, ни Казаков, ни Воейков, ни кто другой не оставили нам если не мемуаров, то хотя бы заметок и записей о своих знаменитых лошадях. Какой исключительный, совершенно особенный, прямо-таки непередаваемый интерес представляли бы такие записки, сделанные хотя бы покойным «ловцом человеческих сердец» и знаменитым коннозаводчиком А. А. Болдаревым! Из них мы узнали бы, как он ценил таких великих маток, как Гильдянка, Горностайка, Грузинка, Козявка, Косатка, Кривая, Награда, Машистая, Самка, Чародейка и др., которые все были у него в заводе. Нужно ли напоминать читателю, что Гильдянка – мать роговского Степенного, Горностайка хреновская – родная бабка кожинского Потешного! Козявка дала Добрыню, а стало быть, она бабка Ночки 2-й и многих других знаменитых рысаков. Косатка – мать Визапура 3-го, Кривая – мать Непобедимого 2-го, Визапура 2-го и Отрада. Награда – мать Полкана 6-го! Машистая – мать знаменитой Буянки, а стало быть, бабка Азартной, Молодецкого, Арабки и Буянки 2-й, от которой в прямой женской линии произошли Громадный и Горыныч. Самка – мать знаменитой Славы и бабка Прелестницы, Догоняихи и Волшебника. Наконец, Чародейка – мать болдаревского Чародея. Все это исторические имена! Приведя их здесь, я не могу лишний раз не воскликнуть: какое у орловской породы славное прошлое!.. Вот о каких поистине великих и исторических лошадях мог написать свои воспоминания Аркадий Африканович Болдарев. В то время, когда он жил и творил, он не знал и не мог, конечно, предвидеть, какую исключительную роль сыграют в истории рысистого коннозаводства все эти крови. А они словно сговорились не выпускать нас из волшебного круга своего обаяния и доныне согревают и утешают наши охотничьи сердца.

Сожалея о том, что ни Болдарев, ни кто другой из знаменитых коннозаводчиков прежнего времени не оставили нам своих мемуаров, я полагаю, что эти воспоминания о коннозаводчиках и выдающихся лошадях современной мне эпохи представят в будущем известный интерес и не без пользы для дела будут прочитаны охотниками и любителями лошадей.

Пройдут года, десятки лет, столетия, сменится не одно поколение орловских рысаков, народятся и прославятся новые линии и новые имена. И тогда мои мемуары в руках будущего историка породы, быть может, явятся ключом к разгадке качеств некоторых великих лошадей будущего.

Завод И. И. бутовича

 Сделать закладку на этом месте книги

Начну свое повествование с описания завода моего покойного отца Ивана Ильича Бутовича. Коннозаводчиком в настоящем смысле этого слова он, собственно, никогда не был. Нельзя также назвать его и любителем лошади. Единственно, что отец любил в этом деле – хороших выездных лошадей и резвую езду, и его деревенская разъездная конюшня всегда комплектовалась лучшими на юге России рысистыми лошадьми. Отец знал толк в лошадях, ибо мой дед Илья Алексеевич имел хороший завод полукровных лошадей и отец с детства видел их. Этим объясняется его верный глаз на лошадь – он сам всегда покупал разъездных лошадей и редко ошибался. Не только мой дед, но и прадед был коннозаводчиком и любителем лошади. Сведения о заводах моего деда и прадеда можно найти в первых коннозаводских изданиях. По заводу деда могу привести следующую интересную справку: в приложении к четвертому номеру «Журнала коннозаводства» за 1856 год имеется прибавление статистического характера, озаглавленное «Разныя сведения, сообщенные владельцами при доставлении помещенных выше описей о заводах». На странице сорок первой там значится: «Бутовича кол. ас. (коллежского асессора) Ильи Алексеевича в 50-ти верстах от Переяслава. Лошади принадлежат к сорту упряжных и для легкой кавалерии, породы датской с английской, зимой содержатся на сене и соломе». Как видно из этой справки, лошади были двух наиболее распространенных в начале прошлого столетия пород, и достались они деду от его отца – моего прадеда. Как сельский хозяин, отец, конечно, любил лошадь, но не был лошадником, а потому невольно возникает вопрос: почему отец завел рысистый завод, когда ему было уже 45 лет и жизнь его уже вполне сложилась? Ответ на этот вопрос весьма прост: отец обладал громадным состоянием – в Касперовке у него было 13 480 десятин земли, в другом имении, Бежбайраках, 5 тысяч десятин, да еще около 20 тысяч он арендовал. Эти цифры дают понятие о громадном состоянии отца, который считался одним из богатейших помещиков юга России. Стоит ли удивляться, что частенько соседи спрашивали его: «Почему вы, Иван Ильич, при ваших средствах, не заведете рысистый завод?» Отец всегда отвечал, что он это дело недостаточно знает и любит.

В 1884 году в Касперовку, где постоянно проживал отец, на жительство переехал брат моей матери А. Е. Сонцов, екатеринославский помещик и страстный любитель лошади. Он был приглашен отцом помогать ему вести наше громадное хозяйство и прожил у нас пять лет – до тех пор, пока не окончил свое образование мой брат Владимир, который и стал помощником отца. Дядя скучал без лошадей и стал просить отца завести завод. «Охотно заведу рысистых лошадей, – отвечал ему отец, – однако при непременном условии, чтобы ты сам вел это дело и за него отвечал, так как я в нем ничего не понимаю». Итак, было решено основать в Касперовке рысистый завод и отец сделался коннозаводчиком.

Так как отец был очень широкий человек и любил все делать хорошо, то он потребовал от дяди, чтобы материал был куплен первоклассный и чтобы на покупку денег не жалели. Дядя хорошо знал борисовский завод, где часто бывал, живя в Екатеринославской губернии, неподалеку от этого завода, и так как ему был дан карт-бланш, то он и остановился на мысли купить весь племенной или, как тогда говорили, заводской состав именно у Борисовских. В то время борисовский завод не только был в зените славы, но считался едва ли не лучшим в России. Это было известно отцу, и мысль дяди он вполне одобрил. Дядя купил у Борисовских десять заводских маток по 1500 рублей за голову, то есть уплатил очень высокую цену, а в качестве заводского жеребца получил за 3500 рублей Злодея, который состоял производителем в этом знаменитом заводе. Кроме того, дяде был дан из числа непродажных второй жеребец – Рыцарь, которому тогда было два года. За Рыцаря уплатили 2000 рублей, а за всех лошадей – 20 500 рублей, сумму по тем временам очень значительную. Таким образом, Борисовские дали дяде первоклассный материал, лучший, который только имели. Отец, как он мне сам потом говорил, был вполне удовлетворен купленными лошадьми, и вновь основанный завод получил наименование Касперо-Николаевского. Он начал функционировать с осени 1885 года. Так мой отец стал коннозаводчиком. Спортсменом он, конечно, никогда не был и, кажется, даже ни разу в своей жизни не бывал на бегах. Коннозаводское дело он понимал как необходимость ежегодно приплачивать известную сумму на содержание завода, зато он имел великолепных выездных лошадей собственного завода, дарил своим родным, а иногда и нужным людям рысаков, не прочь был хвастнуть в разговоре с соседями, что у него в заводе лучшие крови – борисовские, да два раза в год, в день своих именин и именин моей матушки, присутствовал в манеже на парадной выводке. Тогда к отцу съезжались все соседи и губернские власти, в манеже во время выводки гремела музыка и шампанское лилось рекой. Отец, мать, вся наша семья и гости сидели в ложе, а рысаки один за другим показывались на выводке, взвивались на дыбы, фыркали, злились и затем становились в позы. Бичи нарядчика и наездника немилосердно хлопали, знаменитый Чапо-Тапо (Чеповский) в каком-то необыкновенном казакине распоряжался выводкой. Конюхи, конечно, были одеты с иголочки, в новую форму, и все было красиво, парадно и оживленно. Вот как понимал свою коннозаводскую деятельность мой отец: для него это было развлечение, забава, а не дело.

Итак, завод отца был основан в 1885 году близ Касперо-Николаевки, которая вся принадлежала отцу и была построена на его земле. Касперовка Херсонской губернии находилась в 50 верстах от города Николаева и в 25 верстах от станции Доброе, ныне Явкино, Харьковско-Николаевской железной дороги. Постройки завода были сделаны по плану отца, который, кстати сказать, очень любил строительство и всю свою жизнь что-нибудь да строил. Я также наследовал, к несчастью, эту пагубную страсть и извел на нее немало денег.

В заводе отца имелись лазарет, манеж, ложи, конюшня производителей, предманежник, две ставочные конюшни, жеребятник, маточная, открытый варок, пригон и варок маток. Все эти постройки были сооружены из пиленого гладкого камня, из которого так часто строят в Херсонской губернии, крыты железом и внутри не только удобно, но даже роскошно отделаны.

Я уже упомянул, что в Касперовке было 13 480 десятин земли, так что завод был вполне, вернее, свыше всякой меры обеспечен угодьями. Достаточно сказать, что при этом имении было 6 тысяч десятин заливных лугов, или плавней, как говорят на юге; в имении протекали три реки, из которых Грамаклея и Ингулец текли среди особенно живописных берегов и извивались тонкими серебристыми змейками по роскошным зеленеющим плавням. Словом, в этом обширном и богатейшем имении юга России земли было сколько угодно и в этом отношении завод был поставлен в самые лучшие условия, которые только можно себе представить.

Переходя к вопросу о том, как кормились лошади в отцовском заводе, я должен сказать, что здесь надо резко разграничить две стадии жизни завода. При дяде, то есть в первые годы, царили борисовские порядки. Их ввел дядя, а поддерживали наездник Загумённый и старик-маточник, которые прибыли от Борисовских в Касперовку вместе с лошадьми и остались здесь служить. Тогда лошадей кормили по борисовским нормам, ничего для них не жалели, правильно их воспитывали, вовремя заезжали и тренировали, для чего за церковью был разбит полутораверстный беговой круг. Были сбруи, беговые дрожки, нужное число конюшенной прислуги и пр. Словом, при дяде завод велся образцово и завоевал на юге весьма большое имя. Такое ведение не могло не сказаться на качестве лошадей, и о них заговорили с уважением, в завод стали приезжать не только барышники, но и видные коннозаводчики. Тогда же родились и лучшие лошади отцовского завода, в том числе те, которые в начале 1890-х годов появились на ипподромах.

Когда дядя уехал в свое екатеринославское имение и отцу стал помогать в хозяйстве мой брат Владимир, он получил в полное и бесконтрольное управление и рысистый завод. Брат всю свою жизнь был страстным охотником до лошадей, но, к несчастью, мелочным, скупым и недостаточно широким человеком. При нем ушли борисовские служащие, он стал экономить на кормах, инвентаре и конской прислуге. За десять лет его управления завод превратился в сборище дешевых упряжных лошадей. Загумённого сменил наездник Вековской, ибо он согласился служить за меньшую плату; затем самого Вековского сменил наездник еще подешевле, хромоногий Фрол. И так во всем. Естественно, это весьма скоро отразилось на заводе: пали лучшие борисовские кобылы, многие замечательные молодые кобылки не прошли должной тренировки и так и были пущены в завод. Словом, и кормление, и уход, и воспитание, и тренировка в этот второй период жизни завода были безобразны – стоит ли удивляться, что завод в конце концов погиб. Так обстояло дело до 1900 года, когда жалкие остатки завода унаследовал я.

Теперь будет интересно перейти к генеалогической картине. По мысли дяди и тех опытных лиц (прежде всего Молоцкого, брата знаменитого коннозаводчика), которые давали ему советы, основным производителем должен был стать вороной жеребец Злодей, рожденный в 1876 году в заводе Борисовских от Гранита и Злодейки, а затем вороной жеребец Рыцарь, рожденный в 1883 году в том же заводе от Варвара и Разбойницы. Посмотрим, что представляли собой эти жеребцы, как они были использованы и что дали.

Злодей был вороной масти, имел большую звезду во лбу и три, а может, и все четыре ноги по путовый сустав белые. Он был четырех вершков росту и необыкновенно хорош по себе. Отличительными чертами этой лошади были длина при превосходной линии верха, глубина и низость на ноге. Ноги Злодея были очень костисты, образцовой постановки и при этом сухи. Голова очень хороша, шея имела красивый выход. Грива тонка и коротка, а хвост обилен волосом. Это была во всех отношениях превосходная лошадь, орловский рысак в настоящем смысле этого слова. Его очень метко назвали, так как он был невероятно зол и строг. Глаз его частенько горел зловещим огнем, и войти к нему в денник не всегда было безопасно. У Борисовских Злодей отбился в молодости от рук и только потому не появился на бегу; дядя рассказывал мне, что у Борисовских утверждали, будто Злодей был необыкновенно резов и потому его оставили в заводе производителем.

Если мы обратимся теперь к происхождению Злодея, то увидим, что он был не только чистопородный жеребец, но и совершеннейший аристократ. Его отец – знаменитый толевский Гранит. Злодей был вовсе не похож на своего отца, совсем в другом типе. Я считаю, что своим обликом он вышел отчасти в дивовских (подовских), а отчасти в дубовицких лошадей. Однако строптивый характер и строгость он, несомненно, наследовал через отца Гранита от своего деда – знаменитого белого Добрыни, который уже в два года отбился от рук. Об этом весьма подробно и интересно, описывая завод графа К. К. Толя, сообщал в начале 1880-х годов владимирский коннозаводчик В. Курута. Мать Злодея, кобыла Злодейка, родилась в известном заводе А. И. Колемина, где было сосредоточено столько замечательных и высокопородных лошадей. Она была дочерью Уноса, что от подовского Ворона, и Злодейки завода Дубовицкого от знаменитого Горюна. Интересно отметить, что мать Злодея происходила по прямой женской линии от знаменитой шишкинской Купчихи, матери призовых Змейки, белого Друга, а равно и других весьма интересных лошадей, родившихся в Дядьковском заводе И. Н. Дубовицкого. Таким образом, по женской линии Злодей происходил из выдающейся женской семьи, а это всегда крайне важно для производителя. Отметим еще, что родная бабка Злодея была родной сестрой белого Друга, одной из лучших лошадей своего времени. Столь исключительное происхождение, выдающиеся формы, красота и хотя не проявленная, но несомненная резвость дали Злодею возможность остаться производителем в заводе Борисовских в то время, когда в нем были такие исторические производители, как Гранит графа Толя, Варвар, Памятник, воронинский Дружок, Летун 4-й и Подарок 2-й.

Оставив Злодея у себя в заводе, Борисовские, конечно, не ошиблись: Злодей дал превосходных лошадей, а две-три его дочери оказались замечательными матками. Достаточно вспомнить Сварливую, давшую пять призовых лошадей, в том числе безминутного Сеула 2.29,6 и Суету 2.22,1. Суета в свою очередь оказалась прекрасной заводской маткой. Некоторые дочери Злодея, поступившие от Борисовских в другие заводы, также дали удачный приплод. Назовем лишь вороную кобылу Сатиру (р. 1886 г.), оставившую в маленьком заводе, куда поступила, пять призовых лошадей, в том числе двух безминутных – Сапфиру 2.24,4 и Стрелу 2.28,3.

Дядя давал Злодею лучших кобыл. К сожалению, отец в то время категорически противился отправке лошадей на бега, говоря, что заниматься призовым делом он не станет, так как все, кто им занимался, в конце концов разорились. Таково в ту пору было убеждение многих, и потому дети Злодея не появились на бегах. Дядя мне говорил, что Злодей давал замечательных по себе и очень резвых лошадей. Его детей приезжие барышники отрывали, что называется, с руками и платили за них большие деньги. Двое сыновей Злодея были проданы румынскому богачу Катарушу за 6 тысяч рублей, а потом эту пару, уже съезженную у харьковского барышника Портаненко, приобрел королевский двор Румынии.

Когда брат Владимир вступил в управление заводом, он стал давать Рыцарю, которого считал великой лошадью, всех лучших маток, а Злодей получал козловских кобыл и полукровок. Действуя так, брат думал получить от Рыцаря призовых лошадей, а от Злодея – хорошие городские пары. Это был коммерческий расчет, и он оправдался в том отношении, что Злодей от всяких кобыл давал превосходных городских лошадей, но по охоте и для коннозаводства эта замечательная лошадь была погублена. Нет никакого сомнения в том, что Злодей дал бы лошадей более резвых, чем Рыцарь, и остается лишь пожалеть, что брат допустил такую ошибку. Злодей как производитель ценного рысистого материала был безвозвратно погублен. Во всех отношениях этот сын толевского Гранита был из ряда вон выходящей орловской лошадью, какие ныне встречаются, к сожалению, все реже и реже.

Рыцарь был также вороной масти, но крупнее Злодея – в нем было вершков пять росту. Никаких примет у Рыцаря не было. Он был необыкновенно густ, капитален, широк и делен. При большом росте и большой массе – сух, а это довольно редкое явление для лошадей подобного чекана. У него была маленькая голова (в Прилепах имеется большой портрет Рыцаря кисти Репина-сына, где голова утрированно мала, в действительности она была больше), несколько мясистая, но с хорошим выходом шея, превосходная спина, как, впрочем, у всех борисовских лошадей, хороший окорок и такие же передние и задние ноги. На этой лошади, с моей точки зрения, было чересчур много мяса, но в то время это ставили в особую заслугу. Отличительной чертой Рыцаря была его необыкновенная ширина: он так широко стоял передом, что между его передними ногами можно было пролезть. При этом он был чуть косолап. В то время шириной постанова ног увлекались чрезмерно и Рыцаря считали выдающейся лошадью: думали, что в таком постанове кроется резвость и страшная сила. Разумеется, это ошибочно. По типу Рыцарь более всего приближался к улучшенному голландскому рысаку, потому что имел хорошую спину и не был сырым. Такое изменение типа следует отнести отчасти к местности, в которой он родился. Сухой климат и меловая подпочва Екатеринославской губернии способствовали тому, что борисовские лошади стали суше и несколько отошли от типа своих предков, которые, особенно лошади Молоцкого, были сыры, тяжелы и отчасти грубы. Рыцарь был лошадью не моего романа, но я должен признать, что он был по-своему выдающимся жеребцом и у него было много поклонников.

Рыцарь был сыном колюбакинского Варвара, одной из лучших и резвейших лошадей своего времени. Мать Рыцаря, вороная кобыла Разбойница, была внучкой Велизария, прославившего завод Молоцкого, и Разгулы от Молодецкого завода князя Черкасского. Молодецкий – сын знаменитого болдаревского Чародея и сапожниковской Радости, одной из лучших маток сначала в заводе Колюбакина, потом у Борисовских. И Молодецкий, и Радость выигрывали, причем последняя была дочерью знаменитого серого Кролика завода графа Соллогуба. Этого Кролика принято называть сапожниковским, так как в цветах охотника Сапожникова прошла вся блестящая беговая карьера этой выдающейся лошади. Кролик оставил небольшой приплод, так как погиб во время пожара в заводе Сапожникова, пробыв там всего один случной сезон. Заводская деятельность кобылы Радости показала, каких детей мог бы дать Кролик и насколько большой ущерб нанесла его преждевременная гибель орловской рысистой породе в целом. Не только у Колюбакина, но и у Борисовских Радость считалась едва ли не лучшей заводской маткой. Она стала матерью Ратника, выигравшего международный приз в Париже в 1878 году, Разгулы и Радуги. В прямом потомстве этих двух кобыл такие известные лошади, как рекордист Радушный, Радужная (Щёкина), Радуга 2-я, Рыцарь, Разлука, Розалия, Рьяная, Стуколка и др. Нечего и говорить, что дочери и внучки Разгулы и Радуги оказались замечательными заводскими матками.

Итак, мы видели, что Рыцарь был лошадью очень высокого происхождения. Не удивительно, что он дал призовое потомство. Был ли резов сам Рыцарь? Вот вопрос, на который интересно ответить. Он пришел в Касперовку, когда ему было три года, и пришел со славой резвейшей лошади. Здесь я должен сделать оговорку: я уже написал, что Рыцарь был куплен у господ Борисовских в 1885 году, а в «Заводской книге русских рысаков» сказано, что он продан отцу в 1886 году. В действительности дело было так. В 1885-м дядя приехал в завод Борисовских. Рыцарю тогда минуло два года, он считался лучшим жеребцом в ставке, был непродажен и как раз в это время болел мытом в самой тяжелой форме, так что опасались даже за его жизнь. По совету наездника Загумённого дядя стал торговать Рыцаря, но Борисовские наотрез отказались продать жеребца, говоря, что после призовой карьеры он пойдет в завод. После того как дядя сделал крупную покупку, Борисовские, которые знали о средствах моего отца, учли возможность будущих крупных продаж и уступили Рыцаря. Дядя говорил мне, что он шел на явный риск, покупая эту лошадь, так как было мало надежды, что Рыцарь выздоровеет. А Борисовские уступили лошадь, боясь, что она погибнет. Рыцарь был в таком состоянии, что его нельзя было принять, и дядя оставил его на год при заводе Борисовских с тем, чтобы он там нес работу. Рыцарь был принят в завод отца только в 1886 году, что и отмечено в заводских книгах. Когда из завода отца к Борисовским приехал Загумённый, чтобы принять лошадь, Рыцаря не хотели отпускать и предложили отцу получить за него двойную цену – 4 тысячи рублей. Отец не согласился, и Загумённый привел Рыцаря в Касперовку. По рассказам этого наездника, Рыцарь ехал трехлетком так хорошо, что обещал стать выдающейся лошадью. Все соседи собрались его смотреть, и он на всех произвел очень сильное впечатление. Дядя рассказывал мне, что после выводки все отправились на ипподром, где Загумённый показал лошадь на езде. Тут Рыцарь произвел еще большее впечатление и окончательно покорил все сердца. Я, разумеется, не видел той езды, но впоследствии, когда подрос и стал постоянно бывать на конюшне, неоднократно наблюдал Рыцаря на езде. Он был резов и даже немолодым в дрожках делал четверти без больших секунд. Но насколько он был резов и каков мог быть его рекорд – навсегда останется неизвестным. Рыцарь ехал очень красиво: у него был длинный, низкий, ползучий ход, а сам он вытягивался прямо-таки в ниточку. Приняв во внимание его массу, картинную русскую запряжку и манеру вытягиваться на езде, нельзя не признать, что это должно было глубоко впечатлять зрителя.

Прежде чем перейти к заводской карьере Рыцаря, я должен сказать хотя бы несколько слов о том, какой популярностью пользовалась эта лошадь на юге России. Несомненно, начало такой популярности было положено заводом Борисовских, где Рыцаря предназначали в производители и откуда его с таким трудом в конце концов выпустили. В этот знаменитый завод съезжалось в течение года немало всякого народу, и многие, если не все, слышали о необычайной резвости Рыцаря и о том, что его продали отцу. Как водится в таких случаях, конюшенная прислуга мало-помалу превратила Рыцаря в знаменитость и втихомолку обвиняла администрацию завода в том, что она не сумела удержать такую лошадь. И барышники, и приезжие стали разносить эти слухи по городам и весям нашего обширного отечества, и там, где собирался лошадиный народ, – по чайным, трактирам и прочим местам – заговорили о Рыцаре. В 1889 году Борисовские сделали попытку купить у отца Рыцаря – письмо от них хранится в моем коннозаводском архиве. У нас в заводе это письмо показывали охотникам и покупателям. Отец не держал призовой конюшни и, оставляя ежегодно для своей езды двух-трех лошадей, всех прочих продавал. Покупателем первые семь лет был знаменитый харьковский барышник Портаненко, который снабжал весь юг России рысистыми лошадьми и был заинтересован в том, чтобы поддерживать распространившуюся славу Рыцаря. Так установилась популярность этой лошади. А когда начали бежать дети Рыцаря, то о нем заговорили решительно все охотники на юге. Лошадь торговали многие коннозаводчики, а А. В. Якунин, как он мне сам говорил, специально ездил смотреть Рыцаря и давал за него отцу 10 тысяч рублей. Это было после Херсонской окружной сельскохозяйственной выставки 1890 года, где были представлены все лучшие заводы Новороссии. На этой выставке группа детей Рыцаря получила высшую награду – большую серебряную медаль.

Позднее такой знаток лошади, как Измайлов, взял Рыцаря для Дубровского завода на два года в аренду. Дерфельден посылал под него в Дубровку одну из лучших хреновских кобыл. Некоторые херсонские коннозаводчики, например граф Стенбок-Фермор, присылали под него своих кобыл, и долгое время Рыцарь был одним из самых популярных и знаменитых жеребцов на юге. Когда он был арендован для Дубровского завода, лишь один Карузо был этим возмущен и открыто говорил, что Рыцарь по кровям абсолютно не подходит к дубровским маткам. И оказался совершенно прав. Известность Рыцаря была столь велика, что я продал его, когда ему было уже 20 лет, за крупные деньги Г. Г. Елисееву. Так Рыцарь вернулся под старость в тот завод, где когда-то родился. Если бы у нас существовала коннозаводская энциклопедия, то в ней Рыцарю было бы посвящено немало страниц. Лично я считаю, что Рыцарь во всех отношениях был ниже Злодея, а известность его в значительной мере была раздута. Тем не менее это была незаурядная рысистая лошадь.

Посмотрим теперь, что дал Рыцарь как производитель. В заводе отца он был очень широко использован и оставил много детей. Я видел многих из них и должен прямо сказать: Рыцарь давал то, что тогда метко называли «разнобой». Наряду с превосходными лошадьми от него получались и совершенно заурядные по себе. Кроме того, в его потомстве было много лошадей бесспинных и некоторые жеребцы – в кобыльем духе. У отца в заводе от Рыцаря было несколько весьма недурно бежавших лошадей, и, принимая во внимание то безобразное ведение завода, которое имело место при брате, надо сказать, что Рыцарь был способен давать призовых лошадей хорошего среднего класса. Его сын Красавчик (от Копилки) был в свое время резвейшей лошадью на ипподромах юга России. Красавчик победоносно прошел по южным ипподромам и в Курске, где он бежал с исключительным успехом, был продан за 7 тысяч рублей в Вену. Там он много выигрывал и стал в ряд резвейших рысаков. Хорошо также бежал густой, превосходный по себе караковый сын Рыцаря Боец (2.28,1), проданный затем в Швецию, где он поставил по льду рекорд на версту и долгое время оставался одним из самых популярных производителей. Краля, Придворный, Деловая и некоторые другие лошади, родившиеся в заводе отца от Рыцаря, также успешно бежали. В Дубровском заводе, где Рыцарь пробыл два сезона, он получил лучших маток, в том числе мать Хвалёного, но, хотя и дал резвых лошадей, не произвел ничего замечательного. Лучшими его детьми, родившимися в Дубровке, были Разбитная 2.22,5, Раздобытый 2.2,1, Размеренный 5.06,3, Роскошный 2.23,4, Румяная 2.31, Редкая 2.29, Речной 2.25,3. У Елисеева он дал классную Мими 2.21,6, Сеула 2.29,6, Брызгалку 2.31 и др. Всего от Рыцаря бежало 23 лошади, выигравшие свыше 60 тысяч рублей. Такова была заводская карьера Рыцаря, и я совершенно согласен с Карузо, что этот жеребец не подходил к дубровским маткам ни по породе, ни по типу. Я думаю, что если бы Рыцарь в свое время не был продан отцу, а прошел тренировку в заводе Борисовских и затем стал там производителем, то именно там он дал бы приплод значительно более высокого качества. К такому предположению меня приводят чисто теоретические соображения: при случке Рыцаря с борисовскими кобылами в родословных полученных лошадей повторялись бы не только имена отдельных знаменитых рысаков, но и комплексы их имен, что всегда приводило и приводит к хорошим результатам в рысистом коннозаводстве.

Таковы были два основных производителя в заводе моего отца. Кроме них заводское назначение за все время существования завода получили еще два жеребца других заводов, а именно Подарок и Туман. Впрочем, следует заметить, что в числе производителей были и некоторые жеребцы собственного завода, но так как они не оставили решительно никаких следов, то и говорить о них я не буду.

Подарок, белый жеребец, родился в заводе князя З. Г. Кугушева в 1877 году от Поспешного и Могучей. Подарок был куплен отцом у соседа-коннозаводчика Н. Н. Аркаса в 1888 году. Прожил этот жеребец недолго и следов в заводе не оставил. Но поскольку это была весьма интересная по себе лошадь, я все же скажу о ней несколько слов. Аркас решил продать Подарка отцу только потому, что сын Подарка серый Помпадур, родившийся в его заводе, был тоже очень хорош и уже тогда получил заводское назначение. Аркас так ценил Подарка, что за деньги продать его не соглашался никак, а получил в обмен на него от отца замечательную борисовскую кобылу Блонду (Гранит 2-й – Богатырка) и двухлетнюю кобылку Ненаглядную (Заветный – Негритянка) завода А. М. Козловского.

Подарок был замечательно хорош по себ


убрать рекламу






е. Это была крупная, дельная, широкая и высокопородная лошадь. Масти он был серебристо-белой, имел тонкий волос гривы и хвоста. По типу Подарок относился по преимуществу не к призовым рысакам, но это был старинный орловский рысак, в котором масса удачно сочеталась с гармонией форм и исключительной, чисто восточной породностью. В этом отношении Подарок заслуживал всяческого внимания, к тому же нельзя забывать, что в нем текла кровь Полкана 5-го. Я хорошо помню Подарка: при большой породности и такой же капитальности он был несколько сыроват и имел едва уловимый козинец, что иногда встречалось в потомстве Полкана 5-го. Подарок был очень интересного происхождения. Родился он, как я уже отмечал, в заводе князя Кугушева, состоявшем из лошадей завода А. Б. Казакова. Я считаю, что завод Кугушева был лучшим рысистым заводом, когда-либо существовавшим в Новороссии.

Подарок был результатом характерной кугушевской комбинации кровей: линия хреновского Летуна плюс линия Полкана 5-го. Иногда эта комбинация варьировалась добавлением линии хреновского Быстролёта через жеребца Барсика. И действительно, Подарок в прямой мужской линии через своего отца, куракинского Поспешного, шел от хреновских Летунов, а его мать была дочерью Павлина, сына Полкана 5-го, так что Подарок повторял эту известную генеалогам комбинацию кровей. Роль и значение Поспешного, Барсика и Павлина, бывших производителями в заводе Кугушева, я обозначу, когда буду говорить об этом заводе в целом. В Прилепах имеется портрет белого жеребца кисти Чиркина, выполненный в 1880 году. Этот портрет разыскал в Елисаветграде, где жила когда-то вдова князя Кугушева, управляющий Елисаветградской заводской конюшней ротмистр Данилович и указал на него моему брату как на портрет одного из производителей кугушевского завода. Брат подарил мне этот портрет, считая, что на нем изображен Подарок. Тогда я с этим согласился, но потом понял, что ошибся. На портрете изображена уже немолодая лошадь, а Подарок родился в 1877 го ду, и так как портрет написан в 1880-м, то ясно, что это другая лошадь. Не был на портрете изображен и сын Полкана 5-го Павлин – он родился в 1848 году и едва ли дожил до 32 лет. Скорее всего, это портрет одной из кугушевских лошадей породы Полкана 5-го, так как изображенная лошадь имеет очень много общего с белым жеребцом Ухватом (Корешок – Свирель) завода Стаховича, состоявшим производителем в Прилепском заводе. Сходство между обеими лошадьми удивительное – и в выражении глаза, и в манере держать шею, и в общем типе, и в экстерьере. Это чрезвычайно важно было отметить, так как Ухват принадлежит к линии Полкана 3-го, отца Полкана 5-го.

Туман – последний производитель в отцовском заводе, о котором я буду говорить. Это была лошадь караковой масти и громадного роста – около семи вершков, типично тамбовская, сырая и угловатая. Туман крыл в заводе отца преимущественно полукровных кобыл и вскоре выбыл из завода. Происхождения он был довольно заурядного, родился в 1884 году в заводе А. М. Козловского.

Нельзя также не упомянуть, что на случные сезоны 1899 и 1900 годов Рыцарь был арендован у отца для Дубровского завода. Взамен Рыцаря Измайлов в 1899 году прислал в Касперовку Гонителя 5.16,4, а в 1900-м – Аркана 2.35,6. Оба жеребца были совершенно посредственные и ничего путного дать не могли.

Те десять борисовских кобыл, что легли в основание завода, представляли большой и несомненный интерес. Вот имена этих кобыл: Блонда (Гранит 2-й – Богатырка), серая, р. 1881 г.; Бывалая (Памятник – Богатырка), караковая, р. 1879 г.; Галка (Кирпич – Гадальщица), вороная, р. 1881 г.; Дезертирка (Гранит 2-й – Досужая), белая, р. 1882 г.; Добычная (Велизарий – Добыча), вороная, р. 1872 г.; Калашница (Гранит 2-й – Ключница), серая; Копилка (Велизарий – Добыча), вороная, р. 1870 г.; Скромная (Дружок – Сабля), вороная, р. 1882 г.; Судьба (Гранит – Сударыня), вороная, р. 1876 г.; Шумливая (Гожий – Шутливая), вороная, р. 1882 г. Происхождение борисовских лошадей настолько общеизвестно, что нет надобности останавливаться здесь на их породе. Следует лишь сказать, что дядя купил дочерей всех лучших борисовских жеребцов того времени: Гранита, Гранита 2-го, Памятника, Кирпича, Велизария, Дружка, Гожего. Две кобылы, Добычная и Копилка, были родными сестрами знаменитого Добычника, что дал серию призовых лошадей у А. А. Соловцова. Остальные кобылы происходили от таких проверенных в заводе маток, как Сабля, Гадальщица и Богатырка, или от таких, как Сударыня и Шутливая, в чьем потомстве встречалось особенно много правильных и дельных лошадей. Словом, нельзя не признать, что выбор этих заводских маток был сделан удачно, а потому вовсе не удивительно, что лучшие призовые лошади в заводе отца родились от этих кобыл. Весь успех завода держался именно на этом первоначально купленном ядре заводских маток, и лишь тогда, когда его разбавили весьма посредственными кобылами других заводов, Касперо-Николаевский завод потерял свою известность на юге России и постепенно сошел на нет. Это случилось сравнительно быстро, в какие-нибудь десять лет, главным образом потому, что брат, соблазняясь хорошей ценой, которую предлагали барышники за молодых кобылок, происходивших от борисовских кобыл, продавал их безоговорочно и оставлял в заводе кобыл от посредственных маток. Так постепенно растаяло борисовское гнездо, о чем нельзя не пожалеть не только с личной, но и с общей коннозаводской точки зрения. Поскольку я отчетливо помню формы и тип этих маток, то скажу о некоторых из них.

Дезертирка, белая кобыла в гречке, была моей любимицей. Еще совсем мальчишкой я подолгу простаивал у ее денника или, лежа на траве, наблюдал за ней в табуне и думал о том, буду ли я когда-нибудь коннозаводчиком и буду ли иметь у себя в заводе таких замечательных маток. Моим мечтам суждено было осуществиться… Дезертирка была не очень крупна, чрезвычайно усадиста, а стало быть, утробиста, низка на ноге. Ее голова, глаз, спина, шея были превосходны; кроме того, она отличалась необыкновенной породностью, но какой-то особенной, своей. Это не была арабская лошадь, нет, это была настоящая рысистая кобыла, притом тяжелого типа, но абсолютно сухая и кровная. В ней не было ничего пряничного, но была пропасть женственности и та мягкость, плавность линий, которая через ее отца Гранита перешла к ней от толевских лошадей. Об этом я смог судить после того, как увидел Громадного и его потомство, в котором так сильно выражено влияние Гранита. У меня есть к тому же портрет Гранита, и я видел других лошадей его крови, где эта гармония линий так привлекала глаз. Дезертирка по себе считалась не только лучшей кобылой в заводе отца, но, по словам дяди, была выбрана им у Борисовских из всей трехлетней ставки кобыл.

Блонда и Калашница еще две дочери Гранита 2-го. Они были сухими, кровными кобылами, но выше на ноге, чем их полусестра Дезертирка, и не имели ни того типа, ни тех линий, ни той породности. Все три дочери Гранита 2-го стали украшением табуна. Они оказались несравненно лучше по себе, чем Судьба, дочь Гранита 1-го, знаменитого как резвостью, так и своим приплодом. Впоследствии мне прходилось слышать, что Гранит 2-й давал по себе более ровный приплод, чем его знаменитый брат Гранит 1-й, у которого наряду с исключительными детьми были и заурядные. Гранит 2-й, как говорили старые охотники, «лепил в себя». Судя по дочерям Грани та 2-го, которые были в заводе моего отца, я склонен считать это мнение совершенно справедливым.

Копилка дала у отца Красавчика, а до этого у Борисовских она дала Комету 2-ю, от которой родился Крутой 2.20, одно время державший рекорд орловского рысака на Семёновском ипподроме Санкт-Петербурга. Копилка была родной сестрой известного Добычника, дочерью Велизария и внучкой с материнской стороны кобылы Розалии, дочери Полкана 6-го, а в прямой женской линии происходила от исторической кобылы Персиянки. Копилка пришла к отцу, когда ей минуло уже 15 лет. Она резко отличалась от всей остальной группы борисовских кобыл: плохо держала тело и прихрамывала; кроме того, была крупнее всех остальных кобыл. По себе она была простовата и несколько высока на ногах, но сухости необыкновенной и также длины, имела безукоризненную спину. Копилка дала в заводе двух кобылок, в том числе одну от Злодея. Брат не сумел их оценить и продал, выпустив, таким образом, из завода женское гнездо исторической Персиянки.

Теперь я скажу обо всех борисовских кобылах вообще, какими я их помню. Прежде всего, необходимо иметь в виду, что одна лишь Копилка была выше четырех вершков, все остальные были от трех до четырех вершков росту. Позднее в заводе Елисеева (бывший завод Борисовских) я видел много кобыл под шесть вершков и даже выше. Для заводской матки – я имею в виду кобылу рысистой породы – это чрезмерный рост, и если трудно вывести правильного и дельного жеребца такого роста, то не менее трудно отвести такую кобылу. Я считаю, что этот рост в заводе Елисеева дали главным образом потомки Подарка 2-го. В мое время среди охотников укоренилось убеждение, что елисеевские, а стало быть, и прежние борисовские лошади были очень крупны. Это ошибка. Прежние борисовские кобылы (я сужу по десяти кобылам отца) не были крупны, они имели нормальный для рысистой лошади рост. «Слоны» появились позднее, у Елисеева, и весьма мало имели общего с прежними борисовскими матками. Я признаю крупную лошадь и отдаю ей должное, но такая лошадь, притом дельная, широкая и гармоничная, встречается весьма редко. Скажу далее, что все кобылы борисовского гнезда, кроме Копилки, были низки на ногах, а потому утробисты, широки, ножисты, с превосходными спинами, хорошими шеями и при этом сухие и породные. Это были настоящие матки, кобылы-жеребятницы, типичные и превосходные образчики коннозаводского творчества.




Подарок 2-й 5.41 (Подарок – Добрая), р. 1871 г., бур. жер. зав. В. Я. Тулинова 


В 1887 году завод моего отца был пополнен покупкой части завода тамбовского коннозаводчика А. М. Козловского. Вот как это случилось. Брат Владимир в то время был в старших классах реального училища и вращался в Одессе среди тамошних лошадников. Товарищем одесского городского головы был тогда К. Н. Новосельский, который купил или же получил за долги весь завод Козловского. В один прекрасный день все эти лошади очутились в Одессе и были назначены в продажу. По просьбе брата отец купил у Новосельского почти всех заводских маток и немало молодняка.

Завод Козловского был довольно старинный, но не произвел ни одной классной призовой лошади, велся исключительно в упряжном направлении и должен быть признан заводом второстепенного значения. В генеалогическом отношении этот завод представлял необыкновенную пестроту кровей, и так как опись его никогда не была напечатана, то установить точное происхождение некоторых лошадей было весьма трудно. Молодым человеком, работая над генеалогией лошадей завода моего покойного отца, я, естественно, заинтересовался заводом Козловского и поместил тогда в печати довольно обстоятельное исследование о его лошадях, разъяснив происхождение многих из них. Все же следует иметь в виду, что некоторые матки этого завода, поступившие к другим коннозаводчикам, например к А. В. Асееву и братьям Киндяковым, дали не только призовых, но и классных лошадей.

Отец купил у Новосельского, не считая молодых кобылок, 21 заводскую матку, причем среди них три были не завода Козловского, а других заводов. Это были кобылы Заноза и Звёздочка завода Л. И. Сенявина и Прачка завода Шиловского. Одна из козловских кобыл, Тамара, была от рысистого жеребца Заветного и чистокровной кобылы Львицы (Жолнёр – Лиса от Сигнала). Львица родилась в заводе А. С. Вышеславцева, дочь которого Мария Аркадьевна была замужем за Козловским. У Вышеславцева был довольно большой чистокровный завод. В восьмом томе студбука чистокровных лошадей России указано, что у него было 11 чистокровных маток. Не подлежит никакому сомнению, что под влиянием Вышеславцева Козловский использовал в своем рысистом заводе чистокровных кобыл. В том же восьмом томе мы находим следующие интересные указания: «Ньюком (Жатель – Норма) в 1876 г. поступила в рысистый завод А. М. Козловского. <…> Жолнёрка в 1876, 1877, 1878 и 1879 гг. была в рысистом заводе Козловского».

Я не буду останавливаться на происхождении кобыл завода Козловского, принимая во внимание ту незначительную роль, которую они сыграли, но о формах и о том, что представляли собой эти кобылы, скажу несколько слов. Кобылы завода Козловского были чрезвычайно разнотипны – как говорится, всех мастей и шерстей. Здесь были и настоящие дромадеры шестивершкового роста, и мелкие кобылки. Несколько кобыл были очень хороши по себе.

Богачка (Весёлый – Бургуния), вороная, р. 1879 г., зав. А. М. Козловского, была очень интересна по себе: шести вершков росту, спинистая, густая, фризистая, с превосходной шеей и головой, она бросалась в глаза даже среди борисовских кобыл. Богачка происходила кругом от лошадей князя Е. Г. Волконского, которые славились своим ростом и превосходными формами. Известно, что князь Волконский разводил у себя в заводе только каретных лошадей и совершенно не интересовался призовым делом. Но благодаря тому, что это был весьма талантливый коннозаводчик, его кобылы и жеребцы, которые позднее попали в другие заводы, везде дали превосходный призовой материал, иногда и самого высокого качества (Прометей и др.). Они передали своему потомству крупный рост и правильные формы. Говорят, что в заводе Волконского не было ни одной лошади меньше шести вершков, и я этому охотно верю, зная, какую роль сыграли впоследствии крови его лошадей в рысистом коннозаводстве. К сожалению, опись завода князя Волконского никогда не была напечатана, а потому в сведениях о происхождении его лошадей существует немалая путаница. Но заводские книги в этом заводе велись хорошо и верно, ибо князь был большим любителем и знатоком лошади. Тамбовский коннозаводчик Н. П. Писарев сообщил мне кое-что интересное об этом заводе, а также подарил первый том «Заводской книги чистокровных лошадей», принадлежавший князю Волконскому. В книге есть несколько весьма интересных пометок о лошадях, доказывающих, какой охотник и знаток был князь.

Богачка была дочерью Весёлого (внук Верного 1-го), который, по прямой женской линии происходя от воейковских лошадей, упирался, как в конечный корень, в великую историческую кобылу русского коннозаводства Победу, дочь Усана 2-го. Мать Богачки, кобыла Бургундия, родилась тоже у Волконского от Бурного, бабка Богачки – от Богатого 1-го, прабабка – от Алмаза. Словом, здесь налицо (по жеребцам) главные элементы, из которых князь Волконский постоянно и так удачно слагал родословные своих лошадей.

Заноза караковая (Заветный – Заноза) и Заноза серая были очень хороши по себе, но в разном типе. Заноза караковая была вершков трех с половиной, очень сухая, правильная и крайне пылкая кобыла. Заноза серая имела шесть вершков росту, была сыра, густа, фризиста и почти переходила в тяжеловоза. Ладов она была превосходных и происхождения весьма интересного.

Заноза вороная (тулиновский Кролик – Задорная), р. 1868 г., завода Л. И. Сенявина, в свое время бежала и была единственной призовой кобылой в заводе отца. Она состояла заводской маткой в ряде заводов – С. С. де Бове, Г. Н. Челюсткина, А. М. Козловского, И. И. Бутовича, а мо жет быть, и в других. Заноза оставила весьма недурное потомство, из коего призовые лошади получились у Г. Н. Челюсткина и Н. С. Шибаева. Эту кобылу я совершенно не помню, так как она поступила к отцу уже старухой и вскоре пала.

Все остальные кобылы завода Козловского не заслуживают отдельного упоминания, и, с моей точки зрения, покупка этих кобыл была ошибкой. Остается добавить, что брат, ведя завод, иногда покупал кобыл для пополнения завода из разных рук. Так получили заводское назначение Лебёдушка завода князя Мещерского, Ханьша завода Пешкова, Прихоть завода Кузьминова и др. Все эти кобылы покупались не потому, что они были нужны заводу, не потому, что они были резвы и выдающегося происхождения, а лишь потому, что, покупая лошадей на Георгиевской ярмарке в Елисаветграде, брат брал их задаром, в придачу. Это уже, конечно, не коннозаводство, а нечто другое, а потому мы и поставим на этом точку.

Прежде чем перейти к следующему заводу, дам две-три бытовые зарисовки из жизни завода моего отца. Сделаю это тем охотнее, что с ними связаны дорогие воспоминания моего детства.

Весьма колоритными фигурами были наездник Загумённый и знаменитый Чеповский, он же Чапо-Тапо. Однако не они привлекали меня на конюшню, куда я при первой возможности еще совсем крохотным мальчуганом убегал из дому от гувернанток и нянек. Хотя я, по правде говоря, и был в приятельских отношениях со всем конюшенным персоналом, но не люди, а лошади тянули меня в конюшню, где я, не скучая, мог сидеть целыми днями, если бы не погоня, которая вылавливала и беспощадно водворяла меня домой. Недаром, когда я подрос, дядя, говоря о моей страстной любви к лошади, рассказал, что, будучи еще трехлетним ребенком и перелистывая однажды какую-то книжку, я увидел лошадь и, серьезно показав на нее крохотным пальчиком, заявил: «Это Бог!» – за что и был примерно наказан.

Много интересного видел я на конном дворе, много наблюдал, расспрашивал о лошадях, а когда запрягали Злодея, то, в страхе прижавшись в уголку, смотрел на Загумённого, который в те часы казался мне героем. Злодей на езде был необычайно строг, и Загумённый, садясь в дрожки, всегда крестился и шептал молитву. Подростком мне разрешали садиться сзади наездника, когда проезжался Рыцарь. Жеребец был очень мягкого характера и на езде спокоен и умен. Большего удовольствия, чем эти поездки, я тогда не знал, и они навсегда остались в моей памяти. Бывало, рано утром прибежишь на конюшню, а в запряжном сарае уже закладывают Рыцаря. Наездник Вековской спокойно садится на дрожки, не спеша разбирает вожжи, я примащиваюсь сзади, и мы медленно и важно выезжаем из ворот. До бега мы едем тротом, а там Вековской выпускает Рыцаря – и дух захватывает от резвой езды. Но вот проездка кончена, сердце учащенно и радостно бьется, и мы медленно возвращаемся назад. Майское утро так прекрасно, и кругом все так сверкает, поет и играет в любовных дуновениях южной весны…

Я посетил на своем веку много имений, хуторов, сел и деревень, но редко где встречал такие живописные места, как в Касперовке. Само имение утопало в садах, лежало в котловине и омывалось рекой. Подъезжая к нему с южной стороны, приходилось несколько верст двигаться по низкой степной местности, по обильным травяным лугам. По ним были рассажены груши и яблони. Деревья стояли то в одиночку, то небольшими группами, и так на протяжении нескольких верст. Изредка на этом роскошном изумрудном фоне синели рощи терновых кустарников. Весной все это цвело и благоухало, и глаз нельзя было оторвать от этой восхитительной картины.

Совсем другие виды открывались, если вы подъезжали к Касперовке с север ной стороны. Тут расстилались пустынные, величественные раздолья херсонского юга. С севера по направлению к Николаеву, пробираясь все ближе и ближе к югу и к морю, тянулись бесконечные возы чумаков. Нет ничего живописнее чумацких привалов! Чумаки имели обыкновение останавливаться верстах в двух от Касперовки, у самой криницы, где выпрягали своих волов и сами укладывались отдыхать. Возы они обыкновенно ставили четырехугольником, затем разжигали костры и принимались варить кашу или кондёр. Тут и там мерцали огоньки, над ними стояли железные треножники, медленно покачивались котелки с варевом; огонь быстро и ярко разгорался и в ночной темноте освещал загорелые лица чумаков, которые тихо беседовали промеж себя и в ожидании каши тянули из коротких носогреек тютюн. Мы, дети, в линейке, запряженной четверней добрых рысистых лошадей, возвращаясь с прогулки из приволянского леса, частенько останавливались у этих чумацких костров и смотрели на них. Да, тогда были в жизни поэзия и красота и людям жилось привольно и спокойно!

Моим любимым развлечением летом были, конечно, поездки в табун. Рысистый табун отца ходил верстах в двенадцати от завода, в плавнях, которые носили название Широкое. Там был устроен пригон, и туда на все лето уходил табун маток и молодых кобылок. Табун собирался голов в полтораста и круглые сутки ходил в плавнях, лишь во время жары укрываясь на пригоне от палящего южного солнца, оводов и мух.

После обеда в беговые дрожки обыкновенно закладывался рысистый мерин Грач, и я вместе с маточником, стариком Максимом, ехал в Широкое. Плавной рысью, широко неся задние ноги, резво и охотно бежал Грач по хорошо знакомой дороге. Миновав широкую улицу в два порядка с избами служащих и старинную церковь, мы брали налево и некоторое время ехали параллельно большой Вознесенской дороге. Верст через пять мы подъезжали к пасеке колод на семьсот-восемьсот. Там были небольшой сад, колодец, рощи, где сеялись медоносные травы и где все было так величаво и вместе с тем так спокойно и просто. За пасекой сейчас же начинались низкие степные места с рощами, болотами и деревьями. Здесь дорога, все время извиваясь и делая причудливые петли, шла до самых плавней и пригона в Широком по живописной местности. Я переводил лошадь на шаг, разговор с Максимом сам собою прекращался, и мы смотрели на этот божий мир, полный красоты и вечной правды…

Лето было в полном разгаре: все деревья в соку, все травы в цвету. Куда ни посмотришь, всё цветы, цветы, цветы… Медленно двигались мы вперед по этому роскошному узорному ковру и въезжали в рощу. Там на полянах росли уже другие травы и цветы: кашка, медуница и донник. Над цветами вились и жужжали осы, шмели и пчелы. Кругом желтел зверобой, краснели дикие маки, синели бубенчики, и вдруг, как-то неожиданно, средь ярко-изумрудной зелени возвышался одинокий белый цветок. Я наблюдал за ним, а он качался одиноко, словно о чем-то задумавшись. Кругом в роще звучали голоса: без умолку трещали, звенели в высокой сочной траве кузнечики, кобылки, над цветами вились жуки, порхали мотыльки, ползали коралловые букашки, сойки трещали, горлицы перекликались, протяжно куковали кукушки, на разные голоса щебетали и пели мелкие птички… Хорошо в роще таким теплым, ясным и прозрачным днем! Мы медленно приближались к опушке, с наслаждением слушая и глядя по сторонам, а где-то вдали уже показались, уже зазеленели, уже засинели плавни и открылись камыши, темные и величавые, издали было видно, как они качались и шелестели.

Почуяв близость лошадей, бодрой рысью побежал Грач, и мы незаметно преодолели пространство, отделявшее нас от плавней. Здесь было 6000 десятин заливных лугов – целое море цветов и целый океан травы. Но мое внимание привлекли не эти величественные плавни, не расстилавшееся над нами ясное и прозрачное голубое небо, не крики дергачей и другой луговой птицы, не красивые берега и чистые воды Грамаклеи, а тот рысистый табун, что пасся там, еще вдали от нас. Вот мы подъехали к нему, и я, все еще не слезая с дрожек, долго любуюсь и все отыскиваю глазами свою любимицу Дезертирку. Обычно она шла впереди и вела за собой весь табун, но сегодня ее не видно, и табунщики мне объясняют, что ее сосунок захромал и Дезертирку оставили на пригоне.

В плавнях в Новороссии, да и вообще на юге, табуны ходят не так, как они ходят на лугах, парах и жнивьях в Великороссии. Там лошади идут вразброд, зачастую пасутся далеко одна от другой и табун рассыпается по всему пастбищу. На юге табун, наоборот, держится вместе, пасется кучно и идет, медленно подвигаясь за передовой кобылой. Тогда, подолгу наблюдая жизнь табуна, я, еще совсем мальчуган, учился понимать лошадь и как бы подготавливал себя к будущей коннозаводской деятельности. Много счастливых часов провел я в плавнях, лежа в траве или следуя за табуном, любуясь и наблюдая.

Время шло незаметно. Наступал вечер. Денных табунщиков уже сменяли ночные. Мы с Максимом собирались домой. Грач нетерпеливо ржал и топал ногой. Небо замолаживалось, и Максим, подняв свою посеребренную голову и долго, внимательно осматривая небосклон, заявлял, что будет ненастье. Мы скорее спешили домой…

Счастливо и беззаботно текла моя жизнь в Касперовке. Там, в этом родном и дорогом моему сердцу уголке, прошли годы детства и юности. Там я впервые познал и горе, и любовь, и разлуку. Никогда в жизни не забуду той роковой минуты, когда я покинул Касперовку навсегда… Как сейчас помню эти мгновения, эти душевные переживания, когда за поворотом дороги скрылось дорогое гнездо и я, обернувшись, снял шапку, перекрестился и в последний раз взглянул на синеющие степи и родные места.

Завод В. И. бутовича

 Сделать закладку на этом месте книги

О заводе моего брата Владимира Ивановича я скажу всего несколько слов, так как его коннозаводская деятельность не заслуживает особого внимания. Года за три до смерти отец выделил брату его часть имения и состояния. Он получил хутор Родимое, в котором было около 3 тысяч десятин земли и который входил составной частью в большое елисаветградское имение отца, носившее название Бежбайраки. Родимое было передано брату со всей живностью и инвентарем. Рысистый завод отца к тому времени был уже значительно сокращен, вернее, сократился сам собой из-за падежей и непорядков, тогда в нем царивших, но отец все же дал брату десять рысистых кобыл. Завод брата просуществовал не более семи-восьми лет.

Решительно нет никакого интереса сообщать имена этих десяти кобыл. Следует лишь сказать, что производителем для своего завода брат купил первоначально серого жеребца Мраморного, а затем каракового жеребца Кота. Кот был куплен в Санкт-Петербурге на бегах и имел рекорд 5.16,1. Он происходил из завода Смольянинова и был сыном знаменитого мосоловского Кролика. Дети этого Кролика выиграли свыше 84 тысяч рублей, а его дочь-рекордистка Крылатая 4.42,2 оказалась по своей заводской деятельности подлинной жемчужиной для завода Шубинского. Напомню, что серый жеребец Проворный тоже был сыном Кролика и в свое время успешно подвизался на ипподромах. Поступив производителем в завод братьев Емельяновых, он дал там хороших и резвых детей, и одно время мне принадлежала его дочь – серая кобыла Крошка 2.23,3. Несмотря на высокое происхождение и недурную для того времени резвость, Кот был совершенно посредственной лошадью: узкогрудый, плоский и даже бестипный.

Насколько Кот был нехорош, настолько Мраморный был прямо-таки великолепен по себе. Об этой лошади надлежит сказать несколько слов. Мраморный – серый жеребец завода И. К. Дарагана. Брат купил его случайно на ярмарке в Елисаветграде, совершенно изломанным, в ужасном виде. Лошади тогда уже было лет шесть-семь, и она, видимо, прошла не одни варварские руки. Брат ее подлечил, привел в порядок. Это была крупная, приятная и чрезвычайно дельная лошадь, к тому же костистая и достаточно породная. Это был рысак настоящего, хорошего типа, вполне в духе прежних тулиновских лошадей. Он был весьма интересного происхождения – сын известного тулиновского Машистого и голицынской Твердыни.




Крылатая 4.44,2 (Кролик – Львица), р. 1891 г., зав. К. Н. Обидиной 


В то время, когда Мраморный был у брата, в завод приехал Шишкин. Посмотрел лошадь, она ему понравилась, и он попросил показать ее в манеже, после чего тут же и купил за 800 рублей. Мраморного, конечно, не следовало продавать, но у брата не было ничего заветного… Шишкин сумел угадать в Мраморном очень резвую лошадь и, подготовив его, пустил на бега, где Мраморный бежал очень хорошо, показав резвость 2.22,3, что было превосходно для уже немолодой и столь побитой лошади. Впоследствии Шишкин покрывал Мраморным своих кобыл. От Шишкина Мраморный попал в завод Боборыкина, где и кончил свои дни.

Брат в своем заводе не произвел ничего мало-мальски путного, а потому я закончу на этом историю его карьеры коннозаводчика.

Деятельность В. И. Бутовича как спортсмена может оцениваться более положительно. Свою призовую конюшню, которая пополнялась в основном рысаками моего завода, брат основал в 1908 году. Охотился он исключительно на юге России и держал конюшню в продолжение нескольких лет. Наездником у него был известный А. Е. Петров, долгое время служивший у Л. А. Руссо и от него перешедший к брату. Когда брат ликвидировал свою конюшню, Петров поступил к великому князю Петру Николаевичу. В течение ряда лет брат был монополистом на ипподромах Одессы и Киева, и в его цветах начали свою призовую карьеру такие лошади моего завода, как Кот, Кронпринц, Лакей, Фудутун, Низам, Безнадёжная-Ласка. Конюшня у брата была поставлена образцово, денег на это дело он не жалел – в то время он всецело отдавался интересам призовой охоты. Как спортсмен брат снискал себе в охотничьих кругах юга общее уважение и любовь.

Во время одной поездки к брату я познакомился с заводом Нейберга, которому не посвящаю отдельного очерка лишь потому, что этот завод не производил чисто рысистых лошадей, а был создан из местного материала путем прилития рысистой крови только через жеребцов-производителей. Вообще говоря, я полукровных заводов не описываю и делаю исключение для завода Нейберга лишь потому, что хочу рассказать, как в него случайно попал поистине знаменитый жеребец завода А. Б. Казакова. Этот жеребец один, благодаря своей из ряда вон выходящей препотенции, создал славу заводу Нейберга.

Из Касперовки в Бежбайраки мы обыкновенно ездили на лошадях. Расстояние между этими двумя имениями было 100 верст, и ездили мы всегда с подставой. Касперовская четверня, пройдя 50 верст, у знакомого колониста отпрягалась, отдыхала и затем возвращалась домой, а в экипаж закладывалась новая четверня, присланн


убрать рекламу






ая из Бежбайраков. С отдыхом на подставе у немца-колониста, где подавался нам обед, этот путь мы легко делали за восемь часов.

Однажды, приехав на подставу, я с удовольствием отправился отдохнуть в чистый домик колониста, где почтенных размеров хозяйка уже хлопотала у стола и где было уютно, свежо и прохладно. Отдохнув и поблагодарив любезных хозяев, я вышел из дома и был удивлен, увидев у подъезда новую четверню великолепных вороных лошадей, рослых, сухих, породных и типичных, каких ранее никогда не было у брата. «Что это за лошади?» – спросил я кучера. Тот мне объяснил, что это новая четверка, купленная у Нейберга по 225 рублей за голову. Я обошел лошадей и не мог ими налюбоваться: четверка была удивительно хороша, а лошади так однотипны, будто все были сделаны по одному образцу. «Первый раз слышу о таком заводе», – сказал я хозяину. Он покачал головой и заметил, что лучших лошадей, чем у Нейберга, нигде нет. Приехав к брату, я сейчас же стал расспрашивать про этот завод. И вот что я узнал.

Верстах в пятидесяти от Бежбайраков жил богатый колонист по фамилии Нейберг, еще отец его завел завод. Брат мне рассказал, что лошади Нейберга очень хороши по себе, что он там недавно был и что родоначальником завода считают какого-то знаменитого жеребца по имени Полкан 7-й, но что аттестат его утерян. Все это меня крайне заинтересовало, в особенности после того, как за вечерним чаем брат сообщил, что у Нейберга купить лошадей почти невозможно: все немцы, а их в Херсонской губернии очень много, берут его лошадей нарасхват, поэтому он никогда не водит своих лошадей на ярмарки и не продает их барышникам-ливрантам. «По себе это замечательные лошади, и лучших трудно сыскать, – добавил брат. – Странно, что ты ничего не слышал об этом заводе от немцев-колонистов, ведь они ценят этих лошадей на вес золота, а немцы понимают толк в хороших лошадях». Все это вместе взятое, да еще имя какого-то легендарного Полкана 7-го, так меня заинтересовало, что я решил ехать к Нейбергу, дабы лично осмотреть этот завод и узнать, в чем там дело. Брат решил отправиться вместе со мной, и дня через три мы собрались.

Нейберг принял нас любезно и повел в конюшню показать своих лошадей. Конюшни, длинные, глинобитные, чисто выбеленные, были просты, но выглядели приятно. Вывели жеребца. По моде немцев-колонистов он был раскормлен свыше всякой меры, но так хорош по себе, что я им залюбовался. Лошадь была крупная, дельная, очень сухая, ребристая, с великолепной спиной и удивительно породная. Глаз, оскал, шея – все это прямо просилось на картину. Словом, выставочный экземпляр и настоящий орловский рысак! «Как зовут жеребца?» – спросил я хозяина. «Полкан 9-й, – последовал ответ. – Это внук знаменитого Полкана 7-го, который создал наш завод». Впрямь становилось интересно, что это здесь, в херсонской глуши, за династия Полканов. Я решил смотреть лошадей дальше, а потом ознакомиться с их породой. Два брата Полкана 9-го оказались столь же хороши, но несколько легче. Ставочные жеребцы выглядели один лучше другого, и все в типе отца и двух его братьев. Это были дельные, правильные и превосходные рысистые лошади. Воспитание они получили верховое и трех лет осенью распродавались в разные руки по записи, так был велик спрос на них. Ни о какой тренировке и заездке, конечно, не было и речи.

Посмотрев всех лошадей, мы поехали по табунам. Матки, двухлетки и годовики были так же хороши, как и только что виденные лошади, и совершенно однотипны. Масти они были исключительно вороной и вороно-пегой. Лошади произвели на меня очень большое впечатление, и, вернувшись в имение, я просил Нейберга рассказать историю завода и показать книги. Вот что я услышал.

«Мой отец очень любил лошадей и в середине шестидесятых годов случайно купил в Одессе знаменитого по бегам вороного жеребца Полкана 7-го. Он его купил у Бернадского. Но в силу каких-то недоразумений отец не получил на жеребца аттестата. Этот Полкан 7-й был замечательной лошадью и создал отцу завод. Кобылы у отца были простые и полукровные, но от них Полкан 7-й давал таких замечательных детей, что в какие-нибудь десять лет лошади отца прославились во всей округе. За них стали платить хорошие деньги, и отец, увидев, что дело это выгодное, увеличил количество кобыл в своем хозяйстве. Так мало-помалу создался наш завод – теперь я могу уже назвать его заводом, поскольку у меня нет ни одной лошади без крови Полкана 7-го. Он жил до 30 лет и дал массу жеребят. У всех моих соседей – Шульца, Фейна, Рота, Ёнера – есть потомки Полкана 7-го, и хозяева не нахвалятся. Теперь нет колонии, где бы не было жеребца моего завода и вообще моих лошадей».

Выслушав хозяина, я ему возразил, что никогда не было знаменитого призового рысака по имени Полкан 7-й, а также призового охотника по фамилии Бернадский. Не сомневаясь в том, что Полкан 7-й был замечательной лошадью, так как мы только что видели его потомство, я утверждал, что он все же не был призовым рысаком. Нейберг стоял на своем. Владимир, улыбнувшись, сказал ему: «Вы не спорьте с братом, он известный знаток генеалогии и знает породу всех лошадей. Если он что говорит, значит это так!» На этом наш разговор тогда закончился, и я просил показать мне заводские книги.

Книги велись аккуратно. Родоначальницами завода были кобылы неизвестного происхождения, и среди них одна вороно-пегая, по-видимому замечательная, так как все ее дочери были оставлены в заводе. От этой кобылы и произошли все пегие лошади Нейберга. Их было много, и Нейберг мне пояснил, что отец его любил лошадей этой масти, да и покупатели брали их весьма охотно. Позднее – вероятно, после хороших продаж полукровных детей Полкана 7-го – были куплены три рысистые кобылы, и за все время существования завода только дважды были взяты посторонние рысистые жеребцы из Елисаветградской конюшни. Завод велся в самом тесном родственном скрещивании, имя Полкана 7-го везде повторялось. Я не мог не обратить внимания на этот факт и спросил Нейберга, почему они прибегают к родственному скрещиванию. «Так вел дело папаша, так его веду и я, – последовал ответ. – Результаты очень хорошие, и у нас всегда покупали лошадей, а не аттестаты».

Заводская книга велась на немецком языке, и брат, который свободно читал и говорил по-немецки, переводил мне. Задав еще несколько вопросов Нейбергу и еще раз посмотрев на выводке Полкана 9-го, мы простились с хозяином и отправились домой.

По дороге я только и говорил, что о заводе Нейберга. Лошади его мне очень понравились, и я ломал голову над тем, что за лошадь Полкан 7-й. Его происхождение меня чрезвычайно заинтересовало, я решил, что он недаром носил свое имя и, вероятно, происходил либо от самого Полкана 6-го, либо от одного из его сыновей. Кузнецов, купивший завод Казакова, имел свой завод в Харьковской губернии, и многие его лучшие лошади разошлись по заводам юга России. Скорее всего, это была кузнецовская лошадь. Так я подумал и на этом успокоился.

Вернувшись в Касперовку, я в заводских книгах Полкана 7-го найти не смог и решил, что происхождение его навсегда останется неизвестным. С. Г. Карузо по моей просьбе также предпринял изыскания по заводским книгам, но результатов не добился. Сам факт, что какой-то замечательный по себе рысистый жеребец по имени Полкан 7-й дал целый завод, да еще при таких неблагоприятных условиях, и прославил этот завод на целый громадный район, был настолько знаменателен и интересен, что я о нем рассказывал многим.

В том же году в Дубровке, во время знаменитого аукциона, куда съезжалось столько любителей, знатоков, коннозаводчиков, ремонтеров и барышников, я рассказал о Полкане 7-м и заводе Нейберга. Присутствовавшие на аукционе колонисты его, конечно, знали, были в восторге от моих слов и устроили мне овацию, а некоторые ремонтеры и старые барышники поддержали меня вполне, дав самые лестные отзывы о лошадях Нейберга, – они их тоже знали и ценили. Во время нашей беседы выводка и продажа шли своим чередом. Аукционист выкрикнул имя лошади и прочитал ее происхождение, как сейчас помню, необыкновенно фешенебельное. Мы все невольно обернулись, чтобы посмотреть на лошадь: это был козел, сухой, поджарый и бесспинный. Старик Хмара, полтавский барышник, показал на него пальцем и, не стесняясь, довольно громко сказал: «В породе десять Императорских призов, а лошади три копейки цена!» Мы улыбнулись и разошлись.

Ровно через десять лет после того, как я посетил завод Нейберга, мне удалось разыскать происхождение Полкана 7-го. Он действительно был призовой рысак, бежал и выигрывал, родился в заводе А. Б. Казакова от Полкана 6-го и Милой и принадлежал в 1861 году Н. Ф. Бернадскому. Таким образом, хотя не вполне (Полкан 7-й не был знаменитым призовым рысаком), Нейберг оказался прав. Его отец, добросовестный немец, верно удержал в памяти имя лошади, имя ее владельца и то, что она бежала и выигрывала. По этим данным я точно установил происхождение Полкана 7-го и на радостях дал телеграмму брату, прося его сообщить обо всем Нейбергу.

В свое время лошади Нейберга произвели на меня такое сильное впечатление, что я решил купить у него для своего завода пегого жеребца с закрепленным именем Полкана 7-го. Я написал об этом брату, и Нейберг охотно уступил мне великолепного пятивершкового вороного жеребца Холстомера, сына Полкана 10-го. Этот Холстомер и пришел из Херсонской губернии в Прилепы. Долгое время он был производителем в моем пегом заводе, а за тем я его подарил своему другу Лодыженскому. Холстомер во всех отношениях был замечательной лошадью, по типу вполне рысистой. Я очень дорожил им, и он дал много ценного не только мне, но и по всей нашей округе.

Расскажу теперь, как мне удалось разыскать происхождение Полкана 7-го. Ни в одной заводской книге Полкан 7-й не был записан, но мне удалось разыскать эту лошадь в Рысистом календаре за 1861 год, где на странице сто девяносто четвертой значится: «Полкан 7-й, вор. жер. Н. Ф. Бернадскаго, зав. А. Б. Казакова, от Полкана и Милой». Полкан 7-й родился в 1857 году у А. Б. Казакова, еще до продажи этого завода Кузнецову. Жеребец бежал только один год, четырех лет, и выиграл шесть призов на сумму 810 рублей. Впервые он появился в Екатеринославле 2 июля 1861 года и выиграл приз у кобылы князя Трубецкого, оставив за флагом Бойца завода Шидловского. Затем он бежал в Полтаве 15 июля и выиграл у той же кобылы Трубецкого и серого Щёголя г-на Мызко. Там же 18 июля в розыгрыше Большого приза государственного коннозаводства он опять победил и получил два приза. В Харькове 19 августа Полкан 7-й снова пришел первым, оставив за флагом, между прочим, известную кобылу Л. И. Сенявина Овечку. Через два дня он вновь выиграл, показав свои лучшие секунды на три версты – 5.57, и этим бегом закончил свою призовую карьеру. Итак, Полкан 7-й выступил пять раз, пять раз пришел первым, а один раз получил еще и второй приз. И ни разу не был побит! Принимая во внимание его четырехлетний возраст и то, что он бежал первый год, такую призовую карьеру можно признать блестящей, а показанную им резвость – очень хорошей.

Лет через десять после того, как я познакомился с Нейбергом, у меня купил несколько лошадей некто Бернадский, управляющий заводом Сухомлинова, херсонского губернского предводителя дворянства. Бернадский рассказал мне, что его дядя, Н. Ф. Бернадский, был богатейшим человеком и имел в Одессе замечательных выездных лошадей. Отсюда я сделал вывод, что Бернадский, убедившись в высоких качествах Полкана 7-го, не стал его больше пускать на бега и взял в городскую езду. Я склонен думать, что Полкан 7-й был одним из лучших сыновей Полкана 6-го и именно поэтому ему дали имя отца. Известно, что по хреновской традиции, которой, весьма возможно, придерживались и у Казакова, номер к имени лошади давали только жеребцам, предназначавшимся в завод продолжать линию отца. Многие южане, обладая очень большими средствами, покупали лучших лошадей для городской езды, и в этом отношении Одесса, в то время столица юга, своими выездами напоминала Москву. Об этом мне говорили Якунин и другие охотники. Художник и коннозаводчик А. Д. Чиркин, по словам Х. В. Куприянова, вызывался даже писать этих одесских лошадей и однажды получил от грека-миллионера заказ написать десять портретов лучших орловских рысаков, что и исполнил. Где находится эта коллекция, мне, к сожалению, неизвестно, хотя я ее в Одессе и разыскивал. Мы видим, какие охотники были среди тогдашних одесситов, и потому совсем не удивительно, что Бернадский не пожалел денег и купил лучшего четырехлетка в заводе Казакова. Это тем более вероятно, что покупка состоялась в 1861 го ду, а в 1863-м Казаков продал свой исторический завод. Весьма возможно, что в 1861 году мысль о продаже завода у него уже созрела и потому Полкан 7-й не был ему нужен в качестве будущего производителя. Все это приводит к мысли, что Полкан 7-й был замечательной лошадью, одним из лучших сыновей великого Полкана 6-го, и нельзя не пожалеть, что в свое время он не попал в первоклассный рысистый завод.

Скажу теперь несколько слов о происхождении Полкана 7-го. Его отец – Полкан 6-й, и этим все сказано! Его мать – Милая, дочь Сокола, сына Полкана 3-го, и Дунайки, родной внучки знаменитой Весны, матери Чистяка 3-го. Однако есть еще одно обстоятельство, на которое следует обратить внимание: это закрепление в родословной Полкана 7-го имени Полкана 3-го по следующей формуле:





Несомненно, это закрепление сыграло немалую роль и усилило в самом Полкане 7-м все положительные качества его великого пращура Полкана 3-го.

Итак, я рассказал здесь все, что знал о Полкане 7-м. Я столь по дробно остановился на деятельности жеребца, всю жизнь проработавшего в полукровном заводе, так как считаю, что создание целого завода одной лошадью, как это было с Полканом 7-м, заслуживает величайшего внимания. Полкан 7-й не только создал отдельный завод, он сделал больше: он создал целый, и притом весьма обширный, район и был жеребцом совершенно исключительной препотенции. Имена таких лошадей не могут и не должны забываться, ибо они принадлежат истории.

Мой завод

 Сделать закладку на этом месте книги

Приступая к описанию своего завода, я должен сделать оговорку: я ограничусь лишь приведением фактического материала, расскажу, как я вел завод в различные периоды времени, какие были получены результаты и какие допущены ошибки. Таким образом, этот очерк будет носить несколько иной характер, нежели все остальные в этой книге.

Отец мой умер летом 1900 года. По разделу с братьями я наследовал завод отца и сделался коннозаводчиком. В Касперовке я прожил после смерти отца еще пять лет, вернее, эти годы там находился мой завод, так как я в это время еще был в кавалерийском училище, затем служил в полку и в имении проживал очень мало. Это был первый этап жизни моего завода.

Прежде всего надлежит, конечно, дать характеристику того материала, который был мною получен. Я уже говорил, что завод отца был в то время в полном упадке, а потому материал, который я получил, был весьма невысокого качества. Но осознал я это не сразу. Первоначально я думал, что, если куплю хорошего жеребца, дело быстро пойдет на лад. Кто из нас в молодости не отличался оптимизмом? Однако вскоре я понял, что на таком материале далеко не уедешь, а потому стал приискивать жеребца и заводских маток в рамках моих средств, которые тогда были очень ограничены.

Рыцарь был возвращен из Дубровского завода осенью 1900 года, и он стал моим первым производителем. Большая часть заводских маток, которых я наследовал, были дочерьми Рыцаря (Граната, Залётная, Заурядная, Комета, Свирель, Славянка, Соседка, Счастливая). С остальными дело обстояло так: Волшебница была завода Кузьминова, Задача и Прихоть – завода Козловского, Неприступная – завода Теренина. Все дочери Рыцаря были недурны по себе, в особенности рыжая Счастливая и гнедая Заурядная, но отвести от них призовых лошадей не удалось. Эти кобылы дали мне недурных упряжных лошадей, которые были проданы либо на юге, либо за границу. Задача, Прихоть и Неприступная были старухи – на них как на заводской материал надежды было очень мало. Кобыла Волшебница была кругом кровей завода Варшавского, однако без имени Приветного, который создал славу этому заводу. Она была мелка, бесспинна и нехороша по себе.

Теперь, когда я пишу эти строки и даю оценку этому материалу, я прихожу в ужас от такого маточного состава, но тогда, по молодости лет, я довольно бодро смотрел вперед и верил в успех дела. Имей я опыт и достаточные знания, я бы понял, что выгоднее всего распродать всех этих маток и начать завод сызнова, но опыт приходит с годами, и недаром говорят, что за него платят деньги. Пришлось заплатить их и мне.




Касперо-Николаевский конный завод корнета Я. И. Бутовича 


Получив завод, я съездил в Дубровку, где уже и до этого бывал, и просил Ф. Н. Измайлова дать мне хорошего и вполне надежного человека в качестве смотрителя завода. Измайлов, очень меня любивший, охотно пошел навстречу моему желанию и осенью того же года прислал в Касперовку Т. М. Алексеенко, который окончил Дубровскую школу наездников, но таланта к езде не имел, а потому и пошел в смотрители завода. Это был очень скромный, честный и порядочный человек. Он прослужил у меня почти девять лет, а когда в завод поступил Н. Н. Ситников, вернулся на родину, в Дубровку. Так как я в то время еще учился, а затем служил, Алексеенко самостоятельно вел мой завод сначала в Касперовке, а потом на Конском хуторе. Разумеется, я был с ним в постоянной переписке и давал ему заглазно разные указания (какова была ценность этих указаний, можно судить по тому, что мне тогда минуло 19 лет). У Алексеенко был один большой недостаток: он был чересчур мягкий человек, что называется, мямля. В таком большом имении, как Касперовка, где было много старых служащих, его, нового человека, прижимали, а дать отпор он не умел.

Первый год существования моего завода крыл кобыл Рыцарь, а его дочерей – один из жеребцов, находившихся в Касперовке, а также жеребцы моего брата. Так было до покупки первого моего производителя – вороного жеребца Типичного завода Борисовских. Я купил его заглазно в Санкт-Петербурге. Вместе со мной в кавалерийском училище учился юнкер Буланец, который рассказывал мне чудеса о красоте жеребца Типичного, принадлежавшего г-же Ильенко, вдове Е. М. Ильенко. Мне нужен был жеребец, я посмотрел породу Типичного и пришел в восторг. Типичный родился в 1882 году от Молодчика и знаменитой Тучи. В нем оказалось все лучшее, что было по кровям в Борисовском заводе, притом именно классически призовое. Я с пылом юноши решил, что сам Бог посылает мне этого знаменитого, как мне тогда казалось, жеребца. На меня, конечно, подействовало и то, что Типичный был когда-то куплен Е. М. Ильенко, большим знатоком лошади, а равно и рассказы о красоте Типичного. Все это меня так наэлектризовало, что я купил этого жеребца заглазно за 500 рублей. Типичный крыл у меня кобыл один сезон. Он был куплен осенью 1901 года, а после случки в 1902-м я продал его за те же деньги А. С. Путилову, так что на этой лошади я ничего не потерял. Типичный был действительно хорош по себе, а оскал, голову и шею имел поразительной красоты. У меня сохранился превосходный портрет Типичного кисти Репина-сына. Увидев этот портрет, Путилов поспешил купить Типичного, причем так волновался, как бы я не раздумал его продать, что сейчас же поехал домой за деньгами. Типичный был хорош по себе, а Репин его еще несколько приукрасил, а потому не удивительно, что он понравился Путилову.

В том же 1901 году я купил еще только одну лошадь, и это была первая купленная мною заводская матка. Звали ее Быль, родилась она в заводе великого князя Дмитрия Константиновича от Бычка и Радости. Я ее купил из-за рекорда и происхождения, тоже заглазно на аукционе в Дубровском заводе. Быль оказалась типичной дочерью Бычка. Она стояла на хороших ногах и была суха и дельна. Спина была, конечно, мягковата. Масти она была красно-гнедой, столь типичной для всего рода шишкинского Бычка. Первые два года Быль у меня прохолостела, но затем дала от Недотрога двух весьма недурных безминутных кобыл – Былину и Бюрократию, после чего я ее продал. Эту продажу я теперь считаю ошибкой, Быль следовало лучше, а главное, больше использовать.

В 1902 году я не только купил для своего завода настоящего производителя, но и имел возможность прикупить еще пять заводских маток, причем за двух из них заплатил дорого, так как это были замечательные призовые кобылы. Осенью того же года я купил своего первого, если можно так выразиться, серьезного производителя – белого жеребца Недотрога. Недотрог пришел в Касперовку в сентябре 1902 года, начал крыть кобыл в 1903 году, и первый его приплод появился у меня в заводе в 1904-м. Так как Недотрог сыграл в моем заводе большую положительную роль, то я подробно остановлюсь на этой лошади.

В Санкт-Петербурге я познакомился с Феодосиевым, который вскоре после этого переехал в Москву и поселился в гостинице. Когда в 1902 году я после производства в офицеры месяц жил в Москве, то ежедневно бывал у Феодосиева. Это оказался очень знающий человек, хороший рассказчик. У него по вечерам постоянно собирались гости, только спортсмены, и велись интересные беседы о лошадях. Тут-то Феодосиев и начал подготавливать меня к покупке Недотрога, который тогда ему принадлежал. После долгих разговоров о классе и породе этой лошади Феодосиев показал ее мне на езде, а потом на выводке. На езде Недотрог был великолепен, на выводке – хуже. Лошадь мне понравилась, и я стал думать о покупке. В то время Недотрога почти совсем не ценили, так как считали, что он будет плохим производителем. Это мнение основывалось на том, что он перенес сильную плевропневмонию, после чего потерял свой класс и у Коноплина дал нескольких жеребят, из которых тогда никто не проявил класса. Феодосиев держался другого мнения и считал, что Недотрог будет замечательным производителем. Насколько это мнение было искренно, вопрос, конечно, другой. Все, кто бывал у Феодосиева, поддерживали его и решительно советовали мне купить эту лошадь. После некоторого колебания, приняв во внимание класс и происхождение Недотрога, я его купил за 7000 рублей и отправил в Касперовку.

Недотрог (Нежданный – Буянка), белый жеребец, р. 1891 г., завода П. Г. Миндовского. Это была небольшая лошадь, ростом ровно в три вершка. По себе он был правилен и породен, но то, что называется, пряничный конек. Голова была хороша, но шея грубовата, с кадычком. Линия спины небезупречна, но связка великолепная. Окорока очень хороши. Ноги поразительно сухи, но у передних было бы желательно больше запястья и лучше кость. Стоял ногами совершенно правильно. Он был, несомненно, в орловском типе, но далек от идеала орловского рысака. Купив Недотрога в завод, я не сделал ошибки, но позднее, когда стал опытнее и имел совсем другой заводской материал, я бы его в завод все же не взял.

Класс у Недотрога был несомненный. Он не только выиграл Императорский приз, но до болезни поставил на три версты рекорд орловского рысака и выиграл все именные призы, на которые был записан. После болезни он ехал посредственно, Феодосиев же преследовал только коммерческий интерес. Словом, как призовая лошадь Недотрог пережил свою славу, а потому Феодосиеву было нелегко его продать. Следует еще отметить, что на нем ездил на призы В. Кейтон, а это был большой плюс для лошади, и весьма возможно, что в других руках Недотрог не показал бы такой резвости. Искусство Кейтона немало способствовало тому, чтобы Недотрог стал рекордистом. Более опытный, нежели я, охотник все это учел бы, но для меня тогда это было еще тайной за семью печатями. Наконец, по своему характеру Недотрог в конюшне и на обыкновенной езде оставался очень милой и доброй лошадью, но на призах был смолоду сбоист, очень строптив и горяч. Все это также следовало принять во внимание, покупая производителя в завод, ибо призы стали разыгрываться исключительно по общей дорожке и характер лошади начал играть очень большую роль.

Я не стану здесь приводить происхождение Недотрога – его порода и без того довольно известна. Я лишь выскажу ряд соображений, к коим пришел много позднее, да приведу крайне интересный отзыв о резвости отца Недотрога – Нежданного.




Н. Сверчков. « Лебедь» (Лебедь 5-й – Красава), р. 1847 г., вор. жер. зав. А. И. Павлова 




Н. Сверчков. « Крутой 2-й» (Крутой – Метла), р. 1868 г., зав. Н. И. Ершова, 5.07 


Рекорд Нежданного, относительно скромный, не дает понятия об истинном классе этой резвой лошади. Завесу над истинным классом Нежданного приоткрывают следующие строки Прохорова из его корреспонденции, помещенной в журнале «Русский спорт» в 1884 году. Нежданному было тогда три года.




Н. Сверчков. « Горностай» (Горностай 4-й – Дуброва), р. 1829 г., зав. В. И. Шишкина 


Прохоров делился с читателями своим мнением о трехлетках, работавших в Москве: «Из трехлеток ярко выделяется вороной жеребец Нежданный, принадлежащий известному охотнику и коннозаводчику П. Г. Миндовскому, собственного завода, от Крутого 2-го завода Ершова, знаменитого по своим беговым успехам на ипподроме, принадлежащего И. И. Дациаро и сейчас находящегося в его заводе, где он допускается в публичную случку; мать Нежданного – Небось от Любимца и известной призовой кобылы Небось завода М. С. Мазурина, дочери Сорванца завода Д. П. Нарышкина, что от знаменитого Молодецкого завода Блохина, а Небось – завода В. Я. Тулинова. Нежданный совершал круг (1½ вер.) без 17½, резвость замечательная!» Из этих слов видно, что Нежданный был не только лучшим трехлетком своего года, но и выдающейся по резвости лошадью. Если ему не удалось показать эту резвость и стать официально первоклассным рысаком, то этому виною руки, в которых он находился.

Самое ценное в породе Недотрога, конечно, то, что он происходил в прямой мужской линии от Лебедя 4-го, притом через одного из лучших его сыновей Лебедя 5-го. Весьма важно, что и Лебедь 5-й, и Лебедь, и Лебедь 7-й, и Крутой, и Крутой 2-й, и Нежданный оказались замечательными производителями, то есть вся прямая цепь жеребцов, от которых произошел Недотрог, прославилась на заводском поприще. Не менее важно и то, что начиная с вороного Лебедя все эти жеребцы бежали, и иногда с выдающимся успехом. Вот что получится, если это изобразить графически:





Итак, Недотрог принадлежал к шестому поколению бежавших рысаков. В то время рысака с подобной прямой линией было нелегко разыскать. Заслуживает внимания, что матери всех этих жеребцов, за исключением матери Лебедя 7-го, не только были выдающегося происхождения, но и дали замечательный приплод. Матерью Лебедя была Красава (соединение крови Полкана 3-го и Лебедя 2-го), выдающаяся заводская матка у А. Б. Казакова. Мать Крутого – Крутая, дочь Мужика 2-го и Огромной. Мать Крутого 2-го – известная в истории рысистого коннозаводства Метла, о которой еще Ершов хотя и весьма вульгарно, но верно говорил, что если ее покроют даже кобелем, и то получат призовую лошадь. Метла дала поголовно призовой приплод, и из девяти ее детей восемь выиграли. Среди них Резвый, Сорванец и Крутой 2-й были первоклассными лошадьми. Такие имена маток в длинном ряду поколений для всей восходящей линии Недотрога – явление тоже незаурядное и заслуживающее самого пристального внимания каждого охотника и генеалога.

Словом, я нахожу, что прямая мужская линия Недотрога, за исключением строптивости характера, который наследован также оттуда, дала многие, если не все, положительные качества этой лошади. Хорошо изучив эту линию, я должен отметить, что жеребцы в ней, как призовые лошади и как производители, всегда были лучше кобыл.

Не так хорошо обстоит дело с происхождением матери Недотрога. Когда я покупал Недотрога, И. В. Прохоров, большой знаток генеалогии, особенно восхвалял мне породу Буянки, говоря, что она дочь энгельгардтовской кобылы и этим, мол, все сказано. Прохоров, как и многие другие охотники, преклонялся не только перед Бычком, но даже перед всем тем, что только пахло или стояло близко к нему. Я уже писал, не отрицая, впрочем, того, что Бычок был знаменитой лошадью, какой вред принесло породе это одностороннее увлечение. Теперь скажу лишь, что женская линия Недотрога дала ему отрицательные и неприятные черты.

Его мать Буянка была очень мала – факт неоспоримый. Отец Буянки, знаменитый соллогубовский Похвальный, был пяти вершков росту, поэтому ясно, что малый рост Недотрог получил от матери, а она – от своих предков. Известно, что и сам Бычок, и все его потомство были очень мелкими лошадьми. Здесь я нахожу уместным подкрепить это положение несколькими строками из неопубликованного письма В. И. Коптева к баронессе Л. П. Вимпфен, дочери П. П. Воейкова: «…продаваемый им жеребец, как он мне сказывал (ибо я по болезни не выезжал и едва ли скоро выеду), родился от Конька, сына Петушка Голохвастова, а потому, как и вся порода Бычков, невелик, нет трех вершков, впрочем, от двухвершковых Петушков много и пятивершковых. Так, например, рыжий дациаровский Летун (пять вершков) – сын Друга, в котором было два вершка». Указанию Коптева, что от двухвершковых Петушков бывают пятивершковые лош


убрать рекламу






ади, я не придаю особого значения: и сейчас Петушки крупны главным образом через дациаровских Летунов. После слов Коптева становится вполне понятным малый рост прежних воронцовских лошадей: покуда там Петушки были в родословных лошадей близки, рост был мал, а как только их начали поглощать в Новотомниковском заводе другие крови – рост воронцовских лошадей сразу же увеличился. Раздумывая над проблемой роста в линии старого шишкинского Бычка, я положительно уверен, что покойный Д. А. Энгельгардт, который из-за ограниченных средств должен был считаться с требованиями рынка, вполне сознательно дал своему производителю – голохвастовскому Бычку – крупную тулиновскую кобылу Невоздержанную, чтобы увеличить рост Бычков. От такой случки получился Правнук – отец энгельгардтовского Бычка, который прославился в Дубровском заводе. Последний Бычок уже имел четыре или даже немного более вершков росту. Если взять, к примеру, еще только одну лошадь, хотя бы Эльборуса (Зенита по отцу и Бычка по матери), то увидим, что свыше 50 процентов его детей имели мелкий рост. После всего сказанного не подлежит никакому сомнению, что Недотрог свой недостаточный рост получил со стороны матери, как наследие Бычков, и потому нередко давал мелких лошадей.

Помимо роста, Недотрог заимствовал еще одну отрицательную черту от своей матери – не вполне удовлетворительную спину. Это тоже наследие Бычков. Так как неудовлетворительная спина у Недотрога была наследственной, то вполне естественно, что и он, и лучший его сын Кронпринц 40 процентам своего приплода давали неважные спины.

Что касается резвости, которой обладал Недотрог, и его необычной силы – он был по преимуществу дистанционной лошадью, то в этом отношении его мать Буянка могла сыграть только положительную роль. Не только она сама была очень резва и много выиграла, но и ее родная сестра Барышня была одной из резвейших кобыл своего времени. Барышня впоследствии была продана за границу, где бежала с выдающимся успехом.




Недотрог (Нежданный – Буянка), р. 1891 г., зав. П. Г. Миндовского 




Кронпринц 4.42,2 (Недотрог – Каша), р. 1907 г., зав. Я. И. Бутовича 


У меня в заводе Недотрог как производитель вполне себя оправдал. Дети его хорошо побежали, и он превратил мой завод из упряжного в призовой. Этому жеребцу я обязан тем, что он сделал меня известным коннозаводчиком и обратил общее внимание на мой еще молодой тогда завод. Я не стану приводить здесь список призовых лошадей, которых он дал, так как для этого существуют справочники и каждый желающий может их там найти. Все лошади от Недотрога обладали резвостью, и все они (за исключением первых его детей, которые не были тренированы) появились на бегу и выигрывали. Подавляющее большинство из них показали безминутную резвость, а некоторые обладали бесспорным классом. К их числу я отношу Кота, Фудутуна, Кронпринца и Лакея. Резвейшим из всех сыновей Недотрога был, конечно, Кот, и я сделал очень большую ошибку, выпустив его из завода. Но несмотря на все это, Недотрог никогда не был, что называется, модным производителем и к его потомству многие относились с пренебрежением. Отчасти это происходило потому, что лошади от Недотрога имели трудный характер и с ними надо было поработать, прежде чем выставить к старту. Русский же человек любит все получить сразу, а потому лошади от Недотрога пришлись ему не ко двору. Те, кто, как Синегубкин, имели терпение с ними заниматься, были за это вознаграждены и не пожалели о том времени, которое потратили. В мужской восходящей линии Недотрога все лошади были сильными и дистанционными. В прежнее время это было самое ценное и дорогое качество для рысака, так как лошадь испытывали на длинные дистанции; но в то время, когда появились на бегу дети Недотрога, короткие дистанции взяли верх над длинными, и потребовался скороспелый рысак, более резвый, чем сильный. Отсюда успех Лесков и Корешков, которые летали эти короткие дистанции от столба до столба, но едва приходилось сделать две-три лишние сажени, высовывали языки, качались и становились в обрез. Будь у меня средства Малютина, успех детей Недотрога был бы еще более велик, поскольку я имел бы возможность их выдерживать, как это делал владелец знаменитого имения Быки, и не трепал бы их понапрасну в молодом возрасте, когда позднеспелые лошади еще не созрели. Таким образом я сохранил бы их для будущих бегов и успехов. Из-за желания догнать Лесков и Корешков на трехлетних детях Недотрога многие неразумные охотники погубили своих лошадей, о чем нельзя не пожалеть. Нечего и говорить, что на длинные дистанции Лески и Корешки не смогли бы ехать с уцелевшими детьми и внуками Недотрога, Кряжа-Быстрого, Милого 1-го и других дистанционных лошадей.




Ловчий 2.13,1 (Кронпринц – Леда), р. 1921 г., Прилепского зав. 


Отрицательное отношение к Недотрогам сохранилось и до сих пор, несмотря на превосходную работу В. О. Витта о лучших линиях рысистого коннозаводства, где Недотрог совершенно неожиданно для автора, как он сам мне говорил, занял весьма видное место среди корифеев рысистого коннозаводства.

Подводя итоги сказанному, я должен без излишней скромности сказать, что благодаря деятельности Недотрога в моем заводе славная линия, к которой он принадлежал, не только не угасла, но и была вполне сохранена для рысистого коннозаводства страны. Скажу более: сын Кронпринца и внук Недотрога Ловчий показал в возрасте четырех лет 2.15,6, при всех неблагоприятных условиях и на совершенно не приготовленной для рекорда дорожке. Таким образом, эта линия имела явную тенденцию к возвышению и, по-видимому, вступила в бой за первенство с другими линиями нашего коннозаводства.

Когда Недотрогу минуло 18 лет, я продал его сравнительно недорого (1500 рублей + кобыла + симментальский бык) барону А. Н. фон дер Роппу, то есть в тулиновский завод. Продажа Недотрога была с моей стороны немалой ошибкой, и я это вскоре осознал. Должен с полной откровенностью признаться, что я недостаточно ценил тех жеребцов, что были у меня, и всегда думал, что у других жеребцы несоизмеримо лучше. Отсюда частая перемена производителей и легкомысленное к ним отношение. Я тогда еще не сознавал, что хороший производитель редок и что, получив такового, надо им всячески дорожить и использовать его до последней возможности. Мне казалось, что каждый выбранный мною и купленный жеребец будет лучше Недотрога, но в этом я жестоко ошибался. Я охладел к Недотрогу, последние два года почти совсем не покрывал им маток и продал его в 1909 году. Страсть к перемене производителей в то время была у меня велика, и мой приятель Карузо говорил, что в этом отношении я напоминаю ему Коробьина, который тоже часто менял производителей: влюблялся в них, потом разочаровывался, продавал, брал новых, отчего и принес немалый вред своему заводу. «Вам это особенно непростительно, – говорил мне Карузо, – ибо у вас есть даже статьи, в которых вы указываете на роль и значение производителя и предостерегаете охотников от легкомысленного обращения с жеребцом в заводе и от частых перемен производителей». Мне остается добавить, что барон фон дер Ропп, продержав Недотрога несколько лет, продал его уже стариком княжне А. С. Голицыной и у нее Недотрог дал две ставки лошадей, которым не суждено было появиться на бегу, ибо революция размела и распылила их по русской земле.

Перейду теперь к тем маткам, которые появились у меня все в том же 1902 году. Одновременно с Недотрогом я купил у Феодосиева вороную Злодейку (Летун 1-й – Злючка) завода И. И. Дациаро – кобылу во всех отношениях замечательную, одну из резвейших в то время (ее рекорд был 2.24 с какой-то дробью). Как дочь Летуна 1-го и Злючки, она была совершенно исключительного происхождения и превосходна по себе. Стоит ли удивляться, что я отвалил за нее 3500 рублей и обязался вернуть Феодосиеву первого жеребенка от нее и Недотрога. Злодейка была под пять вершков росту, сухая и дельная кобыла. Голова у нее была с наклепом – характерная для всех Летунов, которых я потом видел в разных заводах. Именно такие головы давал Летун 2-й у Маркова, Летун 3-й у Бобянского и Летун 5-й у В. В. Оболонского. Если память мне не изменяет, Летун 4-й, который был у Сухотина, не имел такой головы и не передавал ее своему потомству. Летуны 2, 3, 4 и 5-й были родными братьями и происходили от Летуна 1-го, отца Злодейки. Все они родились в заводе Дациаро. Из четырех братьев я лично знал Летунов 2, 4 и 5-го, и все они были крупными лошадьми, как и Злодейка, и имели весьма много общего между собой, в особенности в форме головы, выражении глаза и общем типе. Все виденные мною дети Летуна 1-го были очень дельные и превосходные рысистые лошади. Я отношу Злодейку к типу Летунов, она нисколько не напоминала голицынских лошадей, также весьма ярких по типу, хотя и была дочерью голицынской кобылы.

Покупая Злодейку, я этому последнему обстоятельству придавал особое значение, ибо тогда только что закончил печатать свою работу «Матки, давшие внеклассных лошадей», которая два года шла на страницах «Журнала коннозаводства». В этой статье я на основании большого материала показал, между прочим, значение голицынских кобыл как замечательных заводских маток. Голицынских маток благодаря метизации и таким заводам, как телегинский и шереметевский, стали еще более ценить в рысистом коннозаводстве страны.

Злодейка пришла в Касперовку в 1902-м уже слученной с Недотрогом, но потомства не принесла. В 1904 году она дала вороную кобылу Затею, а в 1905-м – вороную кобылу Засаду. Злодейка пала в 1905 году в заводе А. В. Якунина, куда была послана на случку к Петушку. Увлечение Петушком мне очень дорого стоило, так как позднее при тех же обстоятельствах я потерял Кашу, едва ли не лучшую матку, бывшую у меня в заводе. Гибель такой замечательной кобылы, как Злодейка, была не только материальной, но и коннозаводской потерей, и мне, молодому коннозаводчику, пережить ее было нелегко. Я весьма горевал, получив в Маньчжурии известие об этом. Злодейка погибла в полном расцвете сил, в разгаре блестящей заводской деятельности. Обе ее дочери выиграли: Затея – 2.22 и Засада – 2.26. Первая потом была заводской маткой у Д. И. Метальникова, где дала призовой приплод, а вторая поступила в завод начинающего коннозаводчика Корсакова, где, вероятно, и погибла во время революции, как почти весь племенной материал на юге России.

В том же 1902 году я купил у Г. Н. Бутовича еще одну классную кобылу – Гильдянку 2-ю, за которую заплатил большие по тем временам деньги, несколько тысяч рублей.

Гильдянка 2-я (Палаш – Гильдянка), караковая, р. 1890 г., завода П. К. Башкирцева. Была одной из резвейших кобыл на провинциальных ипподромах юга: выиграла 5440 рублей, рекорды 2.25,2, 5.2,6 и 7.3,5 (четыре версты). У Г. Н. Бутовича Гильдянка 2-я не жеребилась, потому он и решился ее продать.

Отец Гильдянки 2-й Палаш был очень хорошей лошадью и родился в заводе князя Л. Д. Вяземского. Мать Палаша, Лебеда 2-я завода М. С. Синицына, в прямой женской линии происходила от терпигоревских лошадей, а стало быть, имела большие прилития крови верховых лошадей. Еще А. А. Стахович в 1860-х годах, редактируя первую часть «Книги рысистых лошадей…», высказывал сомнения относительно правильности происхождения некоторых терпигоревских лошадей. Позднее С. Г. Карузо вполне разделял его взгляд. Изучая генеалогию орловского рысака, я пришел к тому же заключению: я считаю, что у терпигоревских рысаков кровь верховых лошадей значительно сильнее, чем это показано в заводских книгах. У меня имеется очень редкая, хорошо сохранившаяся и превосходная по исполнению фотография Лебеды 2-й, где ее верховой тип проглядывает особенно ясно. Лебеда 2-я оказалась замечательной маткой и дала много резвых лошадей. От нее происходил в прямой женской линии и Ледок 2.11 Щёкиных. Только этим я объясняю не орловский тип Ледка и могу здесь указать, что этот жеребец имеет много общих черт с Лебедой 2-й. Известно также, что многие потомки Лебеды 2-й шли неправильным ходом. То же замечалось и у Ледка, потому злые языки поспешили с утверждением, что Ледок – американец. Это, конечно, совершенно вздорная и решительно ни на чем не основанная клевета. Ледок весьма яркий представитель своей женской семьи.




Лебеда 2-я (Лебедь – Воздушная), р. 1867 г., зав. М. С. Синицына 


Мать Гильдянки 2-й, старая Гильдянка, была одной из лучших маток в заводе Н. В. Хрущова. Она происходила от лермонтовского Податного и имела те же нечистопородные элементы, что и знаменитая Булатная и жеребец Булатный.




Ледок 2.11,7 (Вожак – Леди), р. 1909 г., гн. жер. зав. Щёкиных 


Стоит ли удивляться, что Гильдянка 2-я была не в орловском типе. Это была небольшая, довольно сухая и правильная кобыла. После того как я видел Ледка и его детей, я готов взять на себя смелость утверждать, что и сама Гильдянка 2-я, и ее дети были совершенно в типе Ледков. Купив Гильдянку 2-ю, я отправил ее в Дубровский завод, где ее искусственно осеменили спермой Ходкого (Хвалёный – Варна). На следующий год она принесла такого маленького жеребенка, что он напоминал скорее котенка. Две следующие ее дочери от Недотрога – Гильдянка 3-я и Гусыня – получились крупнее и хороши по себе. Обе выиграли (их резвость 2.27,1 и 2.26,3) и были проданы: первая – в завод О. Э. Витта, вторая – г-ну Корсакову. Последний жеребенок, которого дала у меня Гильдянка 2-я, был Граф-Ходынский от знаменитого Горыныча. Я назвал его так в честь молодого графа Шувалова (сына графа П. П. Шувалова), который родился во время Ходынки и которого шутя тогда называли графом Ходынским. Последний жеребенок Гильдянки 2-й, так же как и первый, имел лишь один вершок росту и оказался дрянной лошадью. В 1908 году Гильдянка 2-я пала. На ее заводской деятельности, несомненно, отразилась чересчур продолжительная беговая карьера, которая в России погубила многих рысаков.

Об утрате в моем заводе прямой женской линии Гильдянки 2-й я никогда не сожалел, так как эта кобыла была не в орловском типе, да и присутствие в ее родословной имен Лебеды 2-й и Податного меня мало удовлетворяло. Эти имена гарантировали, конечно, класс будущих лошадей, но неизбежно должны были отрицательно отразиться на типе, формах и ходе, а им я всегда придавал не меньшее значение, чем резвости.

В 1902 году у меня в заводе появились еще три кобылы: Буйная, Бунтовщица и Фея. Я их купил у княгини Е. П. Мещерской, вдовы богача-мецената князя А. В. Мещерского. Буйная и Бунтовщица были совершенно заурядные белые кобылёнки, ничуть не лучше, а пожалуй, и хуже того материала, что я наследовал от отца. Их покупка была, конечно, ошибкой, и я, вероятно, соблазнился дешевизной, дав за каждую рублей 125–150. Ничего, кроме посредственности, они в заводе не дали и вскоре были проданы. Третья кобыла была мною куплена сознательно. Она мне очень приглянулась, но ее не хотели продавать. Я с трудом, что называется, вырвал ее из рук княгини Мещерской, но заплатил недорого – 300 рублей. Это была Фея, мать резвого жеребца по имени Федот-Да-Не-Тот.

Фея (Степенный – Фигурка), белая в гречке кобыла, р. 1887 г., завода князя А. В. Мещерского. Имела три с половиной – четыре вершка росту, была очень хороша по себе, суха и породна. Никаких недостатков и пороков у нее не отмечалось, а приятного, какого-то ласкающего и притягивающего глаз было в ней много. Я очень любил эту кобылу и почему-то всегда думал, что в таком типе были старинные циммермановские кобылы, в которых текла кровь Лебедя. В Фее она тоже была, и весьма возможно, что интуиция в этом отношении меня не обманывала. Так как Фея уже доказала, что может давать резвых лошадей, я возлагал на нее величайшие надежды – и не ошибся: она и у меня дала превосходных лошадей, а одного жеребца – настоящего первого класса.

Происхождение Феи было неясно. Однако не потому, что она была беспородна, а лишь потому, что аттестат ее отца сгорел во время пожара, а порода по женской линии была у Мещерского перепутана и в аттестате описана неверно. Я приложил немало усилий, чтобы разъяснить родословную Феи, и кое в чем успел. К сожалению, со Степенным, аттестат которого сгорел, поделать было ничего нельзя, так что этот пункт родословной Феи навсегда остался открытым. Всю прямую женскую линию, в частности происхождение Фигурки завода В. П. Охотникова, я вместе с Прохоровым разыскал. Мы доказали, что дочь этой Фигурки и родная бабка Феи Фигурка-Быстрая в действительности была Фигуркой от циммермановского Быстрого, сына Бычка. В заводских книгах просто был пропущен предлог «от», и Фигурка от Быстрого превратилась в Фигурку-Быструю. Все это теперь имеет лишь академический интерес, поскольку эта прямая женская линия угасла в заводе, но тогда имело для меня величайшее значение. Дело в том, что сын Недотрога и Феи, серый жеребец Фудутун, ехал в 4.41 на Семёновском ипподроме Санкт-Петербурга на Императорский приз. На нем ездил А. Финн, и он мне говорил, что если только Фудутуна допустят на Императорский приз, то он его не проиграет. Все последующие беспроигрышные и блестящие бега Фудутуна вполне подтвердили справедливость слов Финна. К сожалению, Фудутун на Императорский приз допущен не был, так как разъяснить породу отца Феи Степенного так и не удалось. Куда девался этот Фудутун, мне совершенно неизвестно, скорее всего, он погиб.

Фудутун был резвейшим сыном Недотрога и лошадью первого класса. Он был недурен по себе и имел превосходную спину. Сух был совершенно и масти темно-серой при светлых гриве и хвосте. Фудутун у меня в заводе был третьим жеребенком от Феи. Первого жеребенка, серую кобылу Фабиолу (от Чародея), та принесла в брюхе. Фабиола бежала и была так хороша, что ее продали за большие деньги за границу. Затем Фея дала в 1904 году Фурию и в 1906-м серую Фанзу. Между Фурией и Фанзой был Фудутун. Фурия имела рекорд 2.26, а Фанза была по заездке резвейшей лошадью от Феи, но пала в двухлетнем возрасте. Это была весьма чувствительная потеря для завода. В 1907 году Фея отдохнула, а в 1908-м дала серого жеребца Фармазона, которого я годовичком продал в Вологду. В том же году Фея, которая всегда была одной из моих любимых кобыл, сама пала. О ее дочери Фурии, получившей у меня заводское назначение, скажу несколько слов.

Фурия (Недотрог – Фея), белая кобыла, р. 1904 г., собственного завода, рекорды 2.26 и 5.05,1. Родилась светло-серой, а в год стала совершенно белой. Это крайне редкий случай в коннозаводской практике, и я, всегда любивший белых лошадей, был этому очень рад. Когда я рассказал о произошедшем Измайлову, то он объяснил это влиянием Колдуна, добавив, что в заводе Д. А. Энгельгардта, который Измайлов хорошо знал, Колдун давал известный процент белых от рождения лошадей. Колдун – отец Бабы-Яги, которая приходится родной бабкой Недотрогу. Отсюда влияние Колдуна на масть Фурии. Я вполне разделяю мнение Измайлова, ибо из старых литературных источников знаю, что Миловидный, которого многие прежние охотники считали едва ли не лучшим сыном шишкинского Горностая, был белой масти и давал много белых лошадей. Миловидный – отец Колдуньи, от которой родился Колдун, – был производителем в заводе Энгельгардта. Стало быть, сам Колдун давал белых лошадей, отражая Миловидного. Таким образом, объяснение Измайлова подкреплялось и литературными источниками. Думаю, некоторые охотники еще помнят, а все генеалоги должны знать белого жеребца Сметанку завода К. В. Колюбакиной, принадлежавшего Н. С. Мазурину и бывшего в 1870-х годах резвейшей лошадью и победителем некоторых именных призов. Сметанка появился на проездках в Москве, и еще Лодыгин отметил, что он совершенно белой масти, несмотря на свои молодые годы. Белая масть Сметанки имела, очевидно, тот же источник, то есть Миловидного, который доводился ему дедом. Вот какая интересная связь между всеми этими лошадьми открывается перед тем, кто умеет и хочет наблюдать и, конечно, знаком с прошлым нашей рысистой породы.

Фурия была удивительно хороша по себе: в ней было полных пять вершков росту, спина по линейке, исчерпывающая сухость, замечательные ноги, ширина – словом, все, что можно требовать от кобылы, а затем от заводской матки. Единственное, за что можно было упрекнуть эту замечательную кобылу, так это за ее голову, которая была велика и горбоноса, но не безобразна. Из-за этой головы я ее не повел в Москву в своей группе на Всероссийскую конскую выставку 1910 года. Меня за это пробрал Телегин – он высоко ценил Фурию. Когда Фурии исполнилось четыре с половиной года, я жил в Одессе и решил ее взять для городской езды. До этого она находилась в заводе и к бегам не подготовлялась. Кобылу привели в город и поставили на конюшне брата, который зимой всегда жил в Одессе и имел там превосходных выездных лошадей.

Одесса особенно хороша осенью, когда на Фонтанах, в парке и на Лонжероне много гуляющих и катающихся, когда стоит теплая, но не жаркая погода и морской воздух особенно приятен и чист. В такую погоду рысаки на городском ипподроме бежали особенно резво. Я решил взять на всю осень Фурию в Одессу, с тем чтобы вполне насладиться резвой, нарядной ездой и красотами города и ближайших окрестностей. Брат быстро прислал кучера, а упряжи и экипажей у него было сколько угодно. Он любил хорошие выезды, и года не проходило, чтобы он не подкупал новые экипажи, сбрую. Словом, все было быстро слажено и Фурию начали ездить по утрам по городу. Прошло несколько дней, и я спросил брата, как кобыла. «Ничего, привыкает», – ответил он мне и перевел разговор на другую тему. В следующий раз, когда я спросил его про Фурию, ответ был такой же уклончивый – по-видимому, мне готовился какой-то сюрприз. Через несколько дней брат сообщил, что Фурия будет мне подана к шести часам вечера. Он сам приехал на ней, и я вышел из гостиницы «Лондонская», где тогда жил. Фурия в легкой, изящной «эгоистке» на красном ходу, в наборной, тонкого ремня сбруе была удивительно хороша! Она красиво держала голову и шею, шла эффектным воздушным ходом и на езде отделяла хвост, держа его султаном. Несколько раз кучер проехал мимо меня сдержанной рысью по Николаевскому бульвару, где уже гуляла публика. Я пришел в восторг от кобылы и должен откровенно сказать, что после редко видел такую блестящую и эффектную одиночку. Немало этому способствовала и масть кобылы – она переливалась и отражалась многими нежными оттенками от падавших на нее солнечных лучей. Возле нас сейчас же собралась толпа зевак, которые любовались кобылой, а на противоположной стороне бульвара публика приостанавливалась. Только я хотел сесть и ехать кататься, как ко мне быстро подошел Пуриц, местный богач, владелец самого крупного ювелирного магазина в городе и домовладелец. Пуриц имел городских и призовых лошадей. Это был еще молодой человек, красавец-еврей, местный ловелас и сердцеед. Одесситы звали его «наш Саша Пуриц» или же «гроссе Пуриц», имея в виду его богатство. «Продайте кобылу, Яков Иванович, предлагаю вам 800 рублей», – сказал «гроссе Пуриц». «Нет, не продаю», – ответил я. Пуриц загорелся и, как страстный человек, стал делать надбавки и наконец назвал сумму в 1500 рублей. Цена для Одессы за кобылу была действительно внушительная, но я отказался ее продать, сел в «эгоистку» и уехал.

Фурия той осенью стала любимой и популярнейшей лошадью в Одессе, ее знали, ею любовались решительно все! На ходу, как, впрочем, и сам Недотрог, и многие его дети, она прямо-таки преображалась и становилась удивительно хороша. Все новости в южных городах, в особенности таких оживленных, как Одесса, разносятся с быстротою молнии. А потому уже вечером во всех кофейнях Одессы – и у Фанкони, и у Робина, и у Семадени – только и было разговоров, что про Сашу Пурица и про то, что он давал за кобылу 1500 рублей. «И подумайте, этот сумасшедший помещик не согласился ее продать!» – добавляли одесситы и пожимали плечами. Когда в октябре я уезжал из Одессы, наездник брата Петров просил оставить ему Фурию для призов. Она хорошо потом бежала в Одессе и показала резвость 2.26.

Я дал Фурии заводское назначение, но должен сознаться, что использовал ее крайне неудачно, вернее, односторонне. Я случал ее со своими жеребцами, а те все были стайерами, и потому она давала позднеспелых лошадей, к числу которых принадлежала и сама. Наездники ломали их еще до того, как те успевали созреть. Фурию надо было отправить в завод Щёкина и там ее года три кряду крыть таким жеребцом, как Вожак. Он был пылкий флайер, негрузный и исключительно породный, а главное, он к ней идеально подходил по кровям. Вожак был прямой представитель линии Лебедя 4-го и со стороны матери происходил от охотниковской кобылы с сильными течениями крови знаменитого Соболя. Фурия также была по отцу из линии Лебедя 4-го, а по матери имела кровь Соболя через свою бабку – охотниковскую кобылу. Встреча и повторение этих прославленных кровей всегда давали положительный эффект в рысистом коннозаводстве, и от случки Фурии и Вожака или подобного жеребца можно было бы ожидать блестящих результатов. Если я этого не сделал, то лишь потому, что такие посылки были в то время сопряжены с немалыми хлопотами и получить вакансию под такого жеребца, как Вожак, было, конечно, нелегко. Да и я в то время уже выходил в генералы от коннозаводства и считал, что и без того, случив Фурию с жеребцом своего завода, без хлопот и забот получу хорошую лошадь и сумею ее хорошо продать. И все же, несмотря на неудачный подбор, Фурия дала безминутных лошадей, а первый ее сын Франт 2.27 (четырех лет) был и совсем хорошей лошадью. Но не то, конечно, дала бы Фурия, если бы к ней был применен другой подбор.

Когда Фурия начала стареть, я спохватился, что у нее нет достойной заместительницы, и послал ее в завод графа Г. И. Рибопьера под Плутарха. От этой случки родилась серая кобыла Фаворитка, которая была резва, но по себе нехороша. И она, и сама Фурия затем были национализированы и использованы преступно скверно, как, впрочем, и все остальные рысистые матки страны. Фурия пала после революции жеребой от Эльборуса, а Фаворитку выбраковали и продали позднее, так что семейство Феи было полностью удалено из Прилеп, но оно не угасло и может еще вспыхнуть в других руках и в другом заводе.

В 1903 году я прикупил пять кобыл: Волторну и Отвагу в Хреновском заводе, Гичку, Кашу и Струю в Аргамаковке у Н. С. Шибаева. Покупка была крайне удачной, поскольку в числе купленных кобыл оказалась Каша – одна из лучших моих заводских маток, давшая таких лошадей, как Кот и победитель Императорского приза Кронпринц.

Покупка двух кобыл в Хреновом оказалась не столь удачна. Обеих я приобрел осенью на обычном аукционе. Отвага была дочерью голицынского Осляби и знаменитой охотниковской Вихрястой, долгое время украшавшей своими детьми Хреновской завод, а своим присутствием – хреновской табун. Это соединение голицынских лошадей с охотниковскими дало везде отрицательные результаты, но в то время я еще не настолько знал породу, чтобы придать этому должное значение. Отвага была беднокостна, велика и имела отвратительную голову. Голицынский тип лошадей в ней явно взял перевес над охотниковским. Я уже писал в одной из своих ранних работ, что известное число голицынских лошадей прежнего времени были нехороши по себе, легки ногами, головасты и просты. В таком же духе была и Отвага.

Купленная вместе с ней Волторна ничего не оставила у меня в заводе, так как в 1904 году прохолостела от знаменитого Подарка, а в следующем, в 22 года, и сама пала, но об этой замечательной кобыле надо сказать хотя бы несколько слов.

Волторна (Ворон – Выгодная), темно-гнедая кобыла, р. 1883 г., завода М. С. Синицына. Мать победителя Императорского приза Мурзича, Вежливого и др. По себе Волторна, несмотря на весьма почтенные годы, была очень хороша: длинная, крупная, густая и очень глубокая кобыла, на прекрасных ногах, с хорошей длинной шеей и того типа, который в старину особенно ценили и называли тулиновским. Когда я купил эту кобылу, мне хреновские старожилы говорили: «Глядите, Яков Иванович, это настоящая тулиновская кобыла. Хотя она и завода Синицына, но в прежнем, тулиновском, сорте: какая нога, длина, глубина, завесистая челка, выразительная голова и особенно верхняя линия идеально правильного размаха!» Я смотрел, запоминал и считал, что старики правы, так как, судя по некоторым старым фотографиям и потомству Удалого, прежние тулиновские лошади должны были быть именно такими. Волторна была дочерью Ворона, сына Велизария, а ее мать Выгодная происходила от Янтарного завода В. Я. Тулинова. Здесь была такая же родословная, как и у большинства лошадей 1870–80-х годов, происходивших из заводов Синицына, Смирнова, Дронникова, Козополянского, Сталя и других воронежских коннозаводчиков, имевших своим главным источником, а иногда и первоисточником тулиновских жеребцов или кобыл. Много позднее, когда я уже переехал в Тульскую губернию, как-то посетив под Тулой завод К. И. Платонова и увидев рекордистку Бурливую, я был удивлен ее сходством с Волторной. У Бурливой была спина подлиннее, но во всем остальном, даже в масти особенного тона и оттенка, это была Волторна! Меня настолько заинтересовало такое сходство, что, приехав в Прилепы, я сейчас же взял заводские книги и посмотрел породу обеих кобыл. То, что я там увидел, произвело на меня тогда столь сильное впечатление, что я хочу поделиться этим с читателями.

Волторна – дочь Выгодной, что от Янтарного завода В. Я. Тулинова, сына Янтарной от Степенного 1-го и Вострухи. А Бурливая – дочь Босой, что от Пряхи, дочери той же тулиновской Янтарной от Степенного 1-го и Вострухи. Таким образом, Янтарный и Янтарная, которые во


убрать рекламу






шли в родословную Волторны и Бурливой, были в близком родстве. Этим и объясняется сходство двух кобыл. Как же хороши были прежние тулиновские лошади, если они могли оказывать такое решающее воздействие на формы и тип даже своих отдаленных потомков, и нельзя не удивляться, как умудрились погубить когда-то знаменитый завод после смерти самого Тулинова.

Мне не раз приходилось слышать, что не следует верить старожилам, и по поводу всевозможных рассказов стариков о прежних лошадях граф Н. В. Стенбок-Фермор не без остроумия заметил, что старожилы-то больше всего и путают и меньше всего помнят. Это, конечно, не так, и из вышеприведенного рассказа видно, что старики в Хреновой были совершенно правы, указывая мне на Волторну и утверждая, что она олицетворяет тип тулиновской лошади.

Блестящую покупку я сделал в заводе Н. С. Шибаева, где побывал летом 1903 года. Я тогда купил трех заводских маток, которых уступил мне С. А. Сахновский, главноуправляющий Аргамаковским заводом, специально для этого из Москвы ездивший со мной в Пензенскую губернию. Мы сговорились с ним еще в Москве, что я возьму двух кобыл из числа тех, что назначены в продажу, а третью он разрешит мне выбрать из табуна. «Что делать, уж погрешу перед Николашей (Шибаевым), уступлю вам, молодому охотнику, кобылу и сделаю это во имя старой дружбы с Михаилом Ивановичем Бутовичем, а если ошибетесь выбором – сам укажу, кого надо взять».

Поездку в Аргамаково я буду описывать, когда наступит черед говорить о заводе Шибаева, а теперь перейду к тем трем кобылам, которых я тогда купил. О Гичке и Струе я скажу всего несколько слов, а на Каше должен буду остановиться со всей обстоятельностью, к которой обязывает меня имя этой знаменитой кобылы.

Из числа продажных кобыл я быстро выбрал Гичку и Струю и купил их по 900 рублей. Гичка была вороная, правильная трехвершковая кобыла, ничем не бросавшаяся в глаза, но, конечно, выше того материала, который был у меня в заводе. Мне особенно симпатично было то, что она являлась дочерью Бедуина-Пылкого, родившегося от старого Бедуина, то есть Бедуина-Парижанина, и Пилки, матери Полотёра. И старого Бедуина, и Полотёра я любил и ценил. Со стороны матери Гичка происходила от жихаревских лошадей, которыми я никогда не увлекался и происхождение которых считал недостаточно фешенебельным. Гичка имела рекорд 5.31,6 и регулярно жеребилась в заводе Шибаева. У меня она дала четырех жеребят и год не была случена. Я ее продал в 1909 году на Дон И. М. Грекову. Лучшими ее детьми были Губернатор 4.50 и Галилея 1.39, потом заводская матка у А. Н. Синельникова.

Другая кобыла, Струя, пришлась совсем не ко двору. Она была хороша по себе, и я ее взял как внучку Гранита графа К. К. Толя по отцу и Сметанки К. В. Колюбакиной по матери. У меня в заводе она скинула, после чего так рассыпалась, что я поспешил ее продать.

Теперь перейду к покупке Каши. Вместе с Сахновским мы посмотрели всех заводских маток на выводке, и больше всех мне понравилась Каша. Вечером мы поехали в табун, я еще раз хотел посмотреть маток на свободе. Шибаевский табун ходил довольно далеко, верстах в пятнадцати от усадьбы, и мы с Сахновским поехали туда в линейке. Среди холмов, ложбин и оврагов, промеж золотистых полей и местами поросших кудрявым кустарником пригорков ходил табун рысистых маток. Над сонной речонкой, по пологому склону бугра, были устроены пригоны, и там все лето укрывался от жары табун маток, который остальное время и днем, и ночью ходил на пастбище. Долго вместе с Сахновским бродили мы по табуну, и здесь Каша мне еще больше понравилась. Куда ни посмотришь, а перед глазами все она, и я не мог ею налюбоваться.

«Ну, Яков Иванович, кого выбираете?» – спросил меня Сахновский. Я ответил, что Кашу. Сахновский одобрил мой выбор, сказал, что это одна из лучших кобыл у них в заводе, и добавил: «Нечего делать, дал слово уступить кобылу на выбор – и уступлю!» После этого он снял шапку, перекрестился, обнял меня и тут же поздравил с покупкой замечательной кобылы, добавив, чтобы я ее берег всячески и что от нее я отведу знаменитых лошадей. Цена кобыле оказалась 900 рублей, то есть та же, что Гичке и Струе! Это была исключительная любезность со стороны Сахновского, ибо я думал, что за Кашу он спросит тысячи три или четыре.




С. Ворошилов. « Каша» (Литой – Комета), р. 1894 г., вор. коб. зав. П. Г. Миндовского 


Каша (Литой – Комета), вороная кобыла, р. 1894 г., завода П. Г. Миндовского. Не бежала, но, по словам Сахновского, готовилась на Дерби, ехала очень резво, но сломалась. Сахновский утверждал, что Каша была резвейшей кобылой и кандидаткой на выигрыш Дерби. Лишь несчастный случай якобы помешал этому. По себе Каша была исключительно хороша и правильна. Я считаю ее одной из наиболее совершенных кобыл, мною когда-либо и где-либо виденных. Росту в ней было четыре или четыре с половиной вершка. Масти она была вороной, лысая и имела три ноги белых: обе передние – выше половины пясти, а левая задняя по скакательный сустав была неровно бела. Голова у Каши была сухая, прямо скульптурная, с широким лбом и умным, добрым глазом; шея превосходная по выходу и рисунку и с небольшим гребнем; спина короткая, прямая, связка богатая. Ноги были сухи, и она исключительно правильно стояла, особенно при этом бросались в глаза короткая, но правильная бабка и короткая пясть. Кобыла была достаточно глубока, но не так низка на ногах, как некоторые другие рысистые матки. Каша была не только хороша по себе и породна, но и чрезвычайно изящна. Она очень напоминала Красу, свою бабку со стороны отца.




Краса 5.12 (Закрас – Ходистая), р. 1866 г., зав. М. С. Мазурина 


Если сравнить ту фотографию Красы, где она изображена в «американке» с высокими колесами, с фотографией Каши, воспроизведенной в альбоме Максимовича, видно, что у обеих кобыл общая и крайне характерная линия верха и какая-то особая, им одним присущая округлость форм. Это не те неприятные закругленные формы, которые многими знатоками совершенно справедливо ставятся в укор лошадям, а, наоборот, какая-то особая компактность и упругость, выдержанная в мягких, закругленных линиях, скорее, даже контурах. Каша была крупнее Красы. Несомненно, что и наклонность к передаче рыжей масти сыновьями Каши Котом и Кронпринцем идет из того же источника. Интересно, что в Прилепском заводе кобыла Природа (Кронпринц – Приятельница) в миниатюре точно повторяет Кашу, а стало быть, и Красу.

Каша очень интересного происхождения: она дочь Литого и Кометы. Сам Литой показал недурную резвость и затем состоял производителем в тулиновском заводе времени его упадка, где дал хороших лошадей. После революции, часто бывая у П. Г. Миндовского, я видел у него пастельный портрет Литого работы Грекова. Так как изображение Литого нигде и никогда не было напечатано, то я могу сказать, что это была крупная, сухая, дельная и очень красивая лошадь. Литой был исключительно высокого происхождения: он сын Любезного и Красы. О породе Любезного и его значении в рысистом коннозаводстве я распространяться не стану, ибо эта лошадь имеет историческое имя. Когда Кронпринцу было четыре года и Синегубкин впервые увидал его в Прилепах на езде, то нашел в нем сходство с Любезным и рассказал мне, что Любезный давал много лопоухих лошадей, что в свое время приводило в ужас хреновское начальство. Много позднее, когда Кронпринц был оставлен производителем в моем заводе и от него стали появляться дети, то известный процент его приплода имел слабые уши.




Любезный 5.12 (от Любезного), р. 1872 г., зав. В. И. Ознобишина, линия Лебедя 4-го 


Мать Литого, знаменитая своими бегами и победами рыжая мазуринская Краса, выигравшая в свое время и Императорский, и затем Международный приз в Вене, и массу других призов, была кобылой исключительного происхождения. Ее отец, призовой Закрас завода Иевлева, был сыном известнейшего серого Кролика из линии Горностая. Матерью Закраса была хреновская кобыла Непобедимая, дочь Непобедимого 2-го. Таким образом, Закрас состоял из чистейших элементов орловской породы и, как передавал мне П. Г. Миндовский, а еще ранее Н. С. Тихомиров, был необыкновенно хорош и породен. Я этому охотно верю, ибо имел портрет Кролика, отца Закраса, и, судя по этому портрету, Кролик был удивительной лошадью. Соединение чистейшего по кровям Закраса с кругом голохвастовской кобылой Ходистой и дало Красу. В породу Ходистой вошли лучшие имена старого голохвастовского завода, а именно Мужик и шишкинский Бычок.




Н. Сверчков. «Непобедимый 2-й» (Чистяк 3-й – Кривая) 


В третьем поколении эта родословная упирается в кобылу Наследницу, одну из немногих дочерей Заступника (он же Наследник). О самом Заступнике и его немногочисленных, но выдающихся дочерях я уже писал и как-то даже посвятил этой лошади отдельный этюд. Словом, отец Каши Литой как со стороны отца, так и со стороны матери был лошадью выдающегося и весьма интересного происхождения.

Матерью Каши была гнедо-пегая кобыла Комета, родившаяся в заводе А. А. Соловцова. Она была в свое время очень резва и выигрывала. Попытаемся объяснить ее гнедо-пегую масть, столь необычную для рысистых лошадей в наше время. Фотографии Кометы не сохранилось, но я видел у Миндовского фотографию его табуна, и там на первом плане пасется Комета. Пегой в полном смысле этого слова ее назвать нельзя: она была гнедая и на брюхе у нее имелось большое белое пятно. За время своей заводской деятельности Комета не дала ни одной пегой лошади, хотя и перебывала в нескольких заводах и крылась разными жеребцами. Мать Кометы, рыжая кобыла Искра, не давала не только пегих, но даже отметистых лошадей, о чем мне говорил Юрлов, в чьем заводе Искра одно время состояла заводской маткой. Я считаю, что пежину она получила через своего отца Кролика, который был лошадью посредственного происхождения и по материнской линии едва ли принадлежал к рысистым лошадям. Мать Кролика Хапушка была дочерью Чистой от Чернички, произошедшей от кобылы без имени. А со стороны отца Черничка была внучкой Хапуги Н. Д. Домогацкого, которая едва ли была рысистой лошадью.

Происхождение Кометы не может быть признано выдающимся. Она дочь филипповского Кролика, которого принято называть теглеровским и который был классной лошадью и даже выиграл Императорский приз. Однако Кролик был вполне посредственного происхождения и к тому же чрезвычайно зол: его называли людоедом, потому что он действительно бросался на людей. По себе он не был хорош. Мать Кометы Искра, по-видимому, была замечательной кобылой, ибо, помимо Кометы, она дала еще Индиану, от которой родилась Дружба, одна из лучших заводских маток, мать Деларея, Дельной, Дрока, Хвального, Ходока и др. Словом, Искру надо считать основательницей хорошего маточного гнезда. Об Искре можно сказать, что она происходит от хороших рысистых лошадей, и только. Фешенебельных имен в ее родословной мало. Лично я придаю особое значение тому, что Искра, будучи дочерью Катка, несет по Ловкому-Кролику драгоценную кровь старого ознобишинского Кролика, а со стороны матери – кровь Чистяка, сыгравшего положительную роль при создании некоторых знаменитых лошадей завода графа Соллогуба. Родоначальницей того рода, к которому принадлежала Искра, была хреновская кобыла Колдунья, дочь Мужика 2-го.

У Шибаева Каша принесла трех дочерей, двух от Нежданного и одну от его сына Несносного. Все три дочери Каши – Клеопатра 1.37,2, Креолка 2.21 и Кира 1.45 – выиграли. Особенно хороша была Клеопатра, которая пала в трехлетнем возрасте. Придя ко мне жеребой от Призрака, Каша скинула, после чего я послал ее на случку к Вулкану (Бережливый – Тень) в завод фон Мекка. От этой случки в 1905 году родился вороной жеребец Кесарь – замечательная лошадь, которую наездник погубил еще в двухлетнем возрасте. Позднее я продал Кесаря в Одессу г-ну Яншеку. Тот с ним долго возился, но Кесарь безнадежно хромал и, хотя ехал четверти очень резво, всю дистанцию выдержать не мог, а потому показал жалкий рекорд.




Кот 2.18,6 (Недотрог – Каша), р. 1906 г., зав. Я. И. Бутовича 


В 1906 году Каша дала Кота 1.35,6 и 2.18,6; в 1907-м – Кронпринца 1.36,4, 2.21, 4.42 и 6.31,2; в 1908-м – Калифорнию 5.02. Все три лошади происходили от Недотрога.

В 1908 году я послал Кашу в завод Якунина для случки с Петушком, оттуда она вернулась с подозрительным истечением из носа и вскоре пала. Трагическая смерть Каши была огромной потерей для моего молодого завода, и я скорбел всей душой. Дочь Каши Калифорния напоминала мать, но была хуже ее, не жеребилась, почему я ее и продал. Таким образом пресекся у меня в заводе род Каши, и этим несчастьем я был обязан Петушку, пристрастие к которому погубило у меня двух таких кобыл, как Злодейка и Каша. Сыновья Каши Кот и Кронпринц сыграли в моем заводе очень большую роль, на них я здесь подробно и остановлюсь.

Кот (Недотрог – Каша), белый жеребец. Он, как и Кронпринц, родился золотисто-рыжим, лысым и имел все четыре ноги по колено белые. К году оба жеребца переменили масть на светло-серую, а в два года были уже совершенно белыми. Кронпринц затем весьма часто давал рыжих при рождении лошадей, которые потом становились либо красно-серыми, либо светло-серыми. Кот имел три вершка росту, был чрезвычайно хорош по себе и породен. У него были костистые, сухие, прямо стальные ноги, на что обращали внимание все охотники и знатоки. Спина у него была удовлетворительная, но все же он был чересчур длинен. Призовая карьера Кота прошла в цветах моего брата и исключительно на южных ипподромах. Лучшим его бегом я считаю езду на Сухомлиновский приз в Киеве. Дистанция была одна верста, и четырехлетки ехали вместе с другими возрастами. Кот в 1.30 пришел первым, но галопом в столб. В побитом поле были такие лошади, как Урна 2.16 и Хохол-Удалой 2.16. Этот бег отразился на Коте: он потерял сердце и класс и впоследствии ничего показать уже не мог. Карьера Кота начиналась блестяще, юг кричал, что это второй Крепыш. Курский охотник Сапунов, владелец Хохла-Удалого и других резвых лошадей, уверял меня, что Кот не тише Крепыша!

Кот был строптивого характера и очень строг. Наездник Петров его боялся и, прежде чем выехать на приз, гонял в манеже, потом делал большую проездку и только после этого выводил к старту. Кот был силы неимоверной, и можно лишь удивляться, как при такой работе он не поломался раньше. Когда он перестал бежать, я взял его в завод, намереваясь продать, так как я критически относился к южным секундам, а кроме того, справедливо полагал, что Кот, лошадь без столичного имени, не будет популярен среди московских охотников и за его детей будут платить недорого. Кот стоял у меня без дела и ждал покупателя. На год или на два я отдал Кота в аренду в завод Лодыженского, где были преимущественно полукровные или посредственные рысистые кобылы. Затем покупатель нашелся – г-н Понизовкин, и я продал ему Кота за 5 или 8 тысяч рублей. Понизовкин Кота тоже не оценил, вскоре приобрел знаменитого Телемака и дал ему всех своих кобыл. А Кота продал в Государственное коннозаводство за 5 тысяч рублей. Оттуда его взял Н. А. Арапов на пункт в Пензенскую губернию, где вскоре Кот стал очень популярен и получал лучших кобыл. Приплоды его оказались таковы, что начали поговаривать, не взять ли Кота в Хреновое. Однако это не осуществилось из-за революции. Мы не узнали, каковы были те дети Кота, которых он дал в Пензенской губернии, – им негде было бежать. Я у себя в заводе дал Коту трех-четырех кобыл и в первой же ставке получил жеребца Сановника 1.33 и кобылу Арфу 1.37. Кот был замечательным производителем, и его продажу я считаю большой ошибкой: от него, вне всякого сомнения, можно было отвести лошадей рекордной резвости.

Кот состоит производителем все в той же Пензенской губернии, но используется так же, как и все жеребцы республики, то есть безобразно. Недавно я получил письмо от Н. Н. Шнейдера, где он сообщает кое-что о Коте. Выдержкой из этого письма я и закончу свои воспоминания об этой лошади: «14 июля 1926 года… Только что провел пять дней в местности, полной Котом и Низамом. Видел и самого Кота. Он находится в селе Троицком, на хуторе, где был завод Г. О. Немировского, где стоял Пройда и родился Павлин! А в двадцати верстах Аргамаково Шибаева, где родилась Каша! И по чудесному велению судеб Кот из Херсонской губернии попал под конец жизни на родину своей матери. От Кота я в восторге. Правда, он чересчур длинен, спина провалилась, но перед, зад, а главное, нога так хороши и богаты, и именно по-орловски, что я не мог удержаться и трачу четыре копейки на открытку!»

Кронпринц (Недотрог – Каша), родной брат Кота, но на год моложе его. О призовой карьере Кронпринца я не считаю нужным распространяться, так как она, вероятно, еще у всех в памяти. Кронпринц был не менее строптив, чем его брат, и более сбоист, то есть менее стоек на ходу, чем Кот. Кронпринц, конечно, классная лошадь, но теперь я думаю, что правы были мой брат, Сапунов и все другие южане-спортсмены, когда говорили мне, что Кронпринц тише Кота и что у него нет и пятой доли того класса, каким обладал Кот. Кронпринц на езде был поразительно хорош и красив! Всей своей резвости он, конечно, не показал и был несколько резвее своих официальных секунд. Строптивый характер, которым обладал Кронпринц, не позволял Синегубкину ехать на нем в компании, и он всегда вел Кронпринца далеко полем, ехал «по заборам», как говорили москвичи, и потому немало терял в резвости. Броски у жеребца во время езды были изумительные, и по ним можно было отчасти судить о его настоящем классе. Кронпринц был лошадью исключительно дистанционной и обладал железным здоровьем и огромной силой. У этой маленькой лошади было поистине львиное сердце!

Если спросить любого охотника, каков был по себе Кронпринц, то обязательно услышишь ответ: маленький белый жеребец, узкий и жидкий. Это совершенно неверно. По себе Кронпринц была редкой и весьма интересной лошадью. Почему мое мнение так резко расходится с мнением других охотников? Все судят о формах Кронпринца по тем его фотографиям, которые были напечатаны. А изображение Кронпринца было напечатано лишь однажды, после розыгрыша Императорского приза. Бег этот, как известно, был совершен по грязи и в тяжелых условиях. Стоит ли удивляться, что на этих фотографиях Кронпринц подтянут и имеет утомленный вид. По этим фотографиям нельзя судить даже о типе жеребца, не говоря уже о его формах. В действительности Кронпринц был лошадью высокой породности и превосходного, чисто орловского типа. Он, как и брат его Кот и отец Недотрог, был невелик, ибо в нем было только три вершка росту. Масти он был исключительно белой, с красивым темным обводом вокруг глаз. Кожа у него была тонкая, а шерсть короткая, необыкновенно нежная и шелковистая, на солнце она красиво переливалась и отсвечивала голубыми и розовыми бликами. Грива и челка были умеренной длины, а хвост очень богат волосом и распадался на красивые пряди. Все это было крайне эффектно, и в этом отношении Кронпринц был недосягаемо выше Кота. В этой лошади был свой особый и крайне приятный эрфикс[2]. Мимо этого жеребца, в особенности когда он был в заводском теле, ни один охотник пройти не мог без того, чтобы не залюбоваться. Голова у Кронпринца была небольшая, очень кровная, с широким лбом и хорошим агатовым глазом; шея – почти лебединая, круто поставленная и эффектная; спина неважная, с явным уклоном к холке, но при превосходной связке. Зад и окорока у жеребца были замечательные, ребра много; он был низок на ноге и глубок. Ноги, превосходные по форме, отличались образцовой сухостью, о размете не было и помину, как, впрочем, и у всех остальных детей Недотрога. Кронпринц был широк и широко стоял задом. Вот объективное описание экстерьера этой лошади. Я считаю Кронпринца типичным Лебедем 4-м и ближе именно к этому жеребцу, чем к Лебедю 5-му и его потомству. В заключение скажу, что Кронпринца, когда он был уже в заводе, почти никто из знаменитых коннозаводчиков не видел, а потому и не мог оценить. Лошадь эта, несомненно, вошла бы в большую славу и была бы высоко оценена всеми на выставке, но осуществиться всему этому не дала российская революция.

Заводская карьера Кронпринца, к несчастью для этого жеребца, развернулась уже после революции, а стало быть, складывалась ненормально и сопровождалась всякими бедами и лишениями. От бескормицы, а подчас и настоящего голода пали многие дети Кронпринца, и я имел несчастье наблюдать гибель лучших из них. К бескормице прибавились еще болезни, небрежный уход, грубое обращение и все прочие прелести революционного режима, а потому Кронпринц в заводе не мог быть использован так, как он был бы использован в нормальных условиях.

Лучшего жеребенка Кронпринц дал от Безнадёжной-Ласки, но тот погиб под матерью. Это был выдающийся во всех отношениях экземпляр. Не хуже, если не лучше, была светло-серая кобыла Венера от Ветрогонки.




Седая (Кронпринц – Самка), р. 1915 г., зав. Я. И. Бутовича 




Отчаянный-Малый 2.18,6; 4.36,5 (Кронпринц – Радуга), р. 1916 г., зав. Э. Ф. Ратомского 


Более замечательной кобылки никогда у меня в заводе не рождалось, да и не родится, может быть. Кроме Венеры, погибли еще три дочери Ветрогонки, которые были одна лучше другой! Венера пала в возрасте двух лет, и мы с Л. Ф. Ратомским оплакивали ее гибель. Она по праву носила свое имя и была красоты, сухости и правильности необыкновенной. Рыжий сын Кронпринца от Ненависти обещал многое и тоже погиб. О других и говорить не стоит – сколько их было и сколько погибло!..




Дар (Могучий – Добрыня), р. 1865 г., зав. Г. Ф. Петрово-Соловово 




Ловчий 2.13,1 (Кронпринц – Леда), р. 1921 г., Прилепского зав. 




Норма, дочь Дара 




Накат 5.01½ (Дар – Нота), р. 1877 г., зав. Г. Ф. Петрово-Соловово 


Несмотря на все это, несколько детей Кронпринца уцелело и появилось на ипподроме. Не побежали лишь две-три лошади, погубленные воспитанием в самые тяжелые годы разрухи и затем выбракованные из завода. Кронпринц – отец ряда безминутных лошадей, и многие из них показали резвость, близкую к 2.20. Он давал очень высокий процент лошадей хорошего класса. Резвейшими его детьми были Отчаянный-Малый 4.36 (на три версты), ныне производитель в Хреновском заводе, и Ловчий. Созданием Ловчего Кронпринц достойно увенчал свою заводскую карьеру и подарил родному коннозаводству лошадь исключительного класса и выдающихся форм. Главным образом благодаря Ловчему имя Кронпринца не умрет и со временем займет одно из видных мест среди корифеев рысистого коннозаводства. Кронпринц пал в восемь часов вечера 18 ноября 1924 года от колик, став жертвой невежества и халатности администрации Прилепского завода.

Остается еще сказать о семи кобылах, которые были мною приобретены тогда, когда мой завод находился в Касперовке. Это было в 1904 году. Вот имена купленных кобыл: Амазонка, Дузе, Золовка, Маруся, Ненаглядная, Огневая и? Офелия. Двух из?них, Марусю и? Ненаглядную, я?купил в? Одессе, где?часто тогда бывал, посещая беговой ипподром. Если не?ошибаюсь, обе?кобылы были куплены у? Г.?П.?Яншека. Маруся была превосходного происхождения и?в свое время недурно бежала. Однако она поступила ко?мне в?завод уже изувеченной плохим содержанием в?заводе Сахарова и?неразумной, чисто эксплуататорской трепкой во?время беговой карьеры. Вскоре я убедился, что?от?нее как?матки толку не?будет: все?соки из?нее были уже выжаты. Она?у?меня в?заводе дала одного плохого жеребенка, после чего я взял ее в?езду. В?1908?году Маруся пала.




Телемак 4.35,4 (Лихач – Темнота), р. 1901 г., внук Дара 


Купленная вместе с ней вороная кобыла Ненаглядная пришла к Сахарову в брюхе своей матери Волшебницы, которая родилась в заводе Козловского. Волшебница была одной из тех кобыл этого завода, которых Новосельский привел в Одессу и здесь распродавал, до того как уступил весь состав завода моему отцу. Ненаглядная была хорошего происхождения, в особенности как дочь хреновского Бархатного, давшего у герцога Лейхтенбергского много превосходных кобыл. В заводе Сахарова она дала бежавший приплод, а двое ее сыновей, Ненаглядный 2.21,3 и Кошут 2.20, показали даже известный класс. Таким образом, покупка этой кобылы оказалась находкой для моего завода, но, к сожалению, Ненаглядная по тем же причинам, что и Маруся, была истощена, к тому же ей было 16 лет, так что лучшие ее дни остались в прошлом. Я получил от Ненаглядной двух безминутных вороных кобыл – Надпись и Невесту, а в 1906 году продал ее великому князю Петру Николаевичу, который формировал тогда рысистый завод.

По себе Ненаглядная была хороша и заслужила, чтобы я сказал два слова об ее экстерьере. Она была невелика, но чрезвычайно низка на ногах, ширококостна, глубока и дельна. Имела большой фриз на ногах и была сыровата. По типу это была превосходная кобыла – как в старину говорили, настоящая матка-жеребятница.

К 1904 году относится одна из моих поездок в завод Н. П. Малютина и покупка там трех маток: Амазонки, Золовки и Огневой. Эту покупку, насколько помню, я сделал в два приема: весной 1904 года я купил Золовку и Огневую, а осенью того же года – Амазонку. В Быках у Малютина я бывал так же часто, как и в Дубровке. Позднее я не раз обращался туда за материалом, и не без успеха, ибо от купленных в этом заводе кобыл Золовки и Летуньи родились две резвейшие лошади моего завода – Зов 2.14 (с дробью) и Ловчий 2.15,7. Из названных кобыл я прежде всего скажу об Амазонке.




Летунья (Непобедимый – Ласка), р. 1896 г., зав. М. Г. Петрово-Соловово 


Амазонка (Бережливый – Темза), р. 1884 г., завода Ф. А. Терещенко. Амазонка была кровна и суха, как чистокровная лошадь, красива и породна, как араб, притом это была рысистая лошадь! Масти она была белой, а ее шерсточка так тонка, что из-под нее ясно просвечивала кожа. Голова, шея, глаз, линии у этой кобылы были совершенство, и ее следует считать абсолютно типичной дочерью Бережливого. Сейчас, например, в Прилепском заводе имеется воронцовская кобыла Зурна, дочь Сударыни от Бережливого, и эта Зурна очень напоминает Амазонку. По типу это, конечно, кобылы не только одной породы, но даже одной семьи, так велико их фамильное сходство. Масть Зурны в точности повторяет масть Амазонки: та же белая тонкая шерсточка, из-под которой проглядывает такая же тонкая, синевато-темного тона кожа, по белой масти – гречишка; обводы глаз того же синевато-темного и очень теплого тона. Следует, конечно, оговориться, что описанный тип не является единственным для детей Бережливого и весьма значительный процент его детей отклонялся от этого типа. Бережливый также давал крупных, до пяти вершков, лошадей, более массивных и густых, чем Амазонка, но и они были всегда породны, сухи и кровны.

Амазонка была очень интересного происхождения и со стороны своей матери Темзы, которая приходилась родной внучкой знаменитой толевской Волне, лучшей дочери Лебедя 4-го. Рассматривая портрет Волны и мысленно сравнивая его с тем, что представляла собой Амазонка, я вижу большое сходство между этими кобылами. Темза у Терещенко дала, между прочим, жеребца Маркиза, от которого родилась Нирвана, одна из лучших терещенковских маток и заводская матка у меня. Несмотря на разную масть, между Нирваной и Волной есть очень много общего, особенно в строении ноги, сухости и кровности.

Амазонка была куплена мною в 1904 году, прохолостела и уже в 1905-м пала, так что я потерял те 500 рублей, которые за нее заплатил.

Огневая, которую я купил у Малютина, также была не его завода, а родилась у герцога Лейхтенбергского. Она была дочерью старого Кряжа и очень хороша по себе. На низких ногах, с превосходным верхом, это была весьма приятная и типичная кобыла, как, впрочем, почти все, что выходило из завода герцога Лейхтенбергского, где экстерьеру всегда придавали большое значение. У Малютина Огневая дала хороших лошадей, а мне принесла в брюхе от Леля каракового жеребца, которого я назвал Орлеаном. Орлеан выигрывал, был хорош по себе и потом стал одним из самых популярных жеребцов херсонского земства. После Орлеана Огневая три года кряду прохолостела, затем дала от Молодца неудачного жеребенка, и в 1909 году я подарил ее Опасову.

Всем известно, как трудно было купить у Малютина кобылу его завода, да еще и лучших кровей. Все мои попытки купить именно такую кобылу оказались тщетными, и я должен был удовольствоваться тем, что получил возможность приобрести четырехлетнюю Золовку (Лель – Золушка). Ее Малютин продал только потому, что она была нехороша по себе: при крупном росте неуклюжа, косолапа, грузна и проста, голова большая, уши плохие и в скакательных суставах больши


убрать рекламу






е наливы. Я ее взял из-за породы, как дочь Леля и знаменитой Золушки, и не ошибся. От нее у меня были резвые лошади, и я удачно их продавал. Лучшими были Зазноба 1.37, Зулус 2.19,6, Забастовка 2.26, Земщина. Очень хорош был ее сын Занзибар (от Молодца), проданный мною в Тульскую заводскую конюшню, где он погиб после революции. Почти все дети Золовки были нехороши по себе и сыры. Лель, будучи сам во всех отношениях из ряда вон выходящей лошадью, давал известный процент таких детей, как Золовка. Я спрашивал Якова Николаевича Сергеева, управляющего заводом Малютина, так же ли обстояло дело в отношении Удалого, и получил ответ, что Удалой давал только хороших лошадей и брака среди его приплода совсем не было. Сергеев объяснял неудачных детей Леля тем, что через свою мать Ларочку тот имел дополнительные, по сравнению с Удалым, течения крови сырых лошадей, и это, конечно, верно.


Все в том же 1904 году я предпринял свое первое путешествие в «Елецкую академию» с целью покупки маток. Первым делом поехал в Пальну на поклон к маститому коннозаводчику А. А. Стаховичу. Купить у него что-либо мне было не по карману, и от него я направился к одному из Красовских – Павлу Афанасьевичу, у которого положительно влюбился в белую кобылу Дузе. Это была дочь Потешного 2-го завода М. И. Кожина. Потешный 2-й был сыном великого Потешного и Скворки, матери знаменитого Паши. Дузе была идеальной сухости, породности и красоты. Красовский, имевший в своем заводе многих кожинских лошадей, говорил мне, что Дузе – типичная кожинская кобыла и что она очень похожа на своего отца. Словом, на примере Дузе я увидел, что могли представлять собой кожинские лошади. Красовский очень любил Дузе и не хотел ее продавать, но я соблазнил его ценой. Я не раз замечал: если коннозаводчик неохотно уступает кобылу и жалеет о ней, счастья новому владельцу с такой лошадью не будет. Так случилось и на этот раз: Дузе, придя ко мне в Касперовку, через месяц, будучи, казалось, совершенно здоровой, неожиданно пала.

От Красовского я поехал к Н. В. Хрущову и у него купил белую кобылу Офелию (Кумир – Полканша-Свирепая). По себе Офелия была лучшей кобылой в табуне Хрущова, и он продал ее мне за 1500 рублей только потому, что через несколько дней ему предстоял срочный платеж в Дворянский банк, а денег свободных, да и никаких других, не было. Дело происходило осенью, хлеб был еще не продан, а платить надо было в срок, и Хрущов решил уступить мне кобылу. Я, разумеется, не торговался и уплатил ему запрошенную сумму. По этому поводу я невольно вспомнил один рассказ покойного Коноплина.




Офелия (Кумир – Полканша-Свирепая), зав. Н. В. Хрущова 


Дело было в Лотарёве у князя Вяземского. Мы сидели за чаем. Кроме Коноплина и меня, других гостей не было. Вяземский рассказывал о том, как он однажды торговал у одного мелкопоместного соседа очень интересную кобылу и тот ее не уступил, а через некоторое время значительно дешевле продал эту кобылу барышникам. Вяземский возмущался, а Коноплин сказал: «Леонид Дмитриевич, вы напрасно возмущаетесь. Вы сами виноваты, так как не умеете покупать лошадей у таких людей!» – «Почему?» – удивился князь. «Да потому, – отвечал Коноплин, – что эти люди не переносят вида денег. Если бы вы, торгуя кобылу, при этом вынули пачку ассигнаций, показали ему, да еще и поскрипели бы ими, – и Коноплин показал пальцами, как это надо делать, – ваш сосед не выдержал бы и схватил деньги, а кобыла была бы вашей». Все мы от души рассмеялись, а Коноплин добавил, что если бы дело было к тому же осенью, перед платежом в Дворянский банк, то князь, показав деньги, купил бы кобылу легко. А иначе купить у этих господ лошадь немыслимо, и барышники это прекрасно знают. Я вспомнил этот рассказ к слову, но должен оговориться, что Хрущов был, конечно, не из числа таких господ, но и он, как все мы, грешные, иногда сидел без денег.

Офелия не дала Хрущову ничего резвого, но по себе была действительно хороша. На выставке 1910 года она получила у меня в группе золотую медаль и отдельно малую серебряную. Масти она была белой, то, что называется «в полове» – в красных крапинках. Кобыла имела превосходную коробку, была глубока и утробиста. Голова, шея, линия верха были великолепны, ноги хуже.

Породы Офелия была очень интересной. Она дочь известной призовой кобылы Полканши-Свирепой завода графа Н. Л. Соллогуба. Полканша-Свирепая удачно сочетала в своей родословной линию соллогубовских Кроликов с линией его же Добродеев, то есть элементы, которые создали славу и величие соллогубовского завода. Другая дочь Полканши-Свирепой, белая кобыла Свирепая, оказалась выдающейся маткой и дала Хрущову ряд великолепных призовых лошадей. У меня Офелия дала шесть жеребят, год была холоста и в 1912 году пала. Из всего ее приплода заслуживает внимания лишь одна Оксана, светло-серая кобыла блестящей наружности, типичная добродеевская. В ее родословной (Недотрог – Офелия) Добродей повторяется дважды, и она вышла вполне в его тип: блесткая, сухая, излишне нервная, острая и несколько приподнятая на ногах. Все это характернейшие признаки добродеевских кобыл, какими они изображаются на старых портретах. Дочери Летучего, сына Добродея, были именно таковы. Оксана, к сожалению, не жеребилась, потому и была продана.

Если я упомяну еще кобылу Спарту (Мраморный – Соседка), зачисленную в заводские матки из приплодных собственного завода, то список маток, поступивших в 1904 году в мой завод, будет исчерпан.

В 1905-м я не купил ни одной кобылы, потому что был в действующей армии, отчасти же из-за революционных событий – этого преддверия катастрофы 1917 года.

Из всех жеребят, родившихся за пять лет, с 1901 по 1905 год включительно, побежали и выиграли Былина, Затея, Фурия и Карта, рожденные в 1904 году, и Бюрократия, Засада, Гильдянка 3-я, Сандиаза, Надпись и Фудутун, рожденные в 1905-м. Лучшими для первого года стали Карта 2.22 и Затея 2.22,3, для второго года – Фудутун 4.41. Из всех этих лошадей только две были от кобыл, наследованных мною от отца: Карта от Кометы и Сандиаза от Спарты. Остальные происходили от кобыл, купленных мною, и, кроме Надписи и Сандиазы, были детьми Недотрога. Я стал крыть своих маток исключительно Недотрогом и послал под других жеребцов лишь четырех кобыл: Счастливую под Пегаса (Бережливый – Людмила), Спарту под Летуна 2-го, Кашу под Вулкана, Гильдянку 2-ю под Ходкого. О результатах двух последних скрещиваний я говорил, а о первых двух скажу сейчас. Счастливая дала неудачную кобылу Страсть. Теперь я думаю, что соединение борисовских кровей с терещенковскими совершенно недопустимо, так как в этом случае встречаются чересчур разнородные элементы, и хотя борисовский Гордец состоял производителем у самого Терещенко, где дал резвых лошадей, я объясняю это исключительными достоинствами кобыл завода. Спарта дала очень хорошую кобылу Сандиазу 1.41, вполне в типе Летунов. Это, между прочим, была первая призовая лошадь, которая появилась на афише от моего имени и выиграла. Я ее оставил в заводе, и она дала у меня превосходных лошадей. Один из сыновей Сандиазы, Скипетр (от дубровского Хвалёного), был классной лошадью и продан мною на аукционе в Москве почти за 7 тысяч рублей. Его, к несчастью, сломали в двухлетнем возрасте. По себе Скипетр был очень хорош и, несмотря на изувеченную ногу, все же показал трех лет приличную резвость. Одна из дочерей Сандиазы стала заводской маткой в государственных заводах Московской губернии.

Первые пять лет моей коннозаводской деятельности дела в Касперовке в отношении кормления лошадей обстояли благополучно. Однако тренировке уделялось чересчур мало внимания, и это не могло не отразиться на резвости лошадей. Как ни малоопытен я был в то время, мое почти постоянное отсутствие в заводе также отражалось на деле неблагоприятно. Завод в это время терпел значительные убытки, и продажи лошадей далеко не окупали затрат. За первые пять лет жизни завода был продан за крупную сумму Г. Г. Елисееву только один старик Рыцарь. Это произошло в 1903 году. Все остальные лошади продавались от 275 до 500 рублей за голову, и главными покупателями были мой брат В. И. Бутович и г-н Кронрат. Брат покупал лошадей для себя и часть их перепродавал для городской езды в Одессу, а Кронрат был венским барышником и покупал лошадей для Вены. Несколько лошадей мне все же удалось продать призовым охотникам, например Придворного – в Санкт-Петербург В. Д. Соловьёву, Конницу – И. И. Карюку, Сосну – М. М. Таранову-Белозёрову и Смуту – Е. И. Шаповаленко. Из этих четырех лошадей побежал и выиграл один Придворный.




Конский Хутор. Барский дом 


Перехожу теперь к периоду жизни завода на Конском Хуторе, с середины 1905-го и до мая 1909 года, когда завод был переведен в сельцо Прилепы Тульской губернии, где и обосновался окончательно. Каковы были те причины, которые побудили меня перевести завод из Касперовки? По обоюдному соглашению всех наследников Касперовка, то есть усадьба и прилегающая к ней земля, досталась моему старшему брату Н. И. Бутовичу. Вскоре после этого брат женился, и мое дальнейшее пребывание в Касперовке, да еще с заводом, могло его стеснить. Вследствие этого я подыскал небольшое именьице со вполне оборудованными для конного завода постройками, находившееся верстах в двенадцати от города Елисаветграда, при селе Высокие Байраки в Александрийском уезде Херсонской губернии. Это имение когда-то принадлежало Шишкину, было им продано и прошло через несколько рук до того, как я купил его. При имении было 137 десятин земли и замечательные кирпичные, крытые железом постройки, на которые Шишкин истратил не один десяток тысяч рублей. Особенно хороши были манеж и конюшни для ставочных лошадей. Словом, при небольшом ремонте этих, несколько уже запущенных, построек здесь можно было со всеми удобствами разместить мой конный завод. Отсутствие достаточного количества земли в то время меня не пугало, так как я думал, что вести завод на покупных кормах будет и удобнее, и дешевле, что было, конечно, заблуждением. Убедившись впоследствии в этом, я продал именьице и перевел завод в Тульскую губернию.

Высокие Байраки я переименовал в Конский Хутор, и под этим названием завод стал известен в коннозаводских кругах. Вскоре я был призван в ряды действующей армии, вследствие чего вынужден был поручить ведение ремонта, заготовку кормов, а затем и перевод завода на новое место кому-либо из своих знакомых. Выбор мой пал на чиновника Елисаветградского государственного банка М. Д. Яковлева, который был большим охотником и имел в городе двух-трех рысистых лошадей. За известное вознаграждение он согласился взять на себя труд по приведению построек и хутора в порядок, перевод завода, а затем и общее за ним наблюдение вплоть до моего возвращения из Маньчжурии. Алексеенко со всем этим сам, конечно, справиться не мог, хотя и оставался в роли управляющего заводом. Яковлев был страстный охотник, постоянно жил в Елисаветграде, а стало быть, мог часто и без ущерба для своей службы и своих дел бывать на Конском Хуторе. Благодаря работе в моем заводе Яковлев окончательно пристрастился к лошадям и после моего возвращения с войны бросил службу в банке и вскоре уехал в Сибирь, где взял в аренду землю и основал небольшой конный завод. Основу его завода составили кобылы моего завода, и Яковлев в какие-нибудь десять лет разбогател. Это был очень дельный, энергичный и толковый человек, вышедший из низов, но благодаря неустанному труду проложивший себе дорогу. Яковлев привел Конский Хутор в блестящий порядок и во второй половине 1905 года перевел туда из Касперовки мой завод. Когда я вернулся из Маньчжурии, мне оставалось лишь принять от него отчет и дело на полном ходу да обосноваться в доме.

Конский Хутор был очень симпатичный, живописный уголок, что называется, уютный. Дом небольшой, но поместительный, недалеко сельская церковь, при доме хороший сад, а внизу большой лог, по другую сторону которого расположилось село Высокие Байраки. Близость города также была приятна и полезна для дела, а от ближайшего полустанка оказалось всего полторы версты – 20 минут езды до города. Конский Хутор стоял на бугре, и кругом на большое расстояние была видна вся местность. Вдали синел лесок, принадлежавший хуторянину Сербинову, за ним виднелась усадьба помещика Еремеева, далее шла большая дорога на Елисаветград да чернело полотно железнодорожного пути, соединявшего Харьков с Одессой. Там и сям белели ряды крестьянских хат, виднелись хутора поселян, и далеко на горизонте блестели золотыми маковками городские церкви. Кругом царило невозмутимое спокойствие, а в летние дни, когда особенно сильно припекало, казалось, один сон бродил по селам да дрема по деревням и хуторам. В такие часы ни людского говора, ни смеха не было слышно, все замолкало, лишь где-нибудь во ржи и овсах перекликались перепела да дергачи и другая болотная птица резким голосом кричала по балкам и низинам. Изредка, будто нехотя, поднимали среди этой мертвой тишины бестолковый лай собаки и тотчас же стихали. Отдыхало село, спали хутора, дремали деревни, и думалось, что этой спокойной и безмятежной жизни не будет конца…

Вот картина, которую я увидел, приехав на Конский Хутор из действующей армии, где царили такое оживление, такая суматоха, такая бестолковщина. Первым делом посмотрев лошадей, я стал устраиваться, и вскоре в моем небольшом домике все было готово для мирной, удобной и спокойной жизни. Все стены были увешаны литографиями и фотографиями лошадей, лишь кое-где среди них выделялись писанные маслом портреты лошадей и две-три картины – основа моей будущей картинной галереи. Все было скромно, все было уютно и хорошо на Конском Хуторе, и жизнь там текла мирно и однообразно.

Постройки на Конском Хуторе были очень хороши, дом обнесен кирпичным забором. Были также манеж, выводной зал, ставочная конюшня, маточная, маточный варок, другие хозяйственные постройки и службы, а во дворе – цветники, газоны, дорожки и пр.

Угодья на Конском Хуторе были незначительные, земля находилась и под выпасом, и под посевом, а потому табун был всегда худ. От этого матки плохо кормили жеребят, и те нередко заморышами входили в зиму. В то время я еще не отдавал себе отчета, какое важнейшее значение имеет выпас для маток. Нет хороших выпасов – нет хороших жеребят! А нет хороших жеребят – нет хороших лошадей! Недостаточное питание во время выпаса отражается как на состоянии самой кобылы, так и на том плоде, который она носит. То же следует сказать про выпасы годовиков и двухлеток. Да и вообще надо заметить, что во время пребывания моего завода на Конском Хуторе лошади кормились плохо. Теперь, вспоминая этот период жизни завода, я удивляюсь, как при подобном кормлении, уходе и содержании могли родиться такие лошади, как Кот и Кронпринц. Не только кормление, но и уход и тренировки были поставлены слабо, прямо-таки неудовлетворительно, что тоже отражалось на качестве лошадей и их резвости. И если в этот период все же родились резвые лошади, то это надо всецело отнести к замечательному качеству заводского материала, который я собрал. Если бы лошади хорошо кормились, а молодежь получала правильное воспитание и тренировку, то результаты были бы блестящие. К сожалению, тогда я мало жил на Конском Хуторе: одно время издавал журнал, а потому почти полтора года безвыездно пробыл в Москве, затем уезжал за границу, путешествовал по рысистым заводам и пр. Словом, мало отдавал времени ведению завода. Мне тогда казалось, что порода, крови – это всё, а вопросы питания, работы и воспитания имеют лишь второстепенное значение. Это было капитальной ошибкой, которую я в конце концов осознал. Главным моим интересом в то время было разыскать и купить такой заводской материал, который дал бы мне призовых лошадей. В поисках этого материала я был неутомим, да и вся моя предшествующая теоретическая подготовка и всестороннее изучение генеалогии оказали мне в этом немалую услугу, так что с этой стороной дела я справился вполне. Но мои удачные покупки племенного материала нередко парализовались тем, что несколько лучших кобыл из числа только что купленных пали из-за плохого содержания. Так, например, я потерял Усладу, мать Урны, дочь Бережливого Мечту и других замечательных кобыл. Словом, в это время мой завод велся хуже, чем в Касперовке, и несоизмеримо хуже, чем потом в Прилепах. Лошади были худы, кормились скверно, воспитывались и тренировались плохо. Я потерял несколько таких заводских маток, которых, как генеалог и поклонник орловской породы, оплакиваю до сих пор. Купить подобных было уже негде, и я лишил себя возможности отвести от них выдающееся потомство.

Почти все внимание я тогда уделял генеалогической стороне дела и стремился создать в своем заводе исключительное по происхождению гнездо маток. Для них я ставил самые высокие требования форм, происхождения, личной и заводской карьеры. Я желал видеть если не всех своих заводских маток, то громадное их большинство происходящими в прямой женской линии от знаменитых родоначальниц рысистого коннозаводства. Принадлежности к той или иной прославленной женской семье я придавал, да и теперь придаю, величайшее значение. Именно в это время я много работал в спортивной прессе по вопросам генеалогии. Применив свои знания на практике, я получил блестящие результаты: моими лучшими матками оказались именно те кобылы, которые происходили из прославленных женских семейств. В те годы, когда я собирал свой завод, спорт еще не был так развит, как позднее, бежавших лошадей было сравнительно мало, лучшие линии еще не определились, препотентных жеребцов имелось немного, а потому выбор заводской матки был особенно затруднителен. Поскольку приходилось довольствоваться почти исключительно генеалогической стороной дела и формами кобыл, то легко было ошибиться и весьма сложно ориентироваться во всем том количестве кровей, линий и семейств, которыми тогда изобиловала орловская рысистая порода лошадей. Позднее, когда появились призовые заводы и почти все лучшие рысистые лошади страны стали подвергаться тренировке, а беговые испытания происходили почти в каждом сколько-нибудь крупном городе и определяли качества лошадей, создать завод призовых лошадей стало уже нетрудно. Для этого нужны были главным образом деньги и в меньшей степени знания. Скупи всё лучшее по резвости на ипподроме – в большинстве случаев это резвое и есть лучшее по происхождению; пригласи опытного управляющего – и завод готов, а успех обеспечен! Не то было в годы моей молодости, когда на мне, как и на моих предшественниках, лежала тяжелая задача по выявлению из общей громадной массы рысистых лошадей лучших. На выполнение этой задачи коннозаводчики положили немало труда и истратили немало денег, а достигнутыми результатами воспользовались уже охотники последующего поколения.

Помимо этой основной причины, отвлекавшей меня от прямой и непосредственной работы в заводе, была и другая: меня уже тогда начала интересовать и на некоторое время даже полностью поглотила мое внимание общественная работа на широком коннозаводском поприще. Было, впрочем, еще одно обстоятельство, и притом немаловажное, из-за которого тогда страдало ведение моего завода, – это отсутствие денег, вернее, оборотных средств и необходимость весь бюджет укладывать в сравнительно скромный доход, который я тогда получал. Мой отец был одним из богатейших помещиков юга России, и после его смерти мы наследовали громадное состояние и стали очень богатыми людьми. Как же случилось, что я, достигнув совершеннолетия, не мог распоряжаться своими средствами, а имел весьма скромный ежегодный доход в 10 тысяч рублей?

Отец всегда был против моей страсти к лошадям, говоря, что я разорюсь на них и пойду по миру. И он завещал, чтобы мне до 35 лет выплачивалось ежегодно 10 тысяч рублей, и только по достижении этого возраста я должен был получить свое состояние. Моим опекуном стал старший брат Николай, который хотя и делал мне некоторые послабления, но в общем строго придерживался воли отца. Брат Николай не был лошадником и вполне разделял убеждение отца, что я обязательно разорюсь на лошадях, а потому и выполнял его волю особенно охотно. Несмотря на все эти предположения, я не только не разорился, но, занимаясь коннозаводством, нажил большое состояние и стал очень богатым человеком. Этим я всецело был обязан своей работе, лошади меня в буквальном смысле слова обогатили.

Однако богатство пришло значительно позднее, а пока что на Конском Хуторе я нередко сидел без денег и нуждался. Я мог располагать ежегодно суммой в 10 тысяч рублей и на эти деньги должен был жить сам, вести завод, хозяйство и покупать лошадей. Уже в то время я начал собирать картины и портреты лошадей, на что тоже нужны были деньги. Словом, денег постоянно не хватало и я пустился в разного рода финансовые операции, учитывал и переучитывал векселя и пр., чтобы кое-как свести концы с концами. Нужно прямо сказать, что от природы я был наделен большой изворотливостью и хорошими финансовыми способностями – иначе я бы погиб! Директор соединенного банка в Елисаветграде г-н Варшавер как-то однажды в восхищении сказал мне: «Яков Иванович, у вас настоящие еврейские мозги! Бросьте играть в лошадки, займитесь настоящим делом. Из вас выйдет замечательный финансист!» Это была, конечно, высшая похвала в устах г-на Варшавера.

Многие считали меня богатым человеком, почему находились люди, которые думали, что я очень скуп. Но состояние отца пришло ко мне поздно, в 1916 году, и, увы, я им уже не смог воспользоваться: через год грянула революция и все состояния погибли. Таким образом, мое обогащение на лошадях – это едва ли не единичный случай в практике коннозаводства. Вспоминая теперь, как подчас мне приходилось комбинировать и изворачиваться, я диву даюсь, как выскакивал из того или иного положения, как рисковал, как все сходило с рук и благополучно заканчивалось. К 1916 году я имел два имения на полном ходу, конный завод, за который г-н Понизовкин предлагал мне 500 тысяч рублей, и картинную галерею, которая стоила не менее 350 тысяч рублей. Словом, мое состояние равнялось миллиону с небольшим и было нажито на лошадях за 16 лет коннозаводской практики!

Нехватка денег не давала возможности должным образом поставить кормление, уход и тренировку не только на Конском Хуторе, но и в Прилепах в первые годы. Думаю, при той обстановке, в которой мне приходилось работать, немногие справились бы с задачей создания и ведения такого крупного завода.


В 1906 году я арендовал одного производителя и купил 14 заводских маток, в 1907-м – двух заводских жеребцов и семь заводских маток. В 1908 году я купил двух заводских жеребцов и 18 заводских маток. А всего за три года мною было куплено четыре жеребца, арендован один и куплено 39 заводских маток.

В 1906 году исполнилась моя заветная мечта: я разыскал такого сына Бережливого, который по экстерьеру вполне меня удовлетворил. Я нашел его в Харьковской заводской конюшне, где он был пунктовым жеребцом, и, возбудив соответствующее ходатайство, получил его на постоянный пункт. В Скромном было пять вершков росту, он был белой масти и по себе очень хорош: дельный, густой, очень породный и приятный. К числу его недостатков относился коровий постанов задних ног, и он не был так сух, как большинство детей Бережливого. В этом отношении на него несомненное влияние оказал его дед со стороны матери – известный сенявинский Ларчик, который давал превосходных лошадей, но чаще всего сырых. Принимая во внимание совокупность положительных качеств Скромного, с его недостатками следовало смириться, что я и сделал.

Скромный хотя и имел небольшой рекорд 5.18,6, но все же показал известную резвость, так что с этой стороны все обстояло благополучно. К сожалению, оказалось, что у него было одно яйцо, отчего он давал мало жеребят. Об этом меня не предупредили в Харьковской заводской конюшне, а может, они этого и не знали. Со Скромным пришлось расстаться, и в 1907 году я сдал его в Елисаветградскую заводскую конюшню. От Скромного и Феи у меня остался жеребенок, который оказался очень хорош по себе, и я его продал отъемышем в Вологду за хорошие деньги.

Перейду теперь к кобылам, которых я купил в 1906 году.

Амелия, кобыла американского происхождения, р. 1891 г. У нее был небольшой рекорд, и она какими-то судьбами попала из Вены на юг России. В то время в Америке еще не ценили потомства Пайлот-Медиума и его великий сын Питер-тзи-Грейт еще не начал своей выдающейся деятельности, поэтому Амелию никто оценить не сумел. Я ее купил недорого, за 375 рублей, и в ней не ошибся. Она была крупна – вершков пяти, белой масти, суха и правильна. По-своему хороша, но, конечно, в американском типе. Она дала у меня двух жеребят, из которых Афина-Паллада была классной кобылой. После этого я продал Амелию вместе с дочерью за большие деньги Шубовичу. Это была единственная американская кобыла, которая побывала у меня в заводе за все время его существования. Позднее я несколько раз покупал метисных кобыл, но американских больше никогда.

Меня порой упрекали в том, что я, будучи ярым орловцем, имея крупнейший орловский завод, прибегал изредка к метисным кобылам, и видели в этом все что угодно, кроме настоящей цели. Дело в том, что мое финансовое положение заставляло считаться с денежной стороной вопроса, а потомство от знаменитых метисных кобыл и своих производителей я планировал продавать по рекордным ценам. Только в этом была причина подобных покупок. Будь у меня тогда другое финансовое положение, ни одна американская или метисная кобыла никогда не переступила бы порога моего завода. Только для этой цели были впоследствии куплены Слабость и Приятельница. В общем, у меня в заводе за все время его существования было самое ограниченное число орлово-американских кобыл, метисного жеребца не было никогда, а те жеребята, которые приходили в брюхе матери, когда я покупал орловских кобыл, слученных с американскими жеребцами, были явлением случайным. Имея полную возможность посылать своих орловских кобыл к любым американским жеребцам страны, я этой возможностью ни разу не воспользовался. Всякий объективный наблюдатель, ознакомившись с описью моего завода, прекрасно поймет, что наличие весьма незначительного количества лошадей с примесью американской крови нисколько не меняет общей чисто орловской картины моего завода.

Покупка Балалайки (Бедуин-Молодой – Лебёдка 2-я) носила случайный характер. Такую кобылу я бы никогда не выбрал для завода, но сделал это, чтобы поддержать своего друга С. Г. Карузо. Балалайка была не только мелка, но и уродлива. Она была превосходного происхождения, из-за чего ее и купил Карузо. Покупка кобыл, подобных Балалайке, у которых, кроме породы, нет решительно ничего, не может быть терпима в серьезном заводе. Преклонение только перед одной породой было основной ошибкой Карузо как коннозаводчика. У него Балалайка дала бежавшую Брунгильду. От Брунгильды и моего Недотрога Карузо получил свою резвейшую лошадь – Брена. У меня Балалайка дала двух жеребят, и я в течение двух лет тщетно искал на нее покупателя, пока не продал в 1908 году. Дочь Балалайки и Недотрога Благодарность, рожденная у меня, долго болталась по разным заводам Тульской губернии и переменила немало рук.

До известной степени случайный характер носила и покупка белой кобылы Погони (Помпадур – Пылкая) завода Н. Н. Аркаса. Пылкая была дочерью Любушки, которая дала призового Бедуина 3-го, известного производителя в заводе А. И. Горшкова. Любушка была замечательного происхождения: она дочь Весны завода графа К. К. Толя и внучка Дубровы 1-й от Машистого. По себе Погоня была только удовлетворительна, и я взял ее исключительно из-за происхождения. Это принесло мне одни убытки, ибо Погоня три года прохолостела и затем была продана.

Моим соседом по Конскому Хутору был некто Еремеев, александрийский гусар в отставке, помещик средней руки, милейший человек и владелец небольшого завода ремонтных лошадей. Я был с ним в превосходнейших отношениях и частенько его навещал. Когда я впервые смотрел его ремонтный завод, то обратил внимание на двух белых рысистых кобыл и был удивлен тем, что они состоят заводскими матками в верховом заводе. Я высказал свое недоумение Еремееву, а он ответил, что это его лучшие матки, так как их приплод идет только в гвардию. Одну кобылу звали Ночка, а ее дочь – Кроткая. Обе они, особенно Ночка, были замечательно хороши по себе: капитальны, вместе с тем сухи, породны и дельны. У обеих спины – как по линейке. Не удивительно, что от таких замечательных маток и верхового жеребца получались верховые лошади гвардейского типа.

Как только окончилась выводка в конюшне и мы вернулись домой, я попросил показать мне аттестат Ночки. Оказалось, она родилась в 1886 году у М. Е. Константиновича от Лепестка 2-го и Варны. Лепесток 2-й был потомком Лебедя 4-го, а Варна, поступив от Константиновича в Дубровский завод, дала в нем призовой приплод. Дочь Ночки Кроткая имела отцом Добрыню, сына Модницы завода И. А. Павлова, что от Молодецкого графа К. К. Толя и Загадки завода Н. А. Павлова. Модница – мать Растрёпы, от которой знаменитый Бывалый. Еремеев мне рассказал, где и при каких обстоятельствах он купил этих кобыл. Оказалось, что под городом Александрией проживал некто Канивальский, страстный любитель лошадей, державший в аренде небольшой земельный участок. Этот арендатор, или, как их называют на юге, посессор, купил в Смоленской губернии у Константиновича жеребца Добрыню и четырех рысистых маток и стал отводить рысистых лошадей. После его смерти Еремеев купил у его наследников Ночку, которая была жереба Кроткой. Рассказ этот заслуживает внимания уже потому, что разъясняет, какое широкое участие в создании и улучшении лошадей разных полукровных пород принимал и принимает орловский рысак и как мало об этом знают.

Я тогда же купил у Еремеева Ночку, а Кроткую – в следующем, 1907 году. Ночка дала у 


убрать рекламу






меня трех жеребят, и все они выиграли. Когда Ночке исполнилось 24 года, я ее подарил моему младшему брату Евгению. Кроткая дала мне четырех жеребят, и все они также выиграли. Однако не этим были замечательны дети Ночки и Кроткой, ибо дальше обыкновенных групповых лошадей по резвости они не пошли. Замечательны они были своими формами, экстерьером, и за них я выручил немало денег. Особенно хороши были сын Ночки Натурщик и сын Кроткой Кворум, которого купил такой волк по коннозаводским делам, как Шапшал.

Если не случайный, то торговый характер носила покупка кобылы Тамары (Туман – Трусиха) завода Ельчинского. Тамара была очень хороша по себе, серая в рублях, настоящая кобыла для Вены. Она плохо видела, и я купил ее за гроши в Одессе, с тем чтобы продать в Вену. У меня Тамара ослепла, но, несмотря на это, я ее действительно продал за границу за 900 рублей.

В 1906 году я познакомился со знаменитым впоследствии Чемерзиным, тогда начинающим охотником, который произвел на меня впечатление не совсем нормального человека. Я ему продал двухлетнюю кобылу Степь (Недотрог – Спарта), р. 1904 г., и купил у него вороную кобылу Пулю (Усан-Любушкин – Пригожая), р. 1896 г., завода братьев Плотицыных. Пуля выиграла 12 830 рублей 50 копеек с рекордами 1.40,2 и 2.26. Кобыла не вполне меня удовлетворяла по себе, а равно и по породе, потому, продержав год, я уступил ее Н. Н. Шнейдеру, который собирал тогда для своего завода кобыл с рекордом, но не любил платить дорого. Пуля дала у Шнейдера резвых лошадей, и ее продажа была ошибкой с моей стороны. Кобыла все же по тем временам была классная, и хотя ее женская линия не была фешенебельной, но Пуля имела роговские корни и дала резвых лошадей. От Пули и моих производителей получились бы, несомненно, лошади хорошего класса. Впрочем, я никогда не сожалел об уступке Шнейдеру этой кобылы, так как мы всегда были с ним в превосходнейших отношениях.

В 1906 году я впервые посетил завод А. А. Щёкина и там купил вороную кобылу Ласточку. Щёкин продал мне ее всего лишь за 500 рублей, а так как Ласточка была знаменитой призовой кобылой, то это показывает, как мало ценил ее Андрей Аркадьевич. Действительно, в заводе Щёкина Ласточка ничего выдающегося не дала. Однако я думаю, что в этом заводе она была использована не вполне и с ее продажей Щёкин, конечно, поторопился. Весь ее приплод был также продан Щёкиным из завода, и дочь Ласточки серая Ледяная, поступив в завод С. Н. Познякова, дала там замечательных детей: Лигию 2.23,7, Лауру 1.38,3 и др.

Ласточка (Кудеяр – Лада), вороная кобыла, р. 1889 г., завода князя Л. Д. Вяземского. Рекорд 2.22,2, сумма выигрыша 14 663 рубля. Ласточка была одной из резвейших кобыл на ипподроме, причем Феодосиев рассказывал мне, что она была феноменально резва накоротке и он даже проиграл Щёкину пари – дюжину бутылок шампанского, настаивая, что полверсты она не сделает без стольких-то секунд, а она пришла на четверть секунды резвее.

Ласточка родилась в Лотарёве, в заводе князя Вяземского, и была типичнейшей кобылой этого завода. Ее отцом был Кудеяр, сын знаменитого Павлина и столь же знаменитой призовой кобылы Венгерки, дочери роговского Варвара, которому стольким обязан Лотарёвский завод. В самом Кудеяре была сильна кровь Варвара и, через Павлина, кровь ознобишинского Кролика. Несомненно, эти два имени главным образом и создали Кудеяра, который оказался не только призовым рысаком, но и выдающимся производителем. Мать Ласточки Лада была довольно посредственного происхождения, хотя и вполне рысистого. По своему типу Ласточка пошла в роговских лошадей и имела даже лоб с наклепом, столь характерный для всего потомства роговского Полкана. Словом, это была типичная лотарёвская кобыла той поры, когда в заводе Вяземского так сильно были отражены, в особенности в кобылах, роговские влияния.

По экстерьеру Ласточка была выдающейся, из ряда выходящей кобылой. Таких кобыл, как Ласточка, рождается немного, и они могут служить украшением любого табуна и любого завода. Прежде всего, эта кобыла покрывала очень много пространства, была при этом чрезвычайно низка на ноге и имела превосходный верх. Все линии ее экстерьера были как-то особенно ясно и точно выражены и отнюдь не сливались в одну, иногда и гармоничную, но чересчур общую линию. Превосходная голова с умным глазом и характерным выпуклым лбом четко вырисовывалась во всех своих деталях. Превосходная шея не сливалась с холкой. Холка была высокая, но не мясистая, спина короткая, превосходная. Ноги сухие, правильные и костистые, задние так же хороши, как и передние. Линия от маклака до скакательного сустава очень длинная и отвесная. Все это вместе взятое делало Ласточку одной из лучших по себе рысистых кобыл.




Обер 4.45 (Оберон – Скромная), р. 1891 г., кар. коб. зав. Щёкиных 




Лакей (Недотрог – Ласточка), р. 1908 г., рыж. жер. зав. Я. И. Бутовича 


У меня в заводе Ласточка дала превосходных детей. Ее сын Лакей был классной лошадью и одно время состоял производителем в моем заводе. От Щёкина Ласточка пришла ко мне жеребой от рекордиста Обера и дала гнедую кобылу Лису, которая выиграла с безминутной резвостью. Оставленная в заводе, Лиса дала нескольких безминутных лошадей, а ее дочь – красно-серая Литва от Громадного оказалась замечательной маткой: дала в заводах Орловской губернии резвых детей и создала классного Ларчика 1.33. Ласточка дала мне Лакея, о котором я буду говорить отдельно. Прохолостев от Молодца, она в 1910 и 1911 годах принесла двух жеребцов – Лукомора и Лорда-Канцлера, оба показали хорошую резвость и выиграли. Я так ценил Ласточку, что, несмотря на ее преклонный возраст, в 1912 году уплатил Шапшалу 1 тысячу рублей за случку и послал ее к Крепышу. С моей точки зрения, это был замечательный подбор, поскольку в родословной будущего жеребенка усиливались имена роговских лошадей, а этому я придавал немаловажное значение. К несчастью, Ласточка прохолостела, и тогда я продал ее в Симбирскую губернию некоему Барянову. Ей исполнилось 23 года, когда она ушла из Прилеп.

Лакей (Недотрог – Ласточка), рыжий жеребец, р. 1908 г. Был лучшим из всего приплода Ласточки. Он недурно бежал в трехлетнем возрасте, очень удачно в четырехлетнем и замечательно пяти лет, когда показал свой рекорд 4.44, причем сделал предпоследнюю версту без тридцати. После этого бега В. П. Асеев предлагал мне за Лакея 25 тысяч рублей, но я жеребца не продал, так как он мог выиграть в два раза больше. К сожалению, в том же году Синегубкин его форсировал, Лакей захромал и уже больше никогда не мог повторить своих секунд, показать свой настоящий класс. Известный наездник Финн так высоко ставил Лакея, что, когда жеребец, уже хромой, вернулся в завод, приехал в Прилепы и взял его на год в аренду. Финн был очень аккуратный и расчетливый человек. Он говорил мне, что идет на этот риск только потому, что считает Лакея лошадью исключительного класса и уверен, что если его вылечит, то покажет на нем выдающуюся резвость и выиграет Императорский приз. Финн провозился с Лакеем год, тот у него замечательно пошел, подавал громадные надежды, но нога не выдержала. Лакей опять захромал и был возвращен в завод.

Синегубкин, вместо того чтобы дать жеребцу отдых и вылечить как следует ногу, только ее подлечил и стал готовить Лакея на Императорский приз. В беге на Императорский приз Лакей продержался блестяще, пришел третьим (в 6.25,7), проиграв Хулигану и Будимиру. Тогда ему было всего пять лет. Синегубкин так верил в его класс, что ехал на нем и на зимний Императорский приз, который, как известно, разыгрывался в Санкт-Петербурге, и опять пришел третьим (в 6.32,6), обогнав Будимира, Снаряда и Лунатика и проиграв Караулу и Удалой. Если бы Синегубкин не форсировал Лакея, жеребец бы уцелел и выиграл зимний Императорский приз легко. Впоследствии Синегубкин вполне осознал свою ошибку и каялся в ней.

Всего Лакей за свою кратковременную карьеру имел 66 выступлений и 44 раза был на платном месте. Выиграл он пустяки – 23 318 рублей. Ход у Лакея был неприятный: он сильно частил и не обладал той легкостью и плавностью движений, какая есть у других орловских рысаков.

Если можно так выразиться, Лакей был патентованным красавцем. Дважды он представлялся на выставки и один раз получил премию за правильность форм, то есть трижды был на экспертизе и трижды ушел победителем. Впервые он получил большую золотую медаль двухлетком в Одессе в группе и отдельно также золотую медаль. В Симбирске в 1912 году Лакей получил большую серебряную медаль, что было высшей наградой, так как золотые медали на окружных выставках не присуждались. Там же ему была присуждена вторая денежная премия в 500 рублей. Первую получил метисный жеребец Мираж, но среди орловцев Лакей был лучшим. Кроме того, ему было лишь четыре года, а Мираж был старым жеребцом, и здесь была допущена ошибка, ибо ранее четырехлетки премировались отдельно. Наконец, в 1913 году, будучи представлен перед Императорским призом на экспертизу, он за формы получил первую премию, а, как известно, присуждалась она весьма строго и немногие рысаки удостоились ее.




Варвар (Сурьёзный – Добрыня), р. 1851 г., зав. И. Н. Рогова 


Поэтому описывать экстерьер Лакея не приходится, я лишь укажу на отрицательные стороны. У Лакея зад был коротковат, но в самой незначительной форме. Более слабая часть его сложения – недостаточно богатый окорок и недостаточно развитая голень. К сожалению, этот недостаток он весьма стойко передавал приплоду. В журнале «Коннозаводство и коневодство» в 1890-х годах была помещена интересная фотография знаменитого роговского Варвара. Рассматривая эту фотографию и сравнивая ее с фотографией Лакея, я поражаюсь огромному сходству этих жеребцов. В частности, у Варвара был очень беден зад, слаб окорок и мало голени. По всей видимости, Лакей свои слабые черты позаимствовал у Варвара. Правда, следует принять во внимание, что Варвар сфотографирован глубоким стариком, стало быть, все части его тела подсохли.

Заводская деятельность Лакея, как и заводская деятельность Кронпринца, протекала исключительно в условиях революционной действительности, а потому о ней можно судить только с большими оговорками. Лакей после беговой карьеры вернулся в Прилепы и стал ежегодно покрывать по три-четыре кобылы. Затем, когда произошла революция, в моем заводе пало или было по старости выбраковано много маток и штат кобыл был доведен до 30 заводских единиц. Таким образом, в этот период Лакей тоже получал самое незначительное количество маток – во всяком случае, не более пяти в год. Поэтому не стоит удивляться, что он дал весьма ограниченное число жеребят. Дети Лакея бежали неудачно: они не показали резвости, были очень сбоисты и трудны в езде. Вследствие этого Лакея признали никуда не годным производителем. Из Прилеп его взяли в Хреновое, однако лишь для того, чтобы, покрыв с ним двух кобыл, перевести в заводскую конюшню, где он стал самым популярным пунктовым жеребцом.

По себе дети Лакея очень хороши: густы, капитальны, дельны и при этом сухи. Лично я считаю, что от Лакея можно было отвести резвых лошадей, но для этого следовало поставить его в совсем другие условия. В Прилепах Лакею поневоле приходилось давать родственных ему кобыл, то есть тех, в которых была кровь Крутого, а повторение имени Крутого, как я убедился на опыте, не давало хороших результатов. Инбридинг – вещь хорошая, и я большой его сторонник, однако инбридировать можно далеко не всякую лошадь, и это коннозаводчику надо иметь в виду. У меня в заводе были случаи и двойного, и тройного инбридинга на Крутого, причем худший результат получился в последнем случае. Я имею в виду Недотрога 2-го (Недотрог – Наина). Известно, что Крутой и его сын Крутой 2-й были сбоисты, строптивы и тяжелы в езде. Так вот, при повторении в родословных этих имен усиливались отрицательные черты характера и получались такие лошади, которые больше танцевали от сбоев, чем бежали. К тому же у таких лошадей усиливалась поздняя созреваемость, а это делало их малопригодными для современных условий спорта.




Клевета (Лакей – Кира), р. 1918 г., рыж. коб. Прилепского зав. 




Крестник 2.12,4 (Эльборус – Клевета), р. 1923 г., вор. жер. Прилепского зав. 


Лакею после революции поневоле пришлось давать кобыл с кровью Крутого. Вот первая и основная причина его неудачной заводской деятельности в Прилепах. Кроме того, этот жеребец был всегда на вторых и третьих ролях и лучших заводских маток не получал. Я думаю, что если бы Лакей не остался в Прилепах, где он совершенно не подходил по кровям к основному ядру маток, а был производителем в другом заводе, где получил бы группу кобыл типа Корешка, Вармика, Леска или же других скороспелых пород, то он, несомненно, создал бы превосходных лошадей не только по себе, но и по резвости. В коннозаводстве, как, впрочем, и вообще в животноводстве, подбор – это всё, с ним необходимо считаться самым серьезным образом. На примере Лакея видно, как и от очень резвого и классного жеребца можно не получить ничего достойного, если не сделать надлежащего подбора.


Я уже писал, что в 1903 году впервые купил заводских маток в Хреновом и эта покупка не была удачной: обе кобылы, Волторна и Отвага, ничего мне не дали. Тем не менее в 1906 году я вновь купил там же трех кобыл: Доблесть, Луну и Ворсу. Причина такой настойчивости (ибо и после второй неудачной покупки маток в Хреновом я еще в третий раз покупал там кобыл) заключается в том, что я уже тогда высоко ценил хреновских лошадей. Я далеко не разделял мнения большинства коннозаводчиков, что Хреновое превратилось в рассадник только упряжных лошадей. В течение ряда лет ежегодно бывая в Хреновом и будучи в превосходных отношениях с Дерфельденом, я научился ценить хреновских лошадей. Не раз беседуя на эту тему со мной, когда мы возвращались вечером из табуна, Дерфельден говорил: «Вот все толкуют, что хреновские лошади нехороши, матки, мол, сыры, малопородны и грубы. Словом, все у нас здесь плохо и лошади никуда не годятся! А пришлют коннозаводчики своих маток под хреновских жеребцов, глядишь на них – и сравнить нельзя с хреновскими, настолько они хуже! Не говорю уже о тех, что покупались у разных лиц на пополнение Хреновского завода. Придет такая кобыла в Хреновое, пустишь ее в табун и тут только увидишь, что она ничего не стоит. Ходит среди хреновских кобыл, и ее за ними и не видно, а если подвернется на глаза – ну прямо рабочая среди рысистых». Это было верно, и мне самому пришлось наблюдать это в хреновском табуне.

Вторая моя покупка в Хреновом также оказалась неудачной. Я купил трех кобыл, среди которых лучшей была Луна, дочь знаменитой Вихрястой. Луна была грубее матери, но все же это была замечательная во всех отношениях кобыла. Когда она пришла на Конский Хутор, ей было 20 лет и из Хренового она выбыла по старости. Она у меня два года прохолостела, после чего я продал ее барышнику Хмаре. Когда я покупал Луну, у меня была надежда, что я отведу от нее хоть одну кобылку и получу кровь Вихрястой для своего завода. К сожалению, этой мечте не суждено было сбыться.

По тем же основаниям я купил и другую хреновскую кобылу – серую Ворсу, которая была замечательного происхождения. Ее отец Восторг, голицынский жеребец, был чистейшего происхождения, а ее мать Свайка родилась у Охотникова от Воздушной, матери Вихрястой. Как большинство голицынских маток, Ворса была проста, и за это ее выбраковали из Хренового. При соединении голицынских лошадей с охотниковскими, как я уже отмечал, получались неважные результаты, и следует еще добавить, что перевешивала обязательно голицынская кровь. То же было и с Ворсой. У меня в заводе она дала одного жеребенка, которого принесла в брюхе из Хренового от голицынского жеребца Бронзового. Таким образом, в этом жеребенке было три четверти голицынской крови и он был еще грубее и проще своей матери, а голову имел прямо-таки безобразную. Я назвал его Воспетым в честь его отца Бронзового и деда Восторга, которых столько раз воспел в своих статьях знаменитый генеалог Карузо. В 1907 году Ворса пала, и я думаю, что от сухих, пылких и переразвитых жеребцов она дала бы недурной приплод.

Последней кобылой, купленной в Хреновом, была Доблесть. Ее выбраковка и продажа из Хреновского завода вызвали большое неудовольствие в спортивных кругах, которые обвинили хреновское начальство в невежестве и незнании того, что Доблесть – мать Вождя 2.16. Доблесть родилась у И. К. Дарагана и была замечательной породы, происходя в прямой женской линии от знаменитой Волны, лучшей матки в заводе графа К. К. Толя. По себе Доблесть была нехороша: проста, недостаточно суха, передние ноги имели весьма значительный козинец. У меня в заводе она имела приплод от Молодца, Лоэнгрина и Громадного, но ничего хорошего не дала и была мною продана Лодыженскому. Дерфельден поступил совершенно правильно, забраковав Доблесть: ей, конечно, не место было в Хреновом.

В 1906 году я купил у Терещенко четырех заводских маток, а в следующие два года скупил и остальных, так что ко мне поступили все лучшие матки этого когда-то столь знаменитого завода. В первый раз я купил Наину, Ненаглядную, Светлану и Усладу. Лучшей из них была Услада, очень хороши Наина и Ненаглядная, и только одна Светлана оказалась полной бездарностью.

Наина (Поспешный – Награда), бурая кобыла, р. 1889 г., завода А. Н. Терещенко. Это была уже немолодая и вполне заслуженная лошадь, так как до поступления ко мне она дала сплошь призовой приплод. Ее дети Наивный 1.58,4, Нирвана 2.33, Невольник 5.13, Незабудка 2.27, Ниобея 2.30, Кобзарчик 1.41,3, Кудесник 2.28 – все появились на ипподроме и выиграли. Наина была родной сестрой известного Нырка, имевшего рекорд 2.21. Следует принять во внимание, что у А. Н. Терещенко в то время не было не только классных, но даже призовых производителей, а матки крылись исключительно рысистыми жеребцами своего завода, так что, дав це лую серию бежавших лошадей, Наина доказала, что была замечательной заводской маткой. У меня она прожила два с половиной года, дала двух жеребят и пала в 1908 году. Наина была четвертой по счету кобылой, которую я посылал на случку под Петушка, платя Якунину баснословные случные деньги – 1 тысячу рублей. Якунин не был жаден до денег, но он так боготворил Петушка и считал его такой великой лошадью, что находил: взять за случку с ним менее тысячи рублей – значит унизить жеребца! Первые две случки моих кобыл Злодейки и Каши, как уже было сказано, окончились трагически, две последующие – более удачно: Золовка дала Зазнобу, а Наина – Нирвану. Следующим и последним жеребенком Наины стал белый жеребец Недо трог 2-й. Он был очень резов, но так пылок и горяч, что не устаивал на ходу и часто сбивался. В нем, и при этом весьма близко, была трижды повторена кровь старого вороного Крутого.

По себе Наина была хороша, а для меня и особенно интересна, поскольку она была лысая и имела все четыре ноги по колено белые, а я очень любил отметистых лошадей, пегих же – еще больше. Наина, благодаря тому что ноги у нее были белые, до некоторой степени производила впечатление пегой лошади, и это мне нравилось. Масти она была бурой, довольно темного оттенка. Ростом невелика, но очень широка, утробиста и костиста; не слишком длинна, скорее, квадратна. Словом, кобыла во всех отношениях была дельная и хорошая, но при этом несколько проста.

Очень интересно ее происхождение, в особенности со стороны матери – кобылы Награды старого терещенковского завода. Награда, как и знаменитая Закраса, происходила от случки отца с дочерью. И Награда, и ее мать Людмила были дочерьми старого Крутого, отца Крутого 2-го. По женской линии Награда принадлежала к самым отборным терещенковским кобылам. Она происходила от воейковской Похвальной, дочери великой Самки, матери ознобишинского Кролика. За эту принадлежность к едва ли не лучшему маточному гнезду во всей орловской рысистой породе лошадей я и ценил Наину. К сожалению, удержать эту породу в заводе не удалось, так как Нирвана, дочь Наины, не жеребилась и была мною продана Новосильцову. Нирвана была и резва, и необыкновенно хороша по себе. Она была премирована на выставке. Возвращаясь к Награде, я должен сказать, что помимо Наины она дала Нырка 2.21,1, Нельму 2.27 и Нирвану 2.29. Причем последняя оказалась замечательной заводской маткой и дала у меня в заводе много превосходных лошадей. О ней я подробно буду говорить позднее. Следует при этом иметь в виду, что у меня было две Нирваны – одна собственного завода, а другая завода Терещенко.

Ранее я имел случай упомянуть, что повторение имени старого Крутого не сказывалось на резвости и беговой карьере лошади, но отнюдь не препятствовало ее заводской деятельности. Более того, если усиление имени Крутого плохо отражалось на рысаке как призовой единице, то консолидирование имени Крутого в родословной матки, напротив, давало положительные результаты. Так получилось с только что упомянутой Наградой, так было и с другими кобылами. В подтверждение этого положения я могу привести еще один пример. Клевета, дочь Лакея и Киры, имеет кровь Крутого и со стороны отца, и со стороны матери. Как призовая лошадь она была совершеннейшей бездарностью, но, поступив в завод, дала резвого Крестника. Этот пример относится уже к тому времени, когда мой завод был национализирован и переименован в Прилепский госконезавод.

Ненаглядная (Паша – Капризная), серая кобыла, р. 1894 г., завода Ф. Ф. Терещенко. Не бежала. Ненаглядная имела четыре, а может, и четыре с лишком вершка росту и не была хороша по себе. Она, как и Ласточка, покрывала очень много пространства, однако с той разницей, что у Ласточки спина была хороша, а у Ненаглядной плоха. Это вполне понятно, ибо мать Ненаглядной Капризная была внучкой голохвастовской Гречанки, дочери Петушки. Кроме того, у Ненаглядной связка была запавшей, а один из поясничных позвонков выдавался вверх, что было очень некрасиво. Барышники такое строение связки именуют «воробейчиком». Ноги у Ненаглядной были сухи и хороши, голова и шея тоже. Она была вполне породна и имела соответствовавший ее росту вес. Отличительными чертами кобылы можно считать ее длину и некоторую несвязность отдельных частей. Ей можно было пожелать большей гармонии.

По своему происхождению со стороны матери Ненаглядная была очень интересна, тогда как ее отец имел весьма посредственную родословную. Капризная была одной из лучших по приплоду заводских маток у Фёдора Артёмовича Терещенко, от лошадей которого главным образом и повели свои заводы все остальные Терещенки. Капризная была дочерью Крутого, ее мать – дочерью Полкана П. И. Вырубова, внука Полкана И. Н. Рогова, ее бабка – дочерью голохвастовского Петушка, а прабабка – дочерью голохвастовского Мужика. Таким образом, мы видим в этой родословной наличие четырех известных жеребцов, из которых три – Крутой, Петушок и Мужик – были знаменитыми производителями. Капризная дала в заводе замечательных детей, в том числе призовых Дуная, двух Бережливых, Стеллу, Червонскую-Лисичку, Червонскую-Капризницу. Отец Ненаглядной, позняковский Паша, был не более чем упряжной лошадью, и о нем я здесь распространяться не буду.

До поступления ко мне в завод Ненаглядная дала у Терещенко Напева 2.23, Нерона 2.29,3, Ниву 1.44 и Ногтя 2.35, так что у нее уже была репутация кобылы, давшей призовой приплод и шедшей по стопам своей матери и своих сестер. Я получил от Ненаглядной четырех жеребят, и все они выиграли. Два года она была холоста, и в 1912 году, когда ей было 18 лет, я ее продал Н. М. Коноплину. Лучшим сыном Ненаглядной у меня в заводе был Низам, а лучшей дочерью – Нежата. Замечательно, что Нежата имела точно такую же спину, как и ее мать, и такой же неприятный для глаза «воробейчик». Однако сама Нежата этого уже не передает, и дети ее очень хороши по себе.




Нежата (Недотрог – Ненаглядная), р. 1908 г., зав. Я. И. Бутовича 




Низам 1.33,4 (Молодец – Ненаглядная), р. 1909 г., зав. Я. И. Бутовича 


Низам был лошадью настоящего класса. Одно время им увлекалась княжна А. С. Голицына и отвела от него жеребят, которые бежали уже после революции. Низам как производитель заслуживает большого внимания. По себе он был делен, широк, глубок и капитален, но очень груб, как все дети Молодца. Интересно отметить, что Коноплин продал Ненаглядную в Лотарёвский завод, и князь Вяземский говорил мне, что от Вильбурна М и кобылы Ненаглядной у них в ставке была резвейшая двухлетка. Принимая во внимание замечательную заводскую деятельность Червонской-Лисички в заводе Телегина, можно заключить, что и ее полусестра Ненаглядная могла дать от американского рысака выдающуюся лошадь. К сожалению, эта двухлетка, как и весь завод князей Вяземских, погибла на Урале, куда Л. Д. Вяземский отправил свой завод, желая его спасти. Вот уж поистине, не знаешь, где найдешь, где потеряешь!

Светлана (Паша – Тень), серая кобыла, р. 1895 г., завода Ф. А. Терещенко. Не бежала. Светлана была дочерью знаменитой Тени, одной из лучших маток не только терещенковского завода, но и рысистого коннозаводства вообще. Тень дала от Бережливого таких жеребцов, как Громкий, Мимолётный, Проворный, Вулкан, Магомет и Тип-Тип. Насколько были хороши дети Бережливого и Тени, настолько были неудачны ее дочери от Паши Светлана и Жемчужина. Соединение Паша – Тень оказалось явно неудачным. Интересно отметить, что классическое для завода Терещенко сочетание Крутой – Бережливый, в сущности, повторяло сочетание Лебедь 4-й – Потешный в заводе Кожина. Терещенко, совершенно, конечно, бессознательно, пошел по стопам Кожина и получил блестящие результаты. Позднее то же сочетание и в других заводах дало превосходные результаты, а потому оно должно быть признано классическим.

Мать Светланы Тень была замечательного происхождения. Она в прямой женской линии происходила от Дружбы, которая вместе с Волной была лучшей маткой в заводе графа Толя. Дружба была дочерью Крестьянки, которая, кроме нее, дала еще двух таких лошадей, как хреновской производитель Мужик 2-й и кобыла Самка, мать ознобишинского Кролика и основательница феноменальной семьи первоклассных рысаков. Тень происходила от одной из лучших дочерей Дружбы – призовой Дугарки. У меня имеются портреты и Дружбы, и ее дочери Дугарки, когда-то принадлежавшие графу Толю, кисти Сверчкова. Это были замечательные по себе кобылы, вороные, без отмет, дельные и сухие.




Набег 2.30,1 (Удачный – Нежата), р. 1921 г., Прилепского зав. 


Светлана не дала ничего путного в заводе Терещенко и, пробыв затем у меня заводской маткой шесть лет, также не дала ничего хорошего. В 1912 году я ее продал О. Э. Витту. По себе Светлана была нехороша: имела плохую спину, была грязно-серой масти, мелка и на легких передних ногах. Кроме того, это была бесспинная кобыла и очень короткая, с каким-то оторванным задом.

Лучшей из всех четырех терещенковских кобыл была, конечно, Услада, гибель которой на Конском Хуторе через два месяца после ее покупки стала большим ударом для моего завода.

Услада (Паша – Десна 2-я), белая кобыла, р. 1895 г., завода Ф. А. Терещенко. Не бежала. Выдающаяся кобыла по своему происхождению, формам и заводской деятельности. Услада была пяти вершков росту, белой масти и очень походила на своего деда Бережливого. Чрезвычайно сухая, блесткая и исключительно породная, она из всех терещенковских кобыл больше всего по типу вышла в кожинских, а стало быть, и в казаковских лошадей линии Полкана 6-го. Таких кобыл, как Услада, нечасто приходилось видеть даже в лучших рысистых заводах. Помимо сухости и красоты, она имела очень правильные и дельные формы, превосходную спину и такие же ноги. У Терещенко она дала Урну 2.16 и еще трех безминутных лошадей. Когда я ее купил, ей было всего 11 лет, и казалось, что ей предстоит долгая заводская деятельность, столь блестяще начатая. К величайшему сожалению, придя на Конский Хутор осенью 1906 года, она пала от колик. Ее гибель стала чувствительным ударом для моего завода, и после Каши я ни одну кобылу не оплакивал так, как оплакивал Усладу.

Я уже указал, что Услада дала Урну и еще трех безминутных лошадей. Ее мать Десна 2-я дала двух безминутных лошадей – Лебедя 2.29 и Фора 2.24 – и еще несколько бежавших. Ее бабка, старая Десна, сама в 1880-х показала первоклассную резвость (5.28) и дала Ниагару, Дружка, Лебёдку и других призовых лошадей. Ее прабабка Скамейка, помимо Десны, дала Весту и Фортуну. Ее прапрабабка Боголюбовка – победительница Императорского приза и мать первоклассных лошадей. Ее другая прапрабабка Похвальная – дочь воейковского Лебедя, одна из лучших кобыл по приплоду в заводе Л. И. Сенявина. Ее прапрапрабабка Самка (хреновская) – мать ознобишинского Кролика и основательница такой женской семьи, равной которой не было во всем орловском коннозаводстве. Приведя эту цепь кобыл, я хотел подчеркнуть, какое значение для заводской матки имеет ее происхождение от ряда таких выдающихся кобыл. Обращает на себя внимание, что, начиная с Услады и кончая Самкой, родоначальницей гнезда, все кобылы прямой женской линии оказались замечательными заводскими матками, а некоторые из них (Десна и Боголюбовка) – выдающимися призовыми лошадьми. Не подлежит никакому сомнению, что Услада у меня в заводе дала бы выдающи


убрать рекламу






хся лошадей. Вот почему, когда она пала и представилась возможность купить ее дочь Урну, я поспешил это сделать. И не ошибся. Урна дала у меня поголовно классный приплод.

Приведу таблицу потомков Самки, родившихся в заводе Терещенко. Звездочкой отмечены кобылы, давшие несколько призовых лошадей.





Как видно из схемы, все без исключения кобылы этого гнезда оказались выдающимися заводскими матками.

В эту схему укладывается все знаменитое и классное, что создал терещенковский завод, помимо потомства Тени. А если еще принять во внимание, что Дружба, от которой в прямой женской линии происходит Тень, была полусестрой Самки, так как обе имели общую мать – Крестьянку, и если родоначальницей гнезда считать Крестьянку, то все лучшее, что создал завод Терещенко, за исключением потомства Резвой, войдет в это гнездо.





Эта схема ясно показывает значение Крестьянки как заводской матки. Если бы Ф. А. Терещенко, основывая свой завод, ограничился лишь покупкой Шкатулки и Скамейки в заводе Сенявина и Дивной у Колемина, то и тогда он получил бы те же результаты – вывел бы тех же классных рысаков. Следует, впрочем, оговориться, что в заводе Терещенко еще кобыла Резвая дала первоклассных лошадей. Далее, описывая завод Телегина, я покажу, что и этот коннозаводчик мог иметь у себя в заводе потомство только двух кобыл, ибо от них и через их дочерей и сыновей он получил всех своих рекордистов. К слову, начиная коннозаводскую деятельность, Телегин был небогатым человеком и ему было еще важнее, чем Терещенко, иметь дело с двумя кобылами, а не со многими.

Приведенные примеры показывают, какое значение имеет выбор кобылы для завода. Ясно, что Бережливый дал классное потомство только потому, что он встретил вполне благоприятную почву для создания классных лошадей.

В 1907 году я сделал несколько покупок, которые до известной степени носили случайный характер, и если я скажу о них, то лишь для полноты генеалогического очерка.

Хотя получение Скромного из Государственного коннозаводства оказалось неудачным и рухнула моя мечта получить в производители сына Бережливого, я не оставлял мысли найти для завода терещенковскую лошадь от Бережливого. Возвращаясь осенью 1907 года из Хренового, я заехал в Воронеж и осмотрел конюшни известного торговца лошадьми И. Н. Паншина. Мое внимание привлек белый жеребец, крупный, дельный и очень породный, превосходный во всех отношениях. Это был Громкий (Бережливый – Тень), р. 1887 г. Я его купил за 200 рублей. Громкому тогда было 20 лет. Паншин несколько лет покупал у Елисеева ставки лошадей его завода, там он и купил Громкого. Когда Громкий пришел в Прилепы, я подробно ознакомился с его заводской карьерой и увидел, что, как ни странно, этот замечательный жеребец перебывал на своем веку в нескольких заводах и нигде ничего путного не дал. Он был производителем в заводе Г. Г. Елисеева, до этого – в заводе М. В. Воейковой. Несмотря на его происхождение и формы, давать ему лучших маток было рискованно, и я, случив с ним в 1908 году нескольких второклассных кобыл, продал его в начале 1909 года тамбовскому коннозаводчику Жихареву. У меня в заводе от Громкого родилось два-три жеребенка, которые не побежали, но были недурны по себе.

Я всегда вел очень большую коннозаводскую переписку с охотниками и вообще лошадниками, и однажды мне пришло письмо из Саратова, где сообщалось, что у них в городе имеется замечательный белый жеребец кожинских кровей, которого по старости можно купить недорого. Я просил прислать мне копию его аттестата. Это был Лондон завода Жедринского, сын кожинского Полканчика, внук Лондона, состоявшего производителем в заводе Кожина, правнук знаменитого казаковского Полканчика. Со стороны матери жеребец также был очень интересен: он происходил от зотовского жеребца и старой подовской кобылы. Так как мой корреспондент продолжал мне писать и расхваливать жеребца, я решил его купить.

Лондон, как я уже сообщал, родился в заводе Жедринского. От старых охотников я кое-что знал об этом загадочном коннозаводчике, страстном любителе лошади. Рысистый завод Жедринского в свое время находился в Саратовской губернии и был, между прочим, известен тем, что его владелец весьма неохотно продавал своих лошадей. Многих молодых кобыл он не случал, так как иначе его завод разросся бы до чересчур больших размеров. Жедринский решительно никого в свой завод не пускал и лошадей своих никому не показывал. Все это вместе взятое и, конечно же, хороший состав завода привели к тому, что о заводе Жедринского стали рассказывать разные чудеса, а некоторые саратовцы держали даже пари, кому удастся купить у Жедринского лошадь. Это стало своего рода спортом. Когда Жедринский умер, в его завод хлынули любопытные покупатели, а наследники Жедринского начали сейчас же этот завод распродавать. Слухи подтвердились: в заводе ко дню смерти Жедринского насчитывалось 96 маток! Среди них многие были кожинских и ершовских кровей. Лошади оказались очень хороши по себе, кровны и типичны. Граф И. И. Воронцов-Дашков заинтересовался ими и командировал в Саратовскую губернию В. С. Толстого и еще одного человека, чтобы они осмотрели завод и, если лошади действительно так хороши, как говорили, купили бы там для Хреновского завода кобыл. Толстой сообщил графу, что состав завода редкостный по кровям и матки замечательно хороши по себе. Воронцов-Дашков распорядился купить лучших кобыл, и Толстой выбрал у наследников Жедринского пять жеребцов для случных конюшен и восемь маток для Хренового. В то время когда мне писал мой саратовский корреспондент, я все это знал, потому и заинтересовался Лондоном. Жеребца мне уступили за 50 рублей и вместе с ним кобылу Мечту за 100 рублей. Это была самая низкая цена, которую я когда-либо платил за рысистых лошадей. Когда Лондон был приведен на Конский хутор, я убедился, что это совершенно посредственная рысистая лошадь. Он не стоил даже тех затрат, которые были связаны с его доставкой из Саратова в Херсонскую губернию. В начале 1908 года Лондон пал.

В 1907 году я прикупил для завода семь заводских маток: Кроткую, трех кобыл, которые носили одно и то же имя – Мечта, Панночку, Секунду и Ундину. О Кроткой я уже говорил, а потому перейду к трем кобылам по имени Мечта. Первая из них была известная призовая кобыла (1.37,2) завода Бловского от Озарника и Мерцеды. Она принадлежала Неандеру. В свое время ее заподозрили в американском происхождении, но доказано это не было. Неандер ее не продавал, а сдал мне в аренду на два года, после чего она должна была к нему вернуться. Я арендовал Мечту с той же целью, с какой ранее купил американскую кобылу Амелию, а позднее покупал метисных кобыл: я хотел отвести от Мечты классную лошадь и таким образом материально поддержать завод. Благодаря хорошим отношениям с А. А. Щёкиным я в 1907 году покрыл эту кобылу со знаменитым Леском, но рожденный от этой случки жеребец Медовый-Месяц оказался посредственностью. Так же плох был и следующий ее жеребенок Миф, после чего я вернул Мечту Неандеру.

Пришедшая из Саратова вместе с Лондоном серая Мечта завода Шерстобитова, внучка знаменитого болдаревского Чародея, во всех смыслах была посредственной кобылой, и после первого же жеребенка (она пришла жеребой от Лондона) я ее продал. Наконец, третья Мечта была когда-то выдающейся призовой кобылой, и на ней я остановлюсь несколько подробнее.

Мечта (Бережливый – Маруся), белая кобыла, р. 1890 г., завода Ф. А. Терещенко. Рекорд 5.14,4. Заводская матка в заводах князя Л. Д. Вяземского и Е. Ф. Беклемишевой. Мечта была одной из лучших призовых кобыл своего времени, и вся ее беговая карьера протекла в руках Гирни, которого вывели в люди, прославили и сделали богатым человеком лошади завода Терещенко. Известно, что Гирня был лихачом в Киеве и по недорогой цене покупал лошадей у Терещенко. Он попробовал ездить на них на киевском бегу и добился успеха: лошади оказались резвыми. Удачная покупка Питомца завершила карьеру Гирни, позволила ему переехать в Москву и сделала его имя весьма популярным в беговых кругах. Мечта была одной из его первых лошадей. Гирня говорил мне, что она была необыкновенно резва накоротке, но длинную дистанцию не проходила.

Мечта – дочь Бережливого, а ее мать – внучка Защиты от Лебедя 5-го, то есть в Мечте опять-таки было повторено скрещивание Лебедь 4-й – Полкан 3-й и получен выдающийся результат. Соединение Бережливый – Крутой, то есть соединение линии Полкана 3-го с линией Лебедя 4-го, давшее у Терещенко столь блестящие результаты, стало затем классическим и для других заводов. Правда, многие объясняли успешность соединения тем, что дочери Крутого особенно подошли к Бережливому, а Полкан 3-й и Лебедь 4-й здесь ни при чем. Но Мечта из того же завода Терещенко не имела крови Крутого, зато ее мать имела кровь Лебедя 5-го, от которого по прямой мужской линии происходил Крутой, и соединение Бережливый – Маруся, заключающее все те же элементы, что и соединение Бережливый – Крутой, оказалось столь удачным, что дало классную призовую лошадь. Однажды, беседуя со мной по вопросам генеалогии, Карузо разговорился о Мечте, которая тогда мне еще не принадлежала, и очень хвалил эту кобылу, а после заметил, что, по его мнению, в ее породе не все гладко: ему кажется, что у Маруси, матери Мечты, пропущено одно поколение. «У меня нет этому доказательств, – сказал Карузо, – но я чувствую, что это так». Когда я купил Мечту и получил на нее подлинный аттестат, то сейчас же увидел, что Карузо был совершенно прав. Действительно, в ее породе со стороны матери было пропущено одно поколение, а именно Забавная от Непобедимого. Это произошло, очевидно, когда составлялась опись завода Терещенко, из-за ошибки писца. В подлинном аттестате, подписанном самим Терещенко, порода Мечты изложена верно. Рассказав этот случай, я хочу обратить внимание читателя на то, каким знатоком генеалогии был С. Г. Карузо и каким нюхом он обладал. Когда я поздравил Карузо с тем, что его предположения оказались верны, он был очень рад и затем опубликовал небольшую заметку в «Журнале коннозаводства». Выдержку из нее я приведу, ибо намереваюсь показать, кто был таинственный жеребец Непобедимый, который вошел в породу Мечты и происхождение которого не объяснено в заводских книгах.

Вот что писал Карузо в 1909 году: «Светло-серая Мечта родилась у Ф. А. Терещенко в 1890 от Бережливого (Зав. кн. рус. рыс., XXIII, с. 27) зав. М. И. Кожина и Маруси (Зав. кн. рус. рыс., VII, с. 273) зав. С. А. Терещенко.

Мечта в свое время справедливо произвела сенсацию тою резвостью, которую она выказывала, и я подробно разбираю ее генеалогию, стараясь получить те комбинации кровей, которые произвели нам такого рысака.

В родословной матери Мечты, Маруси, я не мог, конечно, не обратить внимания на какого-то Непобедимого, происхождение которого покрыто мраком неизвестности.

Этот Непобедимый произвел от высокопородной Защиты А. Б. Казакова кобылу Забавную, приходящуюся Мечте прабабкой.

Я предполагаю, что Защита была случена с Непобедимым в заводе А. Б. Казакова и приплодила в 1859 году Забавную, купленную сосуном Л. И. Сенявиным. В заводе Сенявина (Кн. рыс. л., I, с. 233) приплод Защиты показан лишь с 1860 года, причем первый ее жеребенок был от Барса, сына Чистяка 4-го, то есть от производителя А. Б. Казакова.

В Дубровском заводе великого князя Дмитрия Константиновича хранится подлинный аттестат Защиты, подаренный И. К. Дараганом. На этом аттестате есть надпись, свидетельствующая, что Защита действительно была продана из завода А. Б. Казакова покрытою, но только не Непобедимым, а другим жеребцом. Следовательно, Забавная произошла не от этой случки.

Мне представилась возможность иметь в своем распоряжении также и другой подлинный аттестат вышеупомянутой Мечты. Хотя этот аттестат подписан самим Ф. А. Терещенко, но также никакого света на происхождение Непобедимого не проливает; в нем интересно лишь то обстоятельство, что Ф. А. Терещенко свидетельствует лично, что Непобедимый действительно входит в генеалогию матери Мечты. Таким образом, вопрос о происхождении Непобедимого остается, к сожалению, открытым, и я был бы весьма благодарен за всякое сделанное в этом отношении указание или разъяснение».

Мне кажется, что теперь я могу пролить свет на истинное происхождение этого таинственного Непобедимого. С ним произошел невероятный казус: изображение этой лошади почти 50 лет коннозаводчики принимали за изображение Лебедя 4-го! О том, как это случилось, я подробно рассказал в своей работе о коннозаводских портретах Н. Сверчкова. Во время революции из Тамбовского губернского музея в Прилепы были присланы три сверчковских портрета, написанные в 1866 году и изображавшие трех производителей С. М. Лиона. Все три жеребца – Ловкий, Ворон и Непобедимый – родились в заводе А. Б. Казакова. Происхождение первых двух я точно установил, а что касается Непобедимого, то на подрамке портрета имелась лишь лаконическая карандашная надпись: «Непобедимый от Чистяка 4-го». Разыскать этого жеребца по заводским книгам я не смог. Тогда же, сопоставив некоторые данные, я пришел к убеждению, что Непобедимый С. М. Лиона и Барс (Зав. кн. 1854) от Чистяка 4-го и Подъёмной, состоявший производителем в заводе А. Б. Казакова, – одна и та же лошадь. Лион, купив жеребца, переименовал его в Непобедимого. Я высказал это предположение в своей работе, и ныне я убежден: этот самый Непобедимый и входит в породу Мечты.

Опись завода С. М. Лиона, к сожалению, никогда не была напечатана, но я знаю, что в его заводе было много казаковских лошадей. Мог ли Лион иметь в числе своих производителей жеребца такой высокой ценности, как, например, Барс, который состоял производителем у Казакова? Не только мог, но имел, ибо Ворон до поступления к Лиону был производителем у Казакова (Зав. кн. 1854), а потому весьма вероятно, что Лион, купив у Казакова многих маток и молодняка, купил также и двух производителей – Барса и Ворона.

Теперь посмотрим, существовала ли какая-либо связь между заводами Лиона и Сенявина. Защита (Лебедь 5-й – Забавная), мать интересующей нас Забавной от Непобедимого, состояла заводской маткой у Сенявина. Интересно узнать, как и откуда она туда попала. Прежде всего приходится сказать, что оба завода, сенявинский и Лиона, находились в Тамбовской губернии, причем недалеко друг от друга. Сенявин не только покупал у Лиона кобыл, но и посылал своих маток для случки с лионовским жеребцом. В свою очередь Лион покупал лошадей у Сенявина, как то видно по заводским книгам. Например, он купил у Сенявина производителя Закраса-Молодого, который потом состоял у него заводским жеребцом. Я считаю, что своих казаковских кобыл – Защиту, Полканшу и Шумную – Сенявин купил у Лиона, так как первый приплод Защиты (1860) – Барс от Барса, первый приплод Полканши – серый жеребец от Лебедя, сына Лебедя 5-го, первый приплод Шумной – серый жеребец от Полкана завода Казакова. Все эти жеребцы никогда не состояли производителями у Сенявина, но были заводскими жеребцами у Лиона. Установив связь между этими двумя заводами и доказав, что интересующая нас Защита была куплена Сенявиным у Лиона, посмотрим теперь, какие можно привести доказательства того, что отцом ее дочери Забавной был именно Непобедимый, он же Барс.

Карузо думал, что Защита была случена с Непобедимым в заводе Казакова, но затем, познакомившись в Дубровском заводе с подлинным аттестатом Защиты, прочел запись, свидетельствовавшую, что Защита была покрыта перед продажей из завода Казакова другим жеребцом. В 1860 году Защита дала свой первый приплод уже у Сенявина от производителя Лиона Барса, он же Непобедимый. Где была Защита между временем ее продажи из завода Казакова и годом (1860) поступления в завод Сенявина, я уже установил: она была в заводе Лиона. Стало быть, Сенявин купил у Лиона не только Защиту, жеребую от Барса, но и молодую кобылку от нее и Непобедимого. Это и есть Задорная, прабабка Мечты. Допустить, что Защита в заводе Лиона была покрыта еще каким-нибудь жеребцом, также носившим имя Непобедимый, совершенно невероятно. Потому я и считаю вполне доказанным, что Непобедимый и Барс – одна и та же лошадь и что именно от этого Непобедимого произошла прабабка Мечты. Если бы С. Г. Карузо имел в своем распоряжении все те данные и портреты лионовских лошадей, которыми располагаю я, он пришел бы к тем же выводам.

Мечту купил князь Л. Д. Вяземский, и я хорошо помню, что поступление этой знаменитой кобылы в Лотарёвский завод вызвало радостное чувство у всех любителей орловского рысака. Думали, что Мечта в этом заводе даст выдающийся приплод, но она не произвела там ничего интересного. Мечта поступила в Лотарёво в 1896 году, дала своего первого жеребенка в 1897 году и была продана Беклемишевой в 1904-м. В Лотарёво она дала пять жеребят и три года была холоста. Дважды она была случена с американским жеребцом Флешем, по одному разу с хреновским Визирем, малютинским Буруном и лотарёвским Мастером. Бурун и Визирь как производители оказались полными бездарностями и не только от Мечты, но и от других лотарёвских кобыл ничего не дали. Почти то же самое надо сказать и про Мастера. Наконец, Флеш хотя и дал бежавших лошадей, но далеко не оправдал возлагавшихся на него надежд. Классной лошадью оказался лишь его внук Тиран. Таким образом, в заводе князя Леонида Дмитриевича Вяземского Мечту случали с посредственными жеребцами. К Мечте не делалось никакого подбора, а потому не ее вина, что она ничего достойного не дала.

Мне не раз приходилось слышать от охотников, что подбор к детям Бережливого очень труден. Это совершенно неверно. Именно к Бережливому в то время был прямо-таки рецепт подбора – повторение классического соединения Полкан 3-й – Лебедь 4-й с теми или иными вариациями, и результат, как у Кожина, Терещенко и других, получился бы блестящий. К сожалению, наши коннозаводчики мало интересовались генеалогической стороной работы, и это принесло и лично им, и породе большой вред.




Зенит 2.15,6 (Паша – Злючка), р. 1895 г., зав. Л. Д. Вяземского 


Ключ подбора к Мечте лежал в самом происхождении этой кобылы. В заводе Вяземского был жеребец, который идеально подходил к Мечте. Я имею в виду знаменитого Зенита. Он начал свою заводскую деятельность в 1902 году, и в 1903-м от него уже родились первые дети: Бред, Жатва, Ласка, Метель, Плевна, Рать, Швырок. Но вместо того, чтобы покрыть Мечту в 1902-м Зенитом, ее покрыли Буруном! Соединение Зенит – Мечта, усиливая элементы Полкановой крови, давало классический инбридинг на великого Потешного, и хороший, а может, и выдающийся результат от такого скрещивания был бы обеспечен. Вяземский упустил эту возможность, о чем нельзя не сожалеть. Я не только много раз писал об инбридинге в рысистом коннозаводстве, но и первый в спортивной печати обратил на него внимание коннозаводчиков и охотников. Мое мнение о значении инбридинга не изменилось, я по-прежнему остаюсь сторонником этой теории. Теперь, когда я пишу эти строки, после долголетнего изучения рысистой породы и пройденного практического пути, я считаю, что инбридинг в орловской рысистой породе неуклонно давал удачные результаты, если делался разумно, то есть на выдающуюся или просто хорошую лошадь. Причем вся разница между инбридингами в американском и орловском коннозаводстве заключается в том, что в Америке, где инбридинги тоже дали положительные результаты, они практиковались как система, как теория, которая проверялась на практике, а у нас это делалось бессознательно, чисто случайно, а потому иногда повторялись имена посредственных лошадей (в таких случаях в приплоде не только не закреплялись какие-либо положительные качества, а напротив, нередко усиливались отрицательные).




Эльборус (Зенит – Эсмеральда), р. 1911 г., зав. Л. Д. Вяземского 




Канитель 2.25,2; 1.34,3 (на версту) (Зенит – Первынька), р. 1914 г. 


В том, что в заводе Вяземского не сделали надлежащего подбора к Мечте, в значительной степени виноваты генеалоги того времени, Карузо в первую очередь. Ошибка старых генеалогов состояла в том, что они, по выражению Телегина, раскапывали редких библейских Андромах, и потому их работы не имели никакого значения. Это, конечно, крайний взгляд, и я его разделяю лишь отчасти. Раскопки Андромах, Непобедимых и Кроликов, конечно, были необходимы, изучать историю породы также было необходимо, но не следовало терять из виду другие перспективы и горизонты. Генеалоги того времени погрязли в мелочах, в архивных раскопках, стали чересчур односторонни. Они не улавливали сути родословных, не видели в них главного и не делали никаких выводов из своих работ. Это хорошо видно хотя бы из той же заметки Карузо о Мечте. Он пишет, что подробно занимается ее генеалогией, потому что старается изучить те комбинации кровей, которые произвели такого рысака. А затем переходит на Непобедимого и ни слова не говорит, в чем же заключаются те комбинации, которые создали Мечту, и какие выводы вытекают из родословной этой кобылы. Вот если бы Карузо печатно указал на то, что Мечта является результатом соединения Полкан 3-й – Лебедь 4-й, затем привел бы ряд аналогичных примеров, добавил бы, что значение Полкана 3-го в родословной Мечты усилено инбридингом, ибо ее отец Бережливый идет от Полкана 3-го в прямом мужском потомстве, а ее мать Маруся происходит от Забавной, дочери Полкана 5-го, и что всегда, везде и неизменно повторение имени Полкана 3-го давало только положительные результаты, то стало бы ясно, как должен коннозаводчик подбирать производителя к своей кобыле, в данном случае к Мечте.




Сербия 2.27,2 (Бред – Свирель), р. 1915 г., зав. Вяземских 


Вяземский усердно читал спортивные журналы, но этот государственный человек не был генеалогом. Так что если бы он прочел такую работу, да еще за подписью Карузо, я ручаюсь, что Мечта была бы случена с Зенитом. Не один Вяземский, а многие другие коннозаводчики пошли бы по тому же пути, ведь тогда еще была полнейшая возможность делать интереснейшие инбридинги и на Потешного, и на Лебедя 4-го, и на других корифеев орловской рысистой породы. Результатом такой идейной работы было бы не случайное создание той или иной выдающейся лошади, а создание, возможно, многих великих орловских рысаков. Отсутствие выводов, нежелание дать указания, как вести подбор, и оторванность от жизни составляют главный недостаток Карузо как генеалога.

Пора, однако, вернуться к Мечте. Беклемишевы были в свойстве с Вя земскими. Князь, разочаровавшись, как он сам мне об этом говорил, в Мечте, уступил ее в 1904 году Е. Ф. Беклемишевой. У той был завод упряжных лошадей, и здесь несчастная Мечта крылась с каким-то Закатом, жеребцом завода Шкарина, самой обыкновенной городской лошадью, да еще и весьма посредственного происхождения. Здесь я ее и купил в 1907 году, желая осуществить через Недотрога классическое соединение Полкан 3-й – Лебедь 4-й. У меня Мечта прожила год, придя жеребой от Заката, и дала в 1908 году серого Мустафу, который был сыр и уродлив, как и его отец. Мечте было тогда 18 лет. В том же году она пала. Можно подумать, что какой-то злой рок тяготел над Мечтой: ее имя хотя и осталось в анналах спорта, но навсегда ушло со страниц коннозаводских летописей.

Следует сказать несколько слов об экстерьере Мечты. Она была очень хороша по себе: породна, густа и правильна. При росте в три с небольшим вершка Мечта была глубока. Это обычное явление для орловской лошади.

В молодых годах и тренинге она кажется высокой на ногах, иногда легкой и несвязной, а в заводском виде такая лошадь преображается и делается и глубока, и дельна, и хороша. В таких случаях диву даешься, откуда что берется, и это необходимо иметь в виду, делая оценку молодой орловской лошади. Метис, наоборот, в тренированном виде бывает лучше – суше, как-то породнее, чем в заводском, когда он быстро грубеет и делается прост. Позднее созревание орловской лошади нередко становится для людей недостаточно опытных камнем преткновения, и они сплошь и рядом бракуют ее. Мечта была не только дельна, но и удивительно правильна. Единственное, что ей можно было поставить в упрек, это недостаточную для дочери Бережливого сухость. В ней не было также конфетной, дешевой красоты и блеска, но чувствовалась настоящая породность орловской лошади. Это не была кисейная барышня, какая-нибудь финтифлюшка, это была настоящая матрона!

Я имел обыкновение ежегодно осенью проводить несколько дней у А. Н. Терещенко в Шпитках, и тогда мы вместе смотрели его завод. В первый раз, как я уже писал, я купил у Терещенко четырех кобыл, причем со стороны владельца это была не столько продажа, сколько уступка и желание сделать мне любезность. В Шпитках в 1907 году я купил еще двух маток – Секунду и Ундину. Терещенко имел обыкновение ездить на прохолостевших кобылах, и, как сейчас помню, к линии святошинского трамвая мне была подана пара кобыл, причем Ундина ходила с левой стороны. Она мне очень понравилась, и Терещенко, не желая отпустить меня с пустыми руками, уступил мне ее и Секунду. Тогда же он меня сильно журил за гибель Услады.

Секунда и Ундина были очень хороши по себе. Секунда мне понравилась тем, что несколько напоминала Ларочку, мать Леля. Секунда была внучкой сенявинского Графинчика и, как и Ларочка, прямо невероятна по своим обмерам, костяку и массе. Кобыл подобного типа и веса мне доводилось встречать нечасто, так стоит ли удивляться, что я увлекся этой кобылой. У меня в заводе она два года прохолостела, после чего дала хорошую кобылку от Недотрога. Ундина была внучкой Бережливого со стороны матери. Она давала превосходных по себе лошадей.

Осенью 1907 года в Москве по совету Д. А. Расторгуева я купил у его брата Петра Алексеевича светло-серую Панночку (Усан-Любушкин – Пава) завода братьев Плотицыных. Панночка оказалась хорошей призовой кобылой, выиграла свыше 13 тысяч рублей и показала резвость 1.40; 2.24,2; 4.57,2. Это была выдающаяся по своему происхождению кобыла, дочь Усана-Любушкина, сына знаменитой Любушки, одной из лучших маток рысистого коннозаводства. Я особенно ценил эту сторону ее родословной, так как вообще был поклонником циммермановских лошадей. Мать Панночки Пава родилась в Лотарёвском заводе от Павлина и Лебеды 2-й. Родословная Панночки, казалось, гарантировала, что она станет выдающейся заводской маткой. Но с Панночкой случилось, к сожалению, иное. Родословная этой кобылы была сведена на нет ее неумеренной эксплуатацией на ипподроме и в езде. Панночка, как Ночка 2-я, Баядерка и многие другие кобылы, очень долго моталась на ипподроме, а затем года два была еще в городской езде у Расторгуева. Словом, когда она пришла в завод, это была совершенно вымотанная кобыла, которую надо было лечить и приводить в порядок. В случке она была очень трудна и нервна. Не удивительно поэтому, что, пробыв у меня в заводе четыре года, она три раза прохолостела и дала всего лишь одного жеребенка, да и тот был мелок и нехорош.




Ундина (Паша – Улыбка), зав. С. А. Терещенко 


По себе Панночка была недурна, но несколько кониста и, пожалуй, приподнята на ногах. Обладай я тогда бо́льшим опытом, я бы никогда ее не купил. Подобная ненормальная эксплуатация была возможна только в России с орловской рысистой породой, ибо англичане редко пускают в завод своих лучших ипподромных кобыл позднее четырех лет. Удивительно, что орловская порода при такой эксплуатации все же сохранила свою жизнеспособность и не выродилась до степени заурядного сорта упряжных лошадей.


В 1908 году я купил целую серию кобыл, в том числе полный состав завода М. Ф. Семиградова. Кроме кобыл я купил двух заводских жеребцов и таким образом значительно расширил и обогатил завод. Поговорим сначала о жеребцах.

Кошут (Удалой 2-й – Ненаглядная), гнедой жеребец, р. 1898 г., завода Г. П. Яншека. Рекорд 2.20,4. Сумма выигрыша 9879 рублей 50 копеек. Подвизался и выигрывал главным образом на провинциальных ипподромах. Я купил этого жеребца под влиянием южных охотников, которые считали Кошута весьма резвой лошадью. Он бежал как сын Пегаса и Ненаглядной, а в действительности был сыном Удалого 2-го. Об этом открыто говорили в спортивных кругах Одессы, и я купил жеребца именно как сына Уда лого 2-го, желая обогатить свой завод кровью телегинского Могучего. Покупая лошадь, я прямо спросил Яншека об этом, и он мне откровенно сознался, что Кошут – сын не Пегаса, а Удалого 2-го и что ошибка была допущена в пользу Сахарова и с целью прославления Пегаса. Об этом, от имени Яншека, я сообщил в Государственное коннозаводство, сделав поправку в родословной Кошута. Удалой 2-й, как и знаменитый Зверобой, принадлежал когда-то П. С. Ралли и бежал в Одессе. Это была лошадь завода Телегина. О матери Кошута Ненаглядной я уже говорил.

Кошут был пяти вершков, густой, дельный, несколько простой, фризистый, с длинной гривой и очень богатым волосом хвостом. У него был размет передних ног. Это был идеальный пунктовый жеребец, но, конечно, не производитель для рысистого завода, тем более моего, где уже тогда появились выдающиеся заводские матки. Продержав Кошута год, я продал его К. А. Реммиху, и у него он дал много превосходных полукровных лошадей для езды. У меня Кошут покрыл самое ограниченное число кобыл, и резвейшей лошадью от него, если память мне не изменяет, был жеребец Меридиан 2.26.

Молодец (Лесок – Ментичка), серый в яблоках жеребе


убрать рекламу






ц, р. 1900 г., завода Щёкиных. Рекорд 2.17,4. Сумма выигрыша 22 519 рублей. Первоначально я арендовал Молодца на год, однако с тем, что через год я могу его не возвращать, а внести определенную сумму Щёкину и оставить Молодца за собой. Я так и сделал, и Молодец перешел в полную мою собственность. Покупка Молодца отнюдь не была случайна, а явилась результатом долгих поисков производителя для завода взамен Недотрога. В 1908 году я уже хорошо понимал, что после Недотрога надо брать в завод лошадь не хуже, если не лучше, чем этот жеребец. Купить классного орловского жеребца было очень трудно, я подыскивал его года два. Я пересмотрел не одну сотню жеребцов в Москве, когда жил там, издавая журнал «Рысак и скакун». В конце концов я решил взять Молодца. Выбор был чрезвычайно удачен, и если бы я продержал жеребца в заводе не два случных сезона, а дольше, то он, вне всякого сомнения, создал бы рекордиста. Выбрать из громадной массы жеребцов такого, который стал бы отличным производителем, задача не из легких, и здесь, помимо знаний, нужно немалое везение. При покупке Молодца счастье мне улыбнулось, но я не сумел его удержать, не сумел его оценить, проявил большую самонадеянность и был жестоко наказан. Продажа Молодца стала величайшей ошибкой! Я знал качества Молодца, верил в него как в производителя и выбросил его только потому, что он был груб и порода матери Леска меня совсем не удовлетворяла. Таким образом, я поддался аристократически-генеалогическим и эстетическим капризам и отказался от лошади, которая могла обогатить мой завод.

Молодец в то время, когда я его покупал, был вторым по резвости сыном Леска. Резвее его был лишь Вожак – лучший сын своего отца. Я хотя и знал об этом, но, к сожалению, недостаточно это оценил. Имея рекорд 2.17,4, Молодец фактически был много резвее: у него был такой страшный прием, что взять его на первой полуверсте не могла ни одна лошадь. К сожалению, у Молодца было тяжелое дыхание, а потому он не доходил дистанцию. Только по этой причине Щёкин его продал. Незадолго до того, как я Молодца арендовал, его купил Шапшал, но затем вернул из-за тяжелого дыхания. Этот тонкий и большой знаток призового дела говорил мне, что Молодца он считал никак не тише 2.10 и, если бы не дыхание, тот показал бы эту резвость.

По себе Молодец был очень хорош, но груб. В нем было пять вершков росту, он имел неприятную большую голову, маленький злой глаз и широкий ганаш, то есть был щекаст, что было очень некрасиво. Такое строение ганаша отчасти предопределило скверное и нечистое дыхание жеребца. Шея у него была прямая, высоко поставленная и без кадыка. Спина, как у всех Лесков, великолепная – короткая, прямая, с превосходной связкой. Окорока замечательны, равно как и строение и постанов всех четырех ног. Следует особенно отметить, что Молодец не был косолап, как большинство детей Леска. Ноги его были костисты, правильны, и все суставы хорошо развиты, а сухожилия превосходно отбиты. Молодец был невероятно глубок и имел замечательно богатое плечо. Масти он был серой в яблоках, весьма типичной для Лесков, с черной гривой и таким же хвостом.

Среди детей Леска, в особенности среди жеребцов, было два типа: одни мелкие, до трех вершков, сухие и очень породные, другие крупные, тяжелые, простоватые, но весьма дельные. Резвостью отличались те и другие. Молодец принадлежал ко второму типу и был лучшим в своей группе. Высоко ценя Молодца, я ставил ему в упрек грубость. Я всегда любил более легких, более породных и более кровных рысаков, но должен сказать, что если бы Молодец отличался еще и этими качествами, то это во всех отношениях была бы замечательная лошадь. Молодец был невероятно строг и зол в конюшне, но на ходу спокоен, очень стоек и верен.




Ментик 4.53,6 (Лесок – Ментичка), р. 1897 г., зав. Щёкиных 


Молодец был интересного происхождения. Он сын Леска. Мать Молодца Ментичка имела замечательную родословную: она дочь воронцовского Ментика и охотниковской Весёлой, дочери Волшебника. Имена двух таких корифеев коннозаводства, как Ментик и Волшебник (князя Б. А. Черкасского), отразились на высоких качествах Ментички. В прямой женской линии Весёлая происходила от знаменитой охотниковской Битвы 2-й, матери победителя Императорского приза Гордого, а также заводских жеребцов Богатыря 2-го и Грозного 1-го и таких кобыл, как Битва 3-я, Хвальная и Верная. Родоначальницей той женской семьи, к которой принадлежала Битва 2-я, является все та же Самка, дочь Хвального 1-го и Крестьянки, та великая основательница рода, о которой я уже писал. Таким образом, мать Молодца была кобылой совершенно исключительного происхождения, которое могло удовлетворить самого строгого и придирчивого генеалога. Покупая Молодца, я особенно высоко оценивал происхождение его матери и ставил ее очень высоко, так как, кроме Молодца, она дала еще весьма резвого и превосходного по себе Ментика.

Поступив ко мне в завод в 1908 году, Молодец крыл у меня лишь два сезона и дал две ставки лошадей, родившихся в 1909 и 1910 годах. В 1911-м, увлекшись другими жеребцами, я дал Молодцу лишь полукровных пегих кобыл и вскоре за гроши продал его А. П. Офросимову. Говорю «за гроши», потому что вместо денег я в уплату за Молодца получил двух офросимовских кобыл – Амбицию 2-ю и Праздничную. Молодец у меня оставил сравнительно ограниченное число жеребят, но все они оказались очень резвыми, а два из них показали выдающийся класс – Низам 1.33 и Зов 2.14,6, который и стал резвейшей лошадью, родившейся у меня в заводе. Низам был не тише, а резвее Зова, но его еще трехлетком поломал Петров. Низам был очень крупным, но хрупким. Петров вообразил, что это такая же железная лошадь, как дети Недотрога, и, применив к жеребцу ту же систему езды и тренировки, погубил его.




Меценат 2.14,3 (Ментик – Краля), р. 1914 г., вор. жер. 


Молодец в двух ставках дал только двух кобылок, все остальные его дети были жеребцами. Когда побежал Низам, а потом Зов, Офросимову предлагали за Молодца 20 тысяч рублей, но он вовремя не сумел взять деньги, а когда захотел сам продать лошадь, то ему уже предлагали совсем другую цену. Незадолго до революции Офросимов продал Молодца за 5 тысяч рублей в Сибирь, в завод, где в случке было всего восемь-десять кобыл и Молодца совершенно не использовали, так что он понапрасну провел там несколько лет жизни.

Дети Молодца были очень грубы и малопородны – вот причина, по которой я так быстро в нем разочаровался. Молодец приходился родным братом Ментику, который был несравненно тише его. Тем не менее Ментик оказался замечательным производителем и дал много резвых лошадей, в том числе Лилию и Мецената. Дело все в том, что Ментика рационально и правильно использовали в заводе, а Молодца – преступно плохо. Разбирая породу Молодца, я уже показал, что его мать происходила из гнезда Самки, а кобылы этого гнезда у меня в заводе имелись, и, случая их с Молодцом, теоретически можно было ожидать наилучших результатов. К сожалению, в свое время я это недостаточно учел. Кроме того, терещенковские кобылы по кровям вообще хорошо подходили к Молодцу, так как все без исключения имели кровь старого Крутого, а стало быть, в приплоде усиливалось благотворное влияние Лебедя 4-го. Низам был создан именно по этому принципу.


К 1908 году относится моя последняя покупка кобыл на Одесском ипподроме. Я купил там двух маток – Русалку и Снегурку. Русалка была дочерью кругом борисовского Вихря, давшего хороший приплод в заводе полтавского коннозаводчика Редькина. Мать Русалки Рогнеда, происходя из старинного завода Сухотина, была дочерью призовой Рьяной, от которой у Сухотина был производитель Бес, отец Боевой, одной из лучших маток его завода, приплод которой выиграл свыше 7 тысяч рублей. Стоит ли удивляться, что и Рогнеда оказалась хорошей маткой и дала Редькину классного Деспота. Русалку я, собственно, не купил, а арендовал. В следующем году она у меня прохолостела, и я, узнав, что до этого она не жеребилась и у Марченко, вернул ее. По себе Русалка была недурна, хотя имела длинную спину.

Другая кобыла, купленная тогда в Одессе, серая Снегурка 2.26,6 завода Оболонского, была внучкой кожинской Похвальной и имела сильное течение казаковской крови. По себе Снегурка была нехороша: мелка, жидка и беднокостна. Я ее купил только из-за породы, но, продержав в заводе три с лишним года, продал тамбовскому коннозаводчику Бабёнышеву.

В том же году я купил у Берлинга, наследника Н. П. Малютина, знаменитую по своему приплоду Золушку. Ей тогда было 20 лет. При Малютине продажа Золушки была бы, конечно, невозможна и эта прославленная кобыла кончила бы свои дни на пенсии в Быках. Малютин с редким сердцем относился к своим знаменитым лошадям, достигшим старости: не выбрасывал их из завода, не продавал, а давал спокойно умереть там, где они родились, прославились сами и прославили свой завод. Так как Берлинг был не Малютин, мне и удалось купить Золушку.

Золушка (Летучий – Звёздочка), р. 1888 г., завода Н. П. Малютина. Не бежала. Дала у Малютина 12 призовых рысаков, выигравших свыше 150 тысяч рублей. Лучшими ее детьми были Зайчар, Звонарь, Завидный, Звань и Зуда. Золушка – родная сестра знаменитого Зверобоя и мать победителя Императорского приза Зайчара. О породе Золушки говорить не приходится: она давно прославлена и не раз воспета. Я опишу лишь ее экстерьер. Золушка была невелика, вершка три. Имела сухую и породную голову, превосходную спину и сухие ноги. Это были положительные черты ее экстерьера, равно как и большая глубина. У нее был один крупный недостаток – безобразные передние ноги: она буквально лежала на бабках. Кобыла не была длинна, а вся была «в комке», как говорили старые охотники, или «в квадрате», как сказали бы господа ремонтеры моего времени. Масти она была красно-гнедой и не имела никаких отмет. У меня есть оригинал работы Лансере – статуэтка из воска, когда-то принадлежавшая Малютину и изображавшая родную бабку Золушки Закрасу, и я спешу заверить читателя, что Золушка ничего общего не имела со своей матерью Звёздочкой, а была корпусом и типом совершенная Закраса. Звёздочка же была по себе выдающейся кобылой и вполне в типе Удалых. Если Лансере не приукрасил Закрасу, то она была породнее Золушки и имела превосходные ноги. Я думаю, что Лансере верно передал тип и формы Закрасы, ибо порочные именно в бабках ноги, к сожалению, иногда встречались у детей Летучего и, скорее всего, Золушка наследовала их через отца. У Золушки была сильнейшая прикуска, и во времена Малютина ее никогда и никому не показывали на выводке. Я хорошо помню, что когда впервые приехал в Быки и удостоился высокой чести, которая выпадала на долю немногих, осмотреть весь завод на выводке, причем своих рысаков показывал лично хозяин, то после окончания выводки я с недоумением спросил: «А где же Золушка?» Малютин, заикаясь, как это часто с ним случалось, сказал, что он никогда ее на выводке не показывает и что из всех охотников, приезжавших до этого в Быки, я первый вспомнил о Золушке. Затем он приказал вывести кобылу и, указав на ее глубину, подчеркнул ее сходство с Закрасой.

Золушка пробыла у меня три года и дала трех жеребят, после чего я ее продал тамбовскому коннозаводчику Бабёнышеву – ей тогда минуло 23 года. Золушка жеребилась у Малютина, а потом у меня ежегодно и в этом отношении была удивительной кобылой. Она пришла из Быков жеребой от Мурзича и дала в следующем году светло-гнедую Зеницу, вполне посредственную лошадь. Надо прямо сказать, что Мурзич совершенно не подошел к малютинскому заводу и ничего путного там не дал. Следующим жеребенком Золушки был Зов, а последним ее приплодом в Прилепах была Зыбь от Пекина, на которой истощение и старость матери оставили явные следы. По моему совету знаменитый московский богач Рябушинский купил Зыбь из-за породы к себе в завод. Созданием Зова Золушка отблагодарила меня за то, что я ее всегда ценил.




Зайчар 4.42,4 (Бычок – Золушка), р. 1896 г., гн. жер. зав. Н. П. Малютина 




Звонарь 2.18,7 (Маг – Золушка), р. 1908 г., зав. наследников Н. П. Малютина 


Зов (Молодец – Золушка), гнедой жеребец, 2.14 (с дробью), пока резвейшая лошадь, рожденная в моем заводе. Зов был невелик ростом, никак не более трех вершков, прост и сыр. Словом, по себе он не был хорош: голова невелика и непородна; глаз маленький, скучный и запавший, что я объясняю старостью матери; спина, мускулатура и перед хороши, но в задних ногах сквозняки, а передние ноги в путовых суставах сыроваты. Характер он имел превосходный и в двухлетнем возрасте на езде был вял. Совершенно не напоминал своего отца, но имел общее с матерью и был почти того же квадратного сложения, что и она.

В двухлетнем возрасте Зова купил Синегубкин для П. П. Бакулина. Жеребец трех лет был, кажется, не резвее 1.38. Имея большую конюшню первоклассных рысаков, Синегубкин выбросил Зова, и тот год бродил по рукам, потом попал к барышнику Грибанову и на рысаке замечательно поехал скромный наездник Кисляков, бывший ранее кучером. У Зова были феноменальные полуверсты, он начал ездить без проигрыша, а когда пришел в 2.14, то показал во время бега такой класс, что Э. Ф. Ратомский, как он сам мне об этом говорил, давал за него 30 тысяч рублей и считал, что может приехать на нем около 2.10. После революции печальной памяти Шевиот-Полочанский, управлявший первое время животноводством, послал Зова куда-то в глушь Тверской или Костромской губернии, на случной крестьянский пункт, где жеребец трагически погиб – его во время голода либо съели, либо загнали. О гибели Зова приходится пожалеть, ибо это была, несомненно, первоклассная орловская лошадь.

Посетив Лотарёво осенью сразу после Быков, так как я хотел сравнить эти два завода, я купил у князя Вяземского кобылу Тайну, а у его родственника и соседа Г. Н. Вельяминова – кобылу Аталанту. Когда я приехал в Лотарёво, то никого из Вяземских там не было и завод мне показывал управляющий имением Кобешов. После долгих переговоров мне удалось купить белую кобылу Тайну. Хотя заводская деятельность Тайны в Лотарёве и не была блестящей, я решил ее купить как дочь Бережливого. Тайна была крупна, костиста и породна, но хуже других детей этого жеребца. У меня в заводе Тайна пробыла четыре года и дала трех жеребят, после чего я ее продал Лодыженскому.

Из Лотарёвского завода Тайна пришла ко мне жеребой от Зенита, и это было очень интересно, так как в будущем приплоде должно было повториться имя Потешного. Родившийся у меня от этой случки жеребенок получил имя Тиран. Он был очень крупен и хорош по себе, но, как многие дети Зенита, в молодом возрасте высок на ногах и развивался медленно. Его купил у меня брат Владимир и отправил в Одессу на призовую конюшню. Тиран оказался необыкновенно резов и осенью двух лет был 1.40, а четверти делал без шести! Об этом жеребенке заговорила вся спортивная Одесса, от него ждали чудес резвости. Однако когда наступило время бежать, Тиран был конченой лошадью и ничего показать уже не мог. Дети Зенита были довольно хрупким материалом, и работать их следовало очень осторожно. Петров применил к Тирану ту же работу, которую он применял к железным детям Недотрога, а ранее к метисам Руссо, и навсегда погубил лошадь.

Тиран показывает, насколько удачно было скрещивание Зенит – Тайна, то есть повторение имени Потешного, а также какую роль в рысистом коннозаводстве играет подбор кровей вообще. Ни до ни после Тирана Тайна по резвости не дала ничего близкого к классу этого своего сына.

Когда я осматривал Лотарёвский завод, мне больше всех понравилась одна из полусестер Зенита, дочь Паши, белая кобыла Альма. Я упрашивал Кобешова продать ее мне. Тогда Альма еще не прославилась как матка, но была в числе кобыл, которые не продавались, и купить ее мне не удалось. В виде особой любезности Кобешов сообщил мне, что родную сестру Альмы Аталанту Вяземский уступил Вельяминову, а затем хотел выкупить ее обратно как замечательную матку. «Купите кобылу, мешать вам не буду, и получите настоящую лотарёвскую матку», – говорил мне Кобешов. Он сам съездил со мной к Вельяминовым, и мы купили Аталанту не то за 500, не то за 700 рублей. Я не знал, как и благодарить Кобешова, и был в восторге от своей покупки.

Аталанта была необыкновенно хороша по себе, кровна, породна, дельна и вместе с тем блестка. Она была совершенно белой масти, вершков четырех росту, с красивыми, умными глазами, очень низкая на ноге, с превосходным верхом, и притом длинная. О ее сухости и правильности нечего и говорить. В ней была какая-то особая, ей одной присущая красота, так что нельзя было глаз оторвать. Это была настоящая кобыла, из тех, что запоминаются на всю жизнь. Аталанта имела рекорд, как дочь Паши и Ариадны она была одной из лучших лотарёвских кобыл и драгоценным приобретением для любого первоклассного завода. У Вяземского в свое время она получила заводское назначение, дала двух жеребят, раз скинула, раз прохолостела и была уступлена Вельяминову. В этом упряжном заводе она пробыла несколько лет безо всякой пользы для дела, и в 1908 году ее купил я. За три года (1910–1912) она дала трех жеребят, в 1913-м прохолостела и была продана Н. В. Телегину.




Аталанта (Паша – Ариадна), зав. Л. Д. Вяземского 


Серый жеребец Арлекин (Молодец – Аталанта) был, вероятно, резвейшей лошадью, которая когда-либо родилась в моем заводе. Двух лет зимой он ехал необыкновенно, тогда-то его увидел и прикинул Н. Н. Шнейдер, который приезжал на несколько дней в Прилепы посмотреть лошадей. Шнейдер был в восторге от жеребца и пророчил ему блестящую карьеру. Я думаю, что Арлекин был резвейшим среди всех детей Молодца. К несчастью, он простудился, заболел воспалением легких и после этого захрипел.

Дочь Аталанты и Боярина вороная Ахинея была очень хороша. То же следует сказать и про Армаду – дочь Аталанты и Громадного. Армада вывихнула бабку и потому не бежала.

В 1913 году Аталанта прохолостела от Лоэнгрина, и это совпало с приездом в завод Телегина. Он увидел Аталанту, положительно с ума сошел от кобылы и стал ее торговать. Я, конечно, не продавал. В единоборстве прошел весь обед, а вечером мы опять пошли на конюшню. Телегин зашел в денник Аталанты и долго ею любовался. Кобыла спокойно стояла, жевала сено и была вполне здорова. Выходя из денника, Телегин бросил на Аталанту еще один, жадный, взгляд, который я уловил. Взгляд этот ясно говорил: «Черт бы вас побрал! Не уступите кобылу – не будет вам счастья с ней!» Лицо Телегина при этом все сморщилось и сделалось злым. Еще раз с завистью посмотрев на кобылу, он вышел из денника, а я подумал: «Обязательно, подлец, сглазит кобылу!» – и мороз меня пробрал от какого-то скверного предчувствия. Мы вернулись домой и мирно сели за ужин. Телегин под конец развеселился, видимо забыл о кобыле, и закурил. В это время вошел Ситников и сообщил, что с Аталантой беда, что более часа с нею бьются, а она валяется по деннику, уши похолодели, и он боится рокового исхода. «Возьми три тысячи за кобылу, – сказал Телегин, – покупаю на риск!» Я согласился, и Телегин вместе с Ситниковым отправился в конюшню, где отходили кобылу и наутро она была совсем здорова. Я был так расстроен продажей Аталанты, что не пошел к ней и больше ее никогда не видел. Через несколько дней за кобылой приехали из Злыни и увели к Телегину.

Не помню точно, где, как и при каких обстоятельствах я купил у донского коннозаводчика Грекова двух весьма интересных кобыл – Багровую и Громкую. Возможно, кобылы эти были куплены в Петербурге, так как, часто бывая у Богданова, я иногда встречал там лейб-атаманца Грекова, который и познакомил меня со своим братом-коннозаводчиком.

Багровая (Бычок – Бедуинка), светло-серая кобыла, р. 1892 г., Дубровского завода. Бежала и дала известного Ханского. Багровая имела замечательное происхождение: она дочь Бедуинки, одной из лучших кобыл, родившихся в заводе С. Д. Коробьина. Бедуинка была дочерью Бедуина-Парижанина и призовой Грозы завода А. А. Болдарева, а стало быть, принадлежала к замечательному семейству кобылы Чародейки, прославившей болдаревский завод и оставившей такой глубокий, до сего времени имеющий реальное значение след в орловской рысистой породе. Карузо особенно любил Бедуинку и ее потомство, а потому с присущим ему талантом не раз воспел в своих многочисленных статьях и монографиях потомство этой кобылы и всех ее знаменитых предков.




П. Грузинский. «Чародейка» (Непобедимый 2-й – Уборная), р. 1842 г., зав. А. А. Болдарева 


Багровая была довольно неприятной серой масти, какой-то грязной и с примесью красного. До глубокой старости она сохранила эту масть и не побелела. Росту в ней было не более трех вершков. Кобыла была глубокая, утробистая и дельная; очень длинна, но при этом имела превосходную спину. Замечательны были ее ноги, образцово поставленные и костистые. Голова у Багровой была велика, глаз неважный. Уши поставлены плохо, ибо чересчур наклонены вперед. В остальном это была превосходная кобыла, настоящая матка-жеребятница. В Дубровском заводе она дала прекрасных детей, и лучшим ее сыном был Ханский, классный сын Хвалёного. У меня в заводе Багровая пробыла четыре года. Год была холоста, затем дала двух жеребцов, причем сын Молодца и Багровой Богдыхан выиграл. В 1912 году ее приплод пал, и я продал кобылу в Симбирскую губернию Барянову.

Громкая (Удалой – Гроза 2-я), белая в гречке кобыла, р. 1889 г., завода Н. П. Малютина. Родная сестра Громады и мать Горностая, получившего первую премию на Всероссийской конской выставке 1910 года. Это единственная дочь Удалого, которая когда-либо была у меня в заводе. Я ее купил заглазно, по породе. Ко мне она пришла в ужасном виде и настолько истощенной, что не только мечтать о ней как о заводской матке было нечего, но я опасался, что она скоро падет. Громкая прожила у меня с год и пала в 1909-м. Если я упоминаю здесь об этой кобыле, то лишь потому, что она была дочерью Удалого и родной сестрой знаменитой Громады, а потому интересно сообщить, что она собой представляла. Как и Громада, она была белой масти и вся усеяна мелкой гречкой. Насколько Громада была широка, дельна и капитальна, настолько Громкая была легка, приподнята на ногах, но при этом породна и правильна. Кобыл такого типа Малютин не любил и не признавал, а потому не удивительно, что он ее продал. Громкая ничего не имела общего ни с Удалым, ни с его потомством. Я считаю, что она вышла в Гранита и являла собой его ухудшенный вариант. Я уже упомянул, что она дала Горностая, который был хорош по себе и не высок на ногах, а, скорее, наоборот. Принимая во внимание замечательное происхождение Громкой, следует пожалеть, что она всю жизнь проболталась на Дону, в призовом заводе эта кобыла дала бы детей, достойных своей высокой породы.




Ужимка 2.32 (Громадный – Ухватка), р. 1905 г., зав. И. Г. Афанасьева 


В 1908 году я ездил по рысистым заводам Тамбовской губернии, причем после Лотарёва посетил завод Д. Н. Вельяминова, затем герцога Лейхтенбергского и наконец прибыл к И. Г. Афанасьеву, где купил трех кобыл. Из них Люлька (Усердный – Лезгинка) числилась среди продажных кобыл, и хотя она была недурна по себе, но оказалась заурядной маткой. Афанасьев поступил правильно, что ее выбраковал, а я сделал ошибку, что купил. Кроме Люльки я купил трехлетнюю Ужимку (Громадный – Ухватка), которая мне очень понравилась по себе. Тогда она была серой в яблоках, с белой гривой и хвостом, весьма эффектной и блесткой, вполне в типе дочерей Летучего, а не Громадного. Я ее купил для призовой конюшни брата. Она бегала до 1911 года, а затем пришла ко мне в завод. Поступив в матки, Ужимка очень раздалась и стала выставочно хороша. Она дала много жеребят, среди которых сын Мага Уезд имел класс. Дети ее были хороши по себе, и замечательно то, что за все время своей заводской деятельности Ужимка не дала ни одной кобылки, только жеребчиков. Ужимка пала в Прилепах после революции. У Афанасьева я купил и третью кобылу – Комету, которая была полусестрой Кокетки, матери великого Крепыша. Афанасьев очень ценил Комету, она была в числе непродажных кобыл, и только после долгих уговоров за большую сумму он уступил ее мне.




Комета (Машистый – Краля), зав. И. Г. Афанасьева 


Комета (Машистый – Краля), белая в гречке кобыла, р. 1890 г., завода И. Г. Афанасьева. Комета в свое время показала недурную резвость 5.22,3 и была одной из самых приятных по типу кобыл у этого коннозаводчика. Мне она так понравилась, что я решил купить ее, несмотря на возраст. Комета была дочерью Машистого, сына знаменитого ершовского Сорванца, который дал столько превосходных лошадей в заводе Афанасьева. Машистый был во всех отношениях хуже отца и, хотя дал недурных лошадей, оказался неподходящим производителем для этого знаменитого завода. Мать Кометы Краля совмещала в себе крови Кролика, голохвастовского Могучего, хреновского Быстролёта и роговского Поспешного. Все эти имена заслуживают величайшего внимания, и не удивительно, что именно на долю Крали выпала исключительная честь стать родной бабкой Крепыша!

У Афанасьева Комета дала несколько превосходных лошадей, в том числе серую призовую Картинку, которая была так хороша, что Малютин добивался купить ее для своего завода. Афанасьев ее не продавал, и тогда ему был предложен Громадный с известной доплатой. Не будь у Афанасьева Картинки, никогда бы ему не видать Громадного, а всем нам, стало быть, Крепыша! Достойно внимания, что только Картинке, дочери Кометы, Афанасьев был обязан тем, что приобрел Громадного, а Кокетке, сестре Кометы, он был обязан Крепышом.

Комета была необыкновенно хороша по себе, а в смысле типа – одна из лучших рысистых кобыл, мною когда-либо виденных. Таких кобыл весьма трудно описывать. Слова тут бессильны, и я с большой неохотой, сознавая, что потерплю неудачу, приступаю к описанию Кометы.

Рост Кометы не превышал трех с половиной вершков. Голова была немаленькая и с типичным профилем, который постепенно сходил на нет, закругляясь так, что несколько напоминал бараний, но эта характерная особенность проявлялась очень мягко. Шея была превосходная, спина тоже. Кобыла была очень глубока и утробна; ноги сухи и правильно поставлены. Пропорциональна Комета была удивительно, все в ней гармонично сливалось в одно целое. Челка ниспадала до ноздрей, грива была почти по колено, а хвост густой, богатырский. На ногах были тонкие шелковистые фризы, резко выраженные, и это было очень красиво. Такие кобылы, как Комета, в старину встречались почему-то только в Воронежской и Тамбовской губерниях, и только там я их и видел.

У меня Комета прожила пять лет, и все это время она украшала собой табун и привлекала общее внимание приезжающих. В брюхе она принесла мне от Громадного гнедого жеребца, которого я назвал Кемаль-Паша. Он был премирован, а затем попал на придворную конюшню, где считался в первом десятке среди лучших рысаков. Желая усилить через Ветёлочку кровь Полкана 3-го, я послал Комету к рекордисту Мужичку и получил хорошего жеребенка, который, к сожалению, пал под матерью. Два года кряду, 1911-й и 1912-й, она была холоста, а в 1913-м дала серую кобылу Кантату от Смельчака. Кантата оказалась очень строптива и больше скакала, чем бежала рысью. Случив Комету со Смельчаком, я сделал неудачный подбор, так как в приплоде встретились имена двух знаменитых ершовских жеребцов, Сорванца и Резвого, и лишь позднее от Афанасьева я узнал, что оба жеребца были весьма скверного характера, крайне строптивы и тяжелы по езде. Когда Комете минуло 23 года, я отправил ее на аукцион в Дубровский завод. Там ее купил молодой коннозаводчик С. С. Корсаков.


А. Н. Терещенко в 1908 году известил меня, что он решил окончательно ликвидировать завод. Так как цена, по которой будут распроданы кобылы, была ему совершенно безразлична, он предлагал мне выбрать тех, которые мне подойдут, и самому назначить за них цену. Я поехал в Шпитки, но А. Н. Терещенко там уже не застал: он со всей семьей уехал за границу.

Ситников мне пояснил, что единственной причиной ликвидации Шпитковского завода стала боязнь Терещенко, что его сын пристрастится к лошадям. Действительно, единственный сын Александра Николыча начал проявлять интерес к лошади и все чаще убегать на конюшню. Это так испугало отца, что он решил ликвидировать завод. Я купил тогда у них четырех кобыл: Жемчужину (Паша – Тень), Нирвану (Маркиз – Награда), Норму (Поспешный – Награда) и Палладу (Вакх – Правда).




Нирвана 1.44; 2.29,4 (Маркиз – Награда), р. 1900 г., рыже. – бур. коб. зав. Я. И. Бутовича 


Нирвана оказалась во всех отношениях замечательной кобылой, и о ней я буду говорить подробно. Норма была не особенно хороша по себе. Продержав ее два года и получив двух жеребят, я продал ее Ртищеву. Жемчужина, дочь знаменитой Тени, была лучше Светланы: крупнее, дельнее и больше напоминала мать. Однако у нее была безобразная спина. У меня Жемчужина два года прохолостела, после чего я продал ее саратовскому коннозаводчику Бундикову. Паллада была недурна по себе и очень интересна по происхождению. Ее отец Вакх был сыном Бережливого, а ее мать Правда имела течения Полкановой крови


убрать рекламу






и в прямой женской линии происходила от болдаревской Колбы, дочери Горностая. Получив от Паллады одного жеребенка – призовую Прагу, я продал кобылу Деконскому жеребой от Молодца. В его заводе она в следующем году принесла кобылку, которая показала класс. У Деконского Паллада дала превосходных жеребят и оказалась очень хорошей заводской маткой. Я продал Палладу, потому что по себе она была много хуже моих остальных кобыл. Это оказалось ошибкой: от Паллады можно было вывести классных лошадей, в особенности от Молодца, очень хорошо подходившего к терещенковским маткам.

Нирвана (Маркиз – Награда), рыже-бурая кобыла, р. 1900 г. Рекорды 1.44 и 2.29,4. Выиграла Большой трехлетний приз в Киеве. Я уже говорил о происхождении ее матери Награды, а потому скажу сейчас только об отце.

Маркиз родился в 1892 году в заводе Ф. А. Терещенко и был рыжей масти. По словам Ситникова, одно время он являлся любимой одиночкой А. Н. Терещенко и долго ходил у него в городе. Уже немолодым Маркиз был прислан в Шпитки, где крыл на хуторах рабочих кобыл. У Терещенко это было введено в систему, и рабочие кобылы имели три четверти, а иногда и семь восьмых рысистой крови. Маркиз понравился Ситникову, и тот покрыл с ним Награду. От этой случки и родилась Нирвана. Сам Маркиз был сыном Усердного, жеребца серой масти, завода И. Н. Терещенко. По заводским книгам мать Усердного была неизвестна, и в родословной Нирваны образовался пробел, с которым я, конечно, не мог смириться и поручил Ситникову просмотреть заводские книги И. Н. Терещенко. Ситников без труда нашел, что Усердный родился в 1881 году от Забавной (бежала) завода Н. Сенявиной. Таким образом, он оказался лошадью замечательной породы, так как Забавная – мать Маруси и бабка известной Мечты. Усердный был серой масти. Отцом Усердного был известный рекордист Друг (5.28), родившийся в 1869 году в заводе князя Н. А. Орлова. Друг во всех отношениях был замечательной лошадью. Он оказал большое влияние на заводы всех братьев Терещенко и до выявления класса Бережливого был у них первым производителем. Его использовали все три брата-коннозаводчика: и сам Ф. А. Терещенко, и С. А. Терещенко, и Н. А. Терещенко. Кровь Друга текла в лошадях всех трех заводов. Друга продали стариком И. Г. Харитоненко, в заводе которого он пал. По свидетельству Н. Д. Лодыгина, Друг был не только классной лошадью, но и одной из самых красивых. Лодыгин несколько раз упоминал о Друге в хронике своего журнала и всегда исключительно хорошо отзывался о нем. Дочь Друга Скромная, рожденная в заводе С. А. Терещенко, дала в заводе Н. А. Щёкина рекордиста Обера 2.15,3 и 4.43,1. Сын Друга Поспешный был хорошим производителем и дал Нырка 2.21. Две дочери Друга, родившиеся уже в заводе И. Г. Харитоненко, дали: Альма – Степенного 5.11,3, а Птичка – Баталию, мать высококлассного Будимира.

Мать Маркиза Темза была дочерью старого Крутого и Державы завода графа К. К. Толя. О Темзе я уже говорил, касаясь Амазонки, которая была ее дочерью.

Теперь бросим взгляд на родословную Нирваны в целом. У Нирваны весьма близко трижды повторено имя вороного Крутого. Я уже писал, что такое усиление этого имени отражалось отрицательно на призовой карьере лошади, но Нирвана составляла исключение. И все же заводская карьера Нирваны была куда более блестящей, чем ее призовая деятельность, так что выдвинутое мною положение и в этом случае не поколеблено. Весьма важным моментом в родословной Нирваны является то, что ее мать Награда происходила от случки отца с дочерью (Награда от Крутого и Людмилы, дочери того же Крутого), но в данном случае это не принесло отрицательных результатов. Во всей истории рысистого коннозаводства последнего времени я помню лишь один подобный случай: нероновская Закраса, как и Награда, была замечательной заводской маткой. При общем взгляде на родословную Нирваны привлекают внимание имена Друга, Забавной и Державы – лошадей, имевших определенную, притом весьма положительную, индивидуальность. И Друг, и Забавная были по породе и по индивидуальным качествам замечательными лошадьми, а происхождение Державы таково, что лучшего и выдумать нельзя. Даже самая пылкая фантазия генеалога не могла бы создать родословную лучше и интереснее, чем та, какой была наделена кобыла Держава! Я думаю, что тем, кто изучал генеалогию какой-либо породы, тем, кто знаком с иконографией изучаемого предмета, нередко при чтении родословной какой-либо лошади, экстерьер которой они хорошо помнят, приходилось с разочарованием восклицать: мол, эта лошадь не имеет ничего общего со своими предками! И наоборот, бывало, что, взяв генеалогическую таблицу и хорошо зная формы лошади, люди сейчас же замечали, как эта лошадь похожа на своего деда или бабку или вообще на определенный тип лошадей. Родословная Нирваны принадлежит к числу последних, то есть имеется тесная связь между типом и формами самой кобылы и определенным именем в ее родословной. Нирвана через Державу взяла сухость, тип, красоту и какое-то особое построение от знаменитой Волны, дочери Лебедя 4-го. Это сходство разительно и столь велико, что ему даже не мешает масть – Нирвана рыжая, тогда как Волна была белой. Конечно, Нирвана выше на ногах, не так кровна, не так великолепна – словом, не так удивительна, как прославленная дочь Лебедя 4-го. Но это все же Волна! Она в ней чувствуется, она в ней хотя и своеобразно, но все же отражается. Когда я впервые увидел Нирвану, я сейчас же задал себе вопрос, где я видел эти ноги, это строение, эту кость, на вид крепкую, как слоновья, с такими ясно отбитыми сухожилиями, что они казались натянутыми струнами. Память мне подсказала: это нога Волны.




Н. Сверчков. «Лихая» (она же Волна) (Лебедь 4-й – Дива), р. 1842 г. 


В Нирване было не менее четырех вершков росту. Она была исключительно суха, породна и аристократична. Сложена Нирвана была превосходно и не имела никаких недостатков. Особенно хороши были голова и шея, тонкая, лентистая, идеальная для кобылы. Нирвана очень широко стояла передними ногами, и у нее была крайне характерная отметина – на лбу по направлению к левому глазу белое пятно в виде полумесяца, которое отделялось от лысины темной шерстью. Грива и хвост Нирваны были тонкого, шелковистого волоса, жидкие, как у восточной лошади. Движения превосходны, равно как и характер. Кобыла была резва, в свое время выиграла трехлетний приз в Киеве, а четырех лет была 2.29,4, и это не предельная ее резвость. Бежала она только в Киеве.

Вся заводская карьера Нирваны протекла в моем заводе и сложилась исключительно блестяще. У Терещенко она успела дать лишь одного жеребенка – вороную кобылу Неугомонную, дочь Магомета, которая показала резвость 1.36,3. Неугомонную я затем продал в Лотарёвский завод. Придя ко мне жеребой от малютинского Кобзаря, Нирвана в следующем году дала гнедую кобылу Нормандию, которая показала резвость 1.37 на версту. Затем Нирвана дала от Молодца вороного жеребца Ноября, которого я за крупные деньги продал светлейшему князю Лопухину-Демидову. Ноябрь занял в Питере видное место среди орловских трехлеток: он был в 1.35,4. В 1911 году приплод Нирваны от Пекина пал, а в следующем году она дала мне классную и выдающуюся по себе кобылу Ненависть, дочь Палача. Ненависть я отдал в аренду Харитоненко, и в три года она была 1.35,2. Четырех лет Ненависть выступила трижды и трижды блестяще выиграла, но затем захромала. Уже хромой она поступила к Вильяму Розмайеру, который говорил мне, что, получи он эту кобылу целой, он показал бы на ней выдающийся рекорд. По его настоянию Харитоненко предлагал мне за Ненависть 25 тысяч рублей, но я ее не продал. Следующим приплодом Нирваны была светло-серая кобыла Нора, дочь Громадного. Ее погубили на конюшне Понизовкина, как, впрочем, и многих других детей Громадного, от которых В. Гусаков чересчур рано потребовал резвости. Очень был хорош сын Петушка и Нирваны рыжий Наряд, за которого я взял 10 тысяч рублей с г-на Эша. Наряд обещал многое, но Эш был призван в действующую армию, не пожелал никому продать Наряда – и карьера жеребца была прервана. Эш оставил Наряда до своего возвращения с войны, и на трехлетке ездила в санях по городу его жена. Что сталось с Нарядом после, мне не известно.




Ненависть 2.23,4 (Палач – Нирвана), р. 1912 г., вор. коб. зав. Я. И. Бутовича 


Высоко ценя Нирвану и имея обещание великого князя Дмитрия Константиновича покрыть одну матку с его знаменитым Хулиганом, я послал к Хулигану именно Нирвану. Родившаяся в 1916 году от этой случки вороная кобыла Надсада не могла официально показать резвости, так как после революции бега были отменены. В начале революции, видя, что в Тульской губернии творятся безобразия и крестьяне все больше распускаются, я, опасаясь за судьбу завода, послал две ставки в Хреновое, где снял в слободе конюшни и держал лошадей на покупных кормах. С этими лошадьми ушел наездник Лохов, уроженец Хреновой, который там их воспитывал и заезжал. Среди посланных в Хреновое лошадей находилась и Надсада. По словам Лохова, она была резвейшей в ставке и ехала в трехлетнем возрасте без больших секунд. В начале революции я продал Нирвану в Сибирь коннозаводчику Винокурову и получил за нее большие деньги. Уже после революции в Москве появилась и затем резво бежала рыжая кобыла Василиса-Мелентьевна 1.35, которая происходила из завода Винокурова и была дочерью Барчука и Нирваны. Интересно отметить, что весь приплод Нирваны, который был тренирован, показал резвость на версту выше 1.40 и имел хороший класс. Если бы не война, а затем революция, имя Нирваны как заводской матки звучало бы громче, чем теперь, но и то, что она дала, ставит ее в число лучших маток, бывших у меня в заводе. Лучшими дочерьми Нирваны я считаю Ненависть и Надсаду. Обе получили заводское назначение в Прилепах, но об их заводской деятельности я не стану здесь распространяться, так как она протекала уже после революции и национализации моего завода. Следует, однако, заметить, что Надсада сейчас единственная в России дочь Хулигана, так как этот жеребец, равно как и весь остальной его приплод, погиб во время нашествия красных войск на Дубровский завод. По другим сведениям, Хулиган был уведен при гетмане немцами в Германию.




Надсада (Хулиган – Нирвана), р. 1916 г., вор. коб. зав. Я. И. Бутовича 


Несколько выше я упомянул имя Винокурова. Это был очень интересный человек: сибиряк, обладавший огромным состоянием, которое он сам нажил, и под старость лет решивший завести крупный рысистый завод. Денег на покупку лошадей он не жалел и сыпал ими направо и налево. В короткое время он скупил многих выдающихся лошадей и вагонами отправлял их в Сибирь. Мы встретились с Винокуровым уже после революции, а свои покупки он начал года за два до революции, во время войны. У меня он купил Нирвану, Пилу, Нерпу и пару замечательных буланых дочерей Визапура, на три четверти кровных, ходивших у меня в езде. За лошадей Винокуров не торгуясь заплатил спрошенную мною цену, а известно, что спрашивать дешево я не умел и не любил. Второго такого покупателя, как Винокуров, я больше не видал, и можно было подумать, что он обладал какими-то шальными деньгами, которые швырял безо всякого счета. Чтобы показать читателю, как он был широк, опишу сцену нашего знакомства.

Стояли последние дни лета. Революция, эта «великая, бескровная» революция, все углублялась и углублялась, в деревнях уже творилось черт знает что! Крестьяне тащили напропалую, волостные и сельские комитеты взяли всё на учет и за всем следили, «министр» Чернов рассылал по деревням своих агентов и проповедовал погромы, корма были разворованы, всех охватила тревога, и уже явно чувствовалось приближение Октября. Читатель может себе представить, что переживали тогда помещики, и я в том числе. У меня в имении все было уже описано, но каким-то чудом еще не добрались до завода, я ждал его описи со дня на день. Денег не было, настроение было ужасное, кругом, как сонные мухи, бродили служащие, и везде, куда ни посмотришь, обязательно встретишься с какой-нибудь отвратительной, наглой харей. И вот в это кошмарное время, как-то перед вечером, я уныло сидел на террасе своего только что построенного нового дома и смотрел, как мальчишки по клумбам и цветникам играли в чехарду и безобразничали. Из деревни доносились шум и гам, там упивались свободой, пьянствовали, плясали, бездельничали и строили планы будущих погромов. Появление всякого нового лица в это кошмарное время невольно приводило в дрожь. Завидев идущего прямо ко мне скромно одетого пожилого человека, я решил, что это какой-нибудь агитатор или представитель новой власти. Приблизившись, незнакомец любезно раскланялся и назвал себя Винокуровым. Ростом он был невелик, но коренаст; лицо имел приятное, выражение глаз сосредоточенное и задумчивое, как у человека, которого преследует какая-то навязчивая идея. Я сразу же догадался, что это за Винокуров, но виду не подал и спросил, чем могу служить. Он ответил: «С разрешения вашего управляющего я уже осмотрел табун и хочу купить Нирвану, Пилу и Нерпу». Тут же кобылы были им куплены, и затем он спросил меня, не продам ли я ему Кронпринца и заводских маток Урну и Безнадёжную-Ласку. «Этих лошадей не продаю», – ответил я. «Жаль, – сказал Винокуров, – я бы вам предложил за них сто тысяч рублей и уплатил бы золотом при условии сдачи лошадей в Москве». Я с удивлением посмотрел на него: говорит ли он серьезно или же шутит? Для того времени цена была велика и неожиданна. Несколько минут я колебался, а затем любовь к лошади взяла верх и я решительно отказался продать своих лучших лошадей. Через несколько недель после этого разговора весь мой завод был национализирован, так что я потерял всех лошадей. Позднее я много раз сожалел, что не взял 100 тысяч рублей с Винокурова, ибо на эти деньги можно было многое сделать после революции, если не в области коннозаводства, то в деле увеличения моей картинной галереи. Вот какой был широкий покупатель Винокуров!

Впоследствии я слышал от одного сибиряка, что Винокуров действовал по определенному и обдуманному плану. Он считал, что в России все рысистое коннозаводство погибнет, а потому скупал все лучшее, что только мог, с тем чтобы сохранить этих лошадей в Сибири, а когда революционная буря утихнет, продать их с барышом обратно в Россию. Он думал, что революция не коснется Сибири, что он сделает крупное дело, положит барыши в карман и от всех этих знаменитых лошадей оставит еще приплод для своего завода. Карта Винокурова была бита: в Сибири все тоже было национализировано, как и в России. Винокурова, как и всех нас, обобрали до нитки и пустили по миру. Некоторое время он управлял своим заводом, потом скрывался, был пойман и трагически погиб: его расстреляли.


В 1908 году я купил для своего завода в полном составе завод М. Ф. Семиградова. Впоследствии я действовал так же, когда мне не удавалось купить ту кобылу, за которой я особенно охотился. Например, чтобы получить Ветрогонку, я купил весь завод Сахарова. Покупал я заводы и с другими целями. Так, воейковский знаменитый завод, где меня интересовали многие кобылы, было выгоднее купить в полном составе, чем выбирать отдельных кобыл. О заводе Семиградова я буду говорить позднее, а теперь коснусь лишь тех кобыл, которым я дал у себя заводское назначение.

Бубновая (Бычок – Растрёпа), рыжая кобыла, р. 1892 г., Дубровского завода. Родная сестра рекордиста Бывалого. Сама не бежала. Мать классной Утраты и бабка знаменитого Хулигана. Ф. Н. Измайлов имел обыкновение для привлечения покупателей на дубровский аукцион ежегодно браковать одну какую-нибудь знаменитую кобылу и выставлять ее на продажу. Съезжалось много покупателей, но покупал знаменитую кобылу, конечно, кто-нибудь один, а другие, смотришь, и раскупали таких лошадей, которых им не было нужно. Коммерчески это верно и выгодно, но не по охоте. Я этим возмущался и говорил Измайлову, что, располагая средствами великого князя для ведения завода, он не смеет этого делать. Измайлов стоял на своем и таким образом «пропустил», как он выражался, на аукцион таких кобыл, как Блестящая, Багровая, Бубновая, Боярская. Бубновую не следовало выпускать из завода, но и она стала жертвой желания привлечь покупателей. Ее купил Семиградов, молодой бессарабский помещик, который создавал тогда свой завод. Говорить о происхождении Бубновой излишне: она дочь Бычка и родная сестра Бывалого! Заводская ее деятельность также весьма удачна, и в Дубровке, помимо других лошадей, она дала классную Утрату, мать лучшей дубровской лошади последнего времени – вороного Хулигана. Ввиду значения, которое имел Хулиган, необходимо подробно описать формы его родной бабки – она стоит передо мною как живая и сейчас, когда я пишу эти строки.

Бубновая имела весьма типичный для старых Бычков рост – два вершка или немного больше. Масти она была светло-рыжей, очень нежного и приятного тона, со светлыми гривой и хвостом. Голова у кобылы была большая и простая, но с очень широким лбом. Шея прямая, но не мясистая и без кадычка. Спина, как нежно выражался Измайлов, «с приятной положинкой к холке», то есть мягковатая, но все же вполне удовлетворительная. У Бубновой было много глубины, а длину она имела прямо-таки невероятную – несомненно, это была самая длинная кобыла, которую я видел на своем веку. Ноги у нее были настоящие бычковские, образцовые по своей правильности, костистые, и пясть имела обмер, вероятно, 24 сантиметра, если не больше. Копыто было богатырское, ногу украшал легкий фриз, и в скакательных суставах была некоторая сырость. Кобыла была проста, но при этом необыкновенно дельна и как-то внушала к себе большое доверие. Я ее очень любил и ценил за столь ярко выраженный тип. У меня имеется превосходная редкая фотография Петела, снятого уже стариком в Новотомниковском заводе. Сравнивая фотографию Петела с фотографией Бубновой, поражаешься их фамильному сходству. Это не только лошади одной породы, одной линии, одной семьи, это прямо родные брат и сестра! Та же простоватость, то же выражение глаза, те же голова, глубина, нога и все прочее. Нельзя не вывести отсюда заключение, что Бубновая была ближе всех виденных мною дубровских Бычков к типу старых Бычков и дальше всех от типа дубровских Бычков. Последние были уже модернизированы, и на них часто отражалось влияние либо матерей, либо тулиновской Невоздержной, матери Правнука, отца дубровского Бычка. Следует, впрочем, сказать, что когда в завод поступил Хвалёный, имевший течение крови Петушка, и с ним стали крыть Бычковых дочерей, то полученные лошади, в силу инбридинга, вновь вернулись к прототипу старых Бычков, а еще точнее – Петушков, ибо у старого Бычка были приплоды и другого типа (у меня собрана редчайшая и полнейшая иконография этой линии). В жизни, как и в искусстве, как и в коннозаводстве, я всегда любил и люблю все яркое, точно и определенно выраженное, и в этом отношении кобылы, подобные Бубновой, не только всегда привлекали мое внимание, но и восхищали меня. Это, конечно, не мой идеал, это не казаковская лошадь линии Полкана 6-го, которую я считаю образцом рысака, но это нечто цельное, законченное, яркое, имеющее за собой прошлое и реальное настоящее.

У Семиградова Бубновая пробыла недолго и дала там кобылу Биэнему 1.45. Семиградов имел пристрастие к «любовным» именам, и, помимо Биэнемы, у него были Безнадёжная-Ласка, Радостный-Поцелуй и др. Биэнему я купил вместе со всем заводом, она бегала на призовой конюшне брата и затем была кому-то продана. В то время в моем распоряжении было такое количество материала, что я его недостаточно ценил, швырялся им и очень мало думал о его использовании.

У меня в заводе Бубновая прожила четыре года. Она пришла от Семиградова жеребой от американского жеребца Просперити-Биль и дала мне превосходного по себе жеребца Бригадира. Я его продал за 4 тысячи рублей Синегубкину, но эта лошадь почему-то не побежала. Следующий свой приплод – вороную кобылу Бригадиршу – Бубновая имела от Кошута. Последним жеребенком Бубновой была золотисто-рыжая, нежная, легкая и миниатюрная Бекетовка, названная так в честь хутора княжны А. С. Голицыной, где стояли ее матки. Бекетовка была дочерью Лоэнгрина. Я не дал ей заводского назначения, так как она была мелка и легка. В 1912-м Бубновая прохолостела и 20 лет от роду была продана г-ну Барянову.

Я ничего дельного не отвел от Бубновой и должен в этом покаяться. Будь сейчас в моих руках такая драгоценная кобыла, с таким ярко выраженным типом, я бы отнесся к ней с полным вниманием, сделал бы ей надлежащий подбор и вывел бы от нее совсем других лошадей, чем те, что родились у меня тогда. В то время было такое богатство маток и в Прилепах, и вообще в рысистом коннозаводстве, жизнь шла так разносторонне и интересно, постоянно выдвигалось такое количество новых вопросов, что заводу поневоле уделялось не столько внимания, сколько он заслуживал. К сожалению, сейчас таких кобыл, как Бубновая, уже нет и едва ли есть надежда их получить.

Боярская (Бычок – Пальна), гнедая кобыла, р. 1897 г., Дубровского завода. Выиграла и дала призовой приплод. По своей заводской деятельности Боярская – одна из лучших дочерей Бычка. Очень интересное происхождение у нее и со стороны матери. Пальна пришла в Дубровку в брюхе матери из завода А. А. Стаховича, потому Измайлов и назвал ее Пальной – в честь знаменитого имения Стаховича. Отец Пальны Подрядчик – лошадь замечательного происхождения: он сын Волокиты, давшего замечательных маток у Малютина, и кожинской Пилки, от которой был Полотёр. Пальна из семьи кобыл, родившихся у Стаховича, причем родоначальницей этой семьи была знаменитая Горлица, дочь Горюна. Горлица основала в Пальне замечательную женскую семью, которая затем сыграла весьма видную роль не только в Пальне, но и в других заводах. Поэтому я скажу о ней два-три слова.




Боярская 1.52 (Бычок – Пальна), Дубровского зав. 


Серая кобыла Горлица обладала первоклассной резвостью и выказала ее уже в трехлетнем возрасте. Замечательно, что и дети ее, и внуки, и правнуки, и праправнуки становились резвачами преимущественно в том же возрасте. У Стаховича Горлица дала таких резвейших жеребцов, как Пройдоха и Кудряш, а ее дочь Рохля оказалась первоклассной по резвости кобылой. Затем ее дочери, внучки, правнучки и т. д. стали, в свою очередь, выдающимися заводскими матками. Для тех, кто умеет читать происхождение прежних рысистых лошадей, Горлица была замечательной породы. Ее отец Горюн прославился еще со времен Дубовицких и Коптева. Со стороны матери Горлица была кругом шишкинской крови. Ее мать Голубка – родная сестра Готовой, которая не только сама выиграла, но и дала призовых детей. Между прочим, дочь Готовой Гостья была известнейшей призовой кобылой своего времени. Рассматривая происхождение Горлицы и за этим интересным занятием удаляясь в глубь времен, я вижу, что прапрапрапрабабка Голубки и Готовой, серая кобыла Залётная Хреновского завода, была дочерью рыжего Акута, выведенного из Англии, сына Эклипса. Кровь бессмертного Эклипса повторится еще раз – в породе этих двух сестер, и в этом величие их родословной, на которое я и хотел обратить внимание. Современные знатоки орловского рысака, прочтя эти строки, только улыбнутся и скажут: вот, мол, о чем вздумал писать и какую начал старину вспоминать, все это теперь не имеет никакого значения. Теперь да, отвечу я, но это история рода, а потому она прежде всего должна быть изучена, и засим, если бы не было серой Желанной, внучки Эклипса, через пять поколений не было бы и Горлицы, а стало быть, и этого знаменитого женского гнезда, и всего того списка выдающихся и просто хороших лошадей, которыми обогатилось наше рысистое коннозаводство. Быть может, здесь особенно уместно вспомнить изречение великого француза, которое я взял эпиграфом для этих мемуаров, а именно: “De cours en cours le flambeau des generations se rallume…”[3]

Таким образом, в Боярской все же течет хоть одна капля драгоценной крови Эклипса и она принадлежит к замечательной женской семье, имея также в своей родословной более близких к нам кобыл: Занозу, Пилку, Плотную – мать Потешного, Горностаиху – мать Полканчика, Пустыню, Простоту и др.

Боярская была красно-гнедой масти, столь типичной для Бычков. Во лбу у нее была звезда, по переносью – белая полоска, между губами – розовое пятно. В ней было не более трех вершков росту, она была суха, дельна и правильна. Спину имела мягковатую, но вполне удовлетворительную. У Боярской не было никаких отличительных и бросающихся в глаза черт экстерьера. Глядя на нее, нельзя было сказать, что это знаменитая по своей заводской деятельности матка, но зато каждый знаток породы обязательно отнес бы ее к роду Бычков.

Заводская деятельность Боярской в Дубровке была замечательна. Она дала классного жеребца Толстого 2.20,6 и 4.45, затем кобыл Властную, Могучую и др. Если принять во внимание, что Боярская в Дубровке ни разу не была случена не только с классным жеребцом, но даже с хорошим, то придется признать, что она блестяще начала свою заводскую карьеру. Несчастие Боярской заключалось в том, что она находилась в Дубровке в период, когда Измайлов пользовался посредственными жеребцами, думая отвести от них классных лошадей. Впоследствии он осознал свой промах, купил Кремня, стал широко использовать Хвалёного, но Боярской в Дубровке тогда уже не было. Измайлов сделал ошибку, выпустив из завода Боярскую, и я должен сказать, что Кулаков, который после его смерти принял в управление Дубровский завод, никогда бы этого не сделал. Кулаков дорожил лучшими матками, и купить у него что-либо первоклассное было невозможно. Я убедился в этом на личном опыте.

У Семиградова Боярская дала Безнадёжную-Ласку 2.19 (четырех лет), о которой подробно я буду говорить ниже, и Быстрицу 1.40,3, родную сестру Толстого. Быстрицу я купил вместе с заводом Семиградова, и она успешно бежала от конюшни брата на юге, а затем была кому-то продана.


Быстрица была хороша по себе, и если я ее не оставил в заводе, то лишь потому, что был перегружен материалом свыше всякой меры. Однако это было ошибкой, я недооценил значение Боярской.

У меня Боярская дала много жеребят. Она пришла жеребой от Потешного (сын Предмета) завода Ф. И. Суручана и в следующем году принесла серую кобылу Бездну. У Бездны была уродливая спина, совершенно провисшая, поэтому я ее и продал. Она бежала на юге и была резва, но буквально все показывали пальцем на ее спину. Худшей спины не только у рысистой лошади, но и вообще у лошади я никогда не видел. В 1910 году от Молодца и Боярской родился красно-серый жеребец Бином, павший годовиком. Затем она дала превосходного вороного, густого, костистого и дельного жеребца в типе Бычков, которого я назвал Бисквитом. Он был сыном Пекина и прошел на моем аукционе в Москве за хорошие деньги. Его купил мелкий петербургский охотник Кримаренко, но использовать не сумел. В 1912 году я послал Боярскую в завод С. В. Живаго под Вармика, но она прохолостела. С Громадным Боярская была впервые случена в 1912 году и в 1913-м дала гнедого жеребца Баталиста, которого я назвал так в честь моего приятеля Н. С. Самокиша, художника-баталиста.

Баталист был во всех отношениях выдающимся жеребцом. Светло-гнедой масти, сухой, костистый, крупный, с превосходной спиной и небольшой породной головой. Мы с Ситниковым решили, что это будущий производитель, и уделяли ему много внимания. Могу поделиться следующим наблюдением из своей коннозаводской практики: если от кобылы родится во всех отношениях замечательный жеребенок, который резко бросается в глаза среди остальных, то в большинстве случаев такой жеребенок, если не произойдет ничего особенного, станет не только лучшей по себе лошадью среди сверстников, но и резвейшей. У меня в заводе такими жеребятами были Кот, Кронпринц, Низам, Лакей, Укор, Удачный, после революции – Ловчий. Они-то и оказались лучшими по резвости лошадьми моего завода. Исключение составил один лишь Зов, который жеребенком был прост и нехорош, но затем показал исключительный класс на ипподроме. Уже при рождении подобного жеребенка надо обратить на него особое внимание, ибо его появление предвещает будущую славу призовой лошади (я имею в виду, конечно, рысистых жеребят). Старик Щёкин, который был очень опытным человеком и с которым я как-то поделился своим наблюдением, вполне со мною согласился и сказал, что то же видел и у себя в заводе. Он даже заметил, что такие жеребята уже малышами имеют какое-то особое, как он выразился, каше[4] знаменитых лошадей. Сын Боярской Баталист был именно таким жеребенком, сразу предназначенным в будущие производители. Однако случилось так, что он не только не попал ко мне в производители, но был продан, а затем поломан и затерялся в море небежавших лошадей. Вот как это случилось.


В 1914 году в Прилепы впервые приехал король патоки Н. А. Понизовкин и купил у меня всю ставку годовиков, 29 голов, за баснословную по тому времени цену – 60 000 рублей. Эта продажа была в своем роде рекордной и наделала много шуму в Москве. Я пытался из всей ставки оставить одного Баталиста, но это мне не удалось: Понизовкин без него решительно отказался покупать лошадей. Тогда я попросил вернуть мне эту лошадь в завод после призовой карьеры, но он и на это не согласился. Пришлось уступить, и Баталист годовиком ушел из Прилеп. Если у меня в то время уход, воспитание и тренировка стояли далеко не на должной высоте, то что уж говорить о Понизовкине, который взял всех лошадей к себе в Ярославскую губернию, где у него при фабрике было земельное владение. Он еще ничего не смыслил в нашем деле, только учился, и не удивительно, что многие лучшие лошади этой


убрать рекламу






ставки никогда не увидели ипподрома. Баталист был любимцем Понизовкина, и он взялся сам его заезжать и тренировать. Вот так погиб этот сын Боярской, который был и одним из лучших сыновей Громадного, что родились у меня. После революции я пытался разыскать Баталиста, но найти его мне не удалось.

В 1914 году Боярская дала гнедую кобылу от того же Громадного, которую я назвал Боярской-Думой. Это была замечательная кобыла, и мне за нее предлагали крупные деньги, но я ее не продал. Боярская-Дума имела очень много общего со своим старшим братом. В мае 1917 года, еще будучи хозяином завода, я отдал ее в аренду Неплюеву, и она у него бежала в Орле в 1.38 версту. К величайшему сожалению, Боярская-Дума погибла в Орле во время революции.

Последним жеребенком Боярской в Прилепах был гнедой Бисер, сын Сейма, родившийся в 1915 году. Случив Боярскую с Сеймом, я действовал по строго обдуманному плану, ибо одна из дочерей Бычка, и далеко не лучшая, дала от Сейма рекордистку Бурливую. Делая это сочетание, я повторял удачное скрещивание, и полученный жеребенок оказался очень хорош. Я его продал вместе с матерью Понизовкину за очень большие деньги – мне тогда срочно нужна была крупная сумма. У Понизовкина пропали и Бисер, и Боярская, как и многие другие лошади, которыми он, правда, владел недолго, года два-три, а затем потерял.

Рассматривая заводскую деятельность Боярской в целом, нельзя не признать, что это была одна из лучших кобыл нашего рысистого коннозаводства. Обстоятельства сложились так, что в Прилепах приплоду Боярской не суждено было прославиться. Но справедливости ради надо сказать, что весь остальной приплод Боярской, кроме Бездны и Бисквита, был замечательный и от продажи ее детей я получил небольшое состояние. Лучшей дочерью Боярской была Безнадёжная-Ласка, которая получила у меня заводское назначение в 1913 году.




Безнадёжная-Ласка 1.33; 2.19,6 (четырех лет) (Ловчий – Боярская), р. 1908 г., гн. коб. зав. М. Ф. Семиградова 


Безнадёжная-Ласка (Ловчий – Боярская), темно-гнедая кобыла, р. 1908 г., завода М. Ф. Семиградова. Рекорды 1.33 и 2.19,6 (четырех лет). Заводская матка у меня в заводе с 1913 года. Безнадёжную-Ласку я купил у наследников Семиградова в 1909-м, когда ей исполнился год, за 500 рублей. Это была, конечно, одна из моих наиболее удачных покупок. Весь завод Семиградова, как я уже говорил, я приобрел осенью 1908 года. Безнадёжная-Ласка тогда уже была отнята от матери, но, поскольку вести ее отъемышем было неудобно, я ее оставил до весны. Когда Безнадёжную-Ласку впервые представили в Москве на свидетельство лет, то оказалось, что она не заявлена в Государственном коннозаводстве ни мною, ни г-жой Семиградовой. Ко мне полетели от Синегубкина тревожные телеграммы, но беспокоиться было нечего: тогда уже был введен для таких случаев только штраф в 25 рублей, который я внес, и кобыла была допущена к состязаниям. То, что ни я, ни Семиградова своевременно не заявили Безнадёжную-Ласку, произошло в силу следующих обстоятельств. Покупая весь завод покойного Семиградова, я спросил его жену, чьего завода будут числиться сосуны, то есть приплод 1908 года. «Мне это совершенно все равно», – ответила г-жа Семиградова. Тут же было решено, что сосуны будут числиться моего завода, а лошади, рожденные до 1908 года, – завода М. Ф. Семиградова. При мне г-жа Семиградова отдала об этом распоряжение своему конторщику, и тот в точности все исполнил, не заявив уже в Государственное коннозаводство приплод 1908 года. Вернувшись в Прилепы, я об этом позабыл и тоже не записал жеребят 1908 года от своего имени. В их числе была Безнадёжная-Ласка. Таким образом, я лишил себя возможности считаться коннозаводчиком Безнадёжной-Ласки, а когда выяснилось, что она очень резва, я уже не счел удобным заявить ее от своего имени и послал к Семиградовой за аттестатом. Рассказав в интересах истины этот маленький эпизод, перейду теперь к призовой карьере Безнадёжной-Ласки.

Я отдал ее брату, и она замечательно бежала в Одессе весной. Осенью я ее взял и вместе с другими лошадьми отдал в аренду Синегубкину для Козлова. Весь зимний сезон Синегубкин ехал на Безнадёжной-Ласке блестяще и показал рекорд 1.33. В начале февраля на проездке Безнадёжная-Ласка пролетела в 1.32 и побила рекорд Шинели. Об этом сообщила газета «Коннозаводство и спорт». Я прочел ее в деревне и сейчас же отправился в Москву, думая, что в следующее воскресенье Синегубкин будет официально бить трехлетний рекорд. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что за день до моего приезда Синегубкин записал Безнадёжную-Ласку на полторы версты и блестяще выиграл приз. Таким образом, надо было оставить попечение о рекорде, и я был вне себя от негодования. Синегубкин оправдывался и обещал побить рекорд. Однако к четырем годам кобыла у него разладилась, и хотя показала резвость 2.19,6 и даже выиграла приз для кобыл, но до рекорда было далеко. Исключительно ценя Безнадёжную-Ласку, я поспешил взять ее в завод. В тот мой приезд в Москву меня навестил В. Кейтон, и его посещение тоже было связано с Безнадёжной-Лаской. Поговорив несколько минут на разные темы, прославленный на весь мир американский наездник спросил, действительно ли мне принадлежит Безнадёжная-Ласка или же я ее продал Козлову, как говорят. «Нет, кобыла моя», – ответил я и добавил, что не продаю ее. «В таком случае отдайте мне кобылу в аренду только на один летний сезон, и я вам гарантирую, что выиграю на ней Дерби», – сказал Кейтон. При всем желании отдать кобылу я не мог: она была в аренде у Козлова, я имел право лишь взять ее в завод, но не передать в другую призовую конюшню. Я так и ответил Кейтону, поблагодарив за предложение, и мы расстались. Я рассказал это для того, чтобы показать, как ценил Кейтон Безнадёжную-Ласку. В устах другого наездника обещание выиграть Дерби звучало бы похвальбой, но в устах Кейтона приобретало реальный смысл – таким магом и чародеем езды он был!

Если наездник Кейтон так высоко ценил класс Безнадёжной-Ласки, то охотник Н. В. Телегин через полгода просил меня уступить ему кобылу и с первого слова предлагал мне 20 тысяч рублей!

Теперь я перейду к породе Безнадёжной-Ласки. Послав Боярскую под Ловчего, Семиградов сделал замечательный подбор. Малютинский Сейм плюс дочь Бычка Босая дало рекордистку Бурливую. Это было указанием на то, что сочетание Удалой – Бычок дает хорошие результаты. Бурливая родилась в 1902 году и лучшие бега имела в 1905–1906 годах, а Семиградов послал Безнадёжную-Ласку в Хреновое под Ловчего в 1907 году – можно предположить, что этот подбор он сделал продуманно. Если дело было именно так, следует отдать дань его проницательности, вернее, наблюдательности и пожалеть, что позднее никто из коннозаводчиков не повторил столь удачного скрещивания. Я уверен, что раз Бурливая и затем Безнадёжная-Ласка произошли от такой встречи кровей, то можно было бы ждать самых положительных результатов, если бы в Дубровский завод был взят сын Леля, а в малютинский – хотя бы несколько дочерей Бычка. По-видимому, тулиновская кровь весьма подходила к Бычкам, ибо и Правнук, отец энгельгардтовского Бычка, был сыном тулиновской кобылы.

Яркой отличительной чертой родословной Безнадёжной-Ласки было обилие в ней знаменитых женских имен, то есть присутствие ряда кобыл, широко прославивших себя на заводском поприще. Случив Боярскую с Ловчим, Семиградов – вероятно, совершенно бессознательно – усилил эту черту родословной Боярской. Через Ловчего он ввел в родословную имена исторических маток нашего коннозаводства: Игривой, дочери рыжего циммермановского Бычка, знаменитой по приплоду Лебёдки, Ларочки, Задорной, Точёной и Светлой. Присутствие в родословной Безнадёжной-Ласки всех этих женских имен и создало замечательную заводскую матку. Если бы это было иначе, то пришлось бы отказаться от веры в породу и от необходимости изучать генеалогию орловского рысака.

Безнадёжная-Ласка принадлежит к числу тех кобыл, мимо которых ни один любитель, ни один профан не пройдет без того, чтобы не обратить на них должного внимания. Таких кобыл отличает высокая порода, своя личная высокая одаренность, они имеют то «каше», которое присуще только истинно знаменитым лошадям. Безнадёжная-Ласка по формам и типу не имеет ничего общего с породой своей матери, то есть с Бычками, а является типичной малютинской кобылой линии Удалого. Даже во время полного расцвета и блеска малютинского завода Безнадёжная-Ласка могла бы стать украшением его табуна. У кобылы характерная голова с широким лбом, верным и точным по форме ухом и большим, открытым и добрым глазом. Профиль крайне типичный, несколько римского характера, то есть выдержан в одной спокойно закругляющейся линии. Голову кобылы украшает ниспадающая до ноздрей челка, длинная грива с большой проседью и как бы разобранная на пряди. Длинная, превосходная, лентистая шея. Холка ясно выражена. Спина превосходная, связка и зад тоже. Плечо хорошее, подплечье вполне развито, низ ноги хорош. Подпруги и ребра́ вполне достаточно. Окорок богат и хорош по форме; голень развитая при низко опущенном скакательном суставе, что так ценно и редко у рысистой лошади. Грудь и зад широки при абсолютно правильном, прямо-таки математическом постанове ног. Кобыла необыкновенно женственна и хороша. Ее нельзя назвать блесткой, но она красива и породна. Хотя следует отметить, что у нее имеется некоторая лимфатичность суставов и сырость в правом скакательном суставе. И все же Безнадёжная-Ласка – выставочная кобыла в самом высоком понимании этого слова. Она очень молочна, превосходная мать, что является крайне важным качеством для хорошей заводской матки. У меня есть несколько фотографических снимков Безнадёжной-Ласки и несколько ее портретов кисти лучших наших художников: Клодта, Виноградова, Савицкого и др., но никто из них не сумел верно уловить ее тип и красоту и увековечить их на полотне.




Благодать 2.55,4 (Громадный – Безнадёжная-Ласка), р. 1915 г., зав. Я. И. Бутовича 




Большая-Медведица 2.26 (Кронпринц – Безнадёжная-Ласка), р. 1917 г., Прилепского зав. 




Будущность (Курск – Большая-Медведица), р. 1929 г., Хреновского зав. 




Былая-Мечта (Мох – Будущность), р. 1942 г., Хреновского зав. 




Блеск 2.16,4 (Ледок – Безнадёжная-Ласка), р. 1918 г., Прилепского зав. 




Британка 2.26,2 (Кронпринц – Безнадёжная Ласка), р. 1919 г., Прилепского зав. 




Буянка 2.28,1 (Удачный – Безнадёжная-Ласка), р. 1921 г., Прилепского зав. 




Берендей 2.26 (Удачный – Безнадёжная-Ласка), р. 1922 г., Прилепского зав. 




Бубенчик 2.10,5 (Эльборус – Безнадёжная-Ласка), р. 1925 г., Прилепского зав. 




Боевой-Порядок 2.17,3 (Барин-Молодой – Безнадёжная-Ласка), р. 1926 г., Прилепского зав. 




Барсиха 2.18,5 (Барин-Молодой – Безнадёжная-Ласка), р. 1927 г., Прилепского зав. 




Бенефис 2.20 (Ловчий – Безнадёжная-Ласка), р. 1928 г., Хреновского зав. 


Безнадёжной-Ласке я дал заводское назначение очень рано, в 1913 году, когда ей минуло пять лет, и случил ее тогда же в Москве с рекордистом Бунчуком. В 1914 году она дала первого жеребенка, которого я назвал Бежин Луг. Перед революцией он блестяще выиграл, придя в 1.41, и на этом его карьера, как и всех остальных рысаков в 1917 году, закончилась. Бежин-Луг принадлежит сейчас какому-то частному лицу, и меня удивляет, что наши современные «знатоки» не обращают на него никакого внимания. В 1915 го ду Безнадёжная-Ласка дала от Громадного гнедую кобылу Благодарность, которую я сдал в аренду Неплюеву. Сейчас она находится в государственных заводах Орловской губернии. Эта кобыла перенесла всю революционную разруху, претерпела голод, была больна чесоткой и тем не менее дает сейчас классных лошадей. В 1916 году от Громадного и Безнадёжной-Ласки родился гнедой жеребец, которого убило в том же году во время грозы ударом молнии. В 1917-м Безнадёжная-Ласка дала светло-серую кобылу Большую-Медведицу, дочь Кронпринца. Та воспитывалась в самое тяжелое время революционной разрухи, но, несмотря на это, по восстановлении бегов показала резвость 4.54 на три версты. Наконец, в 1918 году от Безнадёжной-Ласки родился гнедой жеребец Блеск, сын Ледка. По себе он невелик, но очень хорош. Четырех лет Блеск был 2.19, но тогда же, в четырехлетнем возрасте, был поломан. До этого о Ледке говорили как о резвейшем рысаке, когда-либо вышедшем из моего завода. По крайней мере, этого мнения упорно держались В. В. Генерозов и знаменитый наездник А. Ф. Пасечной. Лично я считаю Блеска близким к резвости 2.12–2.13.

Вся дальнейшая заводская деятельность Безнадёжной-Ласки протекает уже под знаком революции, а потому я здесь о ней умолчу. Я от всей души желаю Безнадёжной-Ласке долгих лет жизни. Принимая во внимание ее индивидуальные качества – рекорд, происхождение, формы и заводскую деятельность, я считаю ее одной из лучших маток рысистого коннозаводства страны.

Еще одна купленная мной у Семиградова кобыла – Слава.

Слава (Панцирь – Защита), вороная кобыла, р. 1898 г., завода князя П. И. Кантакузена. Рекорды 1.36,3; 2.19. Выиграла свыше 20 тысяч рублей. Победительница Большого трехлетнего приза в Москве. Слава была одной из резвейших кобыл своего времени. Она очень долго оставалась на ипподроме, много бежала, и при довольно трудных условиях, так как на ней ездил Гришин, а этот наездник был очень толст. Слава была очень крупной кобылой, вершков шести росту, узкой, плоскогрудой и высокой на ногах. Она происходила из завода князя Кантакузена, который был женат на графине Рибопьер и имел в своем заводе немало лошадей от графа Рибопьера. Отец Славы – известный Панцирь, а мать – Защита, дочь солововского жеребца и борисовской кобылы. Заводская деятельность Славы сложилась очень неудачно. Она поступила в завод десяти лет, очень поздно, редко жеребилась, а те немногие дети, которых она дала, были хилы, нехороши по себе и выглядели заморышами. Слава, как и некоторые другие знаменитые орловские кобылы, стала жертвой неумеренной эксплуатации на ипподроме и погибла для завода.

Кабала (Беркут – Кушка), караковая кобыла, р. 1896 г., завода князя Л. Д. Вяземского. Рекорды 1.40,2; 2.25 и 4.55. Одна из резвейших кобыл своего времени и при этом замечательного экстерьера. Родилась в Лотарёвском заводе, была дочерью знаменитого по своему происхождению и заводской карьере Беркута. О матери Кабалы Кушке замечу, что она была несколько устаревших кровей и это отразилось на ее заводской деятельности. Кушка была дочерью борисовского Мастера, ее мать – дочерью тулиновского Машистого, ее прапрабабка – дочерью подовского Визапура и т. д. В ее женской линии был ряд жеребцов превосходного экстерьера, но препотенция их должна быть поставлена под большое сомнение.

Само собой разумеется, Кабале надо было давать жеребцов очень резвых, происходивших из новых модных линий, но таковых у меня не было, я сознательно их избегал, и Кабала крылась Громадным, Пекином, Косматым и др. Рассылать кобыл в другие заводы я не любил. Вследствие этого заводская деятельность Кабалы оказалась не так удачна, как можно было ожидать. И все же Кабала дала мне превосходных и выигрывавших лошадей, которые раскупались по очень хорошим ценам. Ее сын Кальян был в 2.19 и, проданный мною на Тульскую заводскую конюшню, стал одним из самых любимых жеребцов в губернии.




Н. Сверчков. «Визапур 3-й» (Любимец 3-й – Касатка), р. 1839 г., Хреновского зав. 


По себе Кабала была замечательно хороша и в молодом возрасте получила на выставке одну из высших премий. Это была крупная, дельная, правильная и очень широкая кобыла. Она поражала своей утробистостью и шириной, была низка на ноге и имела безукоризненно правильную спину, широко расставленные маклаки, прекрасно очерченный круп, развитую холку, но при этом сравнительно короткую шею и несколько тяжелую голову. Кабала была в типе Визапуров. Через несколько лет после ее покупки я приобрел в Петербурге портрет знаменитого Визапура 3-го, написанный Н. Сверчковым в 1846 году, и был поражен общностью типа этого жеребца и Кабалы. Визапур, по-видимому, сыграл преобладающую роль в создании Кабалы, именно его гены взяли перевес над всеми другими. Интересно отметить, что после революции в Прилепах от Кронпринца, ничего общего не имеющего с типом Визапуров, у Кабалы родился караковый жеребец Кипарис, настолько похожий на Визапура 3-го, что можно было подумать, это его сын, а не дальний родственник. Сейчас Кипарис состоит жеребцом в Хреновской заводской конюшне и чрезвычайно любим населением, чему не стоит удивляться, ибо воронежские крестьяне всегда стремились отводить лошадей в духе Визапура 3-го.

Скворка (Добряк – Чаровница), серо-пегая кобыла, р. 1897 г., завода К. А. Зотова. Рекорды 1.41; 2.21,6; 4.58. Выиграла свыше 25 тысяч рублей. Скворка заслуживает самого внимательного к себе отношения, и на ней я остановлюсь подробно. Прежде всего следует остановиться на ее масти. Когда Скворка бегала, ее записывали как кобылу серой масти, но когда она поступила ко мне в завод, я увидел, что это неправильное определение, и стал ее писать серо-пегой. Определить масть Скворки очень трудно, и я никогда в жизни не видел другой лошади такой масти. Голова, шея, плечо и передняя нога с правой стороны у кобылы – черные, с левой – значительно светлее. Начиная от холки все туловище серое, вернее, усыпано по серо-пепельному фону белыми пятнышками, хвост темнее гривы. Это масть могла быть названа и серо-чалой, и серо-пегой, но считать ее серой, конечно, никак нельзя.

Призовая карьера Скворки сложилась очень успешно: она числилась среди резвейших орловских кобыл своего времени. Семиградов купил ее в Санкт-Петербурге у наследников Боброва и заплатил за нее крупную сумму. В Прилепах Скворка стала одной из лучших кобыл по рекорду. Она дочь Добряка и классной энгельгардтовской Чаровницы. О Добряке я буду подробно говорить, описывая завод Родзевича, а о Чаровнице скажу несколько слов. Чаровница была очень хороша по себе, об этом я сужу по ее портрету, напечатанному в 1880-х годах в «Русском спорте». Она была классной призовой кобылой и выиграла именные призы для кобыл, а происхождение (дочь Прусака и Бабы-Яги, родной бабки моего производителя Недотрога) и индивидуальные достоинства сделали Чаровницу превосходной заводской маткой.

Скворка оказалась достойной ее дочерью. Теоретически Скворка очень подходила к Громадному (повторение Добродея), и когда я случил ее с этим жеребцом, то родилась замечательная кобыла Сакля. При сочетании Кронпринц – Скворка повторялось имя Бабы-Яги, и полученная от этой случки кобыла была названа мною Светлянкой. Я уже писал, что Буянка, мать Недотрога, была маленького роста. Очевидно, свой мелкий рост она получила от Бабы-Яги, так как повторение этого имени в родословной Светлянки привело к тому, что в этой кобыле было всего два вершка росту, тогда как весь остальной приплод Скворки получился очень крупным. Усиление крови Петушка через ту же Бабу-Ягу сказалось и на спине Светлянки: она неудовлетворительна.

Скворка по себе вышла превосходной кобылой. В ней было четыре с половиной – пять вершков росту, она была суха и дельна. Голова у нее была превосходная, шея очень хорошая и даже с некоторым зарезом, спина великолепная, задние части очень хорошие. Кобыла была глубока и широка; ноги сухи, костисты и превосходно поставлены; копыта большие и правильные; углы и рычаги очень значительные, но при этом все гармонично связано. Скворка была во всех отношениях выставочной кобылой, гармоничной и красивой. Маток такого экстерьера, да еще при такой породе и резвости, можно было встретить и в то время нечасто, не говоря уже о настоящем дне.

Вся заводская деятельность Скворки прошла у меня в заводе. От Семиградова она пришла жеребой от знаменитого Хвалёного, но, к сожалению, скинула. В 1910 году она дала серого Сапфира от Косматого. Здесь я преследовал повторение имен некоторых кученевских лошадей, но полученный жеребенок оказался неудачен. В следующем году Скворка дала от Боярина серую Смоленщину, которая вышла еще хуже Сапфира. После этого я послал Скворку в завод Афанасьева вместе с другими семью кобылами для случки с Громадным. От этой случки в 1912 году родилась гнедая кобыла Сакля. Сакля была выдающимся во всех отношениях жеребенком, затем таким же годовиком и резвейшей двухлеткой, которая даже у меня в заводе, где лошади мало тренировались, ехала без больших секунд. Она пала в 1914 году, в двухлетнем возрасте, от плевропневмонии. Получив об этом телеграфное известие в Кирсанове, я сильно горевал и долго не мог успокоиться. Ситников, надо отдать ему должное, принял все меры к лечению Сакли и даже выписал из Москвы магистра ветеринарных наук Ицковича. Тот прислал мне письмо, выражая соболезнование по поводу гибели такой замечательной лошади.

Сакля, Славянка и Леда были тремя лучшими дочерьми Громадного, которые родились у меня в заводе. Их всех преследовала судьба: Сакля пала двух лет; Славянка погибла у Понизовкина трех лет, но все же успела обнаружить и показать свой выдающийся класс; а Леда пала, дав только четырех жеребят, среди которых ее сын Ловчий 2.15,7 (четырех лет) – лучшая и по себе, и по резвости лошадь, родившаяся в моем заводе. Если бы эти три кобылы не погибли так рано, я мог бы стать самым богатым охотником в России. Хороша была Леда, мать моего любимца Ловчего, но я по справедливости должен сказать, что Сакля была лучше.

Из остальных детей Скворки назову лишь ее сына Сановника (от Кота), который показал трех лет 1.33 и обещал стать лошадью первого класса. Его карьера прервалась искусственно: были закрыты бега, так что четырех лет он уже не бежал. Сановник – густая, крупная, дельная и капитальная лошадь. Две дочери Скворки, Светлянка и Светлана, состоят сейчас матками в Прилепах. Светлана – дочь Лакея, а потому рыжей масти, но корпусом, типом и складом она необыкновенно похожа на свою бабку Чаровницу. Я слышал, что те молодые люди, которые сейчас управляют моим бывшим заводом, собираются ее продать. Несчастные, они не ведают, что творят!

Итак, заводская деятельность Скворки была замечательна. Но после революции она голодала, болела, скидывала, давала уродов и в конце концов была съедена товарищами конюхами!

Мой обзор, посвященный тем жеребцам и кобылам, которых я купил на пополнение завода во второй период моей коннозаводской деятельности, явно затянулся. Но нельзя было не написать несколько слов о таких кобылах, как Боярская, Бубновая, Скворка, Нирвана: они стали замечательными заводскими матками у меня в заводе и оказали воздействие на рысистое коннозаводство нашей страны.

За время пребывания моего завода на Конском Хуторе (1905–1909), в нем родилось немало резвых лошадей, которые потом приняли участие в беговых испытаниях и сделали себе имя. Лучшими призовыми лошадьми, родившимися на Конском Хуторе, были Гусыня, Галилея, Зазноба, Кот, Оксана, Снаряд, Губернатор, Зулус, Забастовка, Кубок, Кронпринц, Калифорния, Лиса, Лакей, Кворум, Нирвана, Нежата, Низам, Нормандия, Савелич, Тиран, Ужас и некоторые другие. Продавались все эти лошади исключительно на юге, в столицах моих лошадей еще не знали, а потому и покупателями были исключительно местные охотники. Мой брат Владимир Иванович сделал несколько крупных покупок: в 1905 году купил трех лошадей, в следующем – еще пять, в 1907 году – семь лошадей. Кроме того, к нему на призовую конюшню поступали в аренду лучшие мои лошади, которые затем вернулись ко мне и получили заводское назначение. Несколько моих лошадей было продано за границу барышниками. Тауберг в 1906 году купил у меня последних детей Рыцаря, а Богуславский выбирал для Вены эффектных и сухих, преимущественно серых кобыл. У Богуславского был невероятный темперамент, почему его и прозвали Перчиком. Долгое время он жил в Елисаветграде, где был главным комиссионером по лошадиной части, и во время знаменитой Георгиевской ярмарки все крупные сделки проходили через его руки. Ему поручали продажу своих лошадей и мой отец, и Аркас, и Ланно-Данилевский, и другие коннозаводчики. Богуславский, сводя покупателя и продавца, невероятно шумел, кричал, острил, размахивал своей палкой и жестикулировал. Пот градом катился с его лица, глаза наливались кровью, котелок сползал на затылок, он начинал ругаться, плеваться, прекомично лез лошади в зубы, заглядывал ей под хвост, чем немало веселил зевак. Маклер он был замечательный, и порученные ему лошади всегда оказывались проданными. Отдельных лошадей я продал Блажиевскому, Пикману, Яковлеву и др. Из призовых охотников у меня тогда купили лошадей Ходиков, Яншек и Чемерзин. Это была моя первая продажа в Петербург. В 1906 году конокрады увели ночью из конюшни четырех двухлетних кобыл, которые так и не были найдены. Это весьма редкий случай кражи рысистых лошадей с завода. Продажная цена на моих лошадей в этот период моей коннозаводской деятельности уже значительно увеличилась: касперовских лошадей я продавал от 275 до 500 рублей за голову, теперь цена поднялась для лучших экземпляров вдвое, а самые лучшие шли по 1 тысяче рублей и дороже.

С Конского Хутора я очень мало рассылал кобыл на случку в другие заводы. Я тогда увлекся Недотрогом и крыл им всех своих кобыл. Кроме того, надо принять во внимание, что, покупая ежегодно много жеребых кобыл, я имел в заводе приплод не от одного Недотрога, но и от других жеребцов. Правда, в брюхе ко мне не пришло ни одной сколько-нибудь ценной лошади, исключение составляет лишь Тиран. Назову имена кобыл, которые были посланы мною под лучших жеребцов того времени: Мечту я послал к Леску, Гильдянку 2-ю под Горыныча, Золовку и Наину под Петушка. Две последние дали мне призовых лошадей – Зазнобу и Нирвану, а приплод двух первых оказался неудачным.

Я уже говорил о том, как велось кормление, тренировка и воспитание лошадей на Конском Хуторе. Очень большим был процент падежа среди молодежи и заводских маток. Вскоре я сделал вывод, что дальше так дело вести нельзя и необходимо заменить управляющего. Я остановил свой выбор на Н. Н. Ситникове, который прежде управлял заводом А. Н. Терещенко. Осенью 1908 года я специально поехал в имение Терещенко Шпитки и переговорил с Ситниковым. Он мне заявил, что, какое бы жалованье я ему ни предложил, без разрешения Александра Николаевича он не уйдет со службы, так как всем обязан Терещенко: тот взял его на службу еще молодым человеком и теперь он получает 100 рублей в месяц. «Одно плохо, – добавил Ситников, – я пристрастился к лошадям, а Александр Николаевич ликвидировал завод. Теперь я распродаю последних лошадей и затем получаю новое назначение заведующим усадьбой и домом. Дела будет, конечно, много: постоянный приезд в Шпитки гостей и деловых людей, заведывание большой разъездной конюшней, службами, прислугой и прочее. Но без лошадей я буду скучать». Выслушав Ситникова, я еще больше его оценил и решил переговорить с Терещенко. Я думал о том, что лучшего управляющего мне не найти: Ситников – человек испытанной честности, хорошо знает свое дело, энергичный, дельный, способный и еще не старый. К тому же он прошел хорошую школу, видел людей и без меня сумел бы и принять, и разговорить, и угостить покупателя, что было тоже очень важно. Бывая ежегодно в заводе Терещенко, я знал, что Ситников принял этот завод в самом запущенном состоянии, привел его в порядок, пополнил остатками завода наследников Ф. А. Терещенко, пригласил наездника, разбил круг в Шпитках и в несколько лет поставил дело так, что завод занял весьма видное место на юге, а лошади побежали с выдающимся успехом в Одессе и Киеве. Я знал, в каком порядке Ситников держал завод: лошади были в хорошем теле, в конюшне порядок образцовый, молодежь не только на хороших ходах, но и ехала без секунд. Наконец, Ситников умел продать лошадь, уговорить, если нужно, покупателя и показать товар лицом.

После утреннего чая я вместе с А. Н. Терещенко направился к нему в кабинет и там рассказал, в чем дело, а затем просил отпустить Ситникова ко мне. Мы беседовали часа два, и я уговорил-таки Александра Николыча. Он сказал: «Пусть решит сам Ситников, насильно держать его не стану». Он позвонил и велел позвать Ситникова. Тот явился взволнованный и красный. «Ты что, задумал от меня уходить?» – спросил Терещенко. «Нет, Александр Николаевич, без вашего согласия я не оставлю место, но без лошадей буду скучать. Я к ним привык, а потому мне бы хотелось служить в заводе, но раз его нет, то делать нечего». – «Вот какой ты сделался охотник, как я тебя избаловал. Сколько же вы, Яков Иванович, думаете предложить ему жалованья?» – «Я предложу ему двести рублей в месяц и пять процентов с прод


убрать рекламу






аж. Пускай только работает так, как работал у вас, и так же поставит завод», – ответил я. Ситников остолбенел от такого предложения, а Терещенко сказал: «Разве можно так бросаться деньгами? Вы обязательно разоритесь. Эх, жаль, рано умер Иван Ильич, я бы ему написал… Больше ста двадцати пяти рублей ему не давайте». Вечером, когда я уезжал, Терещенко при мне сказал Ситникову: «Отпускаю тебя на службу к Якову Ивановичу, у него и все наши лучшие кобылы. Отведи знаменитых лошадей. Сын подрастет, еще будем тебе кланяться и у вас покупать лошадей. Помни, не поладишь с Яковом Ивановичем – возвращайся ко мне, место тебе всегда готово. А теперь поезжай, проводи нового хозяина».

Ситников, не чувствуя под собою ног, полетел к себе и через несколько минут ждал меня уже у коляски. Он проводил меня сначала до Киева, а затем мы поехали на вокзал и в ожидании поезда долго ходили по перрону и строили разные планы о будущем ведении завода.

Пригласив Ситникова, я сделал верный шаг. Правда, назначив ему пять процентов с продаж, я чересчур увеличил его жалованье, но в то время я и думать не мог, что через два-три года дело мое так разовьется, что в лучшие года я буду продавать лошадей на 70–75 тысяч рублей!

Ситников приехал на Конский Хутор в октябре того же года, оставив пока что жену и сына в Шпитках. С его появлением все изменилось. На другое утро, когда я встал и вышел во двор, я не узнал своей усадьбы. Куры и другие птицы, которые забегали в конюшни и фуражные сараи, пачкая корма, исчезли: их где-то заперли. Собаки были взяты на цепь, ворота на запоре, двор подметен, в конюшне конюхи ходили по струнке, а сам Ситников гонял Кронпринца в манеже. Выйдя оттуда и вытирая свою лысину клетчатым платком, он возбужденно сказал мне: «Я никогда не видел такой лошади, как Кронпринц! Это будет знаменитый рысак!» Я тогда улыбнулся такому оптимизму, но Ситников оказался прав. Он горячо взялся за дело и просил меня дать ему время со всем основательно познакомиться, ко всему присмотреться и только тогда сделать доклад о том, что предстоит предпринять, дабы хорошо поставить завод.

В конце октября я уехал с Конского Хутора и вернулся туда в начале декабря. Ситников перевез уже свою семью и чувствовал себя полным хозяином дела. Кота, о котором был очень высокого мнения, сам лично свел в Одессу и сдал Петрову. Молодежь в заводе тоже работал сам, но уже начал приискивать наездника. Нормы кормов против моих увеличил чуть не вдвое. В конюшне был образцовый порядок, матки имели довольный и сытый вид, молодежь блистала, и все лошади выглядели совсем иначе. Вечером я имел с Ситниковым долгую беседу и высказал удивление, что он так увеличил кормовые нормы. На это он ответил, что иначе никакого успеха ждать нельзя и лучше не вести дело совсем, чем плохо кормить и не работать как следует молодых лошадей. Я принужден был с этим согласиться. Затем Ситников доказал мне, что ведение завода в таких размерах на клочке земли в 137 десятин совершенно невозможно, что кормов и выпасов всегда будет не хватать, покупные же корма дороги, а потому необходимо приискивать для завода имение десятин в 500, и это в том случае, если я не буду увеличивать количество лошадей. Я согласился со всеми его доводами, и покупка имения для завода была предрешена.

Ситников управлял заводом на Конском Хуторе с октября 1908-го и по май 1909 года, когда завод был переведен в Прилепы. Ситников прослужил у меня до февраля 1917-го, почти десять лет. За несколько дней до революции он скончался в Прилепах и был оплакан не только родными и близкими, но и всеми, кто его знал, ценил и уважал как честного и трудолюбивого человека. Ситников добросовестно относился к делу, превосходно вел хозяйство, тщательно смотрел за лошадьми, и если в Прилепах уход, воспитание и тренировки все же обстояли не так, как он того желал и как то было необходимо для дела, то в этом не его вина. Виной тому моя страсть к покупкам все новых и новых лошадей, картин, предметов искусства и пр. Ситников меня всегда останавливал, уговаривал уменьшить эти траты, но успеха не имел… Я сохраняю о нем самую светлую память.

…Обсудив с Ситниковым, как мы поведем завод, я уехал с Конского Хутора в Москву и начал приискивать подходящее по моим тогдашним средствам имение. Прилепы были куплены в мае 1909 года. Ситников перевел туда завод, а Конский хутор был объявлен в продажу. Его купил г-н Казаковский, владелец небольшого завода верховых лошадей.

Теперь я приступаю к рассказу о том, как рос, ширился и наконец окреп мой завод в Прилепах. Это последний период существования моего завода – с 1909 года до момента его национализации в 1918 году.

Материальную помощь при покупке Прилеп оказал мне Платонов, с которым у меня затем установились хорошие отношения. Уже через два года дела мои были настолько хороши, что я рассчитался с Платоновым и освободил имение от долгов. Прилепы – очень живописное место. Усадьба расположена на нагорной стороне реки Упы и окружена фруктовыми садами и береговой рощей. Красивый вид открывается отсюда далеко. Верстах в двух от усадьбы синеют леса: здесь начинается знаменитая казенная засека, которая занимает десятки тысяч десятин земли и, проходя Калужскую губернию, тянется не одну сотню верст на запад. К северу от усадьбы идет дорога на Тулу. Здесь местность неровная, холмистая, пересеченная оврагами и перелесками. По дороге там и сям чернеют ряды бревенчатых изб, белеют сельские церкви и виднеются помещичьи усадьбы. Сейчас же за рекой, далеко, сколько видит глаз, тянутся заливные луга и довольно тучные черноземные поля. Там лучшая и самая плодородная часть имения, там летом ходят табуны и возводятся временные паддоки. Одним словом, Прилепы – тихий и уютный уголок, каких немало довелось мне видеть во время моих странствований по России. Поселившись здесь, я, понятно, заинтересовался той местностью, где мне предстояло жить и работать, и тогда же довольно основательно познакомился с ней, и даже начал писать естественно-исторический очерк этого района. Приведу здесь некоторые данные из этой работы, так никогда и не опубликованной.




Окрестности села Прилепы


Тульская губерния, в которой находятся Прилепы, расположена в центральной части Европейской России. В климатическом отношении губерния неоднородна: в западной и северо-западной ее части сказывается сильное влияние более равномерного влажного климата Западной Европы, в восточной и юго-восточной части климат суше и континентальнее. В Прилепах средняя температура самого холодного месяца – января – десять-одиннадцать градусов; температура же самого жаркого месяца – июля – плюс восемнадцать-двадцать. Различие между юго-восточной и северо-западной частями губернии особенно сильно сказывается в распределении атмосферных осадков. Среднее количество осадков для губернии в год – 450–600 миллиметров; в северозападной, приокской, полосе количество осадков достигает 650 миллиметров, а на юго-востоке падает даже до 400. Для Прилеп, так же как и для Тулы, годовое количество осадков – 500–550 миллиметров.

Район Прилеп относится к зоне лесных земель, которые прерывистой и довольно узкой полосой окаймляют, преимущественно с северо-запада, область чернозема. Леса в основном осиновые, затем идет береза, потом дуб. Наличие в районе Прилеп реки Упы делает его сравнительно обеспеченным луговой площадью: на шесть десятин пашни приходится десятина сенокоса, в большинстве случаев заливные луга.

Черноземная часть губернии была в значительной мере земледельческой, нечерноземная – промышленной, тяготевшей к таким крупным центрам, как Москва, Серпухов и Тула. В нечерноземной части немало железных дорог, особенно в Тульском уезде, где на 13 квадратных верст приходится одна верста железнодорожного пути.

Качество лошадей, разводимых населением, нельзя признать высоким. Местных пород не было; за исключением отдельных хозяйств, лошадь носила лишь следы улучшения рысаком. Это объясняется тем, что в Прилепах издавна был рысистый завод и он некоторым образом способствовал улучшению местных лошадей. Словом, район Прилеп сколько-нибудь крупного коневодческого значения не имел и все коневодство губернии тогда было сосредоточено в юго-восточной части.

Я видел, что местные крестьяне не любили, не понимали лошадей и не занимались ими. Несмотря на это, с первого же года пребывания моего завода в Прилепах я держал для случки с крестьянскими кобылами двух рысистых жеребцов. Сначала крестьяне совсем ими не пользовались, но затем наиболее зажиточные из них стали случать своих кобыл с моими жеребцами, а когда с ростом завода возросла и его известность, коневоды Богородицкого уезда, особенно из знаменитого села Чёрная Грязь, стали приводить на случку своих маток, среди которых были превосходные экземпляры.

Вернусь к первым дням моего пребывания в Прилепах и опишу свои впечатления от этого, тогда разоренного гнезда. Впервые я посетил Прилепы зимой, когда осматривал имение перед покупкой. Тогда все утопало в снегах, блистало в ярких лучах зимнего солнца, деревья были покрыты серебристым инеем, окна – причудливыми узорами, постройки почти до крыш завалены снегом. В такой обстановке судить об имении было трудно, но с поэтической точки зрения все это было очень красиво и мило. В такие яркие, тихие и морозные дни наша деревня и в самом деле становилась особенно хороша, и вполне понятно, почему Прилепы произвели на меня самое отрадное впечатление.




Река Упа


Когда же я приехал туда в начале мая, уже владельцем имения, то впечатление было совсем другое. Достав ямскую тройку в Туле, я прямо с вокзала отправился в деревню. Было прохладное, сырое утро. Небо все время замолаживалось, клонилось к ненастью. Поля дымились сизым туманом, намокшие травы уныло приникли к земле. Все живое примолкло, лишь изредка отчаянно каркали вороны да подымались стайками промокшие воробьи. Кругом было серо и скучно. Ямская тройка едва плелась по ужасной дороге, которая соединяет Тулу с Прилепами. На душе было тоскливо и тяжело. Я думал о предстоящей жизни и работе в Прилепах, о новых условиях, в которые должен быть поставлен мой завод, и с содроганием сердца смотрел на дорогу, хуже которой я никогда не видел. Вдали показалась церковь села Кишкина, откуда до Прилеп рукой подать – версты полторы-две, и я облегченно вздохнул.

Прилепская усадьба произвела на меня тяжелое впечатление. Кроме сторожа, там никого не было, везде царила полная тишина. Маленький барский дом зарос травой и лопухами. Конюшни с соломенными или крытыми дранью крышами имели жалкий вид, манеж покосился и глубоко врос в землю. Редко в каких конюшнях сохранились окна и двери, а службы находились в еще худшем состоянии. Я взошел на крыльцо, взглянул на всю эту мрачную и безотрадную картину и стал звать сторожа. Вместо него прибежал веселый и довольный русый человек. У него было красивое розовое лицо, он был широкоплеч и выглядел богатырем. Подбежав ко мне, он поклонился, сообщил, что приехал только вчера вечером, и подал мне письмо. Письмо было от моего приятеля Путилова, который по моей просьбе прислал ко мне этого человека в качестве повара. Повар Иван Андреевич прослужил у меня несколько лет. Потом явился сторож и отпер дом. Мы все вместе обошли его. Везде было пусто и грязно: обои оборваны, подоконники запачканы, полы много лет не крашены, косяки и двери перекошены. Во всем доме только и было обстановки, что литографированный портрет Александра III в раме без стекла да старое судно… В самом имении ни инвентаря, ни повозки, ни хомутка – решительно ничего, хоть шаром покати. В сараях не нашлось даже ремешка или старого пенькового недоуздка – все кем-то было взято, продано или украдено. Вместе с Иваном Андреевичем я обошел всю усадьбу и, думая о том, что придется все создавать заново, пришел в уныние.

Кое-как я переночевал в гостиной на соломе и решил на другое утро ехать в Москву, не ждать прихода сюда завода с Конского Хутора, как намеревался. Иван Андреевич с вечера получил распоряжение о моем отъезде и стал хлопотать насчет лошадей. Тарантас он взял у священника, отца Михаила Заведеева, лошадей нанял в деревне, и утром все было готово к отъезду. Иван Андреевич сел за кучера и подал тарантас к крыльцу. Я вышел, чтобы садиться, и был встречен обществом крестьян сельца Прилепы. Крестьяне поднесли мне хлеб-соль, поздравили с приездом, держали себя чинно и степенно. Все были приодеты, преобладали старики. Поблагодарив за хлеб-соль и поговорив с крестьянами, я порядочно отвалил им на вино, как здесь полагается по обычаю, и двинулся в путь. Тарантас качало из стороны в сторону, мы плыли по грязи, но так как солнце грело вовсю и стоял хороший майский день, то на душе стало веселее. В дороге Иван Андреевич рассказывал мне про свою жизнь у рязанского губернского предводителя Драшусова, про его приемы и обеды, про его знаменитые паштеты и утиные полотки, про старика Путилова, и мы незаметно доехали до города. На станции, передавая мои вещи носильщику, Иван Андреевич нерешительно спросил меня, оставаться ли ему и не брошу ли я совсем имение. Я его успокоил и заверил, что в конце мая совсем перееду в Прилепы.

Я приехал в Прилепы во второй половине мая. Завод уже пришел с Конского Хутора, и на крыльце дома меня встретил Ситников. Все было выметено, вымыто, мебель расставлена, прислуга на местах, и дом нельзя было узнать. Иван Андреевич преобразился: в белой куртке, фартуке и колпаке он орудовал на кухне, откуда доносился уже звон посуды и стук ножей. В усадьбе Ситников со свойственной ему энергией принялся за дело: в жилых помещениях плотники наскоро вставляли рамы и делали двери; в конюшнях временные тесовые ворота были уже навешены и окна остеклены; вокруг манежа была вырыта канава для стока воды, а настежь открытые двери этой коннозаводской школы словно приглашали посетить ее.

По двору водили старика Недотрога и отчаянного, всегда злобного Молодца, которого едва сдерживали двое молодых конюхов. Прибывшие с юга хохлы – после революции моя верная опора и гвардия – Руденко, Марченко, Пасенко мелькали то здесь, то там. Во главе целого отряда девок шествовал Иван Афанасьевич Митропольский. Это был новый староста, рекомендованный мне знаменитым сельским хозяином Н. В. Хрущовым. Митропольский был сыном елецкого протопопа; в молодости он пил, но затем исправился, прошел школу такого хозяина, как Хрущов, и теперь был прислан ко мне в качестве помощника Ситникова. Это был человек небольшого роста, с козлиной бородкой, в очках, начитанный, на вид типичный дьячок. Говорил он протяжно и в нос, рассуждал как по писаному, а кланялся как-то особенно учтиво, по-старинному – отвешивая поклоны. Под зорким оком Митропольского девки мели сад, расчищали площадку перед террасой и посыпали ее песком. Словом, жизнь била ключом. Ситников был душой всего дела, всюду поспевал сам и появлялся везде. Это был удивительно энергичный и работоспособный человек, и я иногда прямо-таки завидовал его энергии. Вот та картина, которую я застал в Прилепах, приехав на этот раз с намерением прочно здесь обосноваться. Бог мне помог в этом, и даже эти свои мемуары я пишу у себя в кабинете в Прилепах. Несмотря на все ужасные события, пережитые Россией, я удержался в этом гнезде, которое создал трудами своих рук…

В тот же день вечером я отправился в табун. Он ходил по буграм на высоком склоне реки Упы. Местность эта для табуна была очень неудобна, но делать было нечего, вся земля отдавалась в аренду и лишь осенью, после снятия урожая, переходила в мои руки, а потому оставалось довольствоваться этими буграми в качестве выпаса. Здесь я застал Ситникова, который с каким-то человеком ходил по табуну и, очевидно, показывал ему кобыл.




Лошади в заводе Я. И. Бутовича. Фотоэтюд Н. А. Алексеева 


Трудно было определить род занятий и общественное положение этого человека. Лицо у него было довольно интеллигентное, здоровое, красное, с большими усами. Одет он был просто, но чисто и даже не без щегольства: высокие лакированные сапоги, чесучовая сорочка под сереньким пиджачком. Держал себя просто, но с известным достоинством. Когда я подошел, он отрекомендовался: «Ваш сосед-с, Опасов Николай Андреич».

Это был один из шести братьев Опасовых, из которых старший, Иван, занимался прасольством, Михаил держал общественную конюшню в Москве, два других брата владели по соседству с Прилепами хуторком в 70–100 десятин, двое младших имели мельницу на Раевке, тоже неподалеку от Прилеп. Их отец был местным крестьянином, работал на меднопрокатном заводе, нажил здесь состояние, которое после его смерти досталось сыновьям. Н. А. Опасов, как я вскоре узнал, занимал особое положение: бывал у всех местных дворян, но, так сказать, неофициально, на приемы и рауты и на дамскую половину не допускался. Он был очень услужливый человек: с Языковым ездил на охоту, с Офросимовым смотрел лошадей и приискивал ему дешевых наездников, Кривцову продавал лошадей, был другом всех управляющих… Словом, его знали все и его вороную кобылу, запряженную в шарабан, можно было встретить везде: и в Туле, и перед домом приходского священника, и на барском дворе, и в деревне, и на конной площади. Держал он и призовую лошадку, охотился на ипподроме в Туле. Толстой в своем бессмертном «Холстомере», описывая старика Нестора, сказал, что это был «тот особый тип». То же можно и должно сказать про Опасова: он тоже был «тот особый тип», который теперь уже не встречается и который был порождением тогдашней деревенской жизни. Отчасти он исполнял обязанности маклера или комиссионера, без которого, как известно, не обходился тогда ни один южный помещик, но делал это почти всегда бесплатно, как бы из-за чести услужить барину. Опасов имел оседлость и некоторое состояние, чего почти ни один южный маклер не имел. Словом, Опасов в моем районе, Фунтиков несколько дальше, Блинников в селе Крутом и им подобные были совсем особым и довольно интересным типом людей.

Поговорив с Опасовым, я понял, что это первая ласточка. Никто еще не был у меня и не видел моего завода, и было ясно, что прямо из Прилеп Опасов отправится к Кривцову, и к Офросимову, и к Языкову, объедет всех и за чаем на балконе доложит свои впечатления о моих лошадях, а попутно расскажет все прилепские новости. Затем он поедет в город, первым делом явится «к самому», то есть к Платонову, первому охотнику и богачу в Туле, и не успокоится до тех пор, пока не посетит всех своих знакомых, которые, конечно, ждут его с большим и вполне понятным нетерпением. Опасов искренне начал мне хвалить некоторых кобыл и удивленно заметил: «Вот уж не думал, что в Херсонской губернии могут быть такие хорошие рысистые лошади!» Ситников отлично знал свое дело и, пригласив к себе Опасова, любезно его принял, угостил, рассказал про лошадей, и тот уехал довольный.

Гуляя позднее по буграм и любуясь далеко синеющими лесами казенной засеки и роскошными лугами на низменном берегу Упы, я думал о том, что теперь я стал тульским коннозаводчиком и мне предстоит работа в более широком масштабе, завоевание известности уже не на провинциальных ипподромах юга России, а в самом сердце коннозаводства – в Москве. Что ждет мой завод и что готовит ему судьба? На это ответит лишь время, думал я, так как никому из нас не дано знать будущее.

В Прилепах на первых порах мы разместили лошадей в верхних и нижних конюшнях, хотя все помещения были плохо приспособлены. В верхних конюшнях, где у Добрынина были маточная и жеребятник, денников совсем не было – их выломали. Матки и молодежь на ночь помещались в них, как в сараях, молодежь была разбита по возрастам и ночевала табуном. Лошади разного возраста и заводские матки были отделены друг от друга загородками из жердей. Нижняя конюшня сохранилась лучше (возле нее располагался манеж): в ней были денники – покосившиеся и очень старые, они, однако, кое-как держались. Здесь были поставлены производители и жеребчики двух лет и старше.

Ситников занял верхний флигель, уютный, почти новый домик, который Добрынин выстроил для сына, когда тот женился. Я занял добрынинский дом, который предстояло отремонтировать. Надо было подумать о ремонте. Посоветовавшись с Ситниковым, я решил вызвать из Тулы подрядчика и передать ему всю стройку. Строится в Прилепах мне пришлось все время, то есть с 1909 года по 1916-й. Именно тогда был выстроен новый дом. Все эти годы у меня работали лучшие тульские подрядчики – Лазеев, Морозов и Шереметев. Лазеев в первую очередь произвел ремонт крыш, побелку, покраску и оштукатурил дом, где я жил, а также привел в порядок маточную конюшню, перебрал денники жеребцов и на ставочной. Кое-как, поскольку уже наступила поздняя осень, он отремонтировал три помещения для служащих. Казармы для конюхов вовсе не было, а потому первый год все конюхи были приходящими. Это были деревенские парни из Прилеп и Кишкина.

За восемь лет была перестроена вся усадьба, так что те, кто бывал в прежних Прилепах, не могли узнать этого запущенного и заброшенного когда-то имения. Я построил маточную конюшню на 66 денников, ставочную на то же число лошадей, выводной зал и конюшню для производителей, привел в порядок нижнюю конюшню и перенес на другое место старый добрынинский манеж. Всего в заводе было 200 денников. Затем были построены шесть корпусов для служащих и две казармы – одна женская, другая мужская. Сделаны два амбара, ледник погреба, птичник и прочие хозяйственные постройки. Устроена большая конюшня для рабочих лошадей, и при ней – две кладовые для сбруи. Выстроен скотный двор и свинарник. Сделан каретный сарай и конюшня на 16 денников для разъездных лошадей. Устроена контора и помещение для старосты и приезжающих. Отстроены мастерские: слесарная, плотницкая, кузница. Выстроены три инвентарных сарая. Сделана оранжерея, и во всем имении проведен водопровод. Наконец, устроена электрическая станция и возведен дом для почтово-телеграфной конторы, которая и была весьма торжественно открыта. Последней постройкой был дом по плану архитектора Жукова, строго выдержанный в стиле ампир, большой, поместительный, великолепно отделанный, с паркетными полами, лепными потолками, картинной галереей, с верхним светом и всеми удобствами, с ванной с горячей и холодной водой. На строительство уходили все деньги. Соседи предрекали мне верную гибель и неизбежное разорение, а земский начальник часто говорил моему управляющему, что я строю здание на песке, что все это рухнет, как карточный домик. Для того чтобы строить с таким размахом, да еще при моих тогда сравнительно ограниченных средствах, необходимо было прибегнуть к кредиту, и я это сделал. Пользуясь своими связями, я добился открытия мне в трех тульских банках большого кредита, учитывал и переучитывал векселя, и к началу войны не только все было выстроено, но и все векселя погашены. Соседи, зная о моих вексельных операциях, полагали, что неизбежно наступит момент, когда я запутаюсь и все полетит вверх тормашками. Этого не случилось, потому что, взяв деньги под векселя, я не проживал их, а вкладывал в дело, затем зарабатывал деньги на лошадях, причем никто не верил, что я так удачно продаю их. Ситников сначала тоже боялся этого размаха, но затем успокоился и много мне помогал. Так была создана прилепская усадьба, которая в несколько лет выросла в первоклассное имение, получившее известность далеко за пределами нашей губернии.




Дом в Прилепах


Когда я строился, буквально все жители окрестных деревень летом были заняты работой на Прилепы. Одни ломали и возили камень, другие производили и доставляли кирпич, третьи подвозили известь, цемент, песок, четвертые – круглый лес и доски. Всем была работа, и все были довольны. Артели плотников, каменщиков, маляров размещались в деревне и тоже давали заработать местным крестьянам. Оживление, которое царило в Прилепах и вокруг Прилеп, вызывало много разговоров и всякие легенды обо мне. Все возведенные мною постройки были сделаны из кирпича или камня, крыты железом, внутри все было покрашено, побелено и удобно устроено. Роскоши не было нигде, кроме дома, но все было прочно и не на один год возведено.

Одновременно с обустройством имения шло приобретение инвентаря: часть была привезена с Конского Хутора, остальное куплено в Елисаветграде у Эльворти. Паровую машину Ситников очень удачно приобрел по случаю за 1500 рублей у Барского. Так что инвентарем имение было обеспечено вполне, и надо прямо сказать, что таких усовершенствованных сельскохозяйственных орудий по соседству не было ни в одном имении. Местные крестьяне, которые все еще, как и во времена Ярослава Мудрого, работали «сохой-андревной», дивились на все это и относились к нововведениям критически. Впрочем, не они одни: не одобряли этих новшеств и соседи-помещики, которые вели свои хозяйства по старинке.




С. Виноградов. «Прилепы»


Живность покупалась по мере роста дела. Сначала были куплены в достаточном количестве только лошади. Позднее Ситников недорого купил в Курской губернии у графа Клейнмихеля десять фрейбургских коров и положил начало недурному стаду. Он также завел свиней и хряков, покупал их лично у Щепкина. Все это было приобретено в первые два-три года и стало приносить небольшой доход.

Ситников очень любил сельское хозяйство, и поля у него были в блестящем порядке. В этом ему помогал староста Митропольский, хорошо знакомый с условиями хозяйствования в средней полосе России. Урожаи хлебов и трав получались очень хорошие, и в Прилепах впервые начали сеять пшеницу, как озимую, так и яровую. Словом, хозяйство велось так, что не давало убытка, а это было очень важно. Мало-помалу критическое отношение к нашим методам хозяйствования у окрестных жителей изменилось: у Ситникова и Митропольского стали учиться и перенимать их приемы ведения дела. Я забыл упомянуть, что для глубокой запашки Ситников держал десять пар волов, на которых работали исключительно малороссы, так как крестьяне Тульской губернии, да и вообще всей черноземной полосы России, с волами совершенно не умеют обращаться.

В Прилепах было 400 десятин земли, и первоначально этого участка вполне хватало для прокорма лошадей. Разумеется, все хозяйство было организовано применительно к нуждам конного завода. Но по мере его роста, очень быстрого, пришлось подумать о покупке нового участка земли. По соседству подходящего не было, и я купил у Мюрата его имение при сельце Плеханово. Там было около 300 десятин, в том числе 150 десятин леса и 70 десятин заливных лугов. Таким образом, мы получили свои дрова и для завода значительное количество сена. Но поскольку сена, овса и соломы все же не хватало, то овес прикупался в Туле у купцов, чаще всего у Смольянинова, или в Щёкине у Богатырёва, а сено по договору на шесть лет доставлял г-н Игнатьев из своего крапивенского имения. Труднее всего было с соломой, и она доставлялась из имения Долина-Ивановского за 35–40 верст. Это было неудобно, стоило дорого, а потому я начал подумывать о покупке еще одного имения, десятин в 500. Тогда завод был бы обеспечен своими кормами, к чему усиленно стремился Ситников. Однако поблизости от Прилеп такого имения не было, и я снял в аренду опасовский хутор, где сеяли клевер.

Время шло, завод развивался, мои средства росли, и, что самое главное, завод завоевал себе имя не только в Тульской губернии, но и в Москве и во всей России. Лошади бежали с хорошим успехом, среди всех орловских заводов страны по выигрышам мой завод занял видное место: в течение нескольких лет он стоял на одном из первых мест после заводов Щёкина, великого князя, Родзевича и Малютина. В связи с этим усилился приток денег, я совершал очень крупные продажи, кредит мой не только возрос, но, могу смело сказать, был таков, что на дело я в два слова мог достать любую сумму денег, а потому стал энергичнее подыскивать еще имение. В это время, пользуясь тем, что Понизовкин давал за Прилепы с заводом 520 тысяч рублей, Ситников стал настаивать, чтобы я продал имение с заводом и купил бы тысячи три десятин земли в Курской или Орловской губернии, где земли и климат были лучше. Однако я обленился, не хотел двигаться с места и продавать Прилепы. В итоге Ситников рьяно взялся за прилепские имения по соседству. После долгих переговоров моя соседка М. И. Фигнер решила наконец продать мне свои Лабынки (600 десятин земли). Это замечательное во всех отношениях имение когда-то принадлежало знаменитому пионеру скакового дела в России Мяснову. Зная, что имение мне необходимо, Фигнер невероятно много запросила, я торговался, и переговоры затянулись года на полтора. Когда же мы пришли к соглашению и назначили на март 1917 года совершение купчей, Россию постигли такие события, что всем стало не до имений.

Не буду касаться того, как в это время в Прилепах текла моя личная жизнь, что делалось в усадьбе, кого принимал. Перейду сразу к тому, как кормились, воспитывались и тренировались лошади.

Кормились они, конечно, лучше, чем на Конском Хуторе, воспитывались и тренировались тоже, но все же в Прилепах эта сторона дела по-прежнему хромала. Зимой в Прилепах лошади кормились лучше, чем летом, и происходило это потому, что к зиме корма бывали заготовлены, тогда как к лету они уже кончались, а выпасы были скудны и недостаточны для таких больших табунов. В начале лета кобылам отводился небольшой луг, десятин в семь, который не косили, а с весны они ходили на буграх. После сенокоса табун маток ходил по всем лугам и несколько поправлялся. Выпас был недостаточен по своей площади, луга изобиловали кислыми травами, и в самую жару табун не загонялся на пригоны, а стоял у реки, где лошади страдали от жары и мух. Пригонять ло


убрать рекламу






шадей в усадьбу и расставлять по денникам было невозможно. Вследствие этого матки летом были худы, а сосуны выглядели неважно: плохо развивались, не успевали вылинять к осени. После отъема их всячески приводили в порядок, но они поправлялись только к Рождеству, а потому отставали в своем развитии. Это было самым слабым местом ведения моего завода, а когда я это осознал вполне, было уже поздно принимать какие-либо меры. Хотя сосуны вечером и подкармливались на лугу овсом в особом загончике, но этого было явно недостаточно, к тому же самые поздние жеребята нередко и совсем не подходили к овсу. Отсюда тот громадный отход, какой был среди сосунов в Прилепах. Мыт никогда не переводился в заводе и уносил много жертв. Общераспространенное убеждение коннозаводчиков того времени, что мыт является обязательной болезнью для жеребенка, явно неверно. После революции, разрухи и голодовок я получил в управление свой бывший завод и обратил особое внимание на эту сторону дела. Табун получил великолепные посевные выпасы, жеребята усиленно подкармливались, выглядели замечательно – и случаев мыта за три года не было ни одного! Вот почему я считаю, что при хорошем режиме для маток можно совершенно избежать мыта у жеребят. Раза два или три жеребят косила плевропневмония. Вновь отстроенные каменные конюшни еще недостаточно просохли, были сыры, и это также пагубно сказывалось на нежных организмах сосунов. При постройке я допустил одну ошибку: все корпуса главных конюшен были соединены между собой так, что составляли как бы одну конюшню и один коридор в несколько колен. Отделения были разделены лишь арками, а потому в конюшне зимой была неровная температура, а летом – сквозняк. В Прилепах всегда было очень много старых кобыл, и жеребята чересчур рано отымались от матерей, а из своего опыта могу сказать: чем дольше держать жеребенка под матерью, тем лучше для его развития, если при этом мать получает вволю подножного корма, а жеребенок поедает семь-восемь фунтов овса. Поздно отнятые жеребята бывают очень хороши, и я настоятельно рекомендую, как можно позже отымать сосунов от матерей. Если бы я теперь имел собственный завод, то все свое внимание обратил бы именно на эту сторону дела. Кислые луговые выпасы я заменил бы обязательно посевными – клевера и тимофеевки, при этом имел бы такое количество кобыл, которое соответствовало бы количеству земли. Выпас для подсосной матки – это половина успеха дела.

Более благополучно у меня в заводе обстояло дело с кормлением годовиков и двухлеток (хотя то, что было упущено в первые шесть-девять месяцев жизни жеребенка, наверстать уже нельзя). Овес, сено, подстилка были хорошего качества и в достаточном количестве, а потому к двум годам лошади имели отличный вид и на них находились покупатели. Что касается пастбища для годовиков, то оно, так же как и у маток, было малоудовлетворительно. Для годовиков ежегодно строились два временных паддока на бывших огородах Чистикова, которые я купил в первый же год своей жизни в Прилепах. Здесь было десятин шесть земли по левому, низменному, берегу Упы. Жеребята скоро вытаптывали паддоки, и для них это становилось больше прогулкой, чем выпасом. Минусом в содержании двухлеток и годовиков зимой было отсутствие клеверного и вообще посевного сена, а без него, как я впоследствии убедился, очень трудно воспитать выдающихся по развитию лошадей.

Если летом матки были худы, то зимой они постоянно пребывали в хорошем теле и получали нормальное количество овса, сена и яровой соломы. Кроме того, им давали отруби. Жеребцы-производители были у меня всегда в блестящем состоянии, но, за исключением Недотрога, имели чересчур легкую работу. Что же касается Недотрога, то он в городской езде был очень спокоен и приятен, поэтому в Прилепах, как и на Конском Хуторе, я ездил на нем сам в американском шарабане, то есть все лето Недотрог нес довольно регулярную и значительную для своих лет работу. Конечно, производители у меня в заводе не были так закормлены, как, например, в Хреновском, но все же были излишне упитанны.

Воспитанию молодых лошадей в заводе Ситников уделял много внимания: количество конюхов соответствовало числу лошадей, обращение с ними было хорошее, чистка и уход тщательные, раздача корма своевременная. В конюшнях была образцовая чистота и порядок; молодых лошадей вовремя приучали к недоуздку, проваживали, приучали не бояться человека. Большое внимание также уделялось выводкам. Лошади были приучены к выводке, становились хорошо, а выводчик, маточник Руденко, был настоящим мастером своего дела.

Годовиков работали зимой только в манеже. Заездка начиналась лишь осенью, причем езда продолжалась не более месяца, а с наступлением распутицы лошади опять начинали работу в манеже. Зимой они ездились по реке Упе, где с декабря обыкновенно устанавливалась превосходная дорога, но в начале марта езда там прекращалась и лошади снова возвращались в манеж. С конца апреля они выходили на круг, а в мае обычно отправлялись в Москву, где их продавали с аукциона. Так как граф И. И. Воронцов-Дашков имел обыкновение продавать своих лошадей на следующий день после Дерби, я стал продавать свою ставку за день или два до Дерби. Так, например, в 1914 году Дерби было разыграно 8 июня, а мой аукцион состоялся 6-го, причем с 25 мая лошадей можно было уже осматривать у меня в Москве на конюшне, на выводке и на бегу. Уже 20 мая двухлетки уходили из Прилеп. Весьма часто меня упрекали в том, что завод выпускает совершенно сырой и неподготовленный материал, и это было вполне верно. Так как лошади были очень резвы, но мало подготовлены, не удивительно, что лучших из них часто ломали, спешно готовя на приз. До поры до времени я мирился с таким положением, а почему – расскажу ниже.

В связи с тем что лошади несли в заводе легкую и незначительную работу, я не придавал особого значения наездникам, которые у меня служили. Их перебывало в заводе несколько человек, лучшими из них оказались Лохов и Маковкин. Маковкин был учеником Ситникова. Очень талантливый, он с любовью относился к делу, и лошади у него пошли превосходно. Это было за год до войны, а затем Маковкина призвали в действующую армию. Если бы не война, Маковкин прочно, на года, обосновался бы в Прилепах и стал бы тем незаменимым для завода наездником, каким был Зябрев в Пальне у Стаховича, Михаил Андреевич у Щёкина и Штаркман у В. Ф. Шереметева.

За время пребывания завода в Прилепах я дважды выставлял своих лошадей – на Всероссийской выставке в Москве и на окружной выставке в Симбирске, и один раз жеребец моего завода соискал премию за правильность и красоту форм при розыгрыше Императорского приза. Что касается успехов моих лошадей на бегах, то именно в это время они были наиболее значительны. По выигрышам завод занял весьма видное место среди других орловских заводов и получил известность уже не только на юге, но и во всей стране. Процент бегущих лошадей был исключительно высок, и в этом отношении мой завод уступал, вероятно, одному только заводу Щёкина. Благодаря этому завод создал себе репутацию призового, и те, кто хотел купить лошадь для призов, охотнее всего обращались ко мне. Следует, однако, сказать, что процент классных лошадей был несравненно ниже, чем можно было ожидать по материалу, но в этом менее всего были виноваты сами лошади. Было три основные причины того, что сравнительно ограниченное число лошадей моего завода смогли показать свой класс. Во-первых, лошади несли недостаточную работу, а потому попадали на ипподром сырым материалом. У Щёкина, Телегина и некоторых других коннозаводчиков полуторники осенью уже летали без секунд, я же в эту пору только начинал заезжать своих. Стоит ли удивляться, что, когда мои лошади попадали на ипподром, их подготовку форсировали и лошади не выдерживали. Во-вторых, лошади моего завода были по преимуществу позднеспелые, из «крепких», так сказать, линий: дети дистанционеров, они сами любили длинные дистанции. Им же приходилось, еще не созрев и не окрепнув, вступать в бой со скороспелыми Лесками, Корешками и Вармиками, и в этом состязании на резвость они погибали. Совсем иная картина была бы, если бы этих лошадей выдерживали до известного срока, давали им окрепнуть и развиться. Тогда уже никакие Лески и Корешки не смогли бы ехать с ними на дистанцию. Малютин, имевший в своем заводе две позднеспелые линии, поступал именно так, но у меня не было средств Малютина, я не мог последовать его примеру и продавал своих лошадей уже в двухлетнем возрасте. В-третьих, лошади моего завода продавались с аукциона, попадали в разные руки и не всегда оказывались на ипподроме. В 1911 году у меня в заводе родился замечательный по себе серый жеребец от Боярина и Бойкой, которого я не без умысла назвал Бенефис, ожидая, что эта лошадь покажет много и прославит завод. Бенефиса на аукционе за большие деньги купили в Астрахань, а через полгода от Синегубкина, который ежегодно наведывался в Астрахань и был в курсе всех тамошних дел, я узнал, что Бенефис за 9 тысяч рублей продан в Персию, на конюшню шаха. Синегубкин очень жалел, что не успел его купить, так как Бенефис был резов.

Словом, лошади моего завода попадали в разные руки, к разным наездникам и в разные условия, а потому многим из них было куда труднее показать себя, чем лошадям других коннозаводчиков. Моя знаменитая Соперница, о которой я вскоре поведу речь, дала от Пекина гнедую кобылу Скуку. Поскольку это был первый жеребенок Соперницы, а Пекин как производитель был пока неизвестен, то Скуку на аукционе продали с надбавкой за 1005 рублей. Ее купил г-н Бразоль, человек у нас в спорте никому не ведомый. Через день я познакомился с ним. Это оказался очень милый юноша, недавно окончивший училище правоведения, племянник бывшего полтавского губернского предводителя дворянства. О лошадях он не имел ни малейшего представления и купил Скуку для езды. Я ему сказал, что ей всего два года, на что он ответил, что будет на ней ездить в беговых дрожках. Каково же было мое удивление, когда в марте следующего года я прочел имя Скуки на афише Петербургского бегового общества! Скуке было три года, она бежала без проигрыша и по третьему бегу показала рекорд 2.26. Встретив через некоторое время Бразоля в Петербурге, я его поздравил с тем, что он изменил свое первоначальное намерение и отдал лошадь в тренировку. Как же я снова удивился, когда он сообщил мне, что ничуть не бывало, всю осень он проездил на Скуке в дрожках по хозяйству, зиму она у него стояла, а в январе он ее прислал в Петербург, поставил в общественную конюшню и после двухмесячной подготовки она блестяще поехала! Позволительно спросить, каков же был класс этой кобылы, какую бы резвость она показала, если бы в свое время попала на первоклассную призовую конюшню к хорошему наезднику? Ответ на этот вопрос дал в следующем году брат Скуки (от той же Соперницы), бурый жеребец Соперник, который у Ситникова показал 1.32,1 на версту и бил всех остальных трехлеток, кроме Спора завода Телегина. Скуку Бразоль весной взял из Санкт-Петербурга к себе в имение, но на этот раз езда в дрожках окончилась плачевно: трехлетняя кобыла, вернувшись с ипподрома, вдребезги разнесла дрожки и искалечила себе ногу. Так закончилась навсегда ее карьера не только призовой, но и упряжной лошади.

Этот пример далеко не единичный. Я напомню, что Телегин, Щёкин и Оболонский только тогда прославили свои заводы и своих лошадей, когда завели собственные призовые конюшни и пригласили хороших наездников. Это ясно показывает, какое значение для завода имеет собственная призовая конюшня, где наездник получает уже отчасти известный ему материал, а таких случаев, как со Скукой, быть не может. Там берегут свой материал, выдерживают и подготовляют его с известной постепенностью – словом, все внимание отдано лошадям и тому, чтобы развить в них ту природную резвость, которой они наделены. У меня призовой конюшни не было, и лошади моего завода не всегда имели возможность показать свой класс.

Остается сказать о том, как происходила продажа лошадей с моего завода. Первые два-три года я продавал лошадей осенью. Мой завод уже настолько разросся, что у меня было от 60 до 70 заводских маток (в этом отношении только заводы Елисеева и графа Воронцова-Дашкова были крупнее). Я могу смело сказать, что моими покупателями были люди из самых разных слоев русского общества. Кто только не перебывал в это время в Прилепах: приезжали крупнейшие охотники Петербурга и Москвы, известные коннозаводчики, представители Государственного коннозаводства, барышники, провинциалы, наездники, представители земств, иностранцы и др. Из южных охотников, как и в прошлые годы, несколько крупных закупок сделал мой брат Владимир.

Продажа лошадей прямо с завода вызывала немало накладных расходов, затягивалась иногда до октября, была связана с большими хлопотами по приему гостей и отправке лошадей новым владельцем. Поэтому я решил попытать счастья и устроить в июне перед Дерби аукцион двухлеток, а если он пройдет удачно, то ежегодно его повторять. Когда об этом появились объявления, москвичи были поражены такой смелостью и предрекали моему аукциону полный провал. Дело в том, что у нас в России аукционы вообще плохо прививались, а конские – в особенности. При всех крупных охотниках состояли присяжные маклеры, которые покупали для них лошадей, и, конечно, ни одна сделка не обходилась без крупных куртажей в их пользу. Само собою разумеется, что при публичной аукционной продаже надо было забыть об этом, и все заинтересованные лица всячески агитировали против аукционов и проваливали их. По этой причине даже Телегин, дважды устраивавший свой аукцион, потерпел фиаско – много лошадей у него осталось непроданными – и отказался от этого способа продажи. Один граф Воронцов-Дашков, который лучших лошадей оставлял на пополнение своей призовой конюшни, продолжал продавать остальных аукционным порядком: при его громадных средствах ему, в сущности, было безразлично, почем пройдут на аукционе эти лошади. Воронцовские аукционы не имели успеха, лошади на них шли дешево, чуть ли не по 500 рублей за голову. В такой обстановке устраивать аукцион было рискованно, но я пошел на этот риск и оказался победителем. Первый же мой аукцион прошел блестяще: в среднем лошадь продавали за две тысячи с небольшим. Это была превосходная цена, она вполне меня удовлетворила и привела в изумление тогда многих. При этом лошади были проданы на несколько месяцев ранее и я избежал весьма серьезных накладных расходов. В. М. Сухотин, который присутствовал на первом моем аукционе, после окончания торгов подошел ко мне и сказал: «Было очень смело с вашей стороны устроить аукцион. Поздравляю с блестящим успехом!»

В 1914 году, если не ошибаюсь, состоялся мой последний аукцион. Следующую ставку – лошадей, рожденных в 1913 году, – я продал Н. А. Понизовкину осенью 1914 года годовиками за рекордную цену. В мае 1917-го я совершил последнюю крупную продажу: за большие деньги отправил очередную ставку в Орёл Н. А. Неплюеву. Заводской материал, то есть заводских жеребцов и выбывающих заводских маток, я все время продавал при заводе, и довольно успешно. Я вообще удачно продавал своих лошадей, и это служило предметом зависти и разных разговоров. Я выручал ежегодно от продажи лошадей от 60 до 75 тысяч рублей, считая, конечно, и чистокровных, и полукровных. Таким образом, конный завод приносил мне весьма хороший доход, который еще увеличивался поступлением коннозаводских отчислений и арендных призовых денег, так как некоторых своих лошадей я сдавал в аренду. По продаже лошадей меня, и не без некоторого основания, считали волшебником. Однако должен здесь сказать, что секрет конской торговли весьма прост: в первую очередь надо иметь хороших лошадей и несколько таких, которые уводили бы за собой брачок – без него ни один завод обойтись не может; затем надо уметь заинтересовать, удержать покупателя и продать ему лошадь, держа его внимание все время в напряжении. Здесь важны обстановка – то, как показана лошадь, – и красноречие коннозаводчика. Только быстрая продажа лошадей выгодна, иначе одна лошадь «съедает» другую, о чем верно писал еще в 1880-х годах А. И. Лисаневич. Я это вполне постиг, а постигнув, применил на деле и получил превосходный результат.


Перейду теперь к заводскому материалу, который я приобрел в то время. Осенью 1909 года я, по обыкновению, отправился в объезд рысистых заводов, чтобы посмотреть, что там делается, при случае поучиться, а затем и купить подходящий для себя материал, если к тому представится возможность. Заводских жеребцов я в 1909 году купил трех. Из них один Лоэнгрин оставил известный след в заводе. Заводских маток в том году я приобрел 21, причем были куплены в полном составе два завода (только маточное ядро, без производителей и молодежи) – М. В. Воейковой (бывший завод князя В. Д. Голицына) и М. А. Сахарова. Из этих заводов ко мне пришли 16 кобыл. Пять остальных я приобрел у разных лиц. Среди последних была удачно купленная мною за 500 рублей у И. А. Корсака бурая кобыла Соперница, которая оказалась совершенно выдающейся заводской маткой.

Заводские жеребцы Визапур, Косматый и Лоэнгрин, каждый по-своему, были интересны, но из них один Лоэнгрин дал мне резвых лошадей и, что называется, пришелся ко двору. Визапура я купил у тамбовского коннозаводчика Жихарева. Это в свое время была знаменитая призовая лошадь, победитель Императорского приза, давший в заводе Полякова резвых и классных детей. Происхождения Визапур был замечательного.

Визапур (Волшебник 2-й – Подруга), белый жеребец, р. 1886 г., завода князя Е. Г. Волконского. Отец Визапура Волшебник 2-й – сын Волшебника тулиновского. Мать Визапура Подруга родилась в заводе Н. П. Шипова и была дочерью Добродея, отца Летучего. Подруга по своему происхождению – классическое сочетание Полкан 3-й – Лебедь 4-й, так как ее мать была дочерью хреновского Людмилла. Сам Визапур – прямой потомок шишкинского Горностая через одного из его лучших сыновей Горностая 1-го, состоявшего производителем у В. Я. Тулинова. Визапур был результатом встречи породы Горностая с породой Полкана 3-го, каковое сочетание, по моим наблюдениям, давало хорошие результаты. Отец и дед Визапура состояли производителями в заводе графа Воронцова-Дашкова, причем оба были крайне мало использованы. Очень жаль, так как, по-видимому, эти жеребцы заслуживали величайшего внимания. Нельзя забыть, что дочь Волшебника 2-го Обидная дала знаменитого Подагу, производителя, оставившего весьма большой и плодотворный след в Новотомниковском заводе. Продав мне Визапура, Жихарев меня жестоко обманул: к тому времени жеребец был уже бесплоден. Он хорошо садился на кобыл, но ни одна из них от него не отбила. Мы с Ситниковым много с ним возились, кормили его яйцами, но ничего не помогло, и получить приплод от Визапура и орловских кобыл так и не удалось. Замечательно, что две полукровные буланые кобылы, слученные с ним, дали жеребят – двух превосходных кобылок буланой масти, которых я впоследствии продал в Сибирь Винокурову. По себе Визапур был необыкновенно хорош, крайне своеобразен по типу и блестящ. По формам это была одна из замечательнейших рысистых лошадей своего времени.

Косматый (Крутой – Мятелица), светло-серый жеребец, р. 1903 г., Дубровского завода. Был очень резов на версту, типичный флайер, а потому, купив его недорого и случайно у В. П. Смирнова, я дал ему несколько кобыл, после чего тотчас же продал Расторгуеву. Косматый по себе не был хорош и происходил от кобылы, чье происхождение в дальних генерациях было неизвестно. Кроме того, он был представителем весьма устаревших линий и в этом отношении малоинтересен.

Лоэнгрин (Серебряный – Лихая-Люба), вороной жеребец, р. 1894 г., завода Д. А. Расторгуева. Рекорд 2.28,2. Состоял производителем у своего заводчика, где дал выигравший приплод, в том числе классных Пальмиру и Меркурия. Лоэнгрин долгое время ходил в городской езде у г-жи Расторгуевой и, как рассказывают городские охотники, был резвейшей городской лошадью своего времени. На ипподром он попал уже немолодым и совершенно изломанным, тем не менее был в состоянии приехать без минуты. Когда прославились Леший, его полубрат со стороны матери, и Подарок с Сарацином, его полубратья со стороны отца, Расторгуев попробовал Лоэнгрина на бегу, убедился, что он действительно резов, и поспешил взять его в завод. Деятельность Расторгуева как коннозаводчика в это время шла уже под уклон, и он из-за нужды продал из своего завода почти всех лучших кобыл. Лоэнгрин показал себя способным жеребцом и дал Расторгуеву Пальмиру 1.33 и 2.20,3, Меркурия 2.18, Лебедушку 2.24,4, Броню 2.25,3, Ласточку 4.58, Бегового 2.25,2 и др.




Н. Самокиш. «Лоэнгрин» (Серебряный – Лихая-Люба), р. 1894 г., зав. Д. А. Расторгуева 




Н. Клодт. «Серебряный» (Чародей – Натуга), р. 1870 г., зав. И. Д. Казакова 


В 1910 году я продал Недотрога барону фон дер Роппу и подыскивал производителя. Выбор мой пал на Лоэнгрина. Должен оговориться: если бы я видел Лоэнгрина до покупки, я бы его ни в коем случае не купил, ибо по себе эта лошадь меня совершенно не удовлетворяла. Покупая Лоэнгрина, я ценил в нем породу его отца Серебряного, которым, равно как и его лучшим сыном Подарком, всегда увлекался. А с происхождением его матери Лихой-Любы я мирился. В свой завод я взял Лоэнгрина по соображениям чисто генеалогического характера. Лоэнгрин был прямым и весьма типичным представителем линии Лебедя 5-го, и, вводя его в завод, я усиливал влияние этого жеребца и его отца Лебедя 4-го, а также осуществлял свою любимую комбинацию Полкан + Лебедь. Я имел в виду в будущем, давая Лоэнгрину дочерей Молодца и Недотрога, сделать инбридинг на Лебедя 4-го. Крестным отцом покупки Лоэнгрина стал мой приятель К. К. Кноп, при посредстве которого сделка состоялась. Покупка была ознаменована обедом, который дал Расторгуеву и мне Кноп, и во время этого обеда было высказано немало всяких пожеланий. За Лоэнгрина я заплатил четыре или четыре с половиной тысячи рублей и дал в придачу жеребца Косматого.




Меркурий 2.18 (Лоэнгрин – Марсельеза), р. 1906 г., зав. Д. А. Расторгуева 




Лебёдушка, она же Лебёдка, от Лоэнгрина 


Как сын Серебряного Лоэнгрин был чрезвычайно интересен. Трудно себе представить лошадь более высокого происхождения, чем то, которым судьба наградила Серебряного. Этот сын Чародея и Натуги включал в свою родословную лучшие элементы Хреновского и казаковского заводов. Кроме того, он был необыкновенно хорош по себе, резов, а как производитель обессмертил свое имя созданием Подарка, сын которого Палач лишь слабый намек на то, что можно было отвести при хороших условиях от этого жеребца. Едва ли многим известно, что Подарок не был лучшим сыном Серебряного, таковым надо считать Чистяка 5.09,7. В. Малич рассказывал мне, а Расторгуев подтвердил, что Чистяк был лошадью феноменальной резвости. Малич считал его резвейшей лошадью, которая когда-либо бежала на ипподроме, и всегда сожалел о его трагической судьбе: Чистяк пал в пятилетнем возрасте, вскоре после того, как появился на ипподроме. Мнение Малича нельзя считать преувеличенным, ибо он нисколько не был заинтересован и знал Подарка и таких детей Серебряного, как Порок 2.18 и Сарацин 2.19. Одно время Малич был очень близок к заводам Расторгуева и Шибаева, поэтому я думаю, что его высокое мнение о Чистяке было искренним и вполне обоснованным. Другой известнейший охотник М. М. Шапшал считал резвейшей орловской лошадью белого Пирата, также сына Серебряного.




Подарок (Серебряный – Прикащица), р. 1890 г., зав. Е. В. Шибаевой 


Отец Лоэнгрина по происхождению, по формам и в особенности по заводской деятельности был исключительно хорош, а порода его матери Лихой-Любы была не совсем ясна. Лихая-Люба, родившаяся в заводе страстного охотника Новокшёнова, не могла похвастаться своей чистопородностью.

Она была дочерью Соболька, лошади крайне интересного происхождения, родившейся в заводе Охотникова и к тому же бежавшей. Этот Соболёк впоследствии вошел в породу некоторых весьма резвых лошадей. Я полагаю, что далеко не случайно его присутствие в родословной Мецената – орловского рысака выдающегося класса. Таким образом, с этой стороны в родословной Лихой-Любы все обстояло благополучно. Однако ее мать Люба была дочерью Почётного (завод Коптева), а происхождение матери Почётного ни кем не было установлено. Такой факт не может не привести в некоторое смущение каждого правоверного генеалога. Мне, конечно, могут возразить, что у Коптева был превосходный по составу рысистый завод, а потому нет оснований сомневаться в том, что мать Почётного – рысистая кобыла хорошего происхождения. Но в данном случае, я думаю, дело обстояло иначе. Благодаря заводу Новокшёнова и его весьма талантливой работе все потомство Лихой широко прославилось на заводском поприще, многие ее дочери и внучки дали призовой приплод у ряда тульских коннозаводчиков: Офросимова, Свечина, барона Черкасова и др. Свечин, как знаток орловской породы, редактор первого тома «Заводской книги русских рысаков», был немало заинтересован в выяснении происхождения матери Почётного. Но хотя опись его завода, весьма хорошо и подробно им самим составленная, печаталась не один раз, он не дал в ней разъяснения этого вопроса. А Свечин был не только соседом, но и приятелем Новокшёнова, а стало быть, имел доступ к заводским книгам и аттестатам лошадей этого коннозаводчика. Если он не смог разъяснить происхождение Почётного, значит сделать это было нельзя. Бабкой Лихой-Любы была Лихая, знаменитая по своему приплоду кобыла, но происхождение ее обрывается на втором женском колене. Объективное изучение родословной Лихой все же показывает, что ее мать Заплатка была дочерью зубовского Сокола, сына знаменитого Бычка и кобылы Веспы Хреновского завода (Ловкий 1-й – Веспа от Доброго 2-го). Не надо упускать из виду, что родоначальницей этой женской семьи являлась воейковская кобыла Косматка, а в своей работе «Матки, давшие внеклассных лошадей» я показал, что весьма значительный процент лучших, класснейших рысаков происходил в прямой женской линии от кобыл В. П. Воейкова. Не менее важно и то, что мать Лихой выиграла, что все ее дочери либо бежали, либо оказались замечательными заводскими матками. Ведь и Лихая-Люба, кроме Лоэнгрина, дала Лешего 4.36 – лошадь первого класса, непобедимого в свое время рысака. Таким образом, Лихая уже является основательницей весьма видной женской семьи.

А. П. Офросимов хорошо знал завод Новокшёнова и купил у него Лихую. Я поинтересовался, почему Новокшёнов продал Лихую, и Офросимов мне сообщил, что Новокшёнов тогда нуждался в деньгах, а сам он купил Лихую, потому что от нее «все летело», как он выразился. Офросимов рассказывал мне, что Лихая была белой масти, небольшого роста, суха и чрезвычайно хороша по себе. Я спросил его о спине кобылы, думая, что она была растянута, но Офросимов ответил, что у Лихой была превосходная спина.




А. П. Офросимов


В Москве я видел портрет Сокола. Я тогда поехал к М. Я. Леонтьевой покупать портреты зубовских лошадей кисти Н. Е. Сверчкова. Купив ряд интереснейших портретов, я простился и хотел ехать домой. Однако провожавший меня лакей в передней довольно таинственно мне доложил, что ему принадлежит один портрет лошади и он не прочь его продать. Я велел ему принести портрет. Лакей принес и спросил за него 100 рублей, цену явно ни с чем не сообразную, так как портрет был кисти неизвестного художника. Я отказался его купить, но, конечно, посмотрел внимательно. На портрете была изображена крупная, очень породная и очень сухая лошадь ярко-рыжей, но не золотисто-рыжей масти, лысая, и все ее четыре ноги были выше колен белые. Этот портрет изображал Сокола, отца Заплатки, от которой произошла Лихая. Глядя на портрет Сокола, рассматривая тип, масть и отметины лошади, я думал тогда, что правы были те охотники, которые не сомневались, что в старом шишкинском Бычке (отец Сокола) текла английская кровь.

Что представлял собой Лоэнгрин? Росту в нем было четыре вершка или несколько больше. Масти он был чисто вороной. Голову имел небольшую, очень породную, с хорошим глазом и превосходным оскалом, однако уши у жеребца были излишне наклонены вперед. Шея у Лоэнгрина была тяжелая, мясистая и с кадычком. Спина хорошая, но холка плохо выражена. Связка, окорока и зад замечательные. Ноги очень хорошие по постанову, сухие, но при этом легковаты, и подплечье недостаточно развито. Это была, конечно, хорошая лошадь, но не больше.

Лоэнгрин пришел ко мне в завод поздно вечером, часов в десять. Обычно в это время приходили в завод лошади со станции Присады Сызрано-Вяземской железной дороги, то есть те, что шли из Воронежской и Тамбовской губерний. Помню, что и Громадный пришел в завод в то же время. Я с большим нетерпением ожидал Лоэнгрина и, как только его привели, сейчас же пошел в конюшню. Жеребца только что протерли соломой, дали ему сена, в его деннике я застал Ситникова. Посмотрев на Лоэнгрина, я разочарованно заметил, что он мне не нравится, а затем спросил Ситникова, кого этот жеребец ему напоминает. «Это вылитый Магомет», – ответил Ситников. Он был совершенно прав: Лоэнгрин действительно необычайно походил на Магомета. Магомет был сыном Бережливого и Тени и ничего не имел общего по типу и красоте со своими родными братьями – Вулканом, Проворным, Мимолётным, Громким и Тенистым. Старые терещенковские служащие говорили мне, что Магомет вышел в старого Крутого, но был хуже его. Сходство между Ло


убрать рекламу






энгрином и Магометом объясняется весьма просто – влиянием Лебедя 5-го, вернее, его сына, вороного Лебедя, деда Крутого, на Магомета и влиянием самого Лебедя 5-го через Серебряного на Лоэнгрина.

В моем распоряжении находится превосходный портрет Серебряного кисти барона Клодта и фотография портрета Чиркина, где изображен тот же жеребец. Серебряный – выдающаяся лошадь. Единственный упрек, который я ему могу сделать на основании этих изображений, – тяжеловатая шея, правда без кадыка. Недотрог – внук Крутого 2-го, то есть принадлежавший к той же линии Лебедя 5-го, – имел кадычок и частенько передавал его своим детям. Я видел немало детей Нежданного в заводе Шибаева, и некоторые из них не были свободны от этого недостатка. В породе Лебедя 5-го шеи были небезупречны, и Магомет с Лоэнгрином, по-видимому, имели много общего с основателем этой линии вороных Лебедей.

У меня в заводе Лоэнгрин пробыл пять лет, по 1914 год, когда я «по охоте» уступил его обратно Расторгуеву. Лоэнгрин дал мне недурных призовых лошадей, в том числе одну лошадь истинного класса – бурого Соперника, сына Соперницы. В трехлетнем возрасте Соперник был 1.32,1, и его бил только знаменитый телегинский Спор. Если принять во внимание, что Спор был условным орловцем, так как имел одну восьмую американской крови, то Соперника можно назвать первым орловским трехлетком года. Соперника ждала блестящая карьера, но, к сожалению, в трехлетнем возрасте он простудился в Санкт-Петербурге и пал. Это была не только большая потеря для моего завода, но и весьма чувствительная потеря для рысистого коннозаводства в целом. Четверть у Соперника была без восьми, а это уже резвость 1.28 на версту. Лично я думаю, что он зимой был бы близок к этой резвости, и Ситников вполне разделял мое мнение. Замечательно и достойно упоминания, что Соперник со стороны матери был Полканом, так как имя этого родоначальника повторено в ее родословной семь раз при близком закреплении двух Полканов, роговского и серого завода Н. А. Дубовицкого. Стало быть, и здесь мною была проведена замечательная комбинация Лебедь + Полкан. А так как в Лоэнгрине было ярко выражен Лебедь, а в Сопернице отражен Полкан, то и результат получился не только удачный, как всегда при этом скрещивании, но и выдающийся.

Лоэнгрин давал по себе весьма эффектных, сухих и более красивых лошадей, чем он сам. Его дочь Порфира, которой я дал заводское назначение, несомненно, одна из наиболее правильных и красивых лошадей, родившихся в моем заводе. Ее рыжую масть я объясняю исключительно влиянием зубовского Сокола. Дети Лоэнгрина были очень крупными и, как выражались наездники, «легко рассыпались». Это было большим недостатком, равно как и весьма часто встречавшаяся легкость костяка. Упомяну, между прочим, что я случил Пилу, родную внучку Лихой, с Лоэнгрином, правнуком той же Лихой, но получившийся от этого скрещивания жеребенок, названный Послом, оказался посредственной лошадью, то есть в данном случае инбридинг оказался неудачным. По моей мысли, в будущем для усиления Лебедя 4-го в заводе следовало давать Лоэнгрину дочерей Недотрога и Молодца. Однако осуществить это не удалось, так как Молодец дал всего двух кобыл, Афину-Палладу и Оппозицию, и обе были проданы. Можно было бы дать Лоэнгрину дочерей Недотрога, но я этого не сделал – боялся усиления в приплоде отрицательных черт экстерьера. В этом отношении мне было значительно труднее работать, чем другим коннозаводчикам, которые добивались одной только резвости. Закончу мой отзыв о Лоэнгрине упоминанием, что такой коннозаводчик, как Н. В. Телегин, посмотрев у меня в заводе этого жеребца, весьма его одобрил и хотел даже прислать к нему двух своих кобыл.

Перейду теперь к тем кобылам, которые были куплены в 1909 году. Прежде всего я приобрел в полном составе заводское ядро маток у М. В. Воейковой. Переговоры об этом я вел с А. Н. Воейковым около года, и лишь осенью 1909-го мы пришли к положительным результатам. Завод М. В. Воейковой, ранее М. М. Голицыной, а до того князя В. Д. Голицына, был одним из лучших в России, но в то время, когда я купил этот завод, вся его слава, к сожалению, осталась в прошлом. Тем не менее этой покупкой я не совершил ошибки и даже теперь считаю этот шаг правильным. Поскольку мне еще предстоит описать завод М. В. Воейковой, где я был раза два или три, то сейчас лишь кратко расскажу о купленных кобылах.

Вот список десяти купленных мною тогда кобыл: Грёза (Тенистый – Греми), белая, р. 1896 г., рекорд 2.37,6; Греми (Барон – Горислава), белая, р. 1890 г.; Дездемона (Космач – Дубровка), гнедая, р. 1898 г.; Звезда-Вечерняя (Вьюн – Зорька), светло-серая, р. 1893 г., мать выигравших лошадей; Мережка (Дудак – Боярыня), вороная, р. 1901 г., рекорды 1.42 и 2.30,4; Мурманка (Колдун 3-й – Метла), караковая, р. 1901 г., рекорд 2.29,7; Навля (Дудак – Ненаглядная), гнедая, р. 1894 г., мать Мокши 4.41 и др.; Нерпа (Колдун 3-й – Зорька), вороная, р. 1902 г., рекорды 1.44,6 и 2.34,2; Скала (Дудак – Соболина), светло-серая, р. 1895 г., всероссийская рекордистка – 2.20; Украйна (Дудак – Улыбка), вороная, р. 1896 г.

Грёза была необычайно хороша по себе и очень резва, но, к сожалению, не жеребилась, и я, продержав кобылу два года, продал ее Н. М. Коноплину.

Ее мать, белая в гречке кобыла Греми, была невелика ростом, но необыкновенно суха, типична и хороша по себе. Она получила на Всероссийской конской выставке в моей группе большую золотую медаль и отдельно большую серебряную. Греми происходила от Барона, одного из первых жеребцов, купленных Борисовскими при основании ими своего завода. Барон родился в заводе Ф. М. Циммермана и был сыном хреновского Устюга, что от Усана 4-го. Известно, что Циммерман имел двух или даже трех производителей – сыновей Усана 4-го, из чего можно заключить, что этот коннозаводчик весьма ценил кровь Усана. Мать Барона Белуга была дочерью знаменитого рыжего циммермановского Бычка. Мать Греми Горислава в прямой женской линии происходила от знаменитой Мятелицы, и в этом отношении происхождение Греми было безупречно. Эта кобыла не имела ничего общего с типом голицынских лошадей и, по-видимому, вышла в отцовскую породу, в тип циммермановских лошадей. Я говорю об этом столь уверенно потому, что в заводах Тамбовской губернии видел дочерей старых циммермановских кобыл и некоторые из них имели общий с Греми тип. К сожалению, Греми попала ко мне уже старухой: ей было 19 лет, когда она пришла в Прилепы. В первый же год она дала от Колдуна 3-го Гадалку, а в 1910-м – красно-серого жеребца Галла от Кошута. Обе эти лошади выиграли. Затем два года кряду Греми прохолостела от Боярина и Бреда, а в 1913-м дала двойню от Смельчака. В 1914-м ее приплод пал, и в том же году, когда кобыле минуло 24 года, я с нею расстался. Первые два года у меня в заводе Греми имела приплод от посредственных жеребцов, а от хороших либо прохолостела, либо дала двойню. Она не оставила следа в моем заводе, о чем нельзя не пожалеть, ибо это была замечательная кобыла.




Греми (Барон – Горислава), зав. кн. М. М. Голицыной 


Гнедая кобыла Дездемона родилась в заводе герцога Г. М. Лейхтенбергского. Породы она была очень интересной, что называется, беговой, так как ее отец Космач был сыном Кряжа, а мать Дубровка – по приплоду одной из лучших маток в Ивановском заводе. Дездемона имела хороший верх, была длинна, низка на ноге, фризиста, сыровата и несколько проста. Она дала у меня двух жеребят, после чего я уступил ее Н. М. Коноплину, который взял ее под Гарло. Этой кобыле следовало давать кровных, сухих и пылких жеребцов, и американец Гарло ей очень подходил. У меня же в заводе в то время для нее не было подходящего подбора.

Старуха Звезда-Вечерняя была дочерью знаменитого малютинского Вьюна, который как производитель оказался совершенно бездарной лошадью. Мать Звезды-Вечерней, знаменитая по своему приплоду Зорька, была лучшей, кругом голицынской кобылой в заводе М. В. Воейковой и, кроме известного Закала, дала и других выигравших лошадей. По себе Звезда-Вечерняя была очень нехороша. Вершков трех росту, бесспинная, с коровьим постановом задних ног, с коротким и спущенным крестцом, сырая и простая. Ее держали у Воейковой, очевидно, из-за породы, и там она дала только одну лошадь, но довольно резвую. Я продал Звезду-Вечернюю в завод князя Вяземского в 1913 году, а до того она мне дала четырех жеребят, из которых Зелим-Хан (от Лоэнгрина) получился очень хорош по себе, а рыжая Заноза (от Кошута) нашла себе покупателя в лице А. С. Хомякова, с которого я взял за нее очень дорого.

Некоторый интерес в смысле показанной резвости, да и по формам, представляла вороная Мережка. Ее мать Боярыня была куплена А. Н. Воейковым у Н. И. Родзевича в 1897 году. Мережка показала известную резвость – 1.42 и 2.30,4, выигрывала преимущественно в Киеве. По себе она была крупна, суха, хороша и породна. Однако при этом узковата и высока на ногах, что довольно устойчиво передавала своим детям. Мережка долго пробыла у меня в заводе и дала ряд жеребят. Лучшими из них стали дочь Лоэнгрина Мантия и дочь Петушка Миловида, выигравшая в первый год после революции Дерби в Киеве. Миловида была очень блесткая, но, как и мать, вздернутая на ногах кобыла. Я ее продал молодому охотнику князю Трубецкому, который хотел завести призовую охоту в больших размерах, чему, однако, помешала революция.

Караковая Мурманка происходила от голицынской Метлы, дочери тулиновского Добродея. Метла родилась в заводе князя В. Д. Голицына от призовой Злобы, дочери столь известного Злобного. Мурманка со стороны матери была, как и Звезда-Вечерняя, самой высокой голицынской породы, и я возлагал на нее большие надежды, тем более что она отличалась резвостью и имела безминутный рекорд (2.29,7). К сожалению, Мурманка пала у меня в заводе в 1911 году, успев дать только двух жеребят – Мальвазию и Машука, которые выиграли, причем Машук оказался резвейшим сыном Кошута. Я думаю, что Мурманка могла дать в заводе превосходный приплод. Она была суха, правильна и дельна, но не блестка и по типу ближе к лейхтенбергским и отчасти тулиновским лошадям, чем к голицынским.

Гнедая Навля, мать Мокши 4.41, заслуживает более подробной характеристики, так как по своему приплоду это была лучшая кобыла в заводе Воейкова. Навля была дочерью воронцовского Дудака, которого купила в завод еще княгиня М. М. Голицына. Дудак дал хороших лошадей в Лопандине, а его дочь Скала стала рекордисткой. Мать Навли – дочь тулиновского Добродея, а ее бабка – кругом голицынская кобыла Чудная, в свое время одна из лучших кобыл этого завода. Чудная сама выиграла, была премирована в Москве в 1869 году, дала призовых Румяную, Судьбу и Злобу, а также жеребца Переполоха, который состоял производителем в Хреновском заводе и дал недурных дочерей. Чудная была дочерью призовой Туманной, что от Молодки, одной из лучших кобыл старого голицынского завода. Таким образом, Навля имела замечательное происхождение, и не удивительно, что в заводе она себя вполне оправдала. По себе Навля была превосходная, гнедая в яблоках кобыла, с небольшой звездочкой во лбу. В ней было три с половиной – четыре вершка росту. Сухая, дельная, она была много породнее остальных голицынских кобыл. Навля отличалась утробистостью, имела хорошую шею, превосходный затылок и хорошо стояла ногами. У Воейковой она дала призовых лошадей, в том числе высококлассную Мокшу, дочь Бывалого. К сожалению, Мокша пала на призовой конюшне Неандера, так что ныне дочерей Навли в заводах нет. Первый жеребенок Навли Нунций, родившийся у меня, выиграл. Затем, в 1910 году, она дала вороную кобылу Надежду от Кошута, очень косолапую и чересчур кровную. От Пекина Навля прохолостела, а ее жеребенок от Громадного пал. Я продал Навлю в 1913 году князю В. Л. Вяземскому, причем это была не продажа, а уступка, ибо я часто пользовался любезностью князя и не хотел оставаться в долгу.

Прежде чем говорить о лучшей кобыле этой группы – Скале, надо сказать несколько слов еще о двух вороных кобылах, Нерпе и Украйне. Нерпа приходилась полусестрой Звезде-Вечерней. Это была дельная, костистая, несколько грубая кобыла со спущенным задом, глубокая, широкая и имевшая тяжелую голову. Словом, как по типу, так и по экстерьеру она была голицынской кобылой. Я ее продал в 1917 году в Сибирь Винокурову. У меня в заводе она давала хороших и очень дельных жеребят. Лучшим из ее приплода я считаю серого жеребца Небосклона (от Громадного), которого купил Понизовкин. Небосклон после революции, в самый разгар разрухи и голода, возил из Смоленской губернии в Москву «контрабанду» – продовольствие. Благодаря своей необыкновенной силе и резвости он легко уходил от всех заградительных отрядов, но ослеп на этой трудной службе. Уже стариком, слепым и совершенно изломанным, он появился в Смоленске на бегу в 1926 году и пришел почти без всякой подготовки в 2.28.

Вороная Украйна почти в точности повторяла формы Нерпы, но зад у нее был менее спущен и голова лучше. Украйна была замечательной породы: ее мать, призовая Улыбка, дала такой же приплод, а ее бабка Защита, тоже призовая, была матерью победителя Императорского приза Царь гра да (1881) и призовых Табора, Вечеринки, Галки и Штандарта. Дочь Защиты Царевна дала недурных детей у Телегина. Сама Защита родилась от знаменитой толевской Тревоги, внучка которой Странная сыграла выдающуюся роль при создании первоклассных рысаков в метисных заводах. У меня Украйна дала трех жеребят и раз была холоста, после чего я ее уступил по охоте Лодыженскому. Все три жеребенка оказались призовыми лошадьми, причем ее дочь Утопия была очень хороша по себе.

Скала (Дудак – Соболина), светло-серая кобыла, р. 1895 г., завода светлейшей княгини М. М. Голицыной. В четырехлетнем возрасте установила особый орловский рекорд 2.20. Заводская матка у М. В. Воейковой и у меня. Едва ли есть необходимость распространяться о классе Скалы как призовой лошади, ибо она имеет редкое счастье состоять в числе тех немногих избранных рысаков, кои повысили существующий орловский рекорд и тем самым навсегда вписали золотыми буквами свои имена в летопись рысистого спорта. Поэтому я прямо перейду к происхождению Скалы. Оно общеизвестно, ибо история голицынского завода – это вместе с тем и история рысистого коннозаводства определенного времени. Все это обязывает меня к краткости. Об отце Скалы Дудаке я уже имел случай сказать несколько слов. Соболина, мать Скалы, была дочерью Атласного и Судьбы от Злобного, то есть здесь мы имеем классическое сочетание, дававшее поразительно удачные результаты в Лопандинском заводе начиная с 1870-х до конца 1880-х годов. Встреча дочерей Атласного со Злобным и дочерей Злобного с Атласным дала в это время целую плеяду призовых рысаков, которые затем прославились и на заводском поприще. Это соединение столь популярно, что на нем нет решительно никакой надобности дольше останавливаться. В прямой женской линии Скала происходит от Чудной, что от Туманной, о которых я уже упоминал, разбирая породу Навли. Надо иметь в виду, что неслучайно внучка Чудной Соболина дала рекордистку Скалу, а ее дочь Ненаглядная – Навлю, то есть двух лучших голицынских лошадей последнего времени. Таким образом, Скала происходила по Соболине от лучших голицынских лошадей прежнего времени, и это еще больше подымало ее ценность как будущей заводской матки.




Скала (Дудак – Соболина), р. 1895 г., зав. кн. М. М. Голицыной 


Скала была светло-серой масти и даже в старости окончательно не побелела. В 1913 году издавалась частная опись моего рысистого завода, и в ней была неверно указана масть Скалы – она названа белой (в этой описи много светло-серых кобыл показано белыми). Рост Скалы был ровно четыре вершка. Голова чрезвычайно характерная: голицынская, несколько тяжелая, с выдающимся лбом, довольно большая, но не беспородная. Шея у кобылы была хороша, холка очень развита, спина недурна, зад замечательный, широкий, хорошего рисунка, с богатыми окороками и превосходной голенью. Линия от маклака до скакательного сустава была очень длинна и хорошо наклонена, ноги превосходны и совершенно правильны. Скала очень широко стояла передом, что же касается ширины постанова задних ног, то у Скалы она была прямо-таки рекордной. Старик Сахновский про таких лошадей говорил, что у них между задними ногами может проехать карета шестериком. Замечу еще, что Скала была глубока и имела богатое подплечье. Она имела замечательную мускулатуру и даже маткой производила впечатление призовой лошади. Существует фотография Скалы, где она снята в четырехлетнем возрасте после рекорда. На этой фотографии Скала выглядит прямо уродом. Как я уже писал, орловские лошади вообще поздно складываются и в заводском виде весьма меняются к лучшему, а голицынские лошади, насколько я имел возможность их наблюдать у себя в заводе, поспевают позднее других линий. Скала была замечательной кобылой: ее кость, ширина и сухость сразу бросались в глаза. Мы знаем, что Скала была рекордисткой, поэтому ей многое можно было простить, но она и в самом деле была так хороша, что имела даже возможность принять участие во Всероссийской конской выставке. Это очень редкое явление, по крайней мере в рысистом коннозаводстве, чтобы кобыла-рекордистка была еще и так хороша.

Когда Скала закончила свою беговую карьеру и поступила в завод, за ее заводской деятельностью стали с напряженным вниманием следить все охотники, что было совершенно понятно. Однако первые годы после поступления в завод Скала не жеребилась, и интерес к ней остыл. Мало-помалу ее позабыли, сочтя, что она погибла для коннозаводства. Воейковой до поступления Скалы в завод предлагал за нее громадные деньги и в придачу двух кобыл граф Воронцов-Дашков, который очень ценил голицынский завод. Воейкова отклонила это предложение, после чего никто уже не торговал кобылу, ибо то, что не удалось осуществить графу Воронцову-Дашкову, едва ли мог осуществить кто-либо другой. За год до покупки мною завода М. В. Воейковой Скала наконец принесла темно-серого жеребенка. Об этом почти никто не знал, иначе не видать бы мне никогда не только Скалы, но и всего воейковского завода. Этот жеребенок оказался единственным приплодом Скалы в Лопандине. Ко мне в 1909 году Скала пришла холостой от знаменитого американского жеребца Гей-Бингена. В том же году я случил ее с Магом, так как мой завод был еще на Конском Хуторе и мне не хотелось рисковать, посылая туда Скалу, которая находилась в Москве. Скала стояла на призовой конюшне графа Стенбок-Фермора, и он, зная о том, что Воейкова решила продать свой завод, показывал Скалу неохотно и скрывал от других, что она уже имела в предыдущем году жеребенка. Стенбок-Фермор, который одно время вел призовую конюшню Воейковой, надеялся получить Скалу для себя; когда же я, купив завод Воейковой, предъявил ему письмо с просьбой передать мне кобылу, его удивлению не было конца.

Купив Скалу, надо было подумать, с кем ее случить. Я остановился на жеребце Маге потому, что, будучи очень хорош по себе, он к тому же являлся сыном Беркута, а я всегда ценил эту лошадь и ее породу, и еще потому, что у Мага был превосходный характер, а Скала на езде была сумасшедшей кобылой. Эта случка оказалась удачной: в 1910 году Скала приплодила во всех отношениях замечательного вороного жеребчика, которого я назвал Самолётом. Жеребенок был выдающийся: густой, костистый, дельный, широкий и породный. Моему ликованию не было конца, и в том же году я покрыл Скалу Боярином. Она прохолостела, затем была покрыта Громадным – и опять прохолостела. Тогда я послал кобылу в Москву, где ее покрыли с Ухватом завода Стаховича, но и в 1914 году Скала осталась холоста. В 1915 году я решил наконец с ней расстаться и продал ее в Тулу. Ни одна кобыла так меня не расстраивала, как Скала. Действительно, иметь в своем заводе рекордистку, замечательную во всех отношениях кобылу, ежедневно ею любоваться, каждый год волноваться, ожидая от нее приплода, – и в течение шести лет разочаровываться. Это оказалось выше моих сил. Я решился продать Скалу, только бы ее увели с глаз долой!

Скале было тогда 20 лет, и я ее продал И. В. Попову, который поставлял мне мясные и бакалейные товары для дома. Когда через некоторое время я приехал в Тулу и увидел знаменитую Скалу в прасольских саночках возле мясной лавки Попова, сердце мое сжалилось и я велел Ситникову купить рекордистку обратно в завод и дать ей там спокойно дожить свои дни. Однако Ситникову это не удалось, ибо Скала была уже куплена Платоновым. Случилось это так. Сын мясника Попова Александр был страстным охотником до лошадей. Однажды в воскресенье, после обеда, когда вся Тула высыпала на Киевскую улицу на гулянье, он запряг Скалу в маленькие сани и выехал ее примерить с остальными тульскими рысаками. Скале было 20 лет, и такая мысль могла прийти в голову только семнадцатилетнему гимназисту. Но дерзость юноши прошла столь удачно, что об этом катанье заговорила вся Тула. Скала, двадцатилетняя старуха, в руках гимназиста ехала так, что ее не мог обогнать ни один тульский рысак, и когда Платонов выехал в санях на своем знаменитом Чертоге, то и его объехал Попов на Скале, что называется, с ушей. Все гудело от восторга, что мальчуган достал такую лошадь, объехал «самого», то есть первого охотника и богача в городе. Прямо с гулянья Платонов поехал на двор к Попову, вызвал Илью Васильевича и спросил, что это за лошадь у его сына. Попов ничего не знал о катанье и сказал, что это Скала. Платонов ее тут же купил, говоря, что хотя Бутовичу и не удалось отвести от нее жеребят, но что он попытает счастья. Злые языки, которых так много везде, а в Туле их было всегда особое изобилие, говорили потом, что Платонов купил Скалу вовсе не для завода, а только затем, чтобы вторично не встречаться с ней на катанье.

Скала пробыла у меня в заводе семь лет, но дала всего лишь одного жеребенка. О нем следует сказать несколько слов. Самолёт рос хорошо, развивался и радовал мое сердце, обещая стать выдающейся лошадью. С рождения его начали заглазно торговать московские охотники, Шапшал предлагал за него 3 тысячи рублей, но я и слышать не хотел о продаже. И как часто бывает в таких случаях, Самолёта сглазили – он погиб. Ему было около полутора лет, когда Ситников лично гонял его в манеже и жеребенок, по его словам, показывая чудеса резвости, вдруг оступился и поломал ногу. Это крайне редкий случай, и надо же было, чтобы такое несчастье случилось именно с единственным сыном Скалы! Год мы возились с Самолётом и спасли его, хотя для призовой карьеры он, конечно, погиб. Из-за того что долгое время болел, Самолёт развивался медленно, но к четырем годам стал во всех отношениях превосходной лошадью. Он хромал на шагу, но для завода был пригоден. Однако в то время, время развития бегового дела, кто из серьезных и крупных коннозаводчиков взял бы в завод небежавшую лошадь, будь она даже от Скалы? Пришлось продать Самолёта графу А. Л. Толстому, который тогда вторично создавал небольшой завод рысистых лошадей, и Самолёт стал там производителем. Уже после революции я видел в Москве двух превосходных рысаков завода графа Толстого, и оба они были детьми Самолёта. Один из них даже появился на бегу и выиграл. Самолёт во время революции попал в Тульскую заводскую конюшню, и дальнейшая его судьба мне не известна.

Завод М. В. Воейковой я купил очень удачно: заплатил за маток по 700 рублей, что за всех кобыл составило 7 тысяч рублей. Если принять во внимание, что многие кобылы были жеребы, это выходило и совсем дешево, так как завод Воейковой я купил в январе или феврале и выжеребка 1909 года фактически уже началась. Я выговорил, что жеребята будут считаться моего завода, но поскольку Прилепы не были еще устроены, а Конский Хутор предстояло покинуть в мае, то я оставил всех кобыл в Лопандине до июня. За содержание завода со дня покупки до дня приема я уплатил по рыночной цене кормов, что составило сущие пустяки: в тот год в Орловской губернии был большой урожай и корма были дешевые.

С производителем завода Воейковой Колдуном 3-м я не хотел ставить своих кобыл, так как он оказался совершенно бездарным жеребцом, и мне предстояло направить в Лопандино на случной сезон 1909 года другого жеребца. Выбор мой остановился на Кошуте. Он был родным внуком телегинского Могучего, а кому же из мало-мальски грамотных коннозаводчиков не было тогда известно, какие феерические результаты получились в свое время у старика Телегина от встречи крови Могучего с кровью голицынских кобыл! Делая этот подбор, я ждал самых блестящих результатов, но все теоретические соображения оказались на этот раз опровергнуты: Кошут от голицынских кобыл не дал ничего классного.

Нерпу я послал из Лопандина в завод Платонова для случки со знаменитым Зайчаром, также внуком телегинского Могучего. Но Нерпа прохолостела от Зайчара, и это опять была неудача.

И все же покупка мною завода Воейковой произвела большое впечатление в спортивных и коннозаводских кругах. Победы Скалы у всех еще были в памяти, а победы Мокши – на глазах. Никто не верил, что Воейковы, эти богатейшие люди, продадут свой старинный завод. Меня поздравляли с покупкой, и я мог с большим барышом для себя перепродать этот завод. Коноплин покупал у меня Скалу и с первого же слова предложил за нее 3500 рублей, а когда я отказался, удвоил цену, говоря, что остальные девять кобыл придутся мне задаром. С финансовой стороны это было блестящее дело, но я ведь тоже был охотником и потому наотрез отказался продать Скалу. Вообще, на этом заводе я нажил большие деньги, так как позднее продал Синегубкину только двух дочерей Мережки и Мурманки (обе от американских жеребцов воейковской случки) за 7 тысяч рублей, то есть за ту сумму, которую заплатил за весь завод. Однако не только финансовая сторона этой покупки оказалась блестящей, не менее важна была и другая сторона дела: покупка мною, молодым коннозаводчиком, знаменитого голицынского завода обратила на себя всеобщее внимание и привлекла покупателей к моему заводу. Очень многие хотели посмотреть воейковских кобыл, и целый ряд охотников с этой целью посетили Прилепы и впервые познакомились с моим заводом. Таким образом, покупка стала очень хорошей рекламой для моего молодого завода. Хотя я и не отвел ничего классного от воейковских кобыл, тем не менее их покупка вполне оправдалась. В Прилепах дольше остальных продержались Нерпа и ее потомство, но в других заводах дочери воейковских кобыл и моих производителей получили заводское назначение.


У херсонского коннозаводчика М. А. Сахарова недалеко от Одессы был недурной по составу рысистый завод, где производителем состоял известный Пегас, сын Бережливого. Сахаров был небогатый человек, но страстный охотник до лошадей. Он всю свою жизнь положил на коннозаводство и достиг очень хороших результатов. Он имел 400 десятин земли в Одесском уезде и на скромные доходы с имения не только сам жил, но и завел завод. Благодаря любви к делу, постоянному общению с Одесским ипподромом и случайной покупке Пегаса, Сахаров вывел целый ряд резвых лошадей, которые появились не только на южных ипподромах, но некоторые, как Ненаглядный и Перцовка, бежали с недурным успехом и в столицах. Кроме лошадей Сахаров никого и ничего не признавал, лошади были его единственной отрадой и утешением. Он был скромный, очень некрасивый и неглупый, милый и добрый человек, и я любил и уважал его как страстного охотника. Еще молодым человеком, бывая в Одессе, я всегда радовался, когда мой приезд в этот город случайно совпадал с приездом Сахарова. Он останавливался обыкновенно в Центральной гостинице на Преображенской улице. Это была скромная и тихая гостиница, и там он неизменно занимал всегда один и тот же номер во втором этаже. Придешь, бывало, к Сахарову, а у него уже сидит кто-либо из мелких одесских охотников и непременно тут же присутствует его приятель, тоже страстный лошадник, Г. П. Яншек. Они пьют чаек, на столе виноград и фрукты, привезенные экономным Сахаровым из деревни, и разговор идет только о лошадях. Сидим мы, бывало, часов до двух ночи и всё беседуем. Яншек рассказывает нам про то, как он пришел пешком из Чехии в Россию, как сделался кузнецом, как трудился в поте лица всю свою жизнь, как открыл собственную кузницу, разбогател, стал домовладельцем и завел рысаков. Он знал буквально всех рысистых лошадей Одессы за последние 35 лет и очень интересно о них говорил.

Приятель Сахарова, стартер Одесского бегового общества Паншин, родной брат известного А. Н. Паншина, вспоминал прежних знаменитых рысаков и рассказывал разные анекдоты из спортивной жизни Одессы и Киева.

Со слов Сахарова я могу сообщить здесь, что представлял собой Пегас. Это тем более необходимо, что в дальнейшем мне придется говорить о его дочерях, которых я купил в 1909 году у Сахарова. Пегас был очень большого роста – в нем было шесть вершков, хорош по себе, белой масти, но сырой. Его рано изломали, тем не менее он показал резвость 5.31,1. Как производитель он оказался очень хорошим жеребцом: его приплод выиграл в то время около 50 тысяч рублей, а у Сахарова завод был невелик и в год больше четырех-пяти жеребят не бывало. Пегас давал очень крупных, костистых, угловатых и довольно сырых лошадей. Это понятно, так как его бабка Шкатулка – дочь сенявинского Ларчика. Однако среди детей Пегаса попадались и сухие красавцы, но в значительно меньшем количестве – очевидно, только в тех случаях, когда в приплоде брало верх влияние Бережливого. Якунин постоянно пикировался на бегу с Сахаровым и критиковал его лошадей. Сахаров в долгу не оставался и критиковал Петушков. Они не ладили, потому что однажды Сахаров вслух стал критиковать Петушка и Якунин этого ему никогда простить не мог. Сам Якунин боготворил Петушка и искренно считал его великой лошадью. Якунин был очень сердечный и добрый человек, готовый всякому простить все его прегрешения, но в отношении своего Петушка он был больной человек. Так вот Якунин, труня над лошадьми Сахарова,


убрать рекламу






всегда говорил, что они пригодны разве только для того, чтобы на их маклаках бабы могли сушить молочные горшки: сахаровские кобылы имели широко расставленные, иногда торчащие маклаки, были крупны и костисты.

К лучшим кобылам Сахарова следует отнести Перцовку, известную по беговой карьере, и красавицу Ветрогонку. Последнюю Сахаров любил без ума и иначе как «моя Ветрогоночка» не называл. Я возымел желание купить этих замечательных кобыл и, приехав в Одессу осенью 1909 года, стал их торговать. Сначала Сахаров даже обиделся на мое предложение, так дика ему показалась мысль расстаться со своей любимицей Ветрогонкой, но недели через две сам вернулся к этому вопросу. В это время Сахаров уже сильно одряхлел, часто хворал, и врачи настоятельно советовали ему переехать в город. Когда он на это решился, то, придя ко мне, объявил, что согласен продать и Перцовку, и даже Ветрогонку, однако при непременном условии, чтобы я купил у него весь завод. Делать было нечего, и, чтобы получить этих двух кобыл, я купил у Сахарова весь завод. Он мне его погрузил в Тулу, после чего навсегда покинул деревню и больше туда не возвращался. Вскоре он умер в Одессе.

Завод Сахарова к тому времени состоял всего из шести кобыл. Вот их список: Вьюга (Пегас – Воля), белая кобыла, р. 1895 г., рекорд 2.35,2; Ветрогонка (Пегас – Весна), белая кобыла, р. 1903 г., рекорд 2.37,2; Любаша (Пегас – Боярка), серая кобыла, р. 1900 г., рекорд 2.43; Перцовка (Пегас – Боярка), светло-серая кобыла, р. 1899 г., рекорд 2.21,6; Сирена (Пегас – Воля), вороная кобыла, р. 1897 г.; Фуга (Павлин – Вьюга), серая кобыла, р. 1902 г., рекорд 2.41,6.

Из этих кобыл Любаша, Сирена и Фуга были крупны, сыры, угловаты и не представляли никакого интереса для моего завода. Я продержал их в Прилепах ровно столько времени, сколько было нужно, чтобы их продать, но это оказалось не так-то легко сделать, и они с год пробыли у меня. Вьюга была по себе недурна, хотя чересчур велика. Приняв во внимание, что у нее был рекорд и что она дочь Пегаса, я задержал ее в заводе. Она пробыла у меня пять лет и дала трех жеребят, сырых и нехороших по себе. Вьюгу я продал в 1914 году.

Перейду теперь к подробной характеристике тех двух сахаровских кобыл, из-за которых я, собственно, и купил весь завод.

Перцовка была резвейшей кобылой Сахарова, и ее рекорд 2.21,6 заслуживает внимания. Сахаров не имел собственной призовой конюшни и жеребцов обыкновенно продавал, а лучших кобыл, предназначавшихся в завод, сдавал в аренду одесским охотникам. Перцовка была в аренде у В. П. Микулина, у которого тогда служил наездником П. Беляев-второй, будущая знаменитость на обоих столичных ипподромах. Беляев рассказывал мне, что Перцовка была очень резва, но капризна. Она била задом и на езде вертела хвостом, а потому ходила без подхвостника, но с привязанным хвостом – иначе ездить на ней было нельзя. Резвости в кобыле было много, но она не была сильна и на три версты рекорда не имела. Перцовка имела очень интересное происхождение. Она дочь Пегаса и Боярки, которая родилась в заводе Желябужского, прошла десятки рук и случайно попала в Одессу, где ходила в городской езде. Как-то однажды ее привели ковать к Яншеку. Он увидел, что это замечательная по себе кобыла, и посоветовал пустить ее на бега. В Одессе Перцовка показала рекорд 5.24,1, что было неплохо для ломаной кобылы из города. Сахаров купил ее в свой завод по совету все того же Яншека. Завод Желябужского находился в Курской губернии, по соседству с известным заводом С. Н. Познякова. Лошади завода Желябужского не бежали, и он, вообще говоря, не пользовался известностью. Кое-какие сведения об этом заводе я совершенно случайно узнал от П. С. Познякова. Мы с П. С. Позняковым ехали к нему в завод. За нами на вокзал прислали тройку. Еще садясь в коляску, я обратил внимание на левую пристяжку, превосходную, сухую и блесткую кобылу. Тройка ехала хорошо, и эта пристяжка на ходу мне еще больше понравилась. Я спросил у Познякова, что это за лошадь, и он мне сказал, что это кобыла завода его соседки Желябужской (в то время завод Желябужского уже перешел к его вдове). Я попросил Познякова рассказать мне об этом заводе, и он небрежно заметил, что это завод упряжных, но вполне рысистых лошадей, который ведется по старинке: кормится соломой и сеном, лошади до четырех лет ходят на варках, затем вся ставка продается за границу вот уж 15 лет одному и тому же барышнику, который ежегодно за ней приезжает. Да, подумал я тогда, сколько таких никому не ведомых рысистых заводов производят замечательных лошадей, которые идут за границу, там приводятся в европейский вид и затем нас же, простаков, удивляют в Вене своей щегольской наружностью и блестящей ездой. Обратно меня отвозила та же тройка, и я, глядя на эту пристяжную кобылу, думал о том, что она положительно мне нравится больше всех позняковских кобыл, несмотря на то что последние имеют рекорды.

Отец Боярки, подовский Лютый, по-видимому, был превосходной лошадью. В его родословной дважды повторялось имя Визапура 3-го Хреновского завода. В течение целого периода существования Подовского завода тот был в нем главным производителем. Распространяться здесь о Визапуре 3-м едва ли уместно, ибо его роль и значение давно общеизвестны. Поэтому теперь я позволю себе привести только краткую, но чрезвычайно интересную выдержку из письма В. А. Щёкина ко мне от 25 сентября 1925 года. Почти весь тот год В. А. Щёкин прожил в Хреновском заводе и знакомился там с архивами. Вот что он пишет: «В свободное время роюсь я в архивах. Просмотрел переписку 1845–1849 годов. Интересного довольно много. Оказывается, у Визапура 3-го, проданного Орлову, был шпат». Об этом решительно никогда не упоминалось в нашей специальной литературе, и никто из охотников об этом не знал. Факт поистине удивительный, показывающий, как преступно мало мы знали о лучших представителях орловской породы и как мало интересовались ее историей. Однако Щёкин ошибается, говоря, что Визапур 3-й был продан А. Ф. Орлову – он был ему уступлен. Графиня А. А. Орлова-Чесменская предоставила графу А. Ф. Орлову право выбрать известное число лошадей из состава Хреновского завода, и среди других выбор графа пал и на Визапура 3-го. Отсюда можно сделать вывод: Визапур 3-й был необыкновенно хорош по себе, раз, несмотря на шпат, его все же взял Орлов.

Лютый является через свою мать Лютую внуком кобылы Громкой. Громкая очень интересной породы: она дочь Скромной (Непобедимый 2-й – Шалунья, дочь Ширяя 1-го), р. 1844 г. Скромная до 19 лет состояла заводской маткой в Подах, после чего была продана И. А. Павлову. Это была одна из лучших заводских подовских кобыл. Три дочери Скромной – Вальяжная, Громкая и Награда – получили в Подах заводское назначение, а это, конечно, что-нибудь да значит. Два сына Скромной ушли на придворную конюшню, и затем один из них, Ловкий, выиграл. Я придаю особое значение тому, что Лютый принадлежал к женской семье Скромной: помимо инбридинга на Визапура 3-го, вся остальная порода Лютого очень хороша. Таким образом, происхождение Боярки со стороны отца превосходно – кругом хреновское и весьма близкое к основателям породы. Теперь, конечно, скажут, что это не модно, не фешенебельно, а потому не интересно. Это узкий и в корне неверный взгляд, который я не разделяю.

Мать Боярки, позняковская Козочка, р. 1880 г., была дочерью Каменогорца, того призового жеребца, который первым вывел позняковский завод на беговую арену и заложил прочное основание для его будущих успехов. Это заслуга, конечно, немаловажная, а потому имя Каменогорца имеет определенное значение не только для завода Познякова, но и вообще для рысистого коннозаводства. Каменогорец был внуком Полкана завода И. Д. Ознобишина, и позднее, описывая завод Афанасьева и разбирая породу Кокетки, я укажу, что одна из Галок, входящих в породу Кокетки, дочь именно этого Полкана. Таким образом, совершенно неожиданно устанавливается связь между этой Галкой и Каменогорцем, создателем призового направления в позняковском заводе. Я говорю «совершенно неожиданно», потому что женская линия Кокетки, матери Крепыша, в заводских книгах доведена лишь до определенных поколений и мне только теперь, после долгих и кропотливых изысканий, удалось ее вполне выяснить.

Дед Боярки Каменогорец – лошадь со вполне определенной репутацией. Ее бабка, которую тоже звали Козочка, – кобыла во всех отношениях первоклассная по своему происхождению. Отец этой Козочки Конёк 5.45 – сын великого голохвастовского Петушка и Звёздочки, дочери знаменитой Прелестницы, оба сына которой, Бычок, р. 1853 г., и Красавец, р. 1852 г., – завода Д. П. Голохвастова. Можно не любить породу Бычков, но нельзя не преклоняться перед такими необыкновенными лошадьми, какими были Бычок и Красавец. Звёздочка родилась в 1850 году, а в 1856-м она дала Кремня – непобедимую лошадь своего времени. Итак, Конёк – родной брат знаменитого Кремня и ближайший родственник Бычка и Красавца! Такое происхождение обязывает, и Конёк должен был сделаться знаменитым производителем. Но этого не случилось. Конёк поступил в завод Н. Ф. Перепёлкина, человека очень близкого к Охотникову, а у Перепёлкина было восемь заводских маток и шесть заводских жеребцов. Разумеется, в этом заводе Конёк не мог не только прославиться, но даже дать нескольких жеребят. Позняков купил у Перепёлкина в 1871 году Щеголиху, которая была случена с Коньком, вот она-то и дала ему Козочку. Таким образом, если имя Конька удержалось в породе, то этим мы всецело обязаны Познякову, а не Перепёлкину, который погубил Конька как производителя. Конёк бежал. Я могу привести здесь строки из неопубликованного письма В. И. Коптева к баронессе Л. П. Вимпфен от 15 февраля 1880 года: «Конёк серый был очень резвый рысак, и теперь у Кудрина продается его сын». По счастливой случайности это письмо попало в мои руки, и в нем говорится о Коньке, входящем в породу одной из лучших моих заводских маток.

Теперь остается посмотреть, что представляла собой Щеголиха, которую Позняков купил у Перепёлкина и которая дала ему Козочку.

Щеголиха родилась у В. П. Охотникова от Вязовика (Соболь 1-й – Силинская) и Домашней. Домашняя была шишкинская кобыла и до самой смерти состояла у Охотникова заводской маткой, что показывает, насколько высоко ее ценили в заводе. Восемь дочерей Домашней получили заводское назначение: Злодейка, Искра, Кукубница, Нянька, Щеголиха, Главная, Жалкая и Ходистая. А сын Домашней Богатырь 1-й был оставлен заводским жеребцом. Это крайне редко бывает, чтобы одна матка дала заводу восемь кобыл, получивших заводское назначение, да еще одного производителя. И я затрудняюсь припомнить хоть один подобный случай в истории охотниковского завода. Можно сделать вывод, что Домашняя давала не только резвых, но и замечательных по себе лошадей. Ее дочери прославились на коннозаводском поприще. Кукубница дала Охотникову заводского жеребца Доб рого 2-го. От Няньки родился Вязовик (не смешивать с сыном Силинской), и это Вязовик встречается в породе некоторых резвых лошадей. Ходистая дала Бархатку – мать якунинского Петушка. Главная в 1868 году произвела знаменитого белого Ветерка. Имя Щеголихи дошло до нас благодаря ее внучке Козочке. Такая способность создавать целое гнездо превосходных кобыл в свое время привлекла мое внимание, и я в одной из своих работ отнес Домашнюю к числу кобыл, основавших самостоятельное семейство.

Таким образом, происхождение Боярки действительно замечательно. В ее родословной присутствуют имена нескольких замечательных маток прошлого, и она принадлежит к испытанной и почтенной семье кобылы Домашней.

Родословная всякой лошади состоит из большого количества имен. Если взять генеалогическую таблицу Перцовки, включающую пять поколений, то в нее войдет 30 имен, которые, вероятно, оказали на нее наибольшее влияние. При рассмотрении этой родословной следует прежде всего обратить внимание на основные течения кровей во всей их совокупности, то есть надо уметь читать родословную лошади, дабы сделать правильные выводы. Такое чтение родословных – задача не из легких, ибо требует больших генеалогических познаний и не меньшего навыка. Нужно всё взвесить, сопоставить, учесть и сосредоточиться только на сущности, отбросив все имена и комбинации, которые в данной родословной роли не играют. В родословной Перцовки при таком чтении обращает на себя внимание тот факт, что Пегас был представителем классического сочетания Бережливый – Крутой или, говоря иначе, Полкан 3-й – Лебедь 4-й. Кроме того, в родословной Пегаса существенную роль играет женская линия, ибо родоначальницей той семьи, из которой произошла мать Пегаса Людмила, была историческая в рысистом коннозаводстве воейковская Самка. Кроме того, должно быть учтено присутствие в этой родословной имени сенявинского Ларчика, который, как исключительно препотентный жеребец, оказывал весьма большое влияние даже на своих довольно отдаленных потомков. Ларчик – отец Шкатулки, родной бабки Пегаса, и именно от Пегаса многие его дети наследовали некоторые особенности: очень высокий рост, угловатость, капитальность форм, а также сырость. Боярка теоретически превосходно подходила к Пегасу, и не удивительно, что именно от нее родилась классная и резвейшая дочь этого жеребца. В родословной Лютого существенным моментом был инбридинг на Визапура 3-го, так как мать этого жеребца Косатка была дочерью Полкана 3-го, а стало быть, в родословной Лютого было закреплено имя этого жеребца. Когда Боярку, дочь Лютого, случили с Пегасом, это было то классическое скрещивание, которое всегда давало блестящие результаты: в приплоде произошло накопление Полкановой крови. Так получилась Перцовка.

Выше я сказал, что надо уметь читать родословные, и это не громкая фраза. Пример Лютого это хорошо подтверждает, ибо в составленную родословную Перцовки кобыла Косатка не входит, она является только в шестом поколении, но генеалог, читая пятиколенную родословную Перцовки, обязан вспомнить о Косатке и сделать именно те выводы, которые сделаны выше. Если он не может вспомнить дальнейших предков лошади, а главное, примеров всевозможных удачных скрещиваний и комбинаций кровей, то он не умеет читать родословные и его выводы будут сплошь и рядом ошибочны.

К основным моментам родословной Перцовки следует добавить присутствие в Козочке ознобишинского Полкана, который был сыном великого воейковского Лебедя, затем наличие в той же родословной через Конька квинтэссенции породы Бычка.

Перейду теперь к экстерьеру Перцовки и скажу о ее заводской деятельности. Перцовка была четырех вершков росту, масти светло-серой, не особенно приятной, так как ее мать была чем-то средним между белой и серой и имела одновременно гречку, темные пятна и светлые. Голова у Перцовки была довольно большая, с характерным профилем, который принято называть бараньим. Шея тонкая, хорошо поставленная и приятная, холка очень развитая. Спина короткая, превосходная, зад правильный, ноги сухие, верные по постанову и тростистые по форме кости. Кобыла была глубока и достаточно широка, по-своему очень породна и привлекательна. На выводке Перцовка всегда напоминала мне лук с туго натянутой тетивой, так нервно и напряженно она стояла, словно готовая в любую минуту сорваться с места и лететь куда-то стрелой… Такова была Перцовка, и даже в Прилепах, где перебывало столько знаменитых кобыл, ее нельзя исключить из первого десятка.

Первый свой приплод у меня в заводе Перцовка дала в 1910 году. Это была серая кобыла Пастушка от телегинского Павлина, которая пришла в брюхе Перцовки с завода Сахарова. Она была очень хороша по себе, и я ее продал Хомякову. В 1911 году Перцовка дала от Лоэнгрина рыжую кобылу Порфиру, о которой я скажу ниже. В 1912, 1913 и 1914 годах она прохолостела от таких жеребцов, как Бред, Варнак и Громадный, и я, решив, что Перцовка не будет больше жеребиться, продал ее осенью 1914 года Н. В. Телегину. Телегин купил у меня тогда Аталанту и, узнав, что Перцовка три года была холоста, охотно ее купил, так как она ему очень нравилась. Продажа Перцовки была опрометчивым шагом с моей стороны, так как у Телегина она в первый же год дала превосходного жеребенка, если не ошибаюсь, от Ветрогона. Впрочем, ее детям в этом знаменитом заводе не суждено было прославиться – помешала революция. Приходится признать, что Перцовка по неудачно сложившимся обстоятельствам далеко не была использована как должно: у Сахарова крылась посредственным жеребцом, у меня дала от сколько-нибудь известного жеребца лишь одного жеребенка, а у Телегина после революции погибла сама и погиб ее приплод. Если имя Перцовки фигурирует в родословных современных призовых рысаков, то этим она обязана своей дочери Порфире, которой я, несмотря на то что у нее не было рекорда, все же дал заводское назначение.




Порфира (Лоэнгрин – Перцовка), р. 1911 г., зав. Я. И. Бутовича 


Порфира (Лоэнгрин – Перцовка), золотисто-рыжая кобыла, р. 1911 г., завода Я. И. Бутовича. Получила заводское назначение в Прилепах в 1915 го ду. Не бежала. Когда грянула революция, первой дочери Порфиры было два года – стало быть, все дети этой кобылы стали взрослыми, когда завод уже перестал жить нормальной жизнью. Вся заводская карьера Порфиры также относится к тому времени, которого я совершенно не касаюсь в этих мемуарах. Буду говорить только о формах этой кобылы и объясню, почему я дал ей заводское назначение. Это была золотисто-рыжая кобыла четырех вершков росту, поразительной красоты и правильности. Я решаюсь даже сказать, что по элегантности и блеску Порфира была настоящая казаковская лошадь, как я себе их представляю. Она выделялась еще сосуном, затем прельщала решительно всех годовиком и т. д. Как со стороны отца, так и со стороны матери Порфира имеет сильные течения казаковской крови. Описывать отдельные статьи экстерьера этой кобылы я не стану, они были превосходны: Порфира – выставочный экземпляр, и притом не меньше чем на золотую медаль. Отмечу лишь наиболее характерные особенности. При таком блеске, элегантности и сухости Порфира была глубока и низка на ногах, а это явление крайне редкое именно у элегантных, легких и блестких лошадей. Спина, связка и зад образовывали как бы одну сплошную линию. Старые охотники мне говорили, что подобная линия верха очень ценилась у прежних лошадей. Так, например, на портрете казаковского Полкана, сына Полкана 6-го, лошади замечательного типа и редкой красоты, состоявшего производителем у господ Миллер, был точно такой же верх.




Н. Сверчков. «Полкан» (Полкан 6-й – Ворониха), р. 1849 г., зав. А. Б. Казакова 




Крепыш 2.08 (Громадный – Кокетка), р. 1904 г., зав. И. Г. Афанасьева 




Похвала (Крепыш – Порфира), р. 1917 г., Прилепского зав. 




Произвол 2.18,7 (Ухват – Похвала), р. 1927 г. Прилепского зав. 




Память 2.31 (Эльборус – Похвала), р. 1923 г., вор. коб. Прилепского зав. 




Правда 2.25,2 (Эльборус – Похвала), р. 1925 г гн. коб. Прилепского зав. 




Лошади в заводе Я. И. Бутовича. Фотоэтюд Н. А. Алексеева. 1913 г. 


Синегубкин, который покупал у меня тогда лучших лошадей, давал за Порфиру двухлеткой 8 тысяч рублей. Я не продал кобылу, но отдал ее ему в аренду. Через несколько месяцев Синегубкин просил ее забрать, говоря, что она не так резва, как он думал, и едва ли в трехлетнем возрасте будет резвее 1.40. Такая резвость его не удовлетворяла, и он советовал мне пустить кобылу в завод. Тогда же Синегубкин сказал мне, что у Порфиры трудный, как он выразился, тяжелый ход и надо приложить немало стараний, чтобы подготовить ее к старту. Я передал кобылу Романову, который был в восторге от нее, но после Синегубкина поехать на ней не смог. Я взял Порфиру в завод и дал ей заводское назначение.

Соединение кровей в Порфире чрезвычайно интересное. Ее отец Лоэнгрин – сын Серебряного из линии Лебедя 5-го; ее мать Перцовка – из линии Полкана 3-го; ее бабка по отцу Людмила – опять из линии Лебедя 5-го. Это я имел в виду, случая Перцовку с Лоэнгрином и усиливая этим скрещиванием имена Лебедя 5-го и Полкана.

В 1916 году я послал Порфиру под великого Крепыша, так как хотел повторить классическое скрещивание Полкан 3-й – Лебедь 4-й в весьма яркой форме. Полученная от этой случки кобылка, которую я назвал Похвала, вполне оправдала мои надежды. Похвала оказалась еще лучше Порфиры, она олицетворяет собой тип серых Полканов. Когда К. К. Кноп впервые увидел Похвалу, он в восторге воскликнул: «Да ведь это портрет знаменитой толевской Волшебницы!» И это совершенно верно: Похвала, серая в яблоках, с темными гривой и хвостом, есть поистине одна из красивейших кобыл современного коннозаводства. Похвала не бежала, так как бега были уже упразднены, но, поступив в завод, дала в Прилепах классную кобылу Память. Течение кровей у Похвалы с точки зрения моей любимой генеалогической формулы настолько интересно, что я приведу его здесь для наглядности графически.





Очевидно, что Крепыш есть не что иное, как Полкан, закрепленный, усиленный и в самой яркой форме представленный и выраженный, а Порфира инбридирована на Лебедя 5-го через лучших его потомков – старого Крутого и Чародея.

По высказанным ранее соображениям я не стану подвергать разбору заводскую деятельность Порфиры, а ограничусь лишь тем, что укажу на удивительную способность этой кобылы разветвлять свое гнездо, то есть создавать таких кобыл, которых по их красоте, делу и резвости необходимо оставлять в заводе и тем умножать ее семью. Несмотря на все революционные невзгоды и трудности, три дочери Порфиры – Похвала, Персида и Порода – оставлены заводскими матками в Прилепах, а Помещица поступила заводской маткой в другой завод (Пермский. – Ред. ). Так как заводская деятельность Порфиры не закончена, то число ее дочерей, которые могут еще поступить в заводы, очевидно, увеличится, и в этом отношении она напоминает еще свою пра-пра-пра– и т. д. бабку Домашнюю, подарившую Охотникову восемь заводских маток. Интересно, что дочь Порфиры Похвала уже имеет двух дочерей, которые предназначены в завод. Словом, принадлежность к замечательному женскому гнезду Домашней, прославившемуся качеством и количеством кобыл, сказалась не только на Порфире, но и на ее дочери Похвале.




Персида 2.26,7 (Кронпринц – Порфира), р. 1919 г., рыж. коб. Прилепского зав. 




Приезд 2.22,5 (Барин-Молодой – Порфира), р. 1926 г., Прилепского зав. 


Ветрогонка (Пегас – Весна), белая кобыла, р. 1903 г. Рекорд 2.37,2. Вот уже 17 лет Ветрогонка украшает собой Прилепский завод, и я настолько люблю эту кобылу, что в ее оценке могу быть пристрастным. На Ветрогонке ездил на призах тот же наездник, что и на Перцовке, – П. Беляев. И он говорил мне, что Ветрогонка была очень резва, никак не тише, если не резвее, своей полусестры Перцовки. Ветрогонка закончила беговую карьеру уже в четыре года, и я спросил Беляева, чем это объяснить и почему кобыла не проявила своей резвости. Беляев дал мне явно неудовлетворительный ответ, и тогда я обратился с этим вопросом к Сахарову. Тот сообщил, что Ветрогонка ехала на проездках замечательно, затем в беге на приз проигрывала, а потом шутя выигрывала очередной гандикап – конечно, с приличной выдачей. В тот сезон в Одессе разыгрывался ряд гандикапов, а потому наездники не спешили показать резвость тех рысаков, которые еще не имели рекордов. Сахаров был раздражен такой ездой на своей любимице и в одно прекрасное утро, лично придя в конюшню с недоуздком в руках, взял Ветрогонку, увел ее в завод и больше не захотел пускать на приз. Таким образом, кобыла ушла с ипподрома, не показав своей настоящей резвости.




Призрак 2.24,2 (Ловчий – Порфира), р. 1928 г., Хреновского зав. 




Н. Клодт.  «Ветрогонка» (Пегас – Весна), р. 1903 г., зав. М. А. Сахарова,  2.37,2


По породе Ветрогонка была очень интересна: ее мать Весна приходилась родной сестрой знаменитой Зиме 2-й; отцом ее был Пегас, порода которого мною достаточно разобрана. Весна бежала, но имела небольшой рекорд – 2.52,1. Она была дочерью позняковского Паши, который долгое время состоял производителем в заводе Терещенко. Состав маток в этом заводе был всегда настолько хорош, что даже такой посредственный во всех отношениях жеребец, как Паша, дал там серию резвых детей с рекордистом Полканом во главе. Правда, все эти успехи были достигнуты Пашой с дочерьми Бережливого.

По своему же происхождению Паша был лошадью весьма заурядной. В его родословной закреплено имя Лебедя М. П. Плотникова. Что представлял собой этот Лебедь, неизвестно. Паша в прямой мужской линии происходил от Полкана 3-го, хотя имя этого родоначальника было у него чересчур отодвинуто назад: Паша – сын Дорогого, что от Кролика, сына Отрада от Ворона 2-го, сына Полкана 3-го. Среди всех получивших заводское назначение и затем известность сыновей Полкана 3-го Ворон 2-й был слабейшим, и его линия наименее интересна: она чрезвычайно быстро пресеклась и не дала ни одного выдающегося жеребца. Некоторое исключение составлял Отрад, но и он продолжился главным образом через своих дочерей. Паша бежал и имел рекорды 5.38; 7.16 (четыре версты) и 9.10 (пять верст). Бежали также его отец и мать Селитра, а его дед Кролик выиграл. Впрочем, рекорды всех этих лошадей были очень незначительны. Замечу еще, что весьма недурно выглядит в родословной Паши имя его бабки – гнедой кобылы Забавки, которая родилась в 1851 году в заводе Охотникова и была внучкой шишкинского Кролика. Словом, Паша, являясь лошадью, конечно, не беспородной, но и не фешенебельного происхождения, для завода Терещенко был чересчур скромной величиной.

Зима, мать Весны, была серой масти и родилась у А. Н. Терещенко еще в заводе, унаследованном им от отца, то есть задолго до того, как он сам купил остатки завода наследников Ф. А. Терещенко с производителем Магометом во главе. Зима была дочерью Соболька, пришедшего в брюхе матери к С. А. Терещенко. Соболёк – сын Гранита графа К. К. Толя и Досадницы и родной брат известного Ворожея, купленного благодаря содейст вию М. И. Бутовича во Франции в 1867 году, где он был замечательным производителем и дал, между прочим, призовую Гайде – мать классной Амазонии, от которой родился Жокей (2.09,1 на полумильном ипподроме). Я уже имел случай говорить о Ворожее, а потому не стану здесь повторяться, напомню лишь, что Досадница – дочь известной болдаревской Грозы, внучка Чародейки, матери знаменитого Чародея. Словом, Соболёк – лошадь совершенно исключительного происхождения, и Зима всеми своими высокими качествами была обязана именно этому жеребцу.

Заводская карьера Зимы замечательна. Пользуясь тем, что мне известны многие подробности из жизни и деятельности заводов Терещенко, расскажу здесь все, что знаю о Зиме. В то время, к которому относится мой рассказ, А. Н. Терещенко не держал призовой конюшни и жеребцы его завода поступали исключительно на пополнение разъездной конюшни, на хутора и в другие его имения в качестве производителей. Кобыл, которым он не давал заводского назначения, он также посылал по хуторам и имениям, и они служили там для разъездов, а иногда и просто в качестве рабочих лошадей. Зима избегла этой участи только потому, что ее Терещенко подарил киевскому лихачу Куксину, с которым иногда ездил в Киеве. Вскоре после этого управляющий А. Н. Терещенко М. П. Шестаков купил Зиму для себя. Через год Шестаков был приглашен управляющим к Ф. А. Терещенко и переехал в его резиденцию Червонское. Жеребец Бережливый был тогда в зените своей славы, и Шестаков просил разрешения у Терещенко покрыть Зиму с Бережливым. Терещенко отказал, но разрешил покрыть Зиму с Пашой. От этой случки в 1893 году родилась Зима 2-я.




Чародей (Досадный – Заветная, она же Чародейка), р. 1849 г., зав. А. А. Болдарева 


Зима 2-я попала на ипподром случайно и никакой тренировки не прошла, однако стала одной из резвейших призовых кобыл своего времени. По себе же она была так хороша, что ее купил в завод Н. П. Малютин за 10 тысяч рублей. Я видел в этом заводе Зиму 2-ю и могу сказать, что даже у Малютина она была в числе лучших кобыл. К сожалению, после первого жеребенка, Зимака, она перестала жеребиться. Тем временем Шестаков, который сделался главноуправляющим у наследников Ф. А. Терещенко, продал Зиму, так как ему стало не до занятий лошадьми. До поступления к Шестакову Зима дала в 1891 году жеребенка у Куксина. Это и была Весна, мать Ветрогонки. Весна родилась и выросла на каком-то заднем дворе киевского дома, никогда не видела даже пастбища. Куксин ездил сначала на Зиме, которую, разумеется, не случал, а когда подросла Весна, стал ездить и на ней. Ита


убрать рекламу






к, Зима, вместо того чтобы находиться в первоклассном заводе и давать приплод, подобный ее дочери Зиме 2-й, ходила у лихача в «эгоистке», часами простаивала у подъезда гранд-отеля и катала по городу подгулявших киевлян. Весна так ехала по городу, что Куксину начали советовать пустить ее на призы, что он и сделал. Это весьма печально окончилось для его кармана, так как он почти сейчас же посадил кобыле брокдаун, а затем продал ее Сахарову за 180 рублей – таковы в Киеве были в то время цены на рысистых кобыл!

Сахаров рассказывал мне, что Весна была очень хороша по себе, совершенно белой масти, легка, что он правильно объяснял тем «комнатным», как он говорил, воспитанием, которое получила эта кобыла. Я уже писал, что Весна дала Сахарову Ветрогонку. Это было в 1903 году. До этого она имела лишь трех жеребят, которые были так хороши по себе, что Сахаров продал их за большие деньги за границу. Это были светло-серая кобыла Поголоска, р. 1899 г., серая кобыла Гейша, р. 1901 г., и белый жеребец Козырь, р. 1902 г., – все, как и Ветрогонка, дети Пегаса. В 1903 году Сахаров продал Весну за 100 рублей своему соседу, колонисту Гуку. Я спрашивал Сахарова, почему он это сделал, раз был так доволен детьми Весны. Сахаров ответил, что у Весны в 1901 году появился черновик и он опасался гибели кобылы. «Для меня сто рублей тогда были большие деньги, – добавлял Сахаров. – Но теперь я, конечно, сожалею о продаже Весны, а еще больше о том, что соблазнился деньгами и продал за границу Поголоску – она была не хуже Ветрогонки».

Таким образом, Весна была очень мало использована в заводе, а у Гука и вовсе погибла для рысистого дела. Сахаров обратил мое внимание на то обстоятельство, что Весна была белой и давала почти белых от рождения лошадей. У меня в заводе дочь Весны Ветрогонка давала исключительно серых и светло-серых от рождения лошадей.

Зима, проданная Шестаковым, прошла через несколько рук, и следы ее затерялись. Когда замечательно побежала в Москве и Петербурге ее дочь Зима 2-я, то заговорили и о матери и стали ее разыскивать. Зашевелились и все киевские охотники, но найти кобылу никто не мог. Все посчитали Зиму погибшей для коннозаводства, однако через несколько лет в Киеве на бегах появились две кобылы: белая Прелестная и светло-серая Лина-Бланш, обе – дочери Зимы, рожденные в заводе г-на Грушецкого. Оказалось, что Грушецкий был любителем лошадей, держал в Киевской губернии небольшое имение в аренде и, когда заводил завод, случайно купил Зиму. Прелестная в первый же сезон в Киеве показала резвость 2.24, и я ее немедленно купил, а Лина-Бланш ушла в Вену (по себе она была очень хороша, и я потом сожалел, что не купил также и ее). Надо удивляться, как могла Зима, находясь в таких условиях, дать знаменитых детей, и приходится признать, что она, по-видимому, обладала исключительным талантом резвости и стойко передавала эту резвость своему потомству. Зима ни разу не была покрыта с каким-либо классным жеребцом и все же дала поголовно бежавший приплод, причем во главе с такой классной кобылой, как Зима 2-я. Что можно было отвести от Зимы при нормальных условиях заводской работы, ответить, конечно, нетрудно и остается лишь пожалеть о том, что она никогда не была заводской маткой в каком-либо первоклассном заводе.

Ветрогонка – кобыла совершенно белой масти, без единого темного волоска. Грива у нее короткая, тонкая, хвост довольно жидкий, причем волосы у репицы вьются. Рост четыре с половиной вершка. Это блестящая по внешности, исключительно породная и красивая кобыла. Описывать ее формы весьма сложно, их надо видеть. Голова у Ветрогонки, при всей ее породности, имеет несколько римский профиль, хотя это выражено в легкой степени. Голова словно выточена из мрамора и производит прямо-таки чарующее впечатление. Шея у кобылы длинная, тонкая, классической формы. Спина короткая и ровная. Круп широк и имеет верный и красивый рисунок. Плечо хорошего наклона, подплечье очень развито, а ноги образцовые по своей правильности и сухости. Подпруги и ребра2 у кобылы достаточно, грудь и зад хотя и вполне пропорциональны общему сложению, но широкими назвать их нельзя. Таких кобыл, как Ветрогонка, и раньше было мало, а теперь их совсем нет. Недаром и князь Вяземский, и Телегин, и Коноплин усиленно торговали у меня эту кобылу, но я, разумеется, не продал бы ее ни за какие деньги. Ветрогонка среди всех современных рысистых лошадей ближе всех по родству к великому кожинскому Потешному, который приходится ей прадедом. Однако я считаю, что не этот жеребец, а толевский Гранит оказал на нее наибольшее влияние, и отношу ее по типу и формам именно к Граниту. Основанием для этого служит сравнение Ветрогонки с портретом Гранита, затем сравнение ее с Громадным, с которым она имела много общих фамильных черт. Позднее я покажу, что в родословной Громадного Гранит сыграл большую роль. По внешности Громадный более походил на Гранита, чем на Летучего и Добродеев. Это влияние Гранита на Ветрогонке сказалось и в том, что часть ее приплода была приподнята на ногах – недостаток, который имел Гранит, в результате чего в свое время не получил высшую премию на Всероссийской конской выставке.




Летучий 5.08 (Добродей – Ладья), р. 1877 г., зав. Н. П. Шипова 




Гранит 5.23 (Добрыня – Самка), р. 1861 г., зав. гр. К. К. Толя 




Громадный 4.48 (Летучий – Громада), р. 1894 г., зав. Н. П. Малютина 


Заводская карьера Ветрогонки у меня в заводе была блестящей, а после того, как завод национализировали, весьма плачевной. О первой, приятной для меня, стадии ее работы поговорю подробно, о второй – скажу в нескольких словах.

Ветрогонка пришла в Прилепы, когда ей было шесть лет, жеребой от Павлина. Я уже имел случай упомянуть, что Павлин, состоявший после Пегаса производителем у Сахарова, был совершенно бездарный жеребец, а потому родившийся от него светло-серый Враль был только красивой упряжной лошадью. В следующем году я получил от Ветрогонки и Боярина белого жеребца Валета. В четырехлетнем возрасте Валет показал резвость 2.16 и стал вторым по резвости орловским четырехлетком, проигрывая одному Барчуку. В то время тысячи рысаков конкурировали между собой за право занять такое видное место, и вполне естественно, что на Ветрогонку тотчас же обратилось общее внимание. Любимица Сахарова оправдала себя и дала у меня в заводе лошадь настоящего класса. По себе Валет был очень густ, чрезвычайно костист и породен. Однако он был чересчур длинен, и у него, как выражались ремонтеры, было «мало середины», что означало маловато ребра при длинной спине. Валет отчасти только напоминал Ветрогонку и был проще и грубее, чем она. Сейчас Валет мотается в Московской губернии и кроет крестьянских кобыл. Удивительно, что современные «знатоки» не обращают на него внимания. Впрочем, они действуют последовательно, везде и всюду насаждая модных Лесков, Корешков и Вармиков, несмотря на их сплошь да рядом безобразный экстерьер. Если эта «заводская работа» продлится еще лет десять, то и орловская порода перестанет существовать, за исключением этих трех модных линий, которые, соединившись, воспроизведут новый тип рысистой лошади – быть может, очень резвой, но косолапой по Лескам, грубой и с тяжелым дыханием по Корешкам, с плохими ногами и типом по Вармикам. Усиление и инбридирование этих трех линий дадут бо́льшую скороспелость и значительно увеличат резвость, но вместе с тем закрепят отрицательные черты экстерьера. В том, что эти три жеребца были исключительно препотентны, сомнения нет, но здесь-то и кроется опасность, ибо они передадут потомству не только положительные, но и отрицательные черты экстерьера. Я иногда с грустью думаю, что произойдет с орловской породой от этого меланжа Корешков, Лесков и Вармиков, и полагаю, что блюдо получится довольно противное на вид…

Вытеснение этими тремя линиями всех остальных линий орловского коннозаводства чревато самыми серьезными последствиями, и глубоко прав профессор Э. А. Богданов, который говорит: «…простая осторожность велит сохранить до поры до времени в нетронутом виде основное ядро выдающихся орловских рысаков, как более призовых, так и более густого склада…» Профессор имеет в виду скрещивание орловского рысака с американским, которое он в известных границах допускает. Однако понятно, что те же слова вполне применимы и к данному случаю – господству в современном коннозаводстве трех модных линий, ибо не все ли равно, будет ли погублен орловский рысак – основное ядро породы – сплошной метизацией или же однобоким, неосторожным и неразумным увлечением только тремя линиями данной породы.

В 1912 и 1913 годах Ветрогонка дала двух светло-серых жеребцов – Вальса и Велизария. Я с трепетом ожидал появления на свет этих жеребят. Они, по моей мысли, должны были оказаться необыкновенными по себе лошадьми, так как при скрещивании Громадный – Ветрогонка повторялся Гранит. Однако полученные жеребята оказались очень крупны, несколько беднокостны и, главное, высоки на ногах. Гранит был высоковат на ногах и имел мало ребра́, и несмотря на то, что в остальном это была замечательная лошадь, при инбридинге на него в потомстве закрепились именно отрицательные черты. Невольно возникает вопрос: чего же ожидать для орловской рысистой породы от усиленного закрепления Леска, Корешка и Вармика, которым по себе так же далеко до Гранита, как какому-нибудь весьма почтенному рязанскому мужичку до Аполлона Бельведерского? Вальс и Велизарий, как чистокровные лошади, были кровны и сухи, но в этом отношении они перешли допустимую для рысистой лошади грань, а потому я потерял к ним всякий интерес. Вальс много болел в молодости, и трудно сказать, был ли он резов. Велизарию в двухлетнем возрасте выбили клуб, и он тянул ногу так, что нечего было и думать готовить его на приз.




Вальс (Громадный – Ветрогонка), р. 1912 г., зав. Я. И. Бутовича 




Вадим 2.21,7 (Кронпринц – Ветрогонка), р. 1916 г., зав. Я. И. Бутовича 


Итак, повторение Гранита оказалось неудачным: полученные лошади отошли от типа рысака, правда в хорошую сторону, к кровным лошадям, но ни один англоман меня не уверит в том, что в этом и есть задача рысистого завода.

После революции Ветрогонка по распоряжению Л. Ф. Ратомского была случена с сыном Громадного Удачным. Результат получился тоже отрицательный. Я предупреждал об этом Ратомского, но он со мной не согласился. Он очень любил Удачного и доказывал мне, что Ветрогонка даст от него замечательную лошадь. К сожалению, прав оказался я: от этой случки родилась не замечательная лошадь, а кобылка, которую выбраковали из завода.

После Вальса и Велизария я решил дать Ветрогонке отдохнуть, и в 1914 го ду она не была случена. В 1915-м она прохолостела, а в 1916-м дала серого жеребца Вадима от Кронпринца. Случая Ветрогонку с Кронпринцем, я буквально с математической точностью повторял то сочетание Бережливый – Крутой, которое дало такие блестящие результаты у Терещенко. В моем распоряжении был прямой потомок Крутого Кронпринц, а кобыла приходилась внучкой Бережливому. Полученный жеребенок вполне оправдал мои надежды и реноме этого сочетания. Вадим оказался очень хорош по себе и, хотя его загубили революционным воспитанием, все же был в Москве 2.21.

В 1916 году я послал Ветрогонку к Барину-Молодому. Я был несколько напуган излишней кровностью Велизария и Вальса и дал Ветрогонку Барину-Молодому, как жеребцу простому, грубому и тяжелому, несмотря на его небольшой рост. Кроме того, я ценил наличие в родословной Барина-Молодого имени Пригожая, сына Полкана 6-го. В 1917 году Ветрогонка дала от Барина-Молодого серую кобылу Вяжлю. Вяжля была хороша по себе и стала любимицей Ратомского. После того как бега были восстановлены, Вяжля показала безминутную резвость и рано, в пять лет, была взята в завод. К сожалению, после первого своего жеребенка она перестала жеребиться.

Видя, как хорош Вадим, я опять дал Ветрогонку Кронпринцу и на этот раз получил замечательную светло-серую кобылку, которую назвал Венерой. Она по праву носила это имя и была одной из лучших кобыл, родившихся в моем заводе. Несмотря на свою молодость, Венера очень напоминала знаменитую толевскую Волну. Венера погибла в полтора года, поранив ногу, от заражения крови. Не только я, но и Ратомский горевал о ее гибели.

Затем два года кряду от Кронпринца Ветрогонка имела еще двух кобыл, но и к ним судьба оказалась безжалостна: обе погибли. В первый раз из-за того, что Ветрогонка жеребилась в ночь под Пасху и никого в конюшне не было, а во второй раз дежурный «товарищ» просто проспал. Третья кобыла от Кронпринца и Ветрогонки пала годовичком. От Ветрогонки осталась лишь серая кобыла (от Эльборуса), рожденная в 1926 году.

Так неудачно сложилась заводская деятельность Ветрогонки после революции, но не она, конечно, в том виновата. При нормальных условиях жизни завода все эти кобылки уцелели бы и, вероятно, получили бы заводское назначение, развив в заводе семью этой кобылы. Теперь же вся надежда в этом отношении возложена на ее единственную дочь от Эльборуса, которой я от души желаю уцелеть и пойти по стопам матери и славной прабабки Зимы.

Все в том же 1909 году я купил у разных лиц пять кобыл: Зарницу, Угрозу, Прелестную, Бойкую и Соперницу. О последней я буду говорить подробно, остальным посвящу лишь несколько строк.

Зарницу я купил у Тарасевича заглазно по породе: она была замечательного происхождения – завода Телегина, от Лишнего и Неги. По себе это оказалась легкая кобыла, ближе к верховому, чем к рысистому типу, и мне она не понравилась. Она дала мне уже двух неудачных жеребят, когда ко мне приехал Телегин. Увидав Зарницу, он прямо заявил, что я стал жертвой обмана, что у настоящей Зарницы были наливы и плохая спина, потому она и была выбракована из завода. Поскольку Зарница, купленная мною, имела хорошую спину и была суха, я поспешил ее продать.

Угрозу я купил по рекомендации наездника И. Климова, который у меня тогда служил. Приходя на конюшню, я после уборки иногда беседовал с наездниками, которых в заводе было всегда не менее двух. Во время одной из таких бесед Климов стал усиленно расхваливать мне Угрозу. Я знал, что Климов вырос при заводе В. Н. Охотникова – тот приходился родным племянником знаменитому коннозаводчику и к нему попало кое-что интересное по кровям из старого охотниковского завода. Климов был свой человек в усадьбе Охотникова, где служил его отец, а потому он знал обо всем, что делалось в этом имении. В заводе В. Н. Охотникова была дочь Ветерка Неприступная, дети которой недурно бежали, и я все собирался поехать ее посмотреть. Придя домой, я сейчас же стал по заводским книгам разыскивать Угрозу. Она оказалась дочерью интересовавшей меня Неприступной и теренинского Славного. Я решил обязательно купить кобылу. Воображение уже рисовало мне нечто вроде второй Вихрястой. Я так загорелся, что в тот же вечер вызвал Климова и послал его к Охотникову купить Угрозу. Тот поехал на родину с восторгом, ибо там ему предстояло явиться в приятной роли представителя крупного коннозаводчика и покупателя. Климов купил Угрозу за 500 рублей и привел ее в Прилепы. Это была крупная, дельная, костистая и глубокая кобыла, но конистая и не имевшая решительно ничего общего с типом охотниковских лошадей. Она мне совершенно не понравилась, я ее и даром не взял бы в завод. Но делать было нечего, кобыла была куплена, и приходилось с нею мириться. В 1910 году я брал Угрозу на выставку с целью хорошо продать, но сделать этого не удалось, и она вернулась домой. Угроза прохолостела два года кряду, после чего я отдал ее Жихареву в обмен на портреты прежних жихаревских лошадей. Я больше никогда не верил россказням провинциальных наездников, когда они сообщали чудеса про какую-нибудь кобылу.

Прелестная (Петушок – Зима), р. 1900 г., завода Грушецкого. Рекорд 2.24. Я уже имел случай о ней упомянуть, говоря о ее матери Зиме. Отец Прелестной Петушок родился у Романовича, большого поклонника кожинских лошадей и владельца Паши, отца Зенита. Петушок был сыном известного Потешного 2-го (Потешный – Скворка), состоявшего в разное время производителем в нескольких заводах. Таким образом, Прелестная была очень интересного происхождения, и как только мне представилась возможность, я сейчас же эту кобылу купил. К сожалению, Прелестной минуло уже девять лет и из-за черновика под хвостом она была непригодна для заводской деятельности. Так как по матери она была сестрой Зимы 2-й и ехала в Киеве очень резво, от нее многого ждали, потому и владелец просил за нее несуразную цену. Весь 1910 год я лечил Прелестную, но она так и осталась холоста. Я подарил ее брату. Если на Ветрогонке ярко сказался Гранит, то Прелестная была в типе кожинских кобыл и весьма напоминала мне серых лейхтенбергских маток, которых я видел в Иваново и которые происходили все от двух дочерей Потешного.

Бойкая (Боевой – Величавая), белая кобыла, р. 1889 г., завода Шимкевича. Мать Брандера 2.18,3 и Босамыки 2.27. Я ее купил случайно, и так, как можно было купить лошадь только у милейшего Ивана Ивановича Брашнина. На бегу он частенько бывал, что называется, на взводе и любил чуть ли не после каждого заезда пропустить рюмочку горькой. Как сейчас помню, стоял сильный мороз, на именной приз долго вертели лошадей на старте, я продрог и после этого бега подошел к буфету, чтобы выпить рюмочку и согреться. Я делал это очень редко, так как не пил, а потому мое появление у буфетной стойки привело в хорошее настроение Брашнина и его компанию. Иван Иванович был сильно навеселе. Перед именным резво проехал Брандер, и Брашнин об этом разглагольствовал. Усиленно хваля Брандера, он все приговаривал: «Вот так лошадь!» – «Да вы-то отчего торжествуете, Иван Иванович?» – спросил я. Но не успел он ответить, как его компания пояснила мне, что мать Брандера у Ивана Ивановича в заводе, что он «сумел» ее выбрать из всего блиновского табуна. Брашнин торжествующе посмотрел на меня, а я, поздравив его, сказал: «Ну, по такому случаю, господа, выпьем по второй». Брашнин пришел в восторг от моего предложения и, опрокинув рюмку, неожиданно сказал: «Купи кобылу». – «Извольте, – ответил я, думая, что все это шутки. – Цена?» – «Пятьсот рублей», – ответил Брашнин. «Кобыла за мной!» И мы ударили по рукам. Это известие с быстротой молнии разнеслось по членской трибуне, и многие охотники приговаривали, что я маг и чародей по части покупки знаменитых кобыл.

Когда Бойкую привели в Прилепы, я увидел, что это замечательная по себе кобыла, но сильно потрепанная. Бойкая родилась в никому не ведомом заводе Шимкевича от Боевого, одного из резвейших сыновей толевского Гранита. Ее матерью была кобыла завода Панютина от Вара. На первый взгляд кобыла такого происхождения не могла дать классную лошадь, но Гранит встречался в породе Бойкой и со стороны матери, и со стороны отца, и этого оказалось достаточно, чтобы Бойкая стала замечательной заводской маткой. Помимо Брандера она дала резвую Босамыку и других лошадей. По себе Бойкая была очень хороша. Белой масти, очень крупная, вероятно вершков пяти с небольшим, она была чрезвычайно суха, породна и правильна. Удивительная по красоте и привлекательности, она не могла оставаться незамеченной, и приезжие, осматривая табун, всегда спрашивали, что это за кобыла. Стоит ли удивляться, что когда ко мне впервые приехал Новосильцов в сопровождении англичанина Этчеса, известного тренера скаковых лошадей, то они выбрали и купили именно Бойкую. У этой кобылы был один недостаток: она была высока на ногах, что совершенно понятно, так как в ее породе дважды повторен Гранит. Великое дело инбридинг, но как умело надо им пользоваться и как хорошо надо знать все качества лошадей, на коих инбридинг совершается!

Бойкую я купил у Брашнина в 1909 году. В 1910-м она прохолостела, а в 1911-м дала замечательного по себе жеребенка, которого я назвал Бенефисом. О нем я уже имел случай упомянуть. После этого Бойкая была продана Новосильцову.

Соперница (Соперник – Звезда), бурая кобыла, р. 1902 г. Рекорды 1.37,3 и 2.27,5. Я купил Соперницу в Москве у г-на Корсака и никак не думал, что она даст мне замечательных лошадей. О том, что продается Соперница, мне сказал кто-то из комиссионеров, и я поехал на конюшню И. А. Корсака ее посмотреть. Соперница к Корсаку попала случайно, едва ли не за долг, а потому он стремился как можно скорее сбыть ее с рук и продал мне за 500 рублей. До Корсака Соперница принадлежала Алексееву, а тот купил ее у наследников Оконишникова. Вся призовая карьера Соперницы прошла в цветах Оконишникова. Я заинтересовался Соперницей потому, что помнил ее бега в трехлетнем возрасте: она еще тогда поразила меня своей резвостью накоротке, а также стойкостью, ибо не знала сбоев. Приемы у Соперницы были страшные, и полверсты она могла ехать положительно в рекордную резвость, но затем становилась и заметно стихала. Тем не менее у нее был очень хороший для кобылы трехлетний рекорд – 1.37. На ней ездил А. Поставнин, любимец Оконишникова, но наездник совершенно бездарный. Говорили довольно открыто, что он давал кобыле допинг, но если он это и делал, то делал неумело и только навредил кобыле, не повысив при этом ни на йоту ее резвости. Призовая карьера Соперницы была очень кратковременна: она выиграла в трехлетнем и четырехлетнем возрасте. К Алексееву кобыла поступила четырех лет, и на ней начал ездить Ф. Кейтон. Он считал Соперницу лошадью первоклассной и думал поставить на ней рекорд. Однако Поставнин так изломал кобылу, что даже знаменитый американец ничего не добился и резвее 2.27 приехать не смог. Я спрашивал о Сопернице старика Кейтона. Он дал о ней самый лучший отзыв, добавив, что по контракту с графом Воронцовым-Дашковым он не имел права ездить на чужих лошадях, но просил у графа специального разрешения ездить на Сопернице.

Когда я приехал к Корсаку и мне вывели Соперницу, я пришел в ужас от ее вида. Она была худа, на ней не было живого места, она нервно подергивала задней ногой и имела вид полоумной лошади. Ко всему этому Соперница оказалась нехороша по себе. «Да, видно, кобылу в свое время поили основательно, так как совершенно расшатали ее нервную систему», – подумал я, извинился за беспокойство и хотел уезжать. Корсак стал уговаривать меня купить кобылу, говоря, что она феноменально резва. Я отказывался, и тогда он вынул из кармана аттестат и, протянув его мне, сказал: «Прочтите. Прохоров говорит, что порода замечательная!» Для меня не было большего удовольствия, чем чтение разных аттестатов, и я стал просматривать аттестат Соперницы. Замелькали хорошо знакомые и некоторые любимые имена, и я невольно смягчился. Корсак это заметил и сказал: «Отдаю кобылу вам за пятьсот рублей. Мне с ней делать нечего, приводить ее в порядок надо целый год, а у меня нет времени с ней возиться. Берите на счастие». Порода Соперницы была действительно замечательная, и, еще раз посмотрев на кобылу, я решил-таки ее взять. Нельзя не верить породе, и дочь Звезды должна быть не менее замечательной маткой, чем ее мать.

Соперницу привели в Прилепы, и здесь она произвела на всех тоже удручающее впечатление. Ситников даже думал, что у нее шпат, но это было лишь нервное подергивание задней ноги, которое, когда кобыла пришла в порядок, бесследно прошло. В то время у меня гостил владелец Пекина К. Шубович, и он пришел в восторг от кобылы, чем всех привел в веселое настроение. «Это феноменальная кобыла! – твердил Шубович. – Посмотрите, какие углы, какие рычаги! Я, как инженер, могу оценить эти рычаги!» Я потешался над Шубовичем, но должен был признать, что рычаги у кобылы есть, хотя и счел его увлечение экстерьером Соперницы дурью или желанием пооригинальничать. Шубович стал меня просить уступить ему кобылу, но я отказался, заявив, что дочь Звезды не продам, а испытаю в заводе, и если она даст жеребенка, который будет на нее похож, то я подарю его Шубовичу. На этом мы расстались, но Шубович каждый раз, когда встречал меня в Москве или в Одессе, торговал кобылу. Представьте, в каком восторге был Шубович, когда первая же дочь Соперницы, Скука, побежала, и как он гордился тем, что сумел угадать будущую знаменитую матку!

Отец Соперницы, вороной жеребец Соперник, родился в заводе А. Н. Дубовицкого и был куплен Бочарниковым. Бочарников был главным врачом Киево-Воронежской железной дороги. Все свои свободные деньги он тратил на лошадей, был страстный охотник и очень милый человек. Соперник имел хороший рекорд и принадлежал к числу тех лошадей, которых открыл Бочарников. Соперник был сыном энгельгардтовского Светляка, победителя Императорского приза, и Купчихи, кобылы кругом старых дубовицких кровей, то есть тех, которые создали когда-то славу этому заводу. Не сомневаюсь, что Прохоров, говоря Корсаку, что Соперница знаменитой породы, имел в виду ее принадлежность к линии Бычка с одной стороны и к семье Булатной – с другой. Но гвоздь родословной Соперницы в другом. Мать Соперницы Звезда была дочерью Ворожея, жеребца, который долго был главным производителем в заводах «Елецкой академии». В каждом заводе он оставил резвых и классных лошадей. Ворожей – отец Говора, родной дед Корешка. Кроме того, он отец рекордиста Перца, и этого совершенно достаточно, чтобы он заслужил благодарность потомства. Что представлял собой Ворожей по породе, должно быть известно всем, и я не считаю нужным здесь об этом говорить.

Звезда по своей заводской деятельности была одной из лучших дочерей Ворожея. Она состояла заводской маткой в далеко не первоклассном заводе, который велся самым рутинным образом, и дала при этом выигравших детей: Горностая 4.46, Мужика 2.21,1, Наместника 2.26, Предводителя 2.36 и Соперницу 1.37,3. Деятельность для заводской матки поистине замечательная, так как у Лагутиных, как мне говорил лично А. И. Горшков, не всегда был даже наездник, а о том, что такое овес, заводские матки не имели ни малейшего представления. Несмотря на такое спартанское воспитание молодняка, дети Звезды не только появились на ипподроме, но и выказали хорошую резвость. Сама Звезда была, вероятно, резва, ее рекорд 5.49 показывает, что она была одной из лучших кобыл в ставке 1885 года. Звезда была вороной масти.





Мать Звезды – Булавка, р. 1870 г., завода Чеботарёва. Красовский рассказывал мне, что Чеботарёв, имея в своем заводе двух весьма интересных производителей, предпочел покрыть Булатную с жеребцом Разгромом Хреновского завода (внуком Полкана 6-го), который был пунктовым жеребцом в Елецком уезде. От этой случки и родилась Булавка, первая дочь Булатной. Сама Булатная была куплена Чеботарёвым по совету известного знатока лошади Н. Н. Коротнева. Красовский, сообщая мне о случке Булатной с Раз громом, высказал по этому поводу удивление, но я предполагаю, что и случка Булатной с Разгромом была сделана тоже по совету Коротнева, и результат получился очень хороший. Коротнев не мог, конечно, не ценить Полкана 6-го и, желая, вероятно, ввести его кровь в завод Чеботарёва, посоветовал случить Булатную с Разгромом.

Булавка бежала, но тихо. Она, как и ее дочь, была вороной масти. Булавка поступила в завод М. М. Наумова и оказалась замечательной заводской маткой. Она дала у него, а потом и у графа Рибопьера Батрака 2.24,1, Лакомого-Кусочка 2.29,1, Звезду, Последнего-из-Павлинов 2.28, Гусляра 5.28 и др. Батрак был в свое время лошадью первоклассной, а Лакомый-Кусочек чрезвычайно резов и, проданный за границу, бежал с хорошим успехом в Вене. Пала Булавка в преклонном возрасте в заводе графа Рибопьера.

Граф Г. И. Рибопьер получил от Булавки пять голов приплода, среди которых были две кобылы – Бесценная и Бабочка. Обе были проданы графом и не получили заводского назначения. Когда я впервые в печати обратил внимание охотников на гнездо кобылы Гордыни и ее дочери Гусыни, дав обстоятельное описание этой семьи и выдвинув задолго до успехов Леска и Корешка на первое место Булатную, то получил от графа фотографию трех дочерей Ядовитой и другие материалы. В ответ на мой запрос граф сообщил, что он не дал заводского назначения дочерям Булавки лишь потому, что они были нехороши по себе.

О сыновьях Булавки я имею как раз обратные данные: все они были хороши по себе. Я видел только одну дочь Звезды – Соперницу, и она была нехороша по себе. Сыновья же Звезды были очень интересные по формам лошади. Я знал из их числа двух жеребцов: Мужичка, что был одно время производителем у Щёкиных, и серого Горностая 4.46. Мужичок был недурен по себе, а Горностай – красавец в полном смысле этого слова. После своей беговой карьеры он одно время ходил в городе у Исакова, с которым я был в хороших отношениях, а потому не только часто видел Горностая, но и ездил на нем. Дочь Звезды Соперница у меня в заводе дала из шести жеребят трех превосходных по себе жеребцов, а из трех кобыл – только одну Славянку, две другие ее дочери, Скука и Соколиха, были неважного экстерьера.

Остается сказать несколько слов о заводской деятельности лучших детей Булавки. Лакомый-Кусочек дал Лихого-Атамана 2.30, который стал недурным производителем и отцом нескольких безминутных лошадей. Звезда оказалась замечательной заводской маткой. Батрак дал шесть безминутных лошадей, в том числе классного Беса, который тоже произвел безминутное потомство. В 1880-х годах Батрак был среди весьма успешных производителей. Наконец, одна из забракованных у графа Рибопьера дочерей Булавки, Бабочка, стала заводской маткой у Величко, а потом у Кореловых и дала семь призовых лошадей с Булатной 2.21,2 во главе. Такова в общих чертах заводска


убрать рекламу






я деятельность дочерей и сыновей Булавки.

В родословной Соперницы имя Полкана 3-го повторено 13 раз; кроме того, там встречаются все самые знаменитые Полканы: Полкан 5-й, Полкан 6-й, Полкан Рогова, Полкан Дубовицкого, Визапур 1-й и сам Полкан 3-й, один из родоначальников рысистой породы, через таких его дочерей, как Важная, Милая, Поспешная, Гильдянка и Уборная. Имя Полкана 5-го повторено четыре раза, Полкана роговского – три раза, Полкана 6-го – два раза и Полкана Дубовицкого, отца знаменитой Темноты, лучшей матки Новотомниковского завода, также два раза. Если же принять во внимание, что Бычок Рогова, входящий в породу Булатной (по предположению Красовского), является сыном роговского Полкана, а не Бычка Шишкина, то кровь Полкана 3-го в этой родословной еще более усилена. Я полагаю, что Соперница является по кровям типичной представительницей Полканова рода.

Разумеется, свою роль сыграла и линия Бычка, равно как наличие в этой родословной Булатной и комбинации Ворожей + потомки Булатной. В результате всего получилась такая замечательная заводская матка, как Соперница. Остальные имена в этой родословной не имеют реального значения.

Соперница была скорее бурой, чем рыжей масти, и задние ее ноги были белы выше скакательного сустава. Очень большого роста, не менее пяти вершков, Соперница до известной степени напоминала жирафа. Если мысленно провести линию от затылка кобылы до репицы хвоста и затем представить себе такую же линию у жирафа, то и наклон, и характер этой линии будут для обоих общими. Словом, Соперница была кобылой очень своеобразной, если можно так выразиться, уединенного  типа. Голова у нее была некрасива, шея имела прямой выход, спина хороша. К тому же Соперница была хотя и суха, но беднокостна и высока на ногах, чрезвычайно нервна и производила впечатление лошади отнюдь не крепкой конституции.

Заводская деятельность Соперницы была поистине замечательной. В 1911 году родился ее первый жеребенок. Это была гнедая кобыла Скука от Пекина. В 1912 году Соперница дала от Лоэнгрина рыжего жеребца Соперника 1.32, лошадь первоклассную. Соперник был недурен по себе, сух, но легок. В 1913-м Соперница принесла от Громадного серую кобылу Славянку, которую я считаю не только лучшей, но и резвейшей из всех детей знаменитой Соперницы. Славянка была необыкновенно хороша по себе, суха, кровна, элегантна и дельна. Славянка, Сакля и Леда – три знаменитые кобылы, которых дал у меня Громадный и равных которым у меня ни до ни после не было. Из-за Славянки едва не расстроилась моя продажа ставки лошадей Н. А. Понизовкину. Я настаивал на возвращении в завод после беговой карьеры жеребца Баталиста и кобыл Славянки и Леды. Понизовкин, не возражая против возвращения Леды, не хотел отдавать Баталиста и Славянку. Тогда я пошел на компромисс: отказался от Баталиста, но не соглашался отдать Славянку. После долгих переговоров сделка была заключена.

Славянка в трехлетнем возрасте бежала замечательно и уже в феврале показала на полторы версты резвость 2.22. Принимая во внимание, что дети Громадного, в особенности кобылы, не были скороспелыми лошадьми, следует признать эту резвость выдающейся. Можно было ожидать, что Славянка станет одной из резвейших орловских кобыл, но, к несчастью, она простудилась, заболела воспалением легких и пала.

Славянка была очень хороша по себе. И. И. Казаков, который видел ее у меня в заводе годовичкой, искренно восторгался ею и просил уступить, а он был тонкий знаток лошади.

В 1914 и 1915 годах Соперница дала от Петушка двух рыжих жеребцов – Союзника и Стрепета. Союзник был необычайно эффектен и красив: золотисто-рыжей масти, со светлыми гривой и хвостом, все четыре ноги у него были выше колен белы. Союзника в 1916 году купил в числе десяти лучших двухлеток, выбранных из всей ставки лошадей 1914 года, Синегубкин для П. П. Бакулина. О Союзнике этот наездник был исключительно высокого мнения и возлагал на него большие надежды. Стрепет был в другом роде. Имея классические линии призовой лошади, он был глубок и очень хорош по себе. Стрепета я продал в январе 1917 года В. М. Медкову за 10 тысяч рублей, и эта цена показывает, как хороша была лошадь. Медков тогда же купил у меня другую двухлетку – Балерину (Маг – Буйная) и оставил обеих лошадей до осени в заводе. Когда произошла революция, я, опасаясь за судьбу этих лошадей, несколько раз писал Медкову, но ответа не получил. Тогда я отдал Стрепета и Балерину Неплюеву, который увел их к себе в Орёл.

Были ли резвы Стрепет и Союзник, сказать трудно. Они должны были начать свою призовую карьеру в 1917 и 1918 годах соответственно, но тогда бега были уже прекращены. Стрепет, если не ошибаюсь, погиб после революции в Орле, а что сталось с Союзником, мне не известно.

Последним приплодом Соперницы стала гнедая кобыла Соколиха, родившаяся в 1917 году. Соколиха получилась нехороша по себе. Она была искусственно вскормлена, ибо ее мать пала, когда Соколихе было меньше месяца. Соколиха очень напоминает Соперницу и сейчас состоит заводской маткой в Прилепах. Она так же нервна, как и ее мать, беднокостна, высока на ногах и простовата. Из-за Соколихи мне пришлось выдержать большую борьбу с Л. Ф. Ратомским и новыми деятелями, которые пришли в завод после революции. Ее все порывались выбраковать, а Ратомский возмущался, что я отстаиваю кобылу со шпатом. В действительности никакого шпата у Соколихи не было, а было нервное подергивание ноги. Соколиха выдержала голодовку, так как росла в самый разгар разрухи, и это необходимо принимать во внимание, делая оценку ее экстерьера. Отстояв Соколиху, я поступил правильно: теперь она дает в Прилепах замечательных детей, не говоря уже о том, что спасена дочь знаменитой Соперницы и, стало быть, уцелел род этой кобылы. Как это ни странно, но судьбе было угодно, чтобы именно в моем заводе сохранилась прямая правнучка Булатной. Если теперь женское гнездо Булатной имеет свою представительницу, то этим оно обязано мне, хотя я никогда не любил эту кобылу и критически относился к ее происхождению, впрочем вполне отдавая должное необыкновенным личным качествам Булатной.




Соколиха (Громадный – Соперница), р. 1916 г., гн. коб. зав. Я. И. Бутовича 


Соперница пала у меня в заводе 31 мая 1917 года, и этот день стал поистине скорбным для завода, ибо погибла одна из замечательнейших маток рысистого коннозаводства. Раннюю гибель Соперницы я объясняю тем, что, не обладая крепкой конституцией, она была очень истощена бездарной эксплуатацией на бегах. Дав кряду шесть жеребят, она не выдержала сравнительно легкой болезни и погибла. Как и следовало ожидать, лучшим в смысле резвости приплодом Соперницы оказались те ее дети, которые произошли от моей любимой комбинации кровей – от встречи Полканов с линией Лебедя. Так был создан Соперник, так была создана Славянка! Добавлю еще, что по масти и приметам Соперница типична для Бычков, но по экстерьеру и типу – отнюдь. Ее внешность не имела ничего общего с внешностью серых или вороных Полканов, которые сыграли такую роль в ее родословной. Невольно напрашивается вопрос: в кого же вышла типом и экстерьером Соперница? Я думаю, что она походила на тех предков Булатной – всех этих Султанов, Кобчиков, Богатырей, Немок, – имен которых без улыбки снисхождения я не могу читать в родословной Булатной.

Как бы то ни было, но сама Соперница, из-за наличия в ее породе таких исторических дочерей Полкана 3-го, как Важная – мать Петушка, Поспешная – мать Поспешного, Гильдянка – мать Степенного, Уборная – мать Заветной и Козявки, Милая – мать Горностая 5-го, является уже в новом генеалогическом свете и заставляет забыть о тех предках Булатной, которых не любит вспоминать ни один ревнитель чистоты крови орловского рысака!


В 1910 году я купил двух жеребцов, которых предназначал в завод, но не решился дать им заводского назначения. Это были Сейм и Потешный. Затем еще два жеребца, Боярин и Пекин, были заарендованы на случной сезон 1910 года. Кобыл в 1910 году, кроме поступивших в завод своих маток, было куплено девять.

Возвращаясь в Прилепы из Херсонской губернии, я останавливался в Киеве и Курске и там случайно увидел двух замечательных по себе белых жеребцов, которых и купил. Оба жеребца были настолько хороши по себе и так интересны по типу, что я, хотя в душе и сознавал, что не имею права им дать ни одной кобылы, утешал себя мыслью, что, может быть, использую их. Оба жеребца были без рекорда, оба имели кровь Полкана 6-го и были типичными орловскими рысаками этой линии, полными жизни, огня, красоты и элегантности.

Сейм (Горностай – Маруся), р. 1889 г., завода Ф. А. Терещенко. Отцом Горностая был Друг завода князя Орлова, а матерью – Заноза завода М. И. Бутовича. Маруся была дочерью известной призовой Мечты. Пол кан 6-й входил в родословную Сейма по Занозе, которая была дочерью призовой Защиты, что от Полкана 6-го. Сейм одно время состоял производителем у К. С. Терещенко. Потешный по отцу был внуком того же Горностая, отца Сейма, а его мать в третьем колене происходила от кожинской кобылы Пасмурной, дочери великого Потешного. Таким образом, оба жеребца имели до известной степени сходное происхождение, причем Потешный получился лучше Сейма. Как ни хорош был Сейм, но он был приподнят на ногах, а Потешный был глубок.

Когда я пишу эти строки, у меня перед глазами стоят как живые эти два красавца и я с грустью думаю о том, что сталось с орловским рысаком. Сейчас подобных лошадей уже нет, а тогда было немало. Теперь я упрекаю себя в том, что не покрыл этими «упряжными» жеребцами нескольких кобыл, что в угоду призовому направлению отказался от них. Следовало отвести от них по крайней мере двух-трех кобыл и через них в дальнейшем, все усиливая имя Полкана 6-го, попытаться закрепить его тип. Впрочем, подобные задачи мог ставить перед собою, а затем и разрешать их только очень богатый человек, а в то время у меня не было нужных средств. Многое в моей коннозаводской деятельности приняло бы совершенно другой характер, располагай я тогда средствами Малютина или Вяземского. Хотя не стоит сейчас об этом не только сожалеть, но и вспоминать, ибо в годы революции орловской рысистой породе был нанесен такой страшный удар, что трудно предвидеть ее будущее. Сможет ли она существовать как самостоятельная порода или же обречена на вымирание и гибель? Весьма вероятно, что вместе с новыми варягами придет на Русь и на этот раз окончательно вытеснит орловского рысака американский рысак, ныне совершающий свое победное шествие по всем странам Европы и, по меткому слову П. Н. Кулешова, пробирающийся в универсальные породы…

Но вернусь к судьбам Потешного и Сейма в моем заводе. Сейма я продал через год в Тулу. Потешного подарил моему брату Николаю, и у него жеребец жил в качестве производителя полукровного завода в полной холе и довольстве.

К числу любимых мною линий всегда относились линии болдаревского Чародея и его славного сына Ворожея. Я все чаще и чаще стал подумывать о том, что надо пустить в завод эту кровь, но вполне достойного представителя, то есть прямого потомка Чародея, мне разыскать не удалось. Проще всего было, конечно, взять кого-либо из Корешков (внука Ворожея), но их экстерьер меня совершенно не удовлетворял. Тогда я решил удовольствоваться арендованием на год жеребца, у которого эта кровь была бы сильна хотя бы в материнской части родословной. Таким жеребцом являлся Боярин, и я взял его на год в аренду у коннозаводчика Бундикова. Так как Боярин установил в свое время трехлетний рекорд 1.35 и с выдающимся успехом бежала его дочь – серая кобыла Золушка, то Бундиков продиктовал мне весьма тяжелые условия за право случки десяти кобыл с Боярином. Я уплатил 3500 рублей и полгода содержал за свой счет шесть кобыл Бундикова, которые также крылись с этим жеребцом.

Боярин был очень резов в трехлетнем возрасте и даже побил трехлетний рекорд. Он бежал от имени Гирни, которому и принадлежал. Боярин был очень крупной лошадью, и весьма возможно, что с его подготовкой Гирня поспешил, так как к четырем годам жеребец рассыпался и был только в 2.26, после чего быстро сошел со сцены. Происхождение имел очень интересное и, так же как Соперница, родился в заводе Лагутиных. Гвоздем родословной Боярина я считаю Ворожея, от дочери которого Замены он и происходил. Эта Замена была дочерью призовой Атаманки завода Охотникова. Отец Боярина Мужик был сыном горшковского Табора, стало быть, из линии шкилевского Солидного, которого я хотя и не любил, но очень ценил. Боярин как временный производитель меня вполне удовлетворял.

По себе он был определенно хорош: светло-серый, очень большого веса и исключительного костяка. Правда, Боярин был сыроват, но делен, породен, в типе настоящего рысака. Я знал, что если лошади от него и не побегут, то их все равно расхватают любители и заплатят хорошие деньги. Так и случилось. У Бундикова Боярин дал не только Золушку, одну из лучших по себе кобыл на Московском ипподроме, но и Не-Подходи 1.34,4, а также других бежавших лошадей. Те лошади, которых Боярин дал мне, были крупны, дельны, массивны, хороши по себе, но сыроваты. Лучшим по резвости был Валет 2.16 (в четыре года), о котором я уже говорил, описывая его мать Ветрогонку. Лучшим по себе был Бенефис (от Бойкой), который, пройдя через руки одного астраханского охотника, очутился на конюшне персидского шаха. Бенефис, взяв, очевидно, сухость и кровность Гранита (у Бойкой его имя было повторено дважды), получил от Боярина капитальность, рост, массу и кость. Совокупность всех этих качеств и сделала из Бенефиса замечательную лошадь, и весьма возможно, что в Персии на его долю выпала честь состоять производителем в одном из заводов персидского шаха.

Другой арендованный в том году жеребец, Пекин, принадлежал херсонскому охотнику К. Шубовичу, поклоннику моей коннозаводской деятельности. Он предложил мне взять его жеребца на крайне льготных условиях в аренду, с тем чтобы я дал Пекину лучших кобыл. Я согласился, и Пекин пришел в Прилепы.

Пекин родился в заводе Расторгуева от известного Кряжа-Быстрого и Пурги. Случайно купленный Шубовичем в то время, когда Расторгуев вынужден был продать многих своих лошадей, Пекин оказался выдающимся призовым рысаком, много выиграл и показал рекорд 4.39,5. На нем ездил Марков, опытный наездник, а сам Шубович немало мудрил с его тренировкой. Пекин показал свой класс, но продержался на ипподроме сравнительно недолго. При других условиях и в других руках он выиграл бы вдвое больше.

Я никогда не любил породу Кряжа и весьма редко, да и то случайно, обращался к ней в своей коннозаводской деятельности. Однако в данном случае меня до известной степени примиряло с Пекином то обстоятельство, что его мать Пурга по прямой женской линии происходила от кожинской Полтавы, дочери Полканчика. Кряж-Быстрый и Капитал, дед Пекина со стороны матери, меня весьма мало интересовали. По кровям, кроме имени Полканчика, Пекин был почти что посторонним для моего завода, и его появление в заводе было своего рода метизацией, которая усиливалась тем, что Капитал был с примесью английской крови.

Пекин был типичный Кряж-Быстрый, такой, каких немало в свое время вышло из завода Расторгуева. Он был невелик, но необыкновенно низок на ноге, глубок и чрезвычайно костист. Спина у него была растянута. Он был сух и даже породен, но породен не по-орловски, а скорее в западноевропейском смысле. Будь у него хорошая спина, он сошел бы за английского коба или полукровную лошадь упряжного сорта. Это вполне понятно, так как в породе самого Кряжа-Быстрого и в породе Капитала была сильна английская кровь, прилитая к этим жеребцам в сравнительно недавнее время. Пекин имел еще одну отличительную черту, которую я должен отметить, – богатую мускулатуру. Весь он был словно вылитый из стали или бронзы, тело его выглядело необыкновенно упругим и крепким. В этом отношении он выгодно выделялся среди других орловских рысаков. Пекин в моем заводе не дал ничего, кроме бесспинных кобов. А поскольку все Кряжи, и в том числе Пекин, лошади позднеспелые, он только усилил позднюю поспеваемость моих лошадей. От Пекина я не оставил в заводе ни одной матки и продал всех его сыновей. Лишь одна его дочь, Суламифь, была очень правильна и хороша по себе, но большой резвости не показала. Если не ошибаюсь, она сейчас находится в заводах Московской губернии.

Покупая кобыл, мне нередко приходилось брать в придачу таких маток, которых я, конечно, никогда бы сам не купил. Эти матки недолго оставались в заводе, но так как их случали с моими производителями и уже затем продавали, то они вошли в опись моего завода. Я счел нужным это объяснить, чтобы избегнуть упрека в том, что я покупал якобы много неинтересных кобыл, которых потом продавал. В действительности я их не покупал, а получал в придачу, а потому ликвидировал при первой возможности. Сознаю, что в описи моего завода эти кобылы в немалой степени портят общую красоту и значительность генеалогической картины, но делать нечего, их следовало вносить в опись, поступить иначе было нельзя. Если я когда-либо соберусь составить и издать генеральную опись моего завода, который существует уже сорок первый год, считая с 1885 года, когда завод был основан отцом, то таких кобыл я выделю в особый отдел. После всех этих оговорок перейду к кобылам, купленным мною в 1910 году.

Малинка (Финал – Дубина), вороная кобыла завода В. И. Ливенцова. Она была взята мною у Ливенцова в счет долга. Я остановился на Малинке лишь потому, что она происходила по прямой женской линии от знаменитой Горлицы, а ее матерью была призовая кобыла Дубина. Кроме того, Малинка и сама была резва для своего времени (2.31,6; 5.08,4) и выиграла около 8 тысяч рублей. По себе она была крайне безобразна. Лошади завода А. А. Стаховича и те, что происходили от них, часто бывали очень нехороши по себе. Один только Шкипер был исключением. Малинка к тому же не жеребилась, и я поспешил ее продать.

Разиня (Хват – Горемычная), серая кобыла, р. 1904 г., завода графа И. И. Воронцова-Дашкова. Была мною получена в придачу от Н. М. Коноплина.




Шкипер 2.14,1 (Корешок – Звонкая-Речь), р. 1908 г., зав. А. А. Стаховича 


Я редко видел более безобразную, простую и бестипную кобылу. Но породы она была замечательной – дочь голицынской Горемычной. Разиню я не мог продать целых полтора года, так что она успела дать у меня от Боярина серую кобылу Ревизию, после чего я ее продал О. Э. Витту.

Уганда (Магомет – Услада), вороная кобыла, р. 1906 г., завода Терещенко. Уганда была последней дочерью знаменитой Услады, которую я купил у Терещенко в 1906 году и которая в том же году пала. Тогда я купил ее дочь Уганду. Вскоре выяснилось, что я могу купить Урну, другую дочь Услады, с рекордом 2.16, что и осуществилось в 1911 году. После чего Уганду я продал княжне А. С. Голицыной. По себе Уганда была очень хороша – вороной масти и в сильной седине, суха и кровна, но спина у нее была неважная. Уганда оказалась очень резва и по манежу двух лет ехала страшно. Там ее, впрочем, и сломали, так что кобыла не вышла на старт.

Ввиду того что весной 1910 года вопрос с Урной не был еще выяснен, я дал Уганде заводское назначение и случил ее с Молодцом. Когда же я сторговал Урну, то Уганду продал, так как не выносил лошадей с плохой спиной. Летом 1910 года я гостил у княжны А. С. Голицыной и как-то в разговоре узнал, что ей нужна для тройки пристяжка, и обязательно кобыла вороной масти и в седине. Я от души посмеялся над княжной, говоря, что поистине верна пословица: сапожник ходит без сапог, раз Голицына, имея крупный завод, ищет кобылу для езды, и предложил Уганду. Княжна согласилась, и я продал кобылу за 400 рублей, предупредив, что она случена с Молодцом. Уганда осень проходила на пристяжке, когда же выяснилось, что она жереба, княжна ее назначила в продажу за 400 рублей. Кобылу никто не купил, и она ожеребилась на следующий год. Ее дочь, серая кобылка, получила имя Кикина. Уганда была кому-то подарена, а Кикина выросла в голицынском заводе в превосходную и очень резвую кобылу. Она показала рекорд 2.23 и была очень хороша по себе. Теперь Кикина состоит заводской маткой в Хреновском заводе, где занимает одно из первых мест. Я сделал ошибку, продав Уганду, ибо первая же ее дочь показала, что эта матка дала бы в заводе знаменитых детей.

Броня (Раскат – Бандура), белая в полове кобыла, р. 1892 г., завода Грушецкого. Мать Бритвы 5.04,1, Боевой 2.31 и др. Я любил иногда зайти в канцелярию Московского бегового общества, усесться в уголку и, взяв папку аттестатов лошадей, углубиться в чтение. За этим занятием я не только отдыхал душой, не только воскрешал в памяти образы прежних знаменитых рысаков, но и извлекал разные полезные для себя сведения, иногда делал выписки породы наиболее интересовавших меня лошадей. Просматривая в 1910 году папки с аттестатами, я обратил внимание на происхождение одной кобылы завода Грушецкого, дочери Брони. Происхождение самой Брони привлекало меня в самой сильной степени, ибо Броня была дочерью кожинского жеребца, хотя и рожденного уже в заводе жены М. И. Кожина. Этот жеребец по имени Раскат дал резвых лошадей и был весьма интересного происхождения. Мать Брони, коробьинская Бандура, была дочерью моего любимца Гранита графа К. К. Толя и знаменитой Бедуинки, прославившейся своим приплодом. Бедуинка – дочь болдаревской Грозы, а Гроза – дочь Чародейки! Словом, Броня оказалась кобылой исключительного происхождения: она принадлежала к роду Чародейки и совмещала в своей родословной имена таких жеребцов, как Гранит, Бедуин, Горностай, Полканчик, дважды Полкан 6-й, и таких кобыл, как Гроза, Бедуинка и Самка. Принимая во внимание, что приплод Брони бежал недурно, а также что Грушецкий безобразно вел свой рысистый завод, надо признать: Бандура – кобыла выдающаяся.




Кикина 2.26,3 (Молодец – Уганда), р. 1911 г., зав. Я. И. Бутовича 


Сделав такой вывод, я решил купить у Грушецкого Броню, а перед тем посоветоваться с Коноплиным, который был не только в хороших отношениях, но и в родстве с Грушецким: двоюродная сестра Коноплина была замужем за Грушецким. Я стал просить Коноплина, чтобы он купил мне Броню, но Коноплин ответил: если только он заикнется об этой кобыле, Грушецкий сейчас же назначит цену в 5 тысяч рублей. Было решено, что я сам попытаюсь купить Броню. Прошло уже месяца полтора, когда я случайно встретил в поезде Грушецкого и сейчас же приступил к делу. Грушецкий выслушал меня, расхвалил кобылу и сказал, что он ее уже два года как продал тамбовскому коннозаводчику Колобову. Одного только не сказал Грушецкий: он продал Броню потому, что она перестала жеребиться. Узнав адрес Колобова, я тотчас послал своего доверенного человека купить кобылу. Эти сборы, дача последних инструкций перед отъездом, приказание не говорить, для кого торгуется кобыла, иначе ее не продадут или же назначат бешеную цену, последние напутствия отъезжающему – сколько во всем этом было жизни и даже поэзии! Но вот все кончено, все сказано. Блинников, сознавая всю важность возложенного на него поручения, встает, гладит свою длинную седую бороду, крестится на образа и начинает прощаться.

Я ему еще раз приказываю тайком разузнать у конюхов, не подменена ли кобыла, и затем выпроваживаю. В коридоре некоторое время слышатся его тяжелые шаги и слова, обращенные к управляющему: «Без меня-то, кум, съезди в рощу. Не начали бы баловаться молодцы!» Блинников, он же Кузнецов, – сосед-прасол, ему принадлежит дубовая роща, которую он купил на сруб. Человек дельный, спокойный, выдержанный, знающий цену копейке и умеющий купить у мелкопоместного барина, у своего брата мещанина или купца. Ситников ему не отвечает – видимо, думает о другом, а затем говорит: «Смотри, Василий Васильевич, не приведи мерина. У нас их и без того довольно!»

Блинников купил Броню за 200 рублей и привел ее в Прилепы. Вручая мне аттестат, он усмехнулся и проговорил: «Кобыла необыкновенная, а купил так дешево, потому что она уже давно не жеребится». Я рассердился, и не столько на Блинникова, сколько на то обстоятельство, что знаменитая по происхождению матка перестала жеребиться. Но надо же было на ком-нибудь сорвать сердце, и я стал сердиться на Василия Васильевича. Здоровое, красное лицо его, опушенное окладистой темно-русой, с седой искрой бородой, осталось спокойно; в глазах не появилось ни спеси, ни кичливости, ни высокомерия – одно сознание своей правоты. Блинников горделиво ответил мне: «Не извольте беспокоиться. Не понравится кобыла – оставим за собой!»

Броня оказалась дивно хороша по себе, хотя и невелика ростом. Белая в полове, то есть в красном крапе, сухая, кровная, изящная и манерная. Было впечатление, что эта кобыла сорвалась с портрета Сверчкова – она как бы воплощала собой прежних толевских лошадей. На Броне особенно заметно было влияние Гранита и болдаревских лошадей и в значительно меньшей степени влияние кожинских серых Полканов. Я долго ею любовался, когда впервые увидел. Продержав Броню около года и утолив, так сказать, свое эстетическое чувство, я продал ее А. Ю. Новосильцову за свою цену. Новосильцов, в душе мелкий торгаш, имел впоследствии дерзость говорить, что я его обманул, так как кобыла не жеребилась. Наивный и недалекий человек, он думал, что можно таких кобыл покупать по 200 рублей для завода!

Грамота (Талисман-Любимкин – Депеша), белая кобыла, р. 1895 г., завода княжны А. С. Голицыной. Мать нескольких призовых лошадей. Летом 1910 года, когда я гостил у княжны Анны Сергеевны Голицыной, я просил ее уступить мне Грамоту, которая была очень хороша по себе. Она нужна была мне для группы: у меня было девять замечательных белых кобыл, которых я предполагал в том же году показать на Всероссийской конской выставке, мне же хотелось, чтобы группа состояла из десяти кобыл. Угрозу, которая тоже была белой, я не принимал в расчет, так как на выставку я ее привел, чтобы продать. Княжна очень мило отнеслась к моей просьбе и уступила мне Грамоту, которая была высоко оценена на выставке и не только в группе, но и отдельно получила большую серебряную медаль.




Группа маток Я. И. Бутовича. Всероссийская конская выставка 1910 г. Золотая медаль 


О происхождении Грамоты я не буду здесь распространяться потому, что она не оставила у меня в заводе ничего достойного внимания. Кратко скажу только о формах и заводской деятельности Грамоты у меня в заводе. Грамота была белой масти, очень породна и хороша по себе. Несколько длинна, но при этом имела превосходный верх, очень низка на ноге и утробиста. Довольно суха и очень костиста. По типу это была превосходная кобыла – настоящая матка. Ее заводская деятельность у меня оказалась неудачной, хотя у Голицыной она дала недурных жеребят. Придя ко мне жеребой от коноплинского Игрочка, Грамота в 1911 году дала неважного жеребчика Гусака, в 1912 и 1913 годах скинула, после чего я ее и продал тамбовскому коннозаводчику Жихареву.

Полынь (Лесок – Победа), светло-серая в краснине кобыла, р. 1898 г., завода Щёкиных. Рекорд 2.29,4. Мать нескольких выигравших лошадей, в том числе очень резвого Кедра. Все возрастающий успех на бегах лошадей завода Щёкина привлекал в последние годы общее внимание, и я, как ярый сторонник орловского рысака, от души радовался и желал этому заводу всяческого успеха. Поддерживая хорошие отношения с В. А. Щёкиным, я ежегодно у него бывал и, так как не любил уезжать с завода с пустыми руками, всегда стремился купить какую-либо кобылу. В 1910 году я купил у Виктора Андреевича Полынь. Я критически относился к породе Булатной, матери Леска, из-за нелюбови к Лескам вообще, хотя и отдавал должное этому жеребцу как замечательному производителю и не прочь был купить его дочерей. Лески имели много поклонников, и я всегда мог выгодно продать потомство от его дочерей. Покупка Полыни с этой точки зрения была удачна.

Дети Леска были чрезвычайно типичны, словно сделаны по одному лекалу. Однако Полынь выпадала из общего ряда. Она была довольно породна, имела хороший верх, некоторую глубину, но при этом плохие передние ноги и была легче Лесков. Кроме того, хотя Полынь и давала резвых детей, но они часто шли плохим ходом, и это, конечно, учел Щёкин, продавая Полынь. Когда я купил эту кобылу, многие были удивлены, что ее выпустили из завода, но, если принять во внимание сказанное, В. А. Щёкин был прав.

У меня Полынь пробыла довольно долго и дала нескольких жеребят. Первого ее жеребенка, Платформу от Бурлака, нужно было вернуть в Сергеевку Щёкину, хотя кобыла и числилась моего завода. Затем в 1912 году приплод Полыни пал, а в 1913-м она дала превосходную по себе серую кобылу Пантомиму от Смельчака. Пантомима оказалась так капризна и зла, что не могла появиться на бегу. В 1914 и 1915 годах у Полыни родились два сына от Громадного, оба серой масти и недурные по себе, – Поспех и Пастух. Они уже не принимали участия в беговых испытаниях. Пастух после революции был в Орле и, кажется, пал в Орловской заводской конюшне. О судьбе Поспеха и Полыни данных у меня нет.

Пила (Полкан – Поспешная), белая кобыла, р. 1899 г., завода А. П. Офросимова, мать Пыли 2.16. Я довольно часто навещал моего соседа Офросимова и, конечно, хорошо знал состав его небольшого рысистого завода. Среди офросимовских кобыл мне больше всего нравилась Пила, которая по себе была замечательной и уже в то время дала такую кобылу, как Пыль, обладавшую классом и очень хорошую по себе. Офросимов не продавал Пилу, но я настойчиво добивался ее покупки. Пила два года кряду прохолостела у Офросимова, и он продал ее мне.

У меня в заводе Пила регулярно каждый год жеребилась. В прямой женской линии она происходила от известной Ли


убрать рекламу






хой, которая приходилась ей бабкой. Лихая была куплена А. П. Офросимовым осенью 1880 года и в следующем году дала серую кобылу Поспешную от Милого. Поспешная была оставлена в заводе и дала Пилу. В 1884 году Лихая принесла вороную кобылу Арабку от посредственного жеребца Тумака, а в 1885-м – серую кобылу Лихую 2-ю от Милого, то есть родную сестру Поспешной. Арабку и саму Лихую Офросимов продал барону Черкасову, а Лихую 2-ю – В. М. Лёвшину. Лихой тогда было всего лишь 15 лет. Офросимов недостаточно ее ценил и мало использовал в заводе. А Черкасов был совершенно бездарный коннозаводчик, никогда ничего хорошего не вывел, и у него Лихая погибла безо всякой пользы для дела. Если имя Лихой и до сих пор играет некоторую роль в рысистом коннозаводстве, то этим мы обязаны исключительно Новокшёнову, ибо он вывел тех превосходных дочерей и внучек Лихой, от которых впоследствии родились такие лошади, как Леший 4.36 и Лоэнгрин.

Поспешная в заводе А. П. Офросимова дала многочисленный приплод. По словам Офросимова, кобыла была очень хороша по себе и давала только серых лошадей, превосходных по типу, которых охотно раскупали городские охотники Тулы.

Поспешная была дочерью довольно известного призового рысака Милого, который начал заводскую карьеру у Ф. А. Свечина и у него был куплен Офросимовым. Милый был замечательного происхождения со стороны своего отца Первенца, сына шишкинского Дугина и толевской Забавной, и родился в заводе князя Голицына. К сожалению, мать Милого, кобыла Орлица, была всего лишь полурысистой, так что Милый был орловский рысак на три четверти. Орлица родилась от теренинского Примера и кобылы Змеи от Бурливого, сына Ворона горской породы. Бабка Змеи – Варварка от Старика верхового, прабабка – Сиротка от Новендия туркменской породы Починковского государственного завода, порода прапрабабки не отыскана. Таково было происхождение Милого со стороны его матери Орлицы. В старых изданиях я разыскал, что у Орлицы был еще один сын, который бежал, – серый жеребец Боевой, р. 1863 г., от Набата завода графа К. К. Толя. Вероятно, Орлица, хотя и полурысистая кобыла, обладала хорошими качествами и сама была резва, ибо от разных жеребцов дала двух призовых лошадей.

От Поспешной, дочери Милого и Лихой, родилась у Офросимова в 1899 году белая кобыла Пила. Отцом Лихой был призовой добрынинский Полкан, сын Залётного и призовой Могучей, имя которой впоследствии вошло в родословную многих резвых и первоклассных рысаков. Полкан был лошадью высокого происхождения, очень резов и чрезвычайно хорош по себе. Об этом я знал не только от Офросимова, но и от крестьянина сельца Прилепы Лыкова, который 18 лет прослужил конюхом в заводе А. Н. Добрынина. Когда я купил Прилепы, то собрал кое-какие сведения о добрынинских лошадях. Лыков рассказал мне немало интересного из жизни добрынинского завода. По его словам, Полкан был настолько хорош, что Добрынин намечал его в производители своего собственного завода и уступил Офросимову только как соседу, да еще потому, что этот сосед, по точному выражению Лыкова, был тогда «большой барин». Будто бы впоследствии Добрынин жаловался, что у Офросимова Полкана поломали, он даже якобы пытался выкупить его у Офросимова обратно, но тот отказался его продать. Очень высокого мнения о Полкане был и известный охотник, долголетний казначей Тульского бегового общества В. И. Ливенцов. Как-то в разговоре со мной он назвал Полкана одной из лучших и резвейших лошадей, вышедших из добрынинского завода. Полкан успешно бежал от имени Офросимова и имел в свое время недурной рекорд.

Прежде чем перейти к заводской карьере Пилы и описанию ее форм, вернусь к матери Лоэнгрина Лихой-Любе и скажу несколько слов о ее предке – зубовском рыжем Соколе, сыне шишкинского Бычка. По портрету я помню, что у него все четыре ноги были выше колен белы. Это расходится с данными заводской книги 1854 года, где приведены промеры Сокола и сказано, что у него только две ноги были белыми. Несмотря на это, я полагаюсь на свою зрительную память и думаю, что прав я. Однажды, а точнее, в работе о портретах кисти Сверчкова, мне уже пришлось указать, что приметы толевской Могучей, приведенные в этой книге, не сходятся с тем, что изображено на портрете кобылы Могучей. Приметы этой кобылы в книге 1854 года изложены неполно, а потому весьма возможно, что то же допущено и по отношению к приметам Сокола. Я нашел нужным сделать эту оговорку, дабы кто-либо из молодых генеалогов не заподозрил меня в незнании и не подумал, что мое сообщение о формах, масти и приметах Сокола основано на воображении.

Пила была чрезвычайно хороша по себе: совершенно белой масти, без единого темного пятнышка. Про таких кобыл Офросимов, ходя со мною по своему табуну, говорил, что они «магометовские», самые породные и лучшие в лошадином роду. Милейший Сашет, как все звали Офросимова, имел дерзость многих своих белых кобыл называть «магометовскими». Хвост и грива у Пилы были довольно жидкие – по-видимому, это было влиянием азиатской стороны ее родословной, всех этих Воронов горской породы, Новендиев туркменской породы и пр. В Пиле было шесть с четвертью вершков роста, что весьма редко встречается у рысистых лошадей. Замечательно, что при таком росте она не была высока на ногах, ибо глубиной отличалась невероятной. Голова у Пилы была красивая и породная, с изогнутой линией, то, что принято называть «щучьей головой». Шея довольно длинная, тонкая, с хорошим выходом, но по форме прямая, а не изогнутая; при этом низ шеи был хорош и кадыка не было. Холка была чрезвычайно развита и как бы приподнята. Спина великолепна, зад хорош, окорок богат, и общая связность кобылы, что при таком крупном росте имеет особое значение, была очень хороша. Ноги у Пилы были поразительной сухости, и все сухожилия отбиты, постанов ног правильный. Пила принадлежала к числу тех лошадей, которые сейчас же обращают на себя внимание всякого. Таких кобыл, как она, было немного по рысистым заводам России. Однако в типе Пилы все же чувствовались какие-то посторонние орловскому типу иноземные влияния, я это ясно ощущал, но точно описать и передать не могу. Если хотите, это своего рода коннозаводская интуиция. Глядя на Пилу, я хорошо понимал, что чисто орловская кобыла, какая-нибудь правоверная по чистоте крови Самка или Потешная, никогда не будет иметь экстерьера Пилы, и тем не менее Пила по внешности была вполне орловской кобылой. В ней не было изящества в настоящем смысле этого слова, но было много блеска и породности. Я считаю, что этим она обязана своему отцу – добрынинскому Полкану.

Заводская деятельность Пилы началась у меня в заводе в 1910 году. Купив кобылу у Офросимова, я тут же послал ее в Москву к Франку Кейтону для случки с Тзи-Фентомом, американским жеребцом, имевшим рекорд 2.10. Кейтон должен был предварительно лечить Пилу, а после этого сделать ей искусственное оплодотворение. Я боялся, что Пила не станет жеребиться, и решил покрыть ее искусственно, а уж затем, в случае хороших результатов, попытаться крыть кобылу обычным путем. В 1911 году Пила принесла красно-серого жеребца, которого я назвал Парадоксом. Жеребец был крупный, костистый и дельный, но, как большинство метисов, имел здоровенную курбу. Вследствие этого он дешево пошел у меня на аукционе, так как его не решился купить никто из крупных охотников. Парадокса приобрел Рябушинский, тогда начинавший свою охоту. Этот архимиллионер тратил на лошадей гроши, и у него ездил некто Нейман, ездок-дилетант, совершенно бесталанный. Несмотря на это, Парадокс показал рекорд 2.15,4. Если бы жеребец попал в другие руки, резвость его была бы совершенно другой.

В следующем году Пила опять дала жеребца серой масти от Лоэнгрина. Это был Посол, лошадь посредственного типа и экстерьера, не обладавшая резвостью. Еще через год Пила принесла мне замечательную кобылу от Ухвата, которую я назвал Персиянкой. Она была глубока, костиста, дельна и породна. Это была одна из лучших кобыл, родившихся у меня в заводе. Масти она была белой и имела примечательную отметину: на лопатке у нее было большое, продолговатое красное пятно. Подобное пятно имел и Ухват. Персиянка пала двух или трех лет.

В 1914 и 1915 годах Пила имела приплод от Громадного. Жеребца звали Приветом, а кобылу – Пасторалью. Привет был заурядной лошадью, а Пастораль во всех отношениях замечательной кобылой, в типе лучших дочерей Громадного. Обе эти лошади уже не смогли показать своих способностей из-за революционных событий. Пастораль купил Неплюев, и я слышал, что она попала в Орле к извозчику и у него пала. Пилу я продал в 1917 году за крупные деньги в Сибирь Винокурову.

Я крайне сожалею, что сейчас в Прилепах в составе маток нет ни одной дочери Пилы.

Месть (Кречет – Мечта), вороная кобыла, р. 1900 г., завода герцога Г. М. Лейхтенбергского. Рекорды 2.23,5 и 4.54. Месть принадлежала известному петербургскому охотнику Неандеру, и за нее я заплатил очень дорого. Она была не только резва, но и замечательной породы. Месть – дочь Мечты и родная внучка знаменитой кожинской Метёлки, дочери Потешного, одной из лучших маток в заводе Лейхтенбергского. Метёлка основала в этом заводе самостоятельное гнездо, которое дало много ценных разветвлений и чрезвычайно ценилось всеми охотниками. Одновременно с Местью бежали такие замечательные представительницы этого гнезда, как победительница Императорского приза Мегера и красавица Медаль. Из гнезда Метёлки происходила и великолепная Мельница, которая получила вторую премию на Всероссийской конской выставке 1910 года.

Купить у Лейхтенбергского кобылу с именем на букву «М», то есть из этого гнезда, было очень нелегко: таких кобыл охотнее всего оставляли для себя и давали им всем заводское назначение. Ясно, как стремились коннозаводчики купить кобылу из гнезда Метёлки, и мне пришлось выдержать большую конкуренцию, чтобы приобрести у Неандера Месть. По приплоду она стала у меня одной из лучших кобыл, и, если бы не революция, о ней бы заговорили в коннозаводских кругах.

Останавливаться на происхождении Мести я здесь не стану, так как буду говорить о ней и ее отце Кречете, описывая завод герцога Лейхтенбергского. Укажу лишь, что я особенно ценил Месть за ее принадлежность к женскому гнезду Метёлки, а для моих генеалогических комбинаций было важно, что в ней близко текла кровь великого Потешного.

Месть была невелика, вершка три. По себе она была хуже своих родных сестер Мегеры и Мельницы – те были выставочными кобылами высокого класса. И все же Месть была хороша по себе, хотя и несколько сыра, что в такой мелкой кобыле неприятно. Она имела превосходные шею и спину, все части ее туловища были отлично связаны, и кобыла производила гармоничное впечатление. Длинная, утробистая и очень низкая на ноге, она выглядела настоящей маткой-жеребятницей.

Месть пришла ко мне в завод слученной со знаменитым Зайсаном, но от этой случки осталась холоста. В 1913 году она дала замечательную по себе кобылу Мелодию (от Смельчака). Мелодия не побежала. Я думаю, что от нее в конюшне Понизовкина Гусаков рано потребовал резвости, и уже в три года она была поломана. В 1914 и 1915 годах Месть дала двух жеребцов от Громадного – Мономаха и Муската. Мономах был лучшим по себе сыном Громадного, по масти он вышел в Удалых и был гнедой. Это была настоящая малютинская лошадь. У Мономаха не было недостатков. Это была идеальная по себе лошадь: сухая и вместе с тем массивная, кровная, плотная, каких сейчас не встретишь. Все было образцово: формы, дело, красота и породность. Мономаху было два с половиной года, когда его купили в завод – я продал часть ставки рождения 1914 года. Через два месяца Мономаха перепродали воронежскому коннозаводчику Ф. А. Петрову за 10 тысяч рублей. У Петрова был завод упряжных рысистых лошадей высокого сорта, и он взял Мономаха производителем. Таким образом, уже в трехлетнем возрасте Мономах был снят с ипподрома. Управляющим заводом Петрова был некий Подольский, который ранее заведовал в Екатеринославской губернии заводом Пчёлкина. Я знал Подольского давно, главным образом по Георгиевской ярмарке в Елисаветграде. Встретив его как-то на бегу, я спросил про Мономаха: довольны ли жеребцом и почему не пустят его на бега. «Что вы, – ответил мне Подольский, – мы за резвостью не гонимся, она нам не нужна. А от Мономаха, если дети будут на него похожи, мы будем брать по тысяче рублей за голову, а у нас в ставке их шестьдесят!» Так Мономах был поставлен во главе завода Петрова, и резвость его как призового рысака была не выявлена. После революции на каком-то ипподроме его имя промелькнуло, и я сейчас же навел справки, но мне сказали, что лошадь нехороша по себе, держит голову набок. Я подумал, что мой собеседник сумасшедший или же принимает за Мономаха другую лошадь.

Брат Мономаха Мускат тоже получился хорош, даже крупнее ростом, но ему было далеко до Мономаха. Такие лошади, как Мономах, родятся в десятилетие раз, да и то при особенно благоприятных условиях и при особом счастье коннозаводчика. После Мономаха как-то не хочется писать про других лошадей, ибо он как живой стоит перед глазами, манит, чарует, дразнит воображение…

Следующим приплодом Мести была золотисто-гнедая кобыла Минерва от Петушка. Она родилась в 1916 году, была хороша по себе, но росла и воспитывалась в очень тяжелых условиях. У меня в Прилепах лошади тогда голодали, так как крестьяне разворовали корма. Я с содроганием вспоминаю об этом времени, с ужасом думаю о тех мучениях, какие претерпели тогда лошади моего завода, и удивляюсь, как все они тогда не погибли.

В июне 1917 года Месть пала от недосмотра. Я тогда служил в Орле, Ситников уже умер, а заводом управлял некто Волков, рекомендованный мне почтенным наездником Московкиным. Волков был хороший и честный человек, но трус, баба, к тому же он решительно ничего не понимал в лошадях.

Месть давала замечательных по себе лошадей, и поживи она дольше при нормальных условиях, о ней заговорила бы вся коннозаводская Россия.




Искра 2.21,4 (Чародей – Ночка), р. 1891 г., рыж. коб. 




Заветная (Кочет – Могучая) 


Соперница (Жемчужный – Стрелка), вороная кобыла, р. 1888 г., завод а Борисовских. Одна из лучших орловских кобыл по своему приплоду. В 1910 году я посетил завод Г. Г. Елисеева, и он подарил мне старуху Соперницу. О происхождении Соперницы я буду говорить тогда, когда приступлю к описанию елисеевского завода, а теперь скажу лишь, что в ее родословной было закреплено имя Велизария, которого многие генеалоги не любили, но которого я всегда считал замечательной лошадью.

Соперница по своей заводской деятельности была необыкновенной кобылой. В 1912 году Петербургское беговое общество опубликовало список производителей (жеребцов и маток), приплод которых бежал и выиграл на всех российских ипподромах за десять лет (1901–1911). В этот список вошли 5932 матки, и среди них Соперница заняла по выигрышу своего приплода семнадцатое место. А если исключить из этого списка кобыл, которые дали метисов (Потеря, мать Пылюги и Слабости; Машистая, мать рекордистки Прости; Искра, мать Ириса и др.; Заветная, мать Альвина-Молодого; Червонская-Лисичка, мать ряда детей от Барона-Роджерса; Краля, мать Клеопатры и американских кобыл Нелли Р, Квин-Вилькс и Франки Р), то Соперница окажется на восьмом месте, выше нее будут только орловские кобылы Кокетка – мать Крепыша, Жар-Птица – мать Питомца, Боярыня графа Воронцова-Дашкова, Паволока – мать Хвалёного, Лихая-Люба – мать Лешего и Лоэнгрина, Ягода – мать Плутарха, Золушка – мать Зайчара. Правда, и один из сыновей Соперницы, Барон С, был также метисом и много выиграл, но наряду с ним Соперница дала и целый ряд резвых орловских лошадей. Занять такое высокое по выигрышу приплода место – заслуга немалая. Соперницу считали не только лучшей кобылой борисовского завода, но и вообще одной из лучших орловских маток последнего двадцатипятилетия. Перечислю здесь выигравших детей Соперницы, придерживаясь для удобства алфавитного порядка: Барон С 2.15,3, Салют 2.36, Светоч 2.29,4, Сирена 2.26, Смерч 2.27,3, Спорт 2.25, Стачка 2.51, Стрелец 2.20. Этот список тем более удивителен, что Соперница ни разу не была покрыта ни одним первоклассным производителем и многих своих детей дала от вполне заурядных орловских жеребцов.

Соперницу Елисеев подарил мне, когда ей было 22 года. Судить о формах такой старой кобылы довольно затруднительно, так она высохла и из менилась. Это была вороная кобыла без отмет, вершков четырех росту и превосходного типа. Она значительно отличалась от елисеевских кобыл аналогичного происхождения, я бы сказал, что это была настоящая борисовская кобыла. Таких лошадей, какие рождались у Борисовских, Елисееву отвести не удалось. Лошади его завода выглядели, правда, в массе крупнее старых борисовских, но зато и значительно сырее, грубее и проще. В них не было такого класса, они были вялы, в езде иногда ленивы, не имели тех превосходных движений, которые так выгодно отличают орловского рысака от американского. Конечно, исключения бывали, но я говорю об общей массе, а не об отдельных удачных экземплярах. Несмотря на старость, Соперница была очень бодра и свежа. У этой кобылы была крупная, но довольно приятная голова, великолепная спина, костистые ноги, она обладала редкой правильности экстерьером и глубиной. Отличительными ее чертами были длина при превосходном верхе, образцовый постанов ног, утробистость, хорошие линии и углы. Кобыла на выводке производила превосходное впечатление и имела отпечаток знаменитой лошади.

Ко мне Соперница пришла холостой и весь 1911 год усиленно кормилась и превосходно содержалась. Мне во что бы то ни стало хотелось получить от нее кобылку, и мое желание осуществилось. Я покрыл Соперницу с Гетманом, так как Громадного тогда еще не было в заводе, и в 1912 году она принесла вороную кобылку, которую я назвал Султаншей, надеясь в душе, что в будущем она станет одной из лучших кобыл коннозаводского гарема в Прилепах. Султанша была хороша и правильна, но очень мелка. Это довольно обычное явление – старые матки часто дают мелких жеребят, и я этим не был смущен. Ведь Сопернице минуло уже 24 года. Из истории коннозаводства я хорошо знал, что приплод старых кобыл редко показывает большую резвость на ипподроме, но зато такие лошади сплошь и рядом бывают замечательными заводскими матками. Последний удачный в этом отношении пример был у меня перед глазами: заводская деятельность Полыни, матери Корешка, которая как призовая лошадь ничем не выделилась, но как заводская матка оказалась совершенно выдающейся. Полынь родилась в 1885 году от знаменитой Булатной, р. 1864 г.

Я не ожидал, что Султанша покажет хорошую резвость на ипподроме, но не продавал ее, а сдал в аренду Харитоненко. Прошло полгода. Я приехал в Москву и отправился на конюшню Орлинского посмотреть своих кобыл Ненависть, Мантию и Султаншу, которые были в аренде у Харитоненко. Кобылы были в блестящем порядке – у Орлинского порядок в конюшне был всегда образцовый. К сожалению, по езде дело обстояло слабее. Я узнал, что Султанша нерезва и ее на днях собираются отправить обратно в завод. «Запишите ее на приз, – сказал я Орлинскому. – Безразлично, как она придет, важно, что будет отметка ее резвости». Через три дня Султанша была записана на приз, и на ней ехал какой-то молодой человек, помощник Орлинского. Сам Орлинский, конечно, не пожелал ехать на таком тихоходе. Каково же было мое удивление, когда Султанша, не имевшая, по словам наездника, никаких шансов, пришла первой в 1.44! Это было так неожиданно! Я думаю, больше всех удивлялся сам Орлинский.

После этого Султанша была отправлена ко мне в завод и поступила в заводские матки. Я не касаюсь деятельности моего завода в революционный период, а потому подробно останавливаться на заводской деятельности Султанши не стану, скажу лишь, что она дает крупных, дельных и резвых лошадей. Сейчас она матка в национализированных заводах Московской губернии.

Султанша оказалась единственным жеребенком, которого дала у меня знаменитая Соперница; после этого я подарил Соперницу своему соседу Офросимову, который клятвенно уверял меня, что отведет от нее еще одного