Название книги в оригинале: Буглиози Винсент. Helter Skelter: Правда о Чарли Мэнсоне

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Буглиози Винсент » Helter Skelter: Правда о Чарли Мэнсоне.



убрать рекламу



Читать онлайн Helter Skelter: Правда о Чарли Мэнсоне. Буглиози Винсент.

Посвящается Гейл и Бланш

Основные действующие лица

 Сделать закладку на этом месте книги

ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА (ДПЛА)


Следователи "Группы Тейт”: 

Хелдер Роберт Дж.  — лейтенант, руководитель отдела расследования грабежей и убийств. Возглавлял следствие по делу об убийствах на Сиэло-драйв.

Баклз Джесс —  сержант.

Калкинс Роберт  — сержант.

Макганн Майкл Дж.  — сержант.


Принимали участие в следствии: 

Барбридж Роберт —  патрульный офицер.

Бердик А. X.  — лейтенант. Следователь-оператор детектора лжи отдела научной экспертизы (ОНЭ).

Боен Джерром  — отделение дактилоскопии ОНЭ.

Вайзенхант Уильям Т.  — патрульный офицер.

Варни Дадли —  сержант.

Вольфер Девэйн —  криминалист ОНЭ.

Галиндо Дэнни —  сержант[1].

Гёрт Д. Л.  — отделение дактилоскопии ОНЭ.

Гранадо Джо —  отделение судебной химии ОНЭ.

Димер Эрл —  лейтенант.

ДеРоса Джерри Джо  — патрульный офицер.

Дорман Д. Э. —  патрульный офицер.

Камадои Джен  — сержант.

Клементс Венделл  — гражданский эксперт дактилоскопии.

Ли Уильям —  сержант, эксперт-баллистик ОНЭ.

Мэдлок Роберт К.  — лейтенант.

Хендерсон Эд —  сержант.


Следователи “Группы Лабианка": 

Лепаж Пол —  лейтенант. Возглавлял следствие по делу об убийстве четы Лабианка.

Брода Гари —  сержант.

Гутиэрес Мануэль  “Чик ” — сержант.

Нильсен Майкл —  сержант.

Патчетт Фрэнк —  сержант.

Сартучи Филип  — сержант.


Принимали участие в следствии: 

Долан Гарольд  — сержант, отдел дактилоскопии ОНЭ.

Клайн Эдвард Л. —  сержант.

Клэборн Дж. —  сержант, отдел дактилоскопии ОНЭ.

Родригес В. С. —  патрульный офицер.

Тоней Дж. С. —  патрульный офицер.


ОФИС ШЕРИФА ОКРУГА ЛОС-АНДЖЕЛЕС (ОШЛА)


Следователи по делу об убийстве Хинмана: 

Гуэнтер Чарльз —  сержант.

Уайтли Пол  — сержант.


ОФИС ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА ЛОС-АНДЖЕЛЕСА


Буглиози Винсент Т. —  заместитель окружного прокурора. Общественный обвинитель на судебном процессе по делу об убийствах Тейт — Лабианка.

Кей Стивен  и Мюзих Дональд  — заместители окружного прокурора. Назначены помощниками Буглиози после отстранения от дела Стовитца.

Стовитц Аарон —  глава судебного отдела. Обвинитель на судебном процессе по делу об убийствах Тейт — Лабианка.


ОФИС ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА ИНИО


Гардинер Джек —  следователь.

Гиббенс Бак —  заместитель окружного прокурора.

Фоулз Фрэнк —  окружной прокурор Инио.


АДВОКАТЫ ЗАЩИТЫ


Болл Джозеф  — беседовал с Чарльзом Мэнсоном и посчитал его компетентным для самостоятельной защиты в суде.

Барнетт Дональд  — первый адвокат Лесли Ван Хоутен, позднее замененный Марвином Партом.

Бойд Билл  — техасский адвокат Чарльза Уотсона.

Бубрик Сэм  — вместе с Максвеллом Кейтом защищал интересы Чарльза Уотсона.

Кабаллеро Ричард  — адвокат Сьюзен Аткинс в период с ноября 1969 года по март 1970 года.

Канарек Ирвинг  — сменил Рональда Хьюза в качестве адвоката Чарльза Мэнсона.

Кейт Максвелл  — после исчезновения Рональда Хьюза назначен судом представлять интересы Лесли Ван Хоутен; кроме того, защищал Чарльза Уотсона вместе с Сэмом Бубриком.

Парт Марвин  — адвокат Лесли Ван Хоутен в течение короткого периода; заменен Айрой Рейнером.

Рейнер Айра  — сменил Марвина Парта в качестве адвоката Лесли Ван Хоутен; в свою очередь, заменен Ричардом Хьюзом.

Салтер Леон  — адвокат Роберта Бьюсолейла.

Фитцджеральд Пол  — первый адвокат Чарльза Мэнсона; позднее уволился из Офиса общественного защитника, чтобы представлять интересы Патриции Кренвинкль.

Флейшман Гари  — адвокат Линды Касабьян.

Холлопитер Чарльз  — адвокат Чарльза Мэнсона в течение очень короткого периода.

Хьюз Рональд  — некогда “адвокат-хиппи” Чарльза Мэнсона, позднее он защищал Лесли Ван Хоутен вплоть до своей смерти от рук “Семьи”.

Шинь Дэйи  — сменил Ричарда Кабаллеро в качестве адвоката Сьюзен Аткинс.


УЧАСТНИКИ “СЕМЬИ" МЭНСОНА И ЛИЦА, ИМЕВШИЕ К НЕЙ ОТНОШЕНИЕ


Мэнсон Чарльз Майлз,  он же Иисус Христос, Бог, Душа, Дьявол, Чарльз Уиллис Мэнсон — лидер “Семьи” и серийный убийца.

Алонзо Мария,  она же Кристал — отпущенная на свободу после убийства Лорин Уиллетт, позднее была арестована в связи с предполагаемым заговором с целью похищения иностранного дипломата.

Аткинс Сьюзен Дениз,  она же Сэди Мэй Глютц, Сексуальная Сэди, Шарон Кинг, Донна Кей Пауэлл — принимала участие в убийствах Хинмана, Тейт и Лабианка.

Бартелл Сьюзен Филлис,  она же Деревенщина Сью — присутствовала при предполагаемом самоубийстве Зеро, “совершенном в процессе игры в русскую рулетку”.

Болдуин Линда  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Меделайн Джоан Коттедж.

Большая Патти —  псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Патрицией Кренвинкль.

Браун Кеннет Ричард,  он же Скотт Белл Дэвис — имел отношение к "Семье”; друг Зеро.

Бруннер Мэри Тереза,  она же Мариок, Ок, Мать Мария, Мэри Мэнсон, Линда Ди Мозер, Кристина Мария Юхтс — первой из девушек примкнула к “Семье”; родила Мэнсону сына; участвовала в убийстве Хинмана и в перестрелке в Хоуторне.

Бьюсолейл Роберт Кеннет,  “Бобби”, он же Купидон, Джаспер, Херувим, Роберт Ли Харди, Джейсон Ли Дэниелс — участвовал в убийстве Хинмана.

Бэйли Лоуренс Эдвард,  он же Ларри Джонс — присутствовал при отъезде убийц Тейт с ранчо Спана; участвовал в перестрелке в Хоуторне.

Бэйли Эдвард Артур —  имел отношение к “Семье”. Возможно, был свидетелем гибели человека от руки Мэнсона в Долине Смерти.

Бэйли Элла Джо,  она же Йеллерстоун — оставила “Семью”, узнав об убийстве Хинмана.

Ван Хоутен Лесли Сью,  она же Лулу, Лесли Мэри Санкстон, Луэлла Александрия, Лесли Оуэнс — участвовала в убийстве четы Лабианка.

Вильдебуш Джоан,  она же Хуанита — участвовала в передовом отряде Мэнсона, появившемся на ранчо Баркера; покинула “Семью” и бежала с Бобом Берри, партнером Пола Крокетта.

Вэнс Уильям Джозеф —  псевдоним, использовавшийся бывшим заключенным Дэвидом Ли Хэмиком, имевшим отношение к “Семье”.

Тру Гарольд —  жил в доме 3267 по Вейверли-драйв, по соседству с домом четы Лабианка; Мэнсон и другие члены “Семьи” посещали его там четыре или пять раз.

Гиллис Кэтрин Ирэн,  она же Капистрано, Каппи, Кэтрин Майерс, Патриция Энн Бурке, Патти Сью Джардин — участница “Семьи”; внучка владелицы ранчо Майерса; хотела отправиться с остальными в ночь убийства четы Лабианка, но ее услуги не потребовались; присутствовала при смерти Зеро.

Глютц Сэди Мэй  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи" Сьюзен Аткинс.

Гоучер Уильям  — имел отношение к “Семье"; участвовал в убийстве Джеймса Уиллетта.

Гроган Стивен Деннис,  он же Клем Тафтс — участвовал в убийствах Хинмана и Шиа; сопровождал убийц в ночь убийства четы Лабианка; участвовал в неудавшейся попытке убийства свидетельницы обвинения Барбары Хойт.

Гуд Сандра Коллинз,  она же Сэнди — после замужества — миссис Джоэл Пью; участница “Семьи".

ДеКарло Дэниел Томас,  он же Ослик Дэн, Дэниел Ромео, Ричард Аллен Смит — участник группировки мотоциклистов-рокеров “Правоверные сатанисты”; имел отношение к “Семье"; позднее с неохотой дал важные показания со стороны обвинения.

Деревенщина Сью  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Сьюзен Бартелл.

Джонс Ларри  — псевдоним, использовавшийся участником “Семьи” Лоуренсом Бэйли.

Дэвис Брюс МакГрегор,  он же Брюс Макмиллан — участвовал в убийствах Хинмана и Шиа; присутствовал при смерти Зеро; подозревался еще в трех убийствах.

Зеро  — псевдоним, использовавшийся участником “Семьи” Джоном Филипом Хоутом.

Змея  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Дайанной Лейк.

Капистрано  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Кэтрин Гиллис.

Касабьян Линда Друин  — сопровождала убийц в ночь убийства четы Лабианка; основная свидетельница обвинения.

Клем  — псевдоним, использовавшийся участником “Семьи” Стивом Гроганом.

Комо Кеннет,  он же Джесси Джеймс — бежавший заключенный; имел отношение к “Семье”; участвовал в перестрелке в Хоуторне.

Коттедж Меделайн Джоан,  она же Маленькая Патти, Линда Болдуин — присутствовала при смерти Зеро.

Крейвене Ларри  — участник “Семьи”.

Крейг Джеймс  — заключенный, бежавший из федеральной тюрьмы; имел отношение к “Семье"; признал себя виновным в сокрытии факта убийств Джеймса и Лорин Уиллетт.

Кренвинклъ Патриция Дайанна,  она же Кэти, Марни Ривз, Большая Патти, Мэри Энн Скотт — участвовала в убийствах Тейт и Лабианка.

Кристал —  псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Марией Алонзо.

Купер Присцилла  — признала себя виновной в сокрытии факта убийства Лорин Уиллетт.

Купер Шерри Энн,  она же Шерри из долины Сими — бежала с ранчо Баркера вместе с Барбарой Хойт.

Купидон —  псевдоним, использовавшийся участником “Семьи” Робертом “Бобби” Бьюсолейлом.

Кэти —  псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Патрицией Кренвинклъ.

Лейк Дайанна Элизабет,  она же Змея, Дайанна Блюстайн — присоединилась к Мэнсону в возрасте 13 лет; дала показания со стороны обвинения.

Лейн Роберт,  он же Черпак — арестован в ходе рейда на ранчо Баркера.

Ловетт Чарльз Аллен —  участник “Семьи”; участвовал в перестрелке в Хоуторне.

Лютсингер Китти  — девушка Роберта “Бобби” Бьюсолейла; покинула “Семью”, но впоследствии вернулась в нее.

Макканн Бренда  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Нэнси Лорой Питман.

Маленькая Патти —  псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Меделайн Джоан Коттедж.

Мариок  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Мэри Бруннер.

Минетт Манон  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Кэтрин Шер.

Монтгомери Чарльз —  псевдоним, использовавшийся участником “Семьи” Чарльзом “Тексом” Уотсоном.

Монфорт Майкл —  заключенный, бежавший из федеральной тюрьмы; имел отношение к “Семье”; участвовал в убийствах Джеймса и Лорин Уиллетт.

Мурхаус Дин  — отец участницы “Семьи” Рут Энн Мурхаус; последователь Мэнсона.

Мурхаус Рут Энн,  она же Уич, Рэйчел Сьюзен Морс — участница “Семьи”; участвовала в неудавшейся попытке убийства свидетельницы обвинения Барбары Хойт.

Нолл Джордж,  он же Джордж 86 — президент группировки “Правоверные сатанисты”; отдал Мэнсону саблю, позднее использованную при убийстве Хинмана и бывшую при Мэнсоне в ночь убийства четы Лабианка.

Уич  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Рут Энн Мурхаус.

Ослик Дэн  — кличка, данная Дэниелу ДеКарло девушками-участницами “Семьи”.

Питман Нэнси Лора,  она же Бренда Макканн, Пеструшка, Цидетта Перелл — признала себя виновной в сокрытии факта убийства Лорин Уиллетт.

Пищалка —  псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Линеттой Фромм.

Постон Брукс  — бывший участник “Семьи”; предоставил стороне обвинения важные сведения относительно необычного мотива для убийств, имевшегося у Мэнсона.

Пью Джоэл  — муж участницы "Семьи” Сандры Гуд. Официально его смерть была объявлена “самоубийством”, но его имя остается в списке “возможных” жертв “Семьи”.

Райс Деннис —  участвовал в неудавшейся попытке убийства свидетельницы обвинения Барбары Хойт и в перестрелке в Хоуторне.

Росс Марк  — имел отношение к “Семье”; смерть Зеро произошла в принадлежащей ему квартире во время его отсутствия.

Санкстон Лесли —  псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Лесли Ван Хоутен.

Синклер Колли,  она же Бет Трейси — участница “Семьи”, арестованная в ходе рейда на ранчо Баркера.

Скотт Сюзанна,  она же Стефани Роуи — участница “Семьи”.

Смит Клодия Лей,  она же Шерри Эндрюс — участница “Семьи”, арестованная в ходе рейда на ранчо Баркера.

Спринджер Алан Лерой  — участник группировки мотоциклистов-рокеров “Правоверные сатанисты”; Мэнсон признался ему в участии в убийствах на Сиэло-драйв, но показания Спринджера не могли быть использованы в суде.

Сэди —  псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Сьюзен Аткинс.

Тафте Клем —  псевдоним, использовавшийся участником “Семьи” Стивом Гроганом.

Tu-Джей Грозный —  псевдоним, использовавшийся Томасом Уоллеманом, имевшим отношение к “Семье” и бывшим ее участником.

Тодд Хью Роки,  он же Рэнди Моргли — участник “Семьи”, арестованный в ходе рейда на ранчо Баркера.

Уиллетт Джеймс  — дата смерти не установлена (до 8 ноября 1972 года); трое человек, имевшие отношение к “Семье” были обвинены в его убийстве.

Уиллетт Лорин —  имела отношение к “Семье”, убита 10 или 11 ноября 1972 года, через несколько дней после обнаружения тела ее мужа; к ее убийству причастны несколько участников “Семьи”.

Уич —  псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Рут Энн Мурхаус.

Уоллеман Томас,  он же Ти-Джей Грозный — имел отношение к “Семье”; присутствовал при выстреле Мэнсона в Бернарда Кроуи.

Уолте Марк  — бывал на ранчо Спана; его брат обвинил Мэнсона в его убийстве.

Уоткинс Пол Алан  — подручный Мэнсона, поставлявший в “Семью” новых девушек; предоставил Буглиози недостававший элемент необычного мотива для убийств, имевшегося у Мэнсона.

Уотсон Чарльз Дентон,  он же Текс, Чарльз Монтгомери, Чарли из Техаса — участвовал в убийствах Тейт и Лабианка.

Флинн Джон Лео “Хуан" —  работник на ранчо Спана; имел отношение к “Семье”; дал показания о сделанном Мэнсоном изобличающем признании.

Фромм Линетта Элис,  она же Пищалка, Элизабет Элейн Уильямсон — одна из первых участниц “Семьи”; взяла на себя роль неофициального лидера “Семьи” после ареста Мэнсона.

Хинман Гари —  дружил с участниками “Семьи”; был убит ими.

Хойт Барбара,  она же Барбара Розенберг — покинула “Семью” перед рейдом на ранчо Баркера; дала показания со стороны обвинения; “Семья” пыталась устранить ее при помощи напичканного ЛСД гамбургера.

Хоут Джон Филип,  он же Зеро, Кристофер Джизас — по официальной версии, “совершил самоубийство в процессе игры в русскую рулетку”; по всей вероятности, убит.

Цыганка  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Кэтрин Шер.

Шер Кэтрин,  она же Цыганка, Манон Минетт — участвовала в “уборке” после убийства Шиа и в перестрелке в Хоуторне.

Шерри из долины Сими  — псевдоним, использовавшийся участницей “Семьи” Шерри Энн Купер.

Шрам Стефани  — бежала с ранчо Баркера вместе с Китти Лютсингер; дала показания со стороны обвинения о том, что в ночи убийств Тейт и Лабианка Мэнсона с нею не было.

Часть 1 

УБИЙСТВА

 Сделать закладку на этом месте книги

Что это значит — быть кем-то из Прекрасных Людей?

The Beatles,

“Малыш, да ты богач”

(альбом “Волшебное Таинственное Путешествие")


9 августа 1969 года, суббота 


Как потом скажет кто-то из убийц, ночь выдалась настолько тихой, что вот-вот — и услышишь звон кубиков льда в коктейлях у людей, живущих вдоль каньона.

Каньоны над Голливудом и Беверли-Хиллз творят со звуком нечто странное. Шум, отчетливо слышимый за милю, вполне может оказаться совершенно не различим с расстояния в несколько сотен футов.

Ночь выдалась душная — хоть и не настолько, как прошлая, когда температура не опускалась ниже 92 градусов по Фаренгейту[2]. Трехдневная жара начала спадать всего за какие-то часы до описываемых событий, около десяти вечера в пятницу, — к огромному облегчению (как психологическому, так и физическому) тех из “ангеленос” [3], кто еще помнил, как в такую же ночь всего четыре года назад район Уоттс взорвался насилием[4]. Хотя с Тихого океана к городу приближался береговой туман, в самом Лос-Анджелесе воздух остался по-прежнему жарким и влажным, улицы изнывали в собственных испарениях, — тогда как здесь, высоко над основной частью города, а зачастую и над смогом, было по крайней мере на десяток градусов прохладнее. Тем не менее духота заставила большинство местных жителей улечься спать с распахнутыми настежь окнами в надежде уловить шальное дуновение ветерка.

Учитывая все это, кажется странным, что лишь немногие хоть что-то услышали.


С другой стороны, было уже довольно поздно, как раз за полночь, и дом 10050 по Сиэло-драйв стоял достаточно уединенно.

И поэтому был уязвим.

Сиэло-драйв — узкая улица, резко поворачивающая вверх от Бенедикт Каньон-роуд. Не бросающаяся в глаза вопреки расположению (прямо напротив Белла-драйв), она обрывается тупиком у высоких ворот дома 10050. Если смотреть от ворот, не заметишь ни основного здания, ни гостевого домика немного поодаль; на виду лишь уголок гаража (ближе к концу вымощенной плиткой парковочной площадки) да тонкие рейки ограды чуть дальше. Был август, но заборчик увивали лампочки рождественской елочной гирлянды.

Эти огоньки, что виднелись почти от самого бульвара Сан-сет, развесила актриса Кэндис Берген[5], жившая здесь вместе с предыдущим съемщиком дома 10050 по Сиэло-драйв, телевизионным и музыкальным продюсером Терри Мельчером[6]. Когда Терри, сын прославленной Дорис Дэй[7], переехал в принадлежащий матери пляжный домик в Малибу, новые жильцы оставили гирлянду на прежнем месте. В ту ночь, как и в любую другую, огоньки горели, привнося в каньон Бенедикта ставшее привычным круглогодичное ощущение праздника.

От парадной двери дома до ворот — более сотни футов. От ворот до ближайшего жилища (Сиэло-драйв, 10070) — еще почти сто ярдов.

В доме 10070 по Сиэло-драйв мистер Сеймур Котт с женой уже отправились спать, после того как бывшие у них за ужином гости распрощались и уехали около полуночи. Прошло лишь немного времени с отъезда гостей, когда миссис Котт услыхала некие похожие на выстрелы хлопки — три или четыре, с небольшим промежутком. Казалось, звук идет от ворот дома 10050. Миссис Котт не заметила точного времени, но позднее предположила, что шум раздался где-то в промежутке между половиной первого и часом ночи. Ничего более не услыхав, миссис Котт уснула.

Примерно в трети мили южнее Сиэло-драйв, 10050 и ниже по склону, Тим Айрленд не ложился в ту ночь. Тим был одним из пяти воспитателей при палатках летнего лагеря Уэстлейкской школы для девочек, где тридцать пять детей ночевали на открытом воздухе. Остальные работники уже спали, но Тим вызвался нести дежурство ночь напролет. И примерно в 00:40 услыхал мужской голос, донесшийся с севера или северо-востока, вроде как издалека. Мужчина кричал: “О боже, нет, пожалуйста, не надо! О боже, нет, не надо, не надо, не надо…”

Так продолжалось секунд десять-пятнадцать, потом крик оборвался, и наступившая тишина показалась Тиму не менее зловещей, чем сами вопли. Айрленд быстро проверил, все ли в порядке в лагере, но дети уже спали. Тогда Тим разбудил своего непосредственного начальника — Рича Спаркса, заночевавшего в здании школы; рассказав об услышанном, Айрленд получил разрешение объехать квартал — посмотреть, не нуждается ли кто в помощи. Он описал широкий круг: начиная с Норт Фаринг-роуд, где находилась школа, на юг по Бенедикт Каньон-роуд до бульвара Сан-сет, на запад до Беверли Глен, — и вновь на север, к школе. Тим не заметил ничего странного, хотя собачий лай слышал то и дело.

До рассвета в ту субботу округу оглашали и другие звуки.

Эмметт Стил, дом 9951 по Беверли Гроув-драйв, был разбужен лаем обоих своих охотничьих псов. Как правило, собаки не обращали внимания на обычный уличный шум, но просто сходили с ума от выстрелов. Стил покинул дом, чтобы осмотреться, но, не найдя ничего из ряда вон выходящего, вернулся в постель. По его мнению, было между двумя и тремя часами утра.

Роберт Баллингтон, сотрудник “Патрульной службы Бель-Эйр, частной охранной фирмы, нанимаемой многими домовладельцами этого обширного района, сидел в машине, припаркованной у дома 2175 по Саммит Ридж-драйв. Стекло было опущено, и Роберт явственно расслышал нечто, похожее на три выстрела, с промежутком в несколько секунд между ними. Баллингтон позвонил в головной офис фирмы; звонок был зарегистрирован дежурившим там Эриком Карлсоном как поступивший в 4:11 утра. В свою очередь, Карлсон набрал номер Западного отделения, принадлежащего Департаменту полиции Лос-Анджелеса (ДПЛА), и передал рапорт дальше. Принявший звонок офицер заметил: “Надеюсь, это не убийство; нам только что звонили насчет женских криков в том же районе”.

Мальчик-почтальон Стив Шеннон, развозивший свежий номер “Лос-Анджелес тайме", не слышал ничего странного, крутя педали по Сиэло-драйв между 4:30 и 4:45 утра. Но, сунув газету в почтовый ящик дома 10050, он все же заметил нечто, похожее на кусок телефонного кабеля, повисшего над воротами. Сквозь ворота Стив видел также, что желтый фонарь на стене гаража вдалеке по-прежнему включен.

Сеймур Котт также заметил свет и упавший кабель, выйдя за своим экземпляром газеты примерно в 7:30 утра.


Около восьми часов Винифред Чепмен сошла с автобуса на углу Санта-Моника и Каньон-драйв. Светлокожая мулатка пятидесяти с небольшим лет, миссис Чепмен работала экономкой в доме 10050 по Сиэло и нервничала, поскольку — из-за отвратительной работы городского автобусного парка — не успевала вовремя. Впрочем, ей, кажется, сопутствовала удача: Винифред уже собиралась искать такси, когда увидела мужчину, вместе с которым когда-то работала, — и тот подбросил ее почти до самых ворот.

Оборванный кабель миссис Чепмен заметила сразу, и это обеспокоило ее.

Перед воротами, слева, находился металлический столбик с механизмом, открывавшим ворота, — он не был спрятан, но и не торчал на виду. Стоило нажать кнопку, и ворота открывались. Сходное устройство было установлено и по ту сторону; оба столбика располагались так, чтобы водитель мог дотянуться до кнопки, не покидая автомобиля.

Из-за оборванного провода миссис Чепмен решила было, что электричество может и не сработать, но, когда она нажала кнопку, ворота открылись. Забрав номер “Таймс” из ящика, она поспешила к дому и на подъездной дорожке заметила незнакомый автомобиль — белый “рамблер”, припаркованный под странным углом. Но Винифред прошла мимо него и нескольких других автомобилей, стоящих ближе к гаражу, не особенно долго раздумывая. Оставшиеся на ночь гости не были чем-то исключительным. Кто-то оставил внешнее освещение на всю ночь, и миссис Чепмен погасила его, нажав выключатель на углу гаража.

В конце мощеной площадки для парковки начиналась выложенная плитами дорожка, плавно заворачивавшая к парадной двери главного здания. Тем не менее Винифред Чепмен, не доходя до дорожки, свернула направо, направляясь к крыльцу служебного хода по ту сторону здания усадьбы. Ключ лежал, как обычно, спрятанный от чужих глаз на балке над входом. Достав его, Винифред отперла дверь и вошла, сразу пройдя на кухню, где подняла трубку параллельного телефона. Трубка хранила молчание.

Решив, что стоит предупредить кого-нибудь об обрыве линии, Винифред пересекла столовую. Тут, на пороге гостиной, она внезапно остановилась: путь ей преградили два толстых синих тубуса, которых здесь не было, когда она уходила домой вчера вечером, — и за ними открывалось ужасное зрелище.

На тубусах, на полу и на двух смятых и брошенных здесь же полотенцах алела кровь. Винифред не видела всей гостиной (длинный диван отсекал пространство перед камином), но повсюду, куда бы она ни смотрела, виднелись красные брызги. Парадная дверь распахнута настежь. Выглянув из нее, Винифред заметила несколько лужиц крови на плитах крыльца. И чуть подальше, на лужайке, — неподвижное тело.

Крича, Винифред повернулась и бегом пронеслась по дому, проделав прежний свой путь в обратном порядке, но, уже пробегая по подъездной дорожке, срезала дорогу к механизму с открывающей ворота кнопкой. Поэтому она миновала белый “рамблер” с другой стороны, впервые заметив, что и внутри машины также находилось чье-то тело.

Выбежав за ворота, миссис Чепмен метнулась вниз с холма, к первому же дому (10070), где принялась дергать кнопку звонка и молотить в дверь. Котты не открывали, и она с криком побежала дальше, к дому 10090, где снова заколотила по двери, выкрикивая: “Убийство, смерть, трупы, кровь!”

Пятнадцатилетний Джим Эйзин находился снаружи, прогревая принадлежащий семье автомобиль. Была суббота, и он, член 800-го отделения Группы содействия закону американских бойскаутов, поджидал отца, Рэя Эйзина, чтобы тот подбросил его к Западному отделению полиции Лос-Анджелеса, где в тот день

Джим должен был работать на приеме посетителей. К тому времени как он достиг крыльца дома, родители Джима уже отперли дверь. Пока они старались успокоить впавшую в истерику миссис Чепмен, Джим набрал номер полиции. Приученный в скаутском отряде к точности, Джим заметил время — 8:33.

Ожидая прибытия полицейских, отец с сыном дошли до ворот соседей. Белый “рамблер” стоял футах[8] в тридцати от ворот — слишком далеко, чтобы можно было различить что-либо внутри, зато они заметили не один упавший телефонный кабель, а сразу несколько. Похоже было, что провода перерезаны.

Вернувшись домой, Джим снова позвонил в полицию и, несколько минут спустя, еще раз.

Не совсем ясно, что произошло с этими звонками. Официальный полицейский отчет гласит лишь: “Время 09:14: единицы 8L5 и 8L62 Западного отделения приняли радиовызов — код 2, возможное убийство, 10050, Сиэло-драйв”.

Упомянутыми “единицами” были патрульные автомобили с полицейским в каждом. Офицер Джерри Джо ДеРоса, управлявший “единицей 8L5”, прибыл первым, с включенными мигалкой и сиреной[9]. Появившись на месте, ДеРоса начал опрашивать миссис Чепмен, но ему пришлось нелегко. Будучи в истерике, она была не в состоянии связно описать увиденное (“Кровь, повсюду трупы!”); получить ясное представление о действующих лицах и связях между ними оказалось непросто. Полански. Альтобелли. Фрайковски.

Тут вызвался помочь Рэй Эйзин, знавший жильцов дома 10050 по Сиэло-драйв. Дом принадлежит Руди Альтобелли. Он живет сейчас в Европе, но нанял сторожа-смотрителя, чтобы тот — молодой человек по имени Уильям Гарретсон — приглядывал за усадьбой. Гарретсон проживает в гостевом домике ближе к дальнему концу участка. Альтобелли сдал основной дом усадьбы кинорежиссеру Роману Полански и его жене. В марте чета Полански, впрочем, тоже отправилась в Европу, и на время их отсутствия в дом въехали друзья — Абигайль Фольгер и Войтек Фрайковски. И месяца не прошло, как миссис Полански вернулась; Фрайковски и Фольгер остались с ней, пока не вернется ее муж. Миссис Полански — киноактриса. Ее зовут Шарон Тейт.


Отвечая на вопрос, заданный ДеРосой, миссис Чепмен не смогла сказать, кому из названных лиц (или же никому) принадлежат виденные ею два тела. К уже прозвучавшим именам она, впрочем, добавила еще одно: Джей Себринг, известный стилист мужских причесок и старинный друг миссис Полански. Это имя она упомянула потому, что заметила среди припаркованных у гаража автомобилей черный “порше” Себринга.

Достав винтовку из патрульной машины, ДеРоса попросил миссис Чепмен показать ему, как открываются ворота. Осторожно пройдя по подъездной дорожке к рамблеру, полицейский заглянул внутрь через о


убрать рекламу




убрать рекламу



пущенное стекло. Там действительно было  тело, сидящее на месте водителя, но склонившееся к пассажирскому сиденью. Мужчина, белый, рыжеватые волосы, рубашка в клетку, синие брюки грубой хлопковой ткани; и рубашка, и брюки пропитаны кровью. Мертвец на вид был молод; вероятно, юноша-подросток.

Примерно в этот момент за воротами остановилась патрульная “единица 8L62”, управляемая офицером Уильямом Т. Вайзен-хантом. ДеРоса вернулся за ним, прибавив: здесь, вероятно, произошло убийство. ДеРоса также продемонстрировал Вайзенхан-ту, как открываются ворота, и оба офицера вновь шагнули на подъездную дорожку. ДеРоса по-прежнему держал в руках винтовку, Вайзенхант — пистолет. Проходя мимо “рамблера”, Вайзенхант также заглянул туда, отметив опущенное стекло с водительской стороны и тот факт, что фары и зажигание не были включены. Затем полицейские осмотрели остальные автомобили и, обнаружив их пустыми, обыскали гараж и помещение над ним. Все еще никого.

Здесь обоих догнал третий офицер, Роберт Барбридж. Когда все трое дошли до конца парковки, их взгляду предстали не одна, а сразу две неподвижные фигуры на лужайке перед домом. Издалека они походили на заляпанные чем-то красным манекены, случайно брошенные на газон, да так и оставшиеся там лежать.

Они казались особенно чудовищными по контрасту с ухоженной лужайкой с окаймлявшими ее тщательно подобранными кустами, цветами и деревьями. Справа — само здание, длинное, изогнутое, на вид скорее удобное, чем шикарное; крыльцо ярко освещено фонарем. Дальше, за южным концом дома, офицеры видели плавательный бассейн: зелено-голубая поверхность воды в утреннем свете. Слева протянулся перевитый елочной гирляндой реечный заборчик; огоньки все еще горели. А за заборчиком разворачивалась широкая панорама, охватывавшая и центральный район Лос-Анджелеса, и океанский пляж. Там, внизу, жизнь кипела по-прежнему. Здесь же она замерла.

Первое тело находилось в восемнадцати-двадцати футах от парадной двери здания. Чем ближе подходили офицеры, тем ужаснее оно выглядело. Мужчина, белый, лет тридцати с чем-то, около пяти футов десяти дюймов[10], полуботинки, разноцветные расклешенные брюки, фиолетовая рубашка, жилет. Он лежал на боку, голова покоилась на правой руке; вытянутая левая сжимала пучок травы. Голову и лицо покрывали следы ударов, кровоподтеки; на торсе и конечностях зияли буквально десятки ран. Казалось невозможным, чтобы столько жестокости могло быть излито на одного человека.

Второе тело — примерно в двадцати пяти футах от первого, еще дальше от крыльца. Женщина, белая, длинные темные волосы, на вид 26–29 лет. Она лежала навзничь, раскидав руки; босая, одетая в длинную ночную рубашку, которая прежде, еще до нанесения жертве множества колотых ран, была, вероятно, белой.

Царившее вокруг абсолютное спокойствие заставило офицеров занервничать. Все здесь было тихо, слишком уж тихо. Сама безмятежность начала казаться зловещей. Эти окна вдоль передней части дома… за любым мог ожидать, наблюдая, убийца.

Оставив ДеРосу на газоне, Вайзенхант и Барбридж двинулись назад, к северному концу дома, надеясь отыскать другой способ войти. Полицейские превратились бы в четкие мишени, попытайся они приблизиться к парадной двери. Офицеры заметили, что с одного из окон передней части дома снят ставень, прислоненный теперь к стене. Вайзенханту также бросилась в глаза горизонтальная прореха в нижней части ставня, у самого края. Предположив, что именно здесь в дом залез убийца (или убийцы), Вайзенхант и Барбридж продолжали искать другие способы проникновения внутрь и вскоре наткнулись на распахнутое окно в торце здания. Заглянув туда, они увидели свежеокрашенную комнату, без какой бы то ни было мебели. И влезли в дом через это окно.

ДеРоса ждал, пока не увидел коллег уже внутри; только тогда он приблизился к парадной двери. На дорожке между кустами живой изгороди алело пятно крови; еще несколько пятен — в правом углу крыльца; другие — у самой двери, слева от нее и на дверной ручке. ДеРоса не видел — или не вспомнил позднее — никаких следов, хотя их там было немало. Открывавшаяся наружу дверь была распахнута, и ДеРоса оказался на крыльце прежде, чем заметил надпись, тянувшуюся по нижней ее части.

Чем-то, похожим на кровь, там были выведены три буквы:

“PIG”[11].

Вайзенхант и Барбридж уже закончили проверку кухни и столовой, когда ДеРоса ступил в холл. Повернувшись влево, в сторону гостиной, он обнаружил, что его путь частично перекрыт двумя синими посылками-тубусами. Казалось, прежде они стояли вертикально, но затем были сбиты: одна из труб, упав, прислонилась ко второй. Кроме того, на полу рядом с тубусами ДеРоса увидел очки в роговой оправе. Барбридж, последовавший за ним в комнату, заметил еще кое-что: на ковре, слева от входа, лежали два небольших кусочка дерева. Они напоминали фрагменты расколовшейся рукояти пистолета.

Полицейские входили в усадьбу, ожидая увидеть два тела, но обнаружили уже три. Теперь они искали не новых смертей, но хоть какое-то объяснение случившемуся. Подозреваемого. Улики.

Комната была просторна и светла. Стол, кресло, пианино. Затем нечто странное. В центре гостиной стоял развернутый к камину длинный диван. На его спинку был наброшен огромных размеров американский флаг.

И лишь дойдя почти до самого дивана, офицеры смогли увидеть тела, лежащие по ту сторону.

Женщина была молода, светловолоса и явно беременна. Лежала на левом боку, прямо перед диваном, с подобранными к животу ногами — в позе зародыша. На ней был яркий пляжный комплект: бикини — бюстгальтер и трусики; цветочный мотив на ткани практически неразличим из-за крови, покрывшей, казалось, все тело. Вокруг шеи лежащей дважды обернута белая нейлоновая веревка: один конец тянется вверх, к потолочной балке, второй — в сторону, к еще одному, на сей раз мужскому, телу футах в четырех.

И вновь веревка дважды обматывала шею мужчины; свободный конец уходил под тело и обрывался в нескольких футах с другой стороны. Окровавленное полотенце, наброшенное на лицо, скрывало черты. Он был невысок, около пяти футов шести дюймов, и лежал на правом боку, с поднесенными к голове руками, словно бы все еще защищаясь от ударов. Его одежда — синяя рубашка, белые брюки в черную продольную полоску, широкий стильный ремень, черные ботинки — насквозь пропитана кровью.

Никому из офицеров и в голову не пришло проверить пульс у кого-либо из лежащих. Как и в случае с телами в автомобиле и на лужайке перед домом, бесполезность этого была совершенно ясна.

Хотя ДеРоса, Вайзенхант и Барбридж были патрульными, а не следователями по делам об убийствах, все трое и ранее сталкивались на службе со смертями. Но прежде им не приходилось видеть ничего подобного. Дом 10050 по Сиэло-драйв был настоящей бойней.

Потрясенные офицеры разделились, чтобы обыскать остальные помещения. Над гостиной были устроены вместительные антресоли. ДеРоса взобрался по деревянной лестнице и нервно оглядел их, но никого не увидел. С южным концом дома гостиную соединял холл. В двух местах в нем обнаружилась кровь. Слева, сразу за одним из пятен, размещалась спальня, дверь которой была приоткрыта. Простыни и подушки смяты, покрывало сдернуто, будто кто-то — возможно, женщина в ночной рубашке, оказавшаяся на лужайке, — уже успел раздеться и улечься в постель, когда в дом заявились убийцы. На доске у изголовья кровати сидит игрушечный кролик с опущенными вниз лапами и настороженными ушами, словно бы насмешливо взирая на вошедших. Крови нет, как нет и каких-либо признаков борьбы.

Через холл, как раз напротив, — хозяйская спальня. Дверь также открыта, как и двери в дальнем конце комнаты: сквозь опущенные жалюзи виднеется бассейн.

Эта кровать шире и аккуратнее; откинутое белое покрывало открывает верхнюю простыню веселой цветочной расцветки и белую с золотым геометрическим узором нижнюю. Две подушки лежат скорее в центре кровати, чем у изголовья, — они словно отделяют сторону, на которой спали, от неиспользуемой. У стены напротив, экраном к кровати, стоит телевизор с двумя изящными шкафчиками по бокам. На верху одного из них виднеется белая плетеная колыбель.

Полицейские осторожно открыли примыкавшие двери: гардеробная, встроенный шкаф, ванная, еще один шкаф. И вновь никаких следов борьбы. Телефонная трубка мирно лежит на аппарате, на ночном столике у кровати. Ничего опрокинутого или небрежно брошенного.

Впрочем, на внутренней стороне левой створки раздвижных дверей обнаружились следы крови: предположительно, кто-то (возможно, опять же женщина на лужайке) бежал сюда, пытаясь спастись.

Выйдя наружу, офицеры были на мгновение ослеплены ярким бликом на поверхности бассейна. Эйзин упоминал гостевой домик за основным зданием. Теперь полицейские заметили это строение — или, скорее, его угол — где-то в шестидесяти футах на юго-восток, за кустами.

Тихо приблизившись к нему, они услыхали первые звуки с момента своего появления на территории усадьбы: собачий лай и мужской голос, произнесший: “Тс-с, тихо ты”.


Вайзенхант двинулся направо, в обход здания. ДеРоса повернул налево, чтобы пройти мимо передней его части, Барбридж прикрывал его сзади. Оказавшись на крыльце со стеклянной дверью, закрытой изнутри противомоскитным экраном, ДеРоса сумел разглядеть в жилой комнате сидящего на диване лицом к двери юношу лет восемнадцати. На нем были брюки, но никакой рубашки, — и хотя молодой человек вроде не был вооружен, объяснит позднее ДеРоса, это не означало, что оружие не лежит у него под рукой.

С криком “Ни с места!” ДеРоса пнул входную дверь.

Опешив, юноша поднял взгляд и уперся глазами в наставленное прямо на него оружие: сначала один ствол, а мигом позднее — и все три. Кристофер, принадлежащий Альтобелли большой пес веймарской породы, бросился к Вайзенханту и вцепился зубами в ствол его пистолета. Вайзенхант ударил собаку дверью и держал зажатой между дверью и косяком, пока юноша не отозвал ее, успокоив.

Существуют две противоречащие друг другу версии того, что произошло затем.

Юноша, назвавшийся Уильямом Гарретсоном, сторожем, позднее покажет, что офицеры сбили его с ног, заковали в наручники, рывком поставили на ноги и вытащили на газон, где вновь повалили наземь.

Потом ДеРосе придется давать показания об аресте Гарретсона:

В.: “Не падал ли он, не оказывался ли на полу, споткнувшись?”

О.: “Может, и падал; не помню, спотыкался он или нет”.

В.: “Вы приказали ему лечь на землю снаружи?”

О.: “Приказал, да, то есть лечь на землю, да”.

В.: “Помогли ли вы ему опуститься на землю?”

О.: “Нет, он сам упал”.


Гарретсон все спрашивал: “А в чем дело-то? В чем дело?” Один из офицеров ответил: “Сейчас покажем!” Подняв юношу на ноги, ДеРоса и Барбридж провели его назад по дорожке к основному зданию.

Вайзенхант остался в гостевом домике — искать оружие и забрызганную кровью одежду. Хоть ничего и не обнаружив, он все же заметил множество маленьких деталей. Одна из них в то время показалась столь несущественной, что он позабыл о ней, пока позднее расспросы не заставили ее всплыть в памяти. Рядом с диваном стояла стереосистема. Когда полицейские вошли в комнату, она была выключена. Поглядев на панель управления, Вай-зенхант отметил, что ручка громкости установлена между отметками "4" и "5".

В это самое время Гарретсона провели мимо двух неподвижных тел на газоне. О состоянии тела молодой женщины говорит хотя бы то, что Гарретсон принял лежащую за миссис Чепмен, экономку-негритянку. Мужчину он назвал “молодым Полански”. Если, по утверждению Чепмен и Эйзина, Полански находился сейчас в Европе, это опознание казалось бессмыслицей. Чего офицеры не знали, так это того, что Гарретсон считал Войтека Фрайковски младшим братом Романа Полански. И Гарретсон совсем стушевался, когда ему предложили опознать молодого человека в “рамблере”[12].

В определенный момент, никто точно не помнит, когда именно, Гарретсону разъяснили его права и объявили, что он арестован за убийство. На вопрос о своих действиях прошлой ночью он отвечал, что не сомкнул глаз всю ночь, писал письма и слушал пластинки, ничего странного не видел и не слышал. Его более чем сомнительное алиби, “вялые, неправдоподобные” ответы и неудачное опознание виденных тел привели арестовывавших Гарретсона офицеров к выводу, что подозреваемый лжет.

Пять убийств — и четыре из них, кажется, менее чем в сотне футов, — и он ничего не слышал?

Сопровождая Гарретсона по подъездной дорожке, ДеРоса заметил контролирующий ворота механизм — на столбике, не доходя до ворот. А также кровавое пятно на кнопке.

Вполне логично было бы предположить, что кто-то (возможно, убийца) нажал кнопку, чтобы выйти через ворота, и при этом, возможно, оставил на ней отпечаток своего пальца.

Офицер ДеРоса, в обязанности которому вменялось охранять место преступления до прибытия следственной группы, теперь нажал эту кнопку сам, успешно открыв ворота и, в то же время, уничтожив любые отпечатки, которые могли там оставаться.

Позднее он даст показания и на этот счет:

В.: “Имелась ли какая-либо причина, вынудившая вас дотронуться пальцем до окровавленной кнопки, управлявшей воротами?”

О.: “Я должен был пройти через ворота”.

В.: “Иными словами, это сделано преднамеренно?”

О.: “Мне нужно было убраться оттуда”.


Было 9:40 утра. ДеРоса позвонил в отделение, доложив о пяти смертях и об аресте подозреваемого. Пока Барбридж оставался на территории усадьбы, ожидая появления следственной группы, ДеРоса и Вайзенхант отвезли Гарретсона в участковое отделение Западного Лос-Анджелеса для допроса. Еще один офицер доставил туда же миссис Чепмен, но состояние экономки было настолько истерическим, что ее пришлось отвезти в медицинский центр Калифорнийского университета Лос-Анджелеса, где она приняла успокоительное.

После доклада ДеРосы четверо следователей отделения полиции Западного Лос-Анджелеса были командированы на место преступления. Лейтенант Р. К. Мэдлок, лейтенант Дж. Дж. Грегоар, сержант Ф. Граванте и сержант Т. Л. Роджерс прибыли менее чем через час. К моменту появления последнего из них у ворот усадьбы уже стояли первые репортеры.

Прослушивая полицейские радиочастоты, они перехватили сообщение о пятерых погибших. В Лос-Анджелесе стояла сухая, жаркая погода, и возможность возгорания была постоянной заботой — особенно на холмах, где всего за несколько минут и человеческие жизни, и имущество могли исчезнуть в огненном аду. Очевидно, кто-то предположил, что пятеро человек погибли при пожаре. Должно быть, в одном из полицейских рапортов упоминалось имя Джея Себринга, поскольку один из репортеров набрал номер его дома и осведомился у дворецкого, Амоса Расселла, не известно ли тому что-нибудь о “погибших в огне”. Расселл позвонил Джону Маддену, президенту “Себринг интернэшнл”, и рассказал ему о звонке. Мадден был обеспокоен: ни он сам, ни секретарь Себринга не говорили с Джеем со вчерашнего вечера. Мадден связался с матерью Шарон Тейт, находившейся в Сан-Франциско. Отец Шарон, полковник армейской разведки, служил неподалеку, на базе Форт-Бейкер, и миссис Тейт навещала его там. Нет, она не говорила с Шарон. Или с Джеем, который и сам должен был подъехать в Сан-Франциско в тот же день.

До своего брака с Романом Полански Шарон Тейт жила с Джеем Себрингом. Хоть и покинутый ради польского кинорежиссера, Себринг поддерживал дружеские отношения с родителями Шарон — так же как с самой Шарон и ее мужем — и, появляясь в Сан-Франциско, обычно созванивался с полковником Тейтом.

Когда Мадден повесил трубку, миссис Тейт набрала номер Шарон. Телефон все звонил и звонил, но никто так и не подошел.

В доме было тихо. Все звонившие слышали гудки, но линия еще не была восстановлена. Офицер Джо Гранадо, химик-эксперт, работавший в ОНЭ, отделе научной экспертизы ДПЛА, уже приступил к делу, прибыв на место около десяти. В обязанности Грана-до входило взятие проб во всех местах, где, по-видимому, оставалась кровь. Обычно в деле об убийстве Гранадо заканчивал работу за час-другой. Но не в этот день. Не в доме 10050 по Сиэло-драйв.


Миссис Тейт дозвонилась до Сэнди Теннант, близкой подруги Шарон и жены Уильяма Теннанта — делового менеджера Романа Полански. Нет, они с Биллом не говорили с Шарон с позднего вечера накануне. Шарон сказала тогда, что они с Гибби (Абигайль Фольгер) и Войтеком (Фрайковски) проведут ночь дома. Джей говорил, что заглянет попозже, и Шарон приглашала Сэнди присоединиться. Вроде никакой вечеринки не намечалось, просто тихий вечер дома. Сэнди отказалась от приглашения, страдая от сыпи. Как и миссис Тейт, она уже пыталась дозвониться до Шарон этим утром, но безуспешно. Никто не подходил.

Сэнди уверила миссис Тейт, что никакой связи между сообщением о пожаре и домом 10050 по Сиэло-драйв, скорее всего, нет. Впрочем, едва миссис Тейт положила трубку, Сэнди позвонила в теннисный клуб мужа и попросила вызвать его к телефону. Это важно, сказала она.


Где-то между 10 и 11 часами утра Реймонд Килгроу, представитель телефонной компании, вскарабкался на столб за воротами усадьбы 10050 по Сиэло-драйв и обнаружил, что телефонные провода кем-то перерезаны. Разрез прошел поблизости от крепления кабелей к столбу, что указывало: кто бы ни перерезал линии, этому человеку, вероятно, также пришлось взбираться на столб. Килгроу восстановил два кабеля, оставив остальные для изучения следователями.


Полицейские машины подъезжали к воротам через каждые несколько минут. И в то время как на месте преступления появлялись все новые и новые офицеры, само это место понемногу менялось.

Очки в роговой оправе, впервые замеченные ДеРосой, Вайзенхантом и Барбриджем у двух трубок-тубусов, как-то переместились на шесть футов в сторону, на крышку стола.

Два кусочка рукояти пистолета, ранее замеченные на пороге, оказались уже под креслом в гостиной. Как говорилось в официальном отчете ДПЛА, “очевидно, они оказались под креслом после толчка ноги одного из первых появившихся на месте офицеров; впрочем, выяснить, кто именно это был, не удалось”[13].

Третий кусочек той же рукояти, поменьше двух остальных, был позднее обнаружен на крыльце парадного входа.

Кроме того, один или же несколько офицеров разнесли кровавые следы из дома на крыльцо и дорожку, добавив к уже имевшимся там отпечаткам новые. Чтобы определить и исключить позднейшие добавления, потребовалось бы опросить весь посетивший место преступления персонал, уточнив, кто из них носил в то утро ботинки или полуботинки, с гладкими или рифлеными подошвами, — и так далее.

Гранадо все еще собирал образцы крови. Позже, в стенах полицейской лаборатории, он проведет с ними пробу Октерлони, позволяющую определить, принадлежала ли кровь человеку или животному. Если кровь оказывается человеческой, эксперт определит ее группу (О, А, В или АВ [14]) и подгруппу, проведя еще ряд дополнительных тестов. Существует около тридцати подгрупп крови; однако, если на момент взятия пробы кровь успела высохнуть, можно точно определить лишь три из них — М, N и MN[15]. Ночь была теплой, и уже начинался не менее жаркий день. Когда Гранадо приступил к работе, большая часть крови, не считая лужиц возле лежащих в доме тел, уже успела высохнуть.

В течение нескольких дней Гранадо получит из офиса коронера пробы крови каждой из жертв и постарается сопоставить эти пробы с уже полученными. В обыкновенном деле об убийстве присутствие на месте преступления следов крови нескольких групп подскажет, что убийца, как и сама жертва, также был ранен, — и эта информация способна затем стать важной уликой в определении личности преступника.

Но данный случай не был рядовым убийством. Вместо одного тела следователи столкнулись с пятью.

Повсюду было столько крови, что Гранадо фактически выпустил из виду несколько пятен. Справа от крыльца, при приближении к нему по дорожке, находились несколько больших лужиц крови. Гранадо взял пробу только одной из них, предположив, как он заявит позднее, что вся эта кровь имела один источник. Как раз справа от крыльца кустарник выглядел поломанным, измятым, будто кто-то упал в него. Оставшиеся там кровавые брызги, казалось, подтверждают такое предположение. Их эксперт не заметил. Как не взял и проб из лужиц крови в непосредственной близости от двух тел в гостиной (так же как и пятен, расположенных рядом с двумя телами на лужайке), предположив, что во всех этих случаях кровь принадлежит ближайшей жертве — а эти пробы он в любом случае получит от коронера. Это следует из позднейших показаний Гранадо.

Всего Гранадо взял сорок пять проб крови. Тем не менее по некоей так и не проясненной причине он не стал пытаться выявить подтип двадцати одной из них. Если это не делается в течение недели-двух после взятия пробы, в дальнейшем подобные действия бесполезны: компоненты крови разрушаются.

Позже, при попытке воссоздать ход событий во время убийств, эти оплошности вызовут немало проблем.


Незадолго до полудня приехал все еще одетый в теннисный костюм Уильям Теннант, и полицейские провели его через ворота. Эта прогулка стала кошмаром наяву, когда Уильяма подвели сперва к одному телу, затем ко второму. Теннант не узнал юношу в автомобиле. Но он опознал в лежащем на газоне мужчине Войтека Фрайковски, а в женщине — Абигайль Фольгер; тела в гостиной были опознаны им как Шарон Тейт-Полански и, вероятно, Джей Себринг. Когда полицейские приподняли окровавленное полотенце, лицо жертвы оказалось настолько обезображено ушибами, что Теннант не смог определить точно, Джей ли это. Затем он вышел наружу, и ему сделалось дурно.

Когда полицейский фотограф завершил работу, другой офицер вынул простыни из бельевого шкафа и накрыл ими тела.

За воротами ожидавшие развития событий репортеры и фотокорреспонденты собрались уже десятками, непрестанно подъезжали все новые и новые. Машины полиции и прессы настолько запрудили Сиэло-драйв, что нескольким офицерам было приказано попробовать устранить создавшийся затор. Когда, всхлипывая и держась за живот, Теннант пробивался сквозь толпу, репортеры обрушили на него шквал вопросов: “Погибла ли Шарон?”, “Они были убиты?”, “Сообщил ли кто-нибудь Роману Полански?” Тот молчал, но ответы ясно читались на лице.

Далеко не каждый из побывавших на месте преступления проявил такое же нежелание говорить. “Это похоже на поле битвы”, — заявил репортерам сержант полиции Стэнли Клорман, чьи черты были искажены испытанным от увиденного шоком. Еще один офицер, имя которого осталось неизвестным, обронил: “Словно какой-то ритуал”, — и эта единственная ремарка легла затем в основу невероятного количества самых отвратительных спекуляций.


Новость об убийстве распространялась подобно волнам, расходящимся от эпицентра землетрясения.

“ПЯТЕРО ЗАРЕЗАНЫ В БЕЛЬ-ЭЙР”, — гласил заголовок первой заметки, переданной по телеграфу агентством Ассошиэйтед Пресс. Распространенная прежде, чем стали известны имена погибших, она тем не менее верно описала расположение тел; отметила перерезанные телефонные линии; объявила об аресте неназванного подозреваемого. Были и ошибки; одна фраза, часто повторявшаяся впоследствии, гласила: “На голову жертвы наброшен колпак-капюшон…”

ДПАА уведомил Тейтов, Джона Маддена (который, в свою очередь, известил родителей Себринга) и Питера Фольгера, отца Абигайль. Довольно преуспевающие в социальном смысле родители Абигайль Фольгер были разведены. Ее отец, председатель совета директоров “Эй-Джей Фольгер коффи компани”, жил в Вудсайде, а ее мать, Инесс Миджиа Фольгер, — в Сан-Франциско. Впрочем, миссис Фольгер сейчас находилась не дома, а в Коннектикуте, навещая друзей после средиземноморского круиза, — и мистер Фольгер нашел ее там. Она не могла поверить в услышанное: ведь они с Абигайль говорили лишь вчера, около десяти вечера. Мать с дочерью собирались лететь сегодня в Сан-Франциско, чтобы встретиться там. Абигайль забронировала билет на десятичасовой утренний рейс “Юнайтед эйрлайнз”.

Вернувшись домой, Уильям Теннант совершил самый сложный звонок. Он был не только деловым менеджером Романа Полански, но и его близким другом. Теннант сверился с часами, привычно приплюсовав девять часовых поясов, чтобы узнать, сколько сейчас в Лондоне. Хотя там уже стоял поздний вечер, Теннант подумал, что Полански мог задержаться за работой, увязывая свои разрозненные кинопроекты перед тем, как вернуться домой в будущий вторник, — и попробовал набрать номер его городского дома. Предположение оказалось верным. Полански обсуждал с несколькими сотрудниками один из эпизодов сценария “Дня дельфина”[16], когда зазвонил телефон.

Полански позднее так опишет состоявшийся разговор:

“Роман, в доме несчастье”. — “В каком доме?” — “В твоем, — и затем, скороговоркой: — Шарон погибла, и Войтек, и Гибби, и Джей”.

"Нет, нет, нет, нет!” —  Конечно, это какая-то ошибка. Оба мужчины уже плакали, Теннант снова и снова повторял, что это правда; он сам был в доме.

“Как это случилось?” — спросил Полански. Позднее он объяснит, что подумал тогда не о пожаре, но об оползне, которые случались в холмах Лос-Анджелеса, особенно после затяжных дождей; иногда под лавиной земли оказывались целые дома, и в этом случае люди еще могли оказаться живы. Лишь тогда Теннант сказал Роману, что все они убиты.

У Войтека Фрайковски, как выяснили в ДПЛА, в Польше имелся сын, но никаких родственников в Соединенных Штатах не было. Юноша в “рамблере” оставался не опознан, но ему уже присвоили кодовое имя Джон Доу 85[17].

Новости быстро расползлись — и слухи вместе с ними. Руди Альтобелли, владелец дома на Сиэло-драйв и менеджер немалого количества знаменитостей шоу-бизнеса, находился в Риме. Одна из клиенток Руди, молодая актриса, позвонила и рассказала ему, что Шарон и еще четверо убиты в доме, а нанятый им самим сторож Гарретсон во всем сознался.

Ничего подобного Гарретсон не делал, но Альтобелли узнает об этом лишь по возвращении в Соединенные Штаты.


Специалисты начали прибывать около полудня.

Офицеры Джерром А. Боен и Д. Л. Герт из отделения дактилоскопии научно-следственного подразделения ДПЛА прошлись по главному зданию и гостевому домику усадьбы в поисках отпечатков пальцев.

Нанеся на отпечаток особый порошок (“проявив”, иными словами), его покрывают прозрачной клейкой пленкой; затем эту пленку с оставшимся на ней отпечатком снимают и размещают на картонке контрастного цвета. На обороте указываются место нахождения отпечатка, дата, точное время и инициалы офицера, снявшего отпечаток.

На одной из таких карточек, приготовленных Боеном, читаем: “09.08.69 / 1005 °Cиэло / 1400 / Дж. А. Б. / внутренняя сторона дверного косяка левой створки раздвижной двери / из хозяйской спальни в направлении бассейна / ближе к дверной ручке”.

Расположение еще одного отпечатка, снятого примерно тогда же, значилось как “внешняя сторона парадной двери / створка с дверной ручкой / непосредственно над ручкой.

Работа с отпечатками в обоих зданиях заняла шесть часов. Позднее к двум первым специалистам присоединились офицер Д. Э. Дорман и Вендел\ Клементс; последний был гражданским экспертом дактилоскопии и сосредоточился на четырех автомобилях.

Вопреки распространенному мнению, отпечатки, пригодные к распознанию, встречаются скорее реже, нежели чаще. Многие поверхности — например, ткани, одежда — ведут себя по отношению к ним не слишком доброжелательно. Даже если поверхность в принципе подходит для того, чтобы на ней остался отпечаток, человек обычно касается ее лишь краешком пальца, оставляя оттиск фрагмента его кромки, бесполезный для идентификации. Если палец при этом двигается, криминалист получает лишь нечитаемый мазок. Кроме того — и офицер ДеРоса продемонстрировал это с кнопкой, управляющей воротами, — отпечаток, наложившийся сверху на другой отпечаток, создает путаницу, также непригодную для распознания. Таким образом, на любом месте преступления количество отчетливых, читаемых отпечатков, имеющих достаточно точек сравнения, обычно оказывается на удивление скудным.

Не считая тех отпечатков, что позднее были исключены как принадлежащие работавшему на месте персоналу ДПЛА, всего пятьдесят оттисков были получены по адресу: Сиэло-драйв, 10050, после изучения основного здания, гостевого домика и автомобилей. Из них семь оказались отброшены как принадлежащие Уильяму Гарретсону (все они — из гостевого домика; в основном здании и на автомобилях отпечатков Гарретсона обнаружено не было); еще пятнадцать принадлежали жертвам и поэтому также были исключены; три оказались недостаточно четкими для сравнения. После чего в распоряжении следствия оказалось двадцать пять относительно четких отпечатков, любой из которых мог принадлежать (или же нет) убийце или убийцам.


Первые следователи отдела убийств появились в доме не ранее 13:30. Установив, что причиной смертей не были действия самих жертв или случай, лейтенант Мэдлок сделал запрос о препоручении расследования отделу грабежа и убийств. Дело было передано под ответственность лейтенанту Роберту Дж. Хелдеру, контролирующему следствия данного направления. В свою очередь, он поручил дело сержантам Майклу Дж. Макганну и Джессу Баклзу (обычный партнер Макганна, сержант Роберт Калкинс, находился в отпуске и заменит Баклза по возвращении из него). Еще трое офицеров — сержанты Э. Хендерсон, Дадли Варни и Дэнни Галиндо — были назначены им в ассистенты.

Узнав об убийствах, коронер округа Лос-Анджелес Томас Ногучи попросил полицейских не прикасаться к телам, пока их не осмотрит представитель его ведомства. Заместитель коронера Джон Финкен прибыл на место около 13:45, сам же Ногучи обещал приехать позже. Финкен


убрать рекламу




убрать рекламу



официально подтвердил наступление смерти; измерил температуру тел и воздуха (к 14 часам на лужайке было 94 градуса по Фаренгейту, в доме — 83 градуса) и разрезал веревку, соединявшую тела Тейт и Себринга; куски веревки получили следователи, чтобы попытаться установить, где она была сделана и продана. Это был белый трехжильный нейлон; общая длина веревки составила 43 фута 8 дюймов. Гранадо взял пробы крови, но не выявлял подгрупп, вновь предположив очевидное. Финкен также снял с тел жертв личные вещи. Шарон Тейт-Полански: обручальное кольцо желтого металла, серьги. Джей Себринг: наручные часы Картье”, позже оцененные в полторы тысячи долларов. Джон Доу 85: наручные часы “Люцерн”, бумажник с различными бумагами, но никакого удостоверения личности. Абигайль Фольгер и Войтек Фрайковски: личные вещи отсутствуют. После того как на кисти жертв были надеты пластиковые мешки (для предохранения от утраты волосков или частиц кожи, которые могли остаться под ногтями жертв во время борьбы с убийцами), Финкен помог накрыть тела и укрепить их на тележках-носилках для размещения в машинах “скорой помощи”, которые доставят их в морг при Дворце юстиции, в центре Лос-Анджелеса.

Атакованный у ворот репортерами, доктор Ногучи объявил, что не станет комментировать произошедшее, пока не представит общественности результаты вскрытия тел в полдень на следующий день.

И Ногучи, и Финкен, впрочем, уже успели поделиться со следователями первыми выводами.

Следов сексуального насилия или нанесения жертвам увечий нет.

Три жертвы — Джон Доу, Себринг и Фрайковски — застрелены. Не считая легкой рубленой раны на запястье левой руки, полученной в попытке самозащиты (удар, рассекший также и ремешок часов), Джон Доу не имел ножевых ран. Но остальные четверо имели — и более чем достаточно. В придачу, Себринг получил по меньшей мере один удар в лицо, а Фрайковски — множественные удары неким тупым предметом по голове.

Хотя окончательные выводы будут сделаны лишь после вскрытия, по входным отверстиям от пуль коронеры заключили, что убийца, вероятно, использовал оружие 22-го калибра. Полицейские успели прийти к тому же выводу. Осматривая “рамблер”, сержант Варни обнаружил четыре фрагмента пули между обивкой и внешним металлом пассажирской дверцы. Найден был и еще один кусочек металла неправильной формы — на подушке заднего сиденья. Хотя все они были слишком малы для использования в целях идентификации оружия, “на глазок” их калибр также был определен как 22-й.

По поводу характера колотых ран кто-то заметил, что все они могли быть нанесены штыком. В своем официальном докладе следователи шагнули чуть дальше, определив: “нож, использованный для нанесения ранений, возможно, представлял собою штык”. Это не только отмело в сторону ряд прочих “возможностей”, но и фактически объявляло: убийца (или убийцы) воспользовались одним-единственным ножевым орудием.

Глубина ран (многие достигали 5 дюймов), их ширина (между дюймом и полутора) и толщина (от 1/8 до 1/4 дюйма) заставляли подумать о кухонном или обычном карманном ноже.

По совпадению, оба обнаруженных в доме ножа как раз и были  кухонным и карманным.

Разделочный нож был найден в кухонной раковине. Гранадо обнаружил положительную реакцию на бензидин, что предполагало кровь, — но отрицательную Октерлони, что подразумевало кровь животного, а не человеческую. Боен попробовал снять отпечатки пальцев с рукояти, но получил лишь нечитаемые фрагменты. Позже миссис Чепмен узнала в ноже один из кухонного набора, принадлежавшего чете Полански, и показала остальные, хранимые в шкафу. Но еще до этого полицейские исключили этот нож из-за его размеров — в особенности из-за небольшой толщины. Нанесенные жертвам удары были настолько яростными, что подобное лезвие попросту сломалось бы.

Гранадо нашел второй нож в гостиной, менее чем в трех футах от тела Шарон Тейт. Он завалился за подушку одного из кресел и торчал там лезвием вверх. Складной карманный нож с диаметром лезвия 3/4 дюйма, длиной 3 и 13/16 дюйма, — слишком мало, чтобы нанести большинство ран. Заметив пятнышко на лезвии, Гранадо протестировал его на кровь — реакция отрицательная. Гёрт поискал отпечатки — нечитабельный хаос.

Миссис Чепмен не смогла вспомнить, чтобы видела именно такой нож когда-либо прежде. Это, да еще необычное место, в котором он был найден, указывало, что нож мог оставить в доме убийца(цы).


В беллетристике сцену преступления обычно уподобляют картинке-головоломке. Если набраться терпения и не опускать руки, все разрозненные фрагменты рано или поздно станут на свои места.

Людям, прослужившим в полиции достаточно долго, известно: все это неправда. Гораздо лучшей аналогией были бы две-три, а то и больше головоломок, ни одна из которых не является законченной сама по себе. Даже после нахождения решения (если это удается) непременно остаются лишние фрагменты — улики, которые просто не вписываются в общую схему. А некоторых кусочков так и не удается отыскать.

На диване растянут американский флаг, и его присутствие добавляет еще один жутковатый мазок к и без того кошмарной картине. Возможности, которые оно предполагало, ранжировались от одного конца политического спектра до другого, — пока Винифред Чепмен не сказала полицейским, что флаг находился в доме вот уже несколько недель.

Но лишь мизерная часть подобных обрывков улик поддается настолько быстрому и простому объяснению. На входной двери алели кровавые буквы. В последние годы слово “свинья” приобрело новое значение, более чем знакомое полицейским[18]. Но что означает написанное здесь “PIG”?

Затем, веревка. Миссис Чепмен уверенно заявила, что прежде никогда не видела такую на территории усадьбы. Не принес ли ее с собой убийца(цы)? Если так, то зачем?

Имел ли какое-то значение тот факт, что двое связанных вместе жертв, Шарон Тейт и Джей Себринг, были в прошлом любовниками? Или, тогда уж, уместно ли здесь говорить о “прошлом”? Что делал в доме Себринг — в отсутствие Полански? Этим вопросом позднее зададутся многие газеты.

Очки в роговой оправе (отрицательный результат проверки на отпечатки пальцев и на кровь) — принадлежали ли они кому-то из жертв, или убийце, или же человеку, не имеющему к преступлению никакого отношения? Или (с каждым очередным вопросом число возможностей все растет) очки оставлены здесь с целью затруднить и запутать следствие?

Две посылки-тубуса на пороге. Экономка уверяет, что их здесь не было, когда она уходила домой вчера в 16:30. Кто доставил их сюда и когда? Не видел ли этот человек чего-нибудь?

Зачем убийца (цы) затруднял себя расщеплением и снятием ставен, когда другие окна, уже без ставен, были распахнуты настежь, — включая и окно недавно окрашенной комнаты, которая должна была послужить детской для так и не рожденного ребенка четы Полански?

Джон Доу 85, юноша в “рамблере”. Чепмен, Гарретсон и Теннант не смогли опознать его. Кем он был и что делал на территории усадьбы? Стал ли он свидетелем остальных убийств или же был убит прежде, чем они случились? Если он погиб первым, почему остальные не слышали выстрелов? На сиденье рядом с ним найдены часы со встроенным AM-FM приемником “Сони диги-матик”. Часы остановились в 00:15. Простое совпадение или важная улика?

Кстати, о времени совершения убийств: жалобы на выстрелы и на другой шум поступали на протяжении значительного времени — от нескольких минут пополуночи до 4:10 утра.

Не все элементы головоломки оставались разрозненными; некоторые из фрагментов вполне подходили друг к другу. Нигде на территории не были обнаружены пустые гильзы, и это указывало, возможно, что орудием преступления послужил револьвер, который не выбрасывает использованные гильзы на манер, скажем, автоматического пистолета.

Составленные вместе, три черных кусочка дерева сложили правую половинку рукояти пистолета. Таким образом, полиция знала, что разыскиваемое оружие является, похоже, револьвером 22-го калибра с недостающей правой половинкой рукояти. Найденные кусочки, возможно, помогут определить изготовителя и модель револьвера. Хотя на всех трех кусочках присутствовали следы крови, лишь одно пятнышко было достаточного размера для проведения анализа. Группа крови O-MN. Из пяти жертв лишь Себринг имел кровь этой группы, и это ясно говорило о том, что рукоять револьвера как раз и сыграла роль “тупого предмета”, использованного для нанесения удара ему в лицо.

Анализ выявил также группу кровавой надписи на парадной двери: О-М. И вновь только одна из жертв имела кровь этой группы и подтипа. Слово “PIG” было выведено кровью Шарон Тейт.

На подъездной дорожке стояли четыре автомобиля, но здесь не было единственного, которому надлежало тут находиться, — принадлежавшего Шарон Тейт красного “феррари”. Оставалась возможность того, что убийца(цы) воспользовался спортивным автомобилем, чтобы скрыться, — и машину объявили в розыск.


Следователи оставались в усадьбе еще долго после того, как тела жертв были увезены: они искали значимые улики.

И нашли несколько, показавшиеся достаточно важными.

Признаков грабежа или воровства не было. Макганн нашел бумажник Себринга в пиджаке, висевшем на спинке стула в гостиной. В нем находилось 80 долларов. В бумажнике Джона Доу оказалось 9 долларов, в бумажнике и кармане брюк Фрайковски — 2 доллара 44 цента. На ночном столике у кровати Шарон Тейт, на виду, лежали банкноты в десять и пять долларов, а также три бумажки по одному доллару. Явно дорогостоящие предметы — видеомагнитофон, телевизоры, стереосистема, часы Себринга, его же “порше” — также не были украдены. Несколькими днями спустя полиция вновь привезет Винифред Чепмен в дом 10050 по Сиэло — с тем, чтобы та постаралась определить, не пропало ли чего-либо. Единственным предметом, который она не смогла найти, оказалась тренога для фотокамеры, хранившаяся в шкафу в холле. Пять невероятно жестоких убийств едва ли были совершены с целью завладения штативом. Вполне вероятно, его одолжили кому-нибудь или просто потеряли.

Хоть это отнюдь не снимало вероятности, что убийства совершены в процессе ночного грабежа — жертвы застигли грабителя (ей) на месте преступления, — отсутствие его признаков, естественно, передвинуло эту версию ближе к концу общего списка.

Другие находки предполагали гораздо более правдоподобную ситуацию.

В “порше” Себринга был найден грамм кокаина, 6,3 грамма марихуаны и двухдюймовый "роч" (сленговое обозначение частично выкуренной сигареты с марихуаной).

В пластиковом пакете, найденном в ящике письменного стола в гостиной, оказались еще 6,9 граммов марихуаны. В тумбочке у кровати в спальне, использовавшейся Фрайковски и Фольгер, обнаружились 30 граммов гашиша и десять капсул с веществом, в ходе дальнейших анализов оказавшимся относительно новым наркотиком, известным как МДА. Кроме того, пепел марихуаны был найден в пепельнице на столике у кровати Шарон Тейт, сигарета с марихуаной — на столике у входной двери[19], еще две — в гостевом домике.

Не проходила ли здесь вечеринка с обильным приемом наркотиков, завершившаяся тем, что кто-то из участников неудачно “словил кайф” и перерезал всех остальных? Этот вопрос возглавил составленный полицейскими список возможных мотивов, хотя недостатки этой теории были также очевидны: получалось, что убийца был один, но при этом размахивал револьвером (в одной руке), штык-ножом (в другой) и имел при себе 43 фута нейлоновой веревки, которую захватил, так сказать, на всякий случай. Кроме того, телефонные провода. Если их перекусили до  убийств, это предполагало преднамеренность преступления, а не спонтанный приступ бешенства. Если провода перерезаны после,  то зачем?

Или, быть может, убийства стали следствием “стрелки”, то есть убийца(цы) появился, чтобы передать наркотики или купить их, и спор о деньгах или о скверном качестве товара перерос в потасовку? Так выглядела вторая, во многих отношениях куда более правдоподобная, из пяти версий, предложенных следователями в самом первом отчете о ходе расследования.

Третья была вариацией на тему второй: убийца(ы) решил оставить себе и наркотики, и деньги.

Четвертая предполагала, что жертвы застали врасплох забравшегося в дом вора(ов).

Пятая версия называла убийство “заказным”: убийца(цы) был послан кем-то в дом, чтобы устранить одну (или нескольких) из жертв, и после выполнения “заказа” убил всех остальных, чтобы не оставлять нежеланных свидетелей. Но разве убийца-профессионал воспользовался бы чем-то столь громоздким, подозрительным и неудобным, как штык? И разве продолжал бы наносить все новые раны, словно обезумев, — как, очевидно, и обстояло дело?

Версии, упоминавшие наркотики, выглядели более правдоподобно. В процессе дальнейшего следствия, пока полиция опрашивала друзей и знакомых погибших, жизненный стиль и привычки жертв начали понемногу проясняться. Поэтому вывод о возможной связи между наркотиками и мотивом преступления некоторым стал казаться настолько очевидным, что, даже получив улику, которая позволила бы распутать дело, следствие наотрез отказалось принимать ее в расчет.


Полиция оказалась не единственной, кто подумал о наркотиках.

Услыхав о случившемся, актер Стив Мак-Куин[20], давний приятель Джея Себринга, решил, что дом стилиста причесок должен быть избавлен от наркотиков — ради защиты его семьи и бизнеса. Хотя сам Мак-Куин не участвовал в “уборке”, к тому времени, как в ДПЛА нашли время обыскать жилище Себринга, все “посторонние” предметы уже были оттуда удалены.

У других немедленно начался приступ паранойи. Никто не знал, кого именно захочет допросить полиция или когда. Неназванный представитель киноиндустрии признался репортеру журнала “Лайф”: “В Беверли-Хиллз только и слышно, как работают сливные бачки; вся канализация Лос-Анджелеса, должно быть, уже под кайфом”.

КРОВАВАЯ ОРГИЯ УНЕСЛА ПЯТЕРЫХ,

ВКЛЮЧАЯ КИНОЗВЕЗДУ

ШАРОН ТЕЙТ — ЖЕРТВА “РИТУАЛЬНЫХ" УБИЙСТВ

Подобными заголовками пестрели первые полосы вечерних газет; радио и телевидение также включились в обсуждение новостей. Кошмарная природа самого преступления, количество жертв и их известность (красавица-киноактриса, наследница кофейной империи, ее великосветский плейбой-возлюбленный, всемирно известный стилист причесок) — все вместе подготовило появление, пожалуй, самого нашумевшего убийства в истории, — за исключением разве что убийства президента Джона Ф. Кеннеди. Даже солидная “Нью-Йорк таймс”, которая редко снисходит до того, чтобы сообщать о преступлении на первой полосе, сделала это на другой день, да и во многие последующие дни.

Отчеты прессы о происшедшем, опубликованные в тот же и на следующий день, примечательны необычно высоким содержанием в них деталей. В прессу просочилось столько информации, что позднее следователям непросто будет отыскать “ключи” для опроса подозреваемых на детекторе лжи.

В любом деле об убийстве обычной практикой считается придерживать определенную информацию, которая предположительно остается известной лишь самим полицейским и убийце(цам). Если подозреваемый сознается в совершенном или соглашается пройти проверку на детекторе, этими сведениями можно воспользоваться, чтобы определить, говорит ли он правду.

“Благодаря” множеству утечек, приписанные к “делу Тейт” (как уже окрестила убийства пресса) следователи смогли насчитать лишь пять таких “ключей”:


1) использованный в убийствах нож был, вероятно, штыком;

2) огнестрельные раны нанесены, вероятно, из револьвера 22-го калибра;

3) размеры веревки и то, как она была завязана и свернута;

4) очки в роговой оправе;

5) складной карманный нож.


Количество неофициально просочившейся в прессу информации так обеспокоило высшие чины ДПЛА, что все дальнейшие находки следствия были прикрыты завесой молчания. Это не могло понравиться репортерам; кроме того, не имея подтвержденных новостей, многим пришлось обратиться к догадкам и спекуляциям. В последующие дни было опубликовано огромное количество ложной информации. Так, широко разошлась весть, что неродившийся младенец Шарон Тейт был вырезан из ее лона; что обе ее груди были отрезаны; что некоторые из жертв имели следы увечий в области гениталий. Наброшенное на лицо Себринга полотенце превращалось то в белый капюшон (ку-клукс-клан?), то в черный (сатанисты?) — в зависимости от того, какую именно газету вы читали.

Впрочем, когда дошло до обсуждения личности человека, которому было предъявлено обвинение в убийствах, информации явно не хватало. Поначалу было решено, что полиция хранит молчание, стремясь защитить права Гарретсона. Считалось также само собой разумеющимся, что ДПЛА имеет против него достаточно улик, — иначе зачем было арестовывать?

Одна из газет Пасадены постаралась восполнить пробелы, подбирая обрывки и разрозненные клочки сведений. Она писала, что при аресте Гарретсон спрашивал: "Когда со мной встретятся следователи?” Вывод очевиден: Гарретсон знал, что именно произошло. Гарретсон действительно задал подобный вопрос, когда его проводили через ворота, немало времени спустя после ареста, — но этот вопрос последовал после замечания, сделанного ДеРосой ранее. Цитируя неуказанного полицейского, газета также сообщила: “Было отмечено, что невысокий юноша имел прореху на колене одной из брючин, а его комната в гостевом домике хранит следы происходившей там борьбы”. Железные улики, да и только, — если не знать, что все это произошло во время  ареста Гарретсона, а не до того.


В течение нескольких дней место преступления посетили сорок три полицейских офицера, разыскивавших оружие и другие улики. Осматривая антресоли над гостиной, сержант Майк Макганн обнаружил коробку из-под киноленты с видеозаписью внутри.

Сержант Эд Хендерсон отвез ее в полицейскую академию, где имелось устройство для просмотра. Фильм демонстрировал Шарон и Романа Полански, занимавшихся любовью. Проявив известную деликатность, полицейские не стали включать видеозапись в собранные вещественные доказательства, но вернули ее обратно на антресоли[21].


Кроме обыска помещений, следователи еще и опросили соседей, интересуясь, не видели ли те каких-либо подозрительных незнакомцев в округе.

Рэй Эйзин вспомнил, что два или три месяца назад в усадьбе 10050 по Сиэло-драйв была устроена большая вечеринка, причем гости съезжались “в шмотках хиппи”. У самого Рэя, впрочем, осталось ощущение, что эти люди на самом деле не были хиппи: многие подъезжали на “роллс-ройсах” и “кадиллаках”.

Эмметт Стил, разбуженный той ночью лаем собак, вспомнил, что в течение последних недель по ночам кто-то разъезжал на пустыннике вверх-вниз по холмам, но сам он ни разу не оказывался настолько близко, чтобы разглядеть водителя или пассажиров.

Большинство опрошенных, однако, заявляли, что не видели и не слышали ничего из ряда вон выходящего.

Следователи остались с куда большим количеством вопросов на руках, нежели получили ответов. И тем не менее они не оставляли надежд услышать показания человека, способного, по их мнению, собрать головоломку, — Уильяма Гарретсона.

Следователи, работавшие в центре города, питали меньший оптимизм. Вслед за арестом девятнадцатилетний Гарретсон был препровожден в тюрьму Западного Лос-Анджелеса для допроса. Офицеры сочли ответы Гарретсона “вялыми и не слишком подробными”, придерживаясь того мнения, что подозреваемый все еще находится под остаточным действием того или иного наркотика. Возможно также, и это подчеркивал сам Гарретсон, что он практически не спал прошлой ночью, всего несколько часов под утро, — и теперь испытывал эмоциональное истощение и страх.

Вскоре после этого Гарретсон воспользовался услугами адвоката Барри Тарлоу. Второй допрос, проходивший в присутствии Тарлоу, состоялся в Центре Паркера, штаб-квартире Департамента полиции Лос-Анджелеса. Насколько могла судить полиция, он также оказался непродуктивным. Гарретсон заявил, что, даже живя на территории усадьбы, он мало контактировал с людьми, населявшими основное здание. По его словам, в ту ночь у него был лишь один посетитель, парень по имени Стив Парент, явившийся около 23:45 и покинувший гостевой домик получасом позднее. Отвечая на вопросы о Паренте, Гарретсон сказал, что не слишком хорошо был знаком с ним. Как-то вечером пару недель тому назад Парент подвез его вверх по каньону, и, вылезая из машины у ворот, юноша пригласил Стива заглядывать в гости, случись тот поблизости. Гарретсон, живший в гостевом домике отдельно от всех прочих (не считая собак), раздавал сходные приглашения и ранее. И был удивлен, когда Стив действительно появился: прежде никто и никогда не воспользовался его радушием. Но Стив не остался надолго и отбыл, узнав, что Гарретсон не собирается приобрести часы с радиоприемником, которые тот намеревался продать.

В этот момент полицейские еще не связали позднего посетителя Гарретсона с юношей в “рамблере” — возможно, потому, что сам Гарретсон не смог опознать его.

Посовещавшись с Тарлоу, Гарретсон согласился пройти проверку на детекторе лжи, и эта процедура была назначена на вечер следующего дня.

С момента обнаружения тел прошло двенадцать часов. Джон Доу 85 так и оставался неопознанным.

Лейтенант полиции Роберт Мэдлок, исполнявший обязанности руководителя следствия на протяжении тех нескольких часов, пока дело не было приписано к отделу убийств, позднее скажет: “Когда мы обнаружили [принадлежащую жертве] машину на месте преступления, нам по-прежнему приходилось действовать сразу в четырнадцати направлениях. Так много следовало сделать, что, мне кажется, у нас попросту не нашлось времени проследить регистрацию автомобиля”.

Весь день Уилфред и Хуанита Паренты провели в ожидании и в беспокойстве. Их восемнадцатилетний сын Стивен так и не явился домой прошлой ночью. “Он не позвонил, не сказал ни словечка. Прежде он не делал ничего подобного”, — говорит Хуанита Парент.

Около 20:00, понимая, что жена слишком расстроена, чтобы приготовить ужин, Уилфред Парент отвел ее и троих остальных детей в ресторан. Быть может, когда мы вернемся, сказал он жене, Стив уже будет ждать нас дома.


Из-за ворот дома 10050 по Сиэло-драйв можно было различить номер лицензии на белом “рамблере”: ZLR 694. Один из репортеров записал его и затем проделал собственное расследование, связавшись с Департаментом моторных транспортных средств и узнав, что зарегистрированным владельцем автомобиля является “Уилфред Э. или Хуанита Д. Парент, 11214 Брайант-драйв, Эль-Монте, Калифорния”.

К моменту его появления в Эль-Монте, пригороде Лос-Анджелеса примерно в двадцати пяти милях от Сиэло-драйв, в доме никого не обнаружилось. Опросив соседей, репортер узнал, что в семье действительно был сын-подросток; он выяснил также имя семейного священника Парентов — отца Роберта Бирна, служившего в церкви Рождества, — и позвонил ему. Бирн прекрасно знал самого юношу и всю его семью. И хотя священник был уверен в том, что Стив не знаком ни с какими кинозвездами и все это какая-то ошибка, все же согласился сопровождать репортера в окружной морг. По пути туда он говорил о Стиве. “Этот парень — фанатик стереоаппаратуры. Если вам понадобится узнать что-то о проигрывателях или о радио, Стив знает все ответы”. Отец Бирн не сомневался, что юношу ждет прекрасное будущее.


В то же время ДПЛА уже установил личность убитого с помощью отпечатков и проверки лицензии. Вскоре после возвращения домой Парентов у их двери появился местный полицейский, который протянул Уилфреду Паренту карточку с нацарапанным на ней номером телефона и попросил набрать его. Вслед за чем вышел, не сказав больше ничего.

Парент набрал номер.

“Офис коронера округа”, — произнес мужской голос.

Растерявшись, Парент назвал себя и рассказал о карточке и о визите полисмена.

Звонок был переадресован заместителю коронера, который заявил Уилфреду:

“Очевидно, ваш сын попал в перестрелку”.

“Он что, убит?” — обмерев, спросил Парент. Расслышав вопрос, его жена впала в истерику.

“У нас тут лежит труп, — ответил заместитель коронера, — и, сдается нам, это ваш сын”. Затем он перечислил приметы, которые совпали.

Парент повесил трубку; его душили слезы. Позже, по понятным причинам резко, он заметит: “Могу сказать лишь одно. Это чертовски скверный способ рассказать кому-либо о смерти сына”.

Как раз в это время отец Бирн увидел тело и произвел опознание. Джон Доу 85 стал Стивеном Эрлом Парентом, восемнадцатилетним энтузиастом электроники из Эль-Монте.

Было уже пять часов утра, когда Паренты легли в кровать. “Мы с женой в итоге забрали детей к себе в постель, и все впятером крепко обнялись и плакали, пока не уснули”.


Примерно в девять часов вечера все того же 9 августа 1969 года Лено и Розмари Лабианка и Сьюзен Стратерс (дочь Розмари от предыдущего брака, двадцати одного года от роду) покинули озеро Изабелла с тем, чтобы начать долгий путь домой в Лос-Анджелес. Озеро, популярная зона отдыха, расположено милях в ста пятидесяти от Лос-Анджелеса.

Пятнадцатилетний брат Сьюзен, Фрэнк Стратерс, отдыхал на озере вместе с другом, Джимом Саффи, чья семья владела небольшим домиком на берегу. Розмари и Лено ездили к озеру в прошлый вторник, чтобы оставить в распоряжении ребят свою лодку, но утром в субботу вернулись, чтобы забрать и лодку, и самого Фрэнка. Тем не менее мальчики настолько хорошо проводили время, что чета Лабианка согласилась оставить Фрэнка на озере еще на день, и теперь они возвращались домой без него, в своем зеленом “тандерберде” 1968 года выпуска, везя за собою лодку на прицепе.

Лено, президенту сети лос-анджелесских супермаркетов, было сорок четыре года. Итальянец, при своих 220 фунтах[22] он был немного тучноват. Розмари — изящная, привлекательная брюнетка тридцати восьми лет — начинала официанткой закусочной для автомобилистов и впоследствии, вслед за чередой смен мест работы и несчастливым браком, открыла собственный магазинчик одежды (“Бутик Карриаж” на Норт-Фиджуро в Лос-Анджелесе) и добилась внушительного успеха. Они с Лено были женаты с 1959 года.

Из-за лодки Лено не мог вести машину на скорости, которую предпочитал, и потому пропускал вперед почти весь транспорт, направлявшийся в этот субботний вечер к Лос-Анджелесу и окрестностям. Как и многие тем вечером, они держали радио включенным и услышали в сводке новостей об убийствах в доме Полански. Если верить Сьюзен, новость особенно расстроила Розмари, которая всего несколько недель тому назад призналась близкой подруге: “Кто-то приходит в дом, когда нас нет. Вещи сдвинуты с мест, а собаки оказываются снаружи, хотя должны были сидеть внутри”.


10 августа 1969 года, воскресенье 


Около часу ночи супруги Лабианка высадили Сьюзен у ее квартиры на Гринвуд-плейс, что в районе Лос-Фелиц в Лос-Анджелесе. Лено и Розмари жили неподалеку, в доме 3301 по Вейвер-ли-драйв, рядом с парком Гриффита.

Лабианка не сразу направились домой, но сначала подъехали к перекрестку улиц Хиллхарст и Франклина.

Джон Фокианос, продававший газеты на углу, узнал зеленый “тандерберд” с лодкой и, пока машина совершала U-образный поворот к киоску, потянулся за воскресным выпуском “Геральд экзаминер” и за бюллетенем скачек. Лено был постоянным клиентом.

Фокианосу показалось, что Лабианка устали после долгой дороги. Клиентов было не густо, и они поболтали несколько минут “насчет Тейт, о главном событии дня. Большие новости”. Фокианос вспомнит потом, что миссис Лабианка, похоже, была потрясена трагедией. У Джона оставалось несколько лишних вкладок в воскресную “Лос-Анджелес тайме”, рассказывавших о случившемся, и он отдал одну бесплатно.

Джон наблюдал, как они отъезжают. Он не заметил точное время, но было где-то между часом и двумя — похоже, ближе к двум, потому что вскоре окрестные бары закрылись, и газеты пошли нарасхват.

Насколько известно, Джон Фокианос был последним (кроме убийц/цы), кто видел Розмари и Лено Лабианка живыми.

В воскресный полдень холл перед прозекторской на первом этаже Дворца юстиции был забит репортерами и операторами телевидения, ожидающими выступления коронера.

Ждать пришлось долго. Хотя вскрытия начались в 9:30 и к ним было привлечено несколько заместителей коронера, последнее завершилось уже после 15 часов.

Доктор Р. С. Генри проводил вскрытия Фольгер и Себринга, доктор Гастон Херрера — Фрайковски и Парента. Доктор Ногучи руководил всеми четырьмя; кроме того, он лично провел еще одно вскрытие, начавшееся в 11:20…

Шарон Мария Полански, 1005 °Cиэло-драйв. Белая, женщина, 26 лет, 5 футов 3 дюйма, 135 фунтов, светлые волосы, карие глаза. Профессия жертвы — актриса… 


Отчет о вскрытии — всего лишь сухой документ. Холодно перечисляя фактические сведения, он может дать представление о том, как умерла жертва, и намекнуть о последних часах ее жизни, но нигде в нем субъект исследования не возникает — пусть даже ненадолго — как личность. Каждый такой отчет — своего рода итог чьей-то жизни, но в нем лишь очень немного проблесков того, как эта жизнь была прожита. Нет ни предпочтений, ни неприязни; нет любви, ненависти, страхов, стремлений или любых других человеческих эмоций; только клиническая, формальная констатация: “Тело нормально развито… поджелудочная железа имеет чрезвычайно малый размер… сердце весит 340 граммов и имеет симметричную форму…

Однако каждая жертва убийства некогда жила, у каждой есть прошлое.


Большая часть истории жизни Шарон Тейт напоминает пресс-релиз, составленный в какой-нибудь киностудии. Кажется, она всегда мечтала стать актрисой. В шесть месяцев она была названа “Мисс Мал


убрать рекламу




убрать рекламу



ыш Далласа”, в шестнадцать лет — “Мисс Ричленд, штат Вашингтон”, затем — “Мисс Ауторама”. Когда отец Шарон, армейский офицер, был приписан к Сан-Педро, она частенько отправлялась автостопом в Лос-Анджелес, совершая набеги на офисы киностудий.

В придачу к ее амбициям, в пользу Шарон говорила, по крайней мере, еще одна вещь: она была очень красивой девушкой. Она воспользовалась услугами агента, который сумел устроить ей несколько съемок в телевизионной рекламе, а затем, в 1963 году, — прослушивание для телесериала “Юбочки”[23]. Продюсер Мартин Рансохофф[24] увидел двадцатилетнюю красавицу в съемочном павильоне и, если верить легенде, какие в большом количестве ходят по киностудиям, сказал ей: “Сладкая моя, я сделаю тебя кинозвездой”.

Восхождение новой звезды заняло немало времени. Уроки пения, танца и актерского мастерства перемежались второстепенными ролями (играть часто приходилось в темном парике) в тех же “Юбочках”, в “Деревенских миллиардерах из Беверли-Хиллз”[25], в двух фильмах самого Рансохоффа: “Американизация Эмили”[26] и “Кулик”[27]. Пока шли съемки последнего, с Элизабет Тейлор[28] и Ричардом Бартоном [29] в главных ролях, Шарон буквально влюбилась в Биг-Сур. И впоследствии, стоило ей захотеть сбежать подальше от голливудских перебранок, она приезжала сюда. Стерев с лица грим, Шарон (чаще одна, реже — с подругами) снимала жилье в недорогой “Таверне Дитжена” в Биг-Суре, где гуляла по тропинкам, наслаждалась пляжным солнцем или смешивалась с завсегдатаями местных кабачков. Многие из них до самой ее смерти не подозревали, что Шарон — киноактриса.

По словам близких друзей, Шарон Тейт, хотя и выглядела старлеткой, не соответствовала имиджу, по крайней мере, в одном: ее нельзя было назвать неразборчивой в связях. Знакомых у нее было немного, и лишь редкие из этих знакомств оказывались случайными — во всяком случае, с ее стороны. Казалось, Шарон особенно привлекают уверенные в себе, самодостаточные мужчины. Будучи в Голливуде, она имела долгую связь с неким французским актером. Подверженный внезапным приступам ярости, однажды он так сильно поколотил подружку, что Шарон пришлось обратиться за помощью в медицинский центр Калифорнийского университета Лос-Анджелеса[30]. Вскоре после этого, в 1963 году, Джей Себринг увидел Шарон на одном из студийных прослушиваний и упросил приятеля представить себя ей; после короткого, весьма подробно описанного впоследствии в прессе периода ухаживания они стали любовниками, и эти их отношения закончились только после знакомства Шарон с Романом Полански.

Наступил 1965 год, прежде чем Рансохофф решил, что его протеже подготовлена к первой серьезной роли в “Глазе дьявола”[31], где также снимались Дебора Керр и Дэвид Найвен. Упомянутая в титрах седьмой, Шарон Тейт сыграла деревенскую девушку, обладавшую колдовскими способностями. У нее было не более десятка строк текста; основной задачей ее роли было выглядеть красавицей — с чем Шарон справилась. То же можно сказать почти обо всех фильмах, в которых она снялась.

По фильму герой Найвена становится жертвой таинственного культа людей в капюшонах, практиковавших ритуальные жертвоприношения.

Действие фильма происходит во Франции, но съемки велись в Лондоне, и именно там летом 1966 года Шарон повстречала Романа Полански.

В то время Полански было тридцать три, и критика уже называла его одним из ведущих кинорежиссеров Европы. Роман родился в Париже, в семье русского еврея; мать была полькой русского происхождения. Когда Роману исполнилось три года, семья переехала в Краков. Они все еще жили там, когда в 1940 году в город вошли немцы, закрывшие выход из гетто. С помощью отца Роману удалось бежать, и он жил с друзьями семьи, пока не закончилась война. Его родители, впрочем, побывали в концентрационных лагерях; мать погибла в Аушвице.

После войны Роман Полански провел пять лет в Польской национальной киноакадемии в Лодзи. В качестве дипломной работы он представил снятый по собственному сценарию короткометражный фильм “Два человека со шкафом”[32], получивший много похвал сюрреалистический шедевр. Затем Роман снял несколько других короткометражек, среди которых был и фильм “Млекопитающие”[33], в котором польский друг режиссера, Войтек Фрайковски, сыграл вора. После затянувшейся поездки в Париж Полански вернулся в Польшу, чтобы закончить съемки “Ножа в воде"[34], своего первого полнометражного фильма, получившего премию критики на кинофестивале в Венеции, номинированного на “Оскар” и заставившего заговорить о Полански (которому было только двадцать семь) как об одном из наиболее многообещающих кинодеятелей Европы.

В 1965 году Полански сделал свой первый англоязычный фильм, “Отвращение” [35], с Катрин Денев в главной роли. За ним последовал “Тупик”[36], получивший звание лучшего фильма Берлинского кинофестиваля, а также принесший режиссеру премию критики в Венеции, диплом “За заслуги” в Эдинбурге и премию Джиове Капитальяно в Риме. В колонках, напечатанных вслед за убийством Тейт, репортеры не забывали упомянуть, что в “Отвращении” героиня Денев сходит с ума и убивает двоих мужчин, а в “Тупике” всех постояльцев стоящего на отшибе замка поджидает страшный конец, пока в живых не остается только один из них. Газетчики также отмечали свойственную Полански “приверженность насилию” — не поясняя, однако, что чаще всего в фильмах Полански насилие показано далеко не столь натуралистично, как того требует сценарий.

Личная жизнь Романа Полански вызывала не меньше толков, чем его фильмы. Вслед за браком с польской киноактрисой Барбарой Ласс, завершившимся разводом в 1962 году, Полански приобрел репутацию режиссера-плейбоя. Позднее один из друзей вспомнит, как тот, бывало, листал свою записную книжку, приговаривая: “Ну, так кого же мне осчастливить этой ночью?” Другой друг заметит, что явный талант Полански превзойден лишь его собственным эго. Недруги, которых всегда хватало, высказывались крепче. Один из них назвал Романа “уникальным пятифутовым шестом[37], которым не каждого захочешь коснуться"[38], ерничая над его небольшим ростом: чуть более пяти футов. Похоже, Роман Полански затрагивал сильнейшие эмоции практически в каждом, с кем ему приходилось встречаться, — будь то притяжение озорного, лукавого обаяния или раздражение от самонадеянности.

С Шарон Тейт все вышло иначе — во всяком случае, поначалу. Когда Рансохофф познакомил Романа и Шарон на одном из больших приемов, оба не выказали особенного интереса друг к другу. Но знакомство не было случайным. Узнав, что Полански задумал снять пародию на фильмы ужасов, Рансохофф предложил себя в качестве продюсера будущей картины. Он хотел, чтобы в главной женской роли выступила Шарон Тейт. Полански сделал кинопробы и решил, что актриса вполне подойдет для этой цели. Полански написал сценарий, режиссировал и лично снимался в фильме, вышедшем на экраны под названием “Неустрашимые убийцы вампиров"[39], — но Рансохофф смонтировал его по своему вкусу, к большому неудовольствию польского режиссера, отрекшегося от итоговой версии. Хотя фильм оказался скорее буффонадой, чем подлинным искусством, Полански явил миру еще одну сторону своего многогранного таланта, сыграв комическую роль неловкого молодого помощника престарелого ученого, по ходу сюжета ставшего охотником на вампиров. И вновь Шарон выглядела прекрасно, но произнесла лишь с десяток фраз. Став жертвой вампира в самом начале фильма, в последней сцене она кусает возлюбленного, героя Полански, порождая тем самым новое чудовище.

Прежде чем завершились съемки и после очень долгого (по меркам Полански) ухаживания, Шарон и Роман стали любовниками не только на экране. Когда Себринг прилетел в Лондон, Шарон дала ему это понять. Если Джей и испытал потрясение, то не показал его, весьма быстро приняв на себя роль друга семьи. Нескольким знакомым вскользь были сделаны намеки: Себринг надеялся, что Шарон в итоге разочаруется в Романе, и наоборот, — и в этот ответственный момент он намеревался оказаться рядом. Те, кто объявлял, что Себринг по-прежнему любил Шарон, оперировали лишь догадками (хотя у Себринга были сотни знакомств, настоящих друзей, как видно, ему недоставало, и подлинные свои чувства он держал при себе), но можно было с определенной уверенностью сказать: пускай природа этой любви переменилась, меж ними оставалась некая глубокая привязанность. После разрыва с Шарон Себринг был близок со множеством женщин, но, как показали проведенные следователями ДПЛА опросы, по большей части эти отношения носили скорее сексуальный характер, чем эмоциональный, оставаясь в большинстве своем “увлечениями на одну ночь”.

Между тем студия “Парамаунт” предложила Полански снять киноверсию романа Айры Левина “Ребенок Розмари”[40]. Фильм, в котором Миа Фэрроу[41] сыграла девушку, родившую ребенка от самого Сатаны, был завершен к концу 1967 года. 20 января 1968 года, к удивлению многих из друзей, которым Полански ранее клялся никогда больше не жениться, они с Шарон сыграли свадьбу в Лондоне.

Премьера “Ребенка Розмари” состоялась в июне. Тогда же супруги Полански сняли дом 1600 по Саммит Ридж-драйв в Лос-Анджелесе, принадлежащий актрисе Патти Дьюк. Они все еще жили в нем, когда миссис Чепмен стала их экономкой. В начале 1969 года им нашептали, что усадьба на Сиэло-драйв, 10050 может оказаться свободна. Хотя они никогда не виделись с хозяином лично, Шарон несколько раз говорила с Терри Мельчером по телефону, устраивая переоформление еще не истекшей аренды. Чета подписала соглашение об аренде 12 февраля 1969 года (на условиях выплаты 1200 долларов ежемесячно) и въехала в дом тремя днями позже.

“Ребенок Розмари” имел большой успех, но карьера самой Шарон так и не получила заметного развития; фактически, она так и не началась. Снимки полуобнаженной Шарон появились в мартовском номере “Плейбоя” за 1967 год (Роман Полански самолично сделал их в окружении декораций “Неустрашимых убийц вампиров”), и прилагающаяся статья начиналась словами: “В этом году все говорят о Шарон Тейт…” Но предсказание статьи не сбылось в 1967 году; это случится позднее. Хотя многие обозреватели отмечали ее потрясающую внешность, ни этот, ни два последующих фильма с участием Шарон — “Не гони волну”[42] с Тони Кертисом и “Аварийная команда”[43] с Дином Мартином — не приблизили ее к успеху. Лучшая роль Шарон Тейт сыграна в том же 1967 году в фильме “Долина кукол”[44], где она играет актрису Дженнифер, которая, узнав о своей болезни (раке груди), кончает с собой, проглотив чрезмерную дозу снотворного. Незадолго до смерти Дженнифер с горечью произносит: “У меня нет таланта. Все, что у меня есть, — это мое тело”.

Некоторые критики сочли, что эта фраза адекватно отразила игру самой Шарон. Если же быть честным, она так ни разу и не получила роли, которая дала бы ей хоть ничтожный шанс продемонстрировать актерское мастерство, которое могло у нее оказаться.

Она не была кинозвездой, тогда еще не была. Карьера Шарон, казалось, замерла на грани большого прорыва, но она с той же легкостью могла замереть там навсегда — или же повернуть вспять.

Впервые в жизни Шарон ее амбиции актрисы отошли на второй план. Брак и беременность заняли собою всю ее жизнь: по словам ближних, она, похоже, утратила интерес ко всему остальному.

Ходили, однако, и слухи о проблемах в ее замужестве. Некоторые подруги Шарон признались следователям, что она сообщила Роману о своей беременности лишь тогда, когда делать аборт уже было поздно. Если ее и беспокоило, что Роман и после брака остался все тем же плейбоем, то Шарон прятала свои чувства. Сама Шарон часто пересказывала ходившую в киношной среде историю о том, как Роман, ведя машину по Беверли-Хиллз, заметил идущую впереди девушку и прокричал ей: “Мисс, у вас ве-ли-ко-ле-е-епная задница!” Только когда девушка обернулась, он узнал в ней свою жену. Очевидно, Шарон надеялась, что появление ребенка поможет ей скрепить семью.

Голливуд — настоящая банка с пауками. Снимая показания у знакомых с убитыми, следователи столкнулись с невероятным количеством желчи. Довольно интересно, впрочем, что в многочисленных бланках показаний никто из тех, кто действительно хорошо знал Шарон Тейт, не сказал о ней ничего дурного. “Очень милая, чуточку наивная…” Эти слова повторялись чаще всего.

В то воскресенье знавший Шарон репортер “Лос-Анджелес таймс" описал ее как удивительно красивую женщину с точеной фигурой и прекрасными чертами лица”.

Но он не видел ее глазами коронера Ногучи.

Причина смерти: множественные ножевые ранения груди и спины, задевшие сердце, легкие и печень, вызвав обильное кровотечение. Жертва получила шестнадцать ножевых ран, пять из которых сами по себе могли оказаться смертельными.


Джей Себринг, 

9860 Истон-драйв, каньон Бенедикта, Лос-Анджелес. Белый, мужчина, 35 лет, 5 футов 6 дюймов, 120 фунтов, черные волосы, карие глаза. Убитый был стилистом причесок и владел корпорацией “Себринг интернэшнл ”…


Родившийся в Детройте, штат Мичиган, Томас Джон Каммер сменил имя вскоре после своего появления в Голливуде вслед за четырехгодичной службой парикмахером в Военно-морских силах. Новую фамилию он перенял у известной модели гоночного автомобиля: Тому нравилась ассоциация, которую вызывало это слово.

В личной жизни, как и в работе, облик и производимое впечатление имели для него крайнюю важность. Джей водил дорогую спортивную машину, был частым посетителем клубов для автомобилистов, даже джинсовые куртки “Левис” ему шили на заказ. Он держал в доме дворецкого, закатывал роскошные вечеринки и жил в имевшем дурную славу особняке 9860 по Истон-драйв, в каньоне Бенедикта. Именно здесь, в спальне, бывшей некогда любовным гнездышком актрисы Джин Харлоу и продюсера Пола Берна, два месяца спустя после свадьбы Берн совершил самоубийство. Знакомые в один голос уверяют, что Себринг приобрел дом как раз из-за его “скверной” репутации.

Широко разошелся слух, будто Себринг летал в Лондон по приглашению одной кинокомпании — для того лишь, чтобы подстричь волосы Джорджу Пеппарду[45], — и получил за эту стрижку 25 тысяч долларов. Вероятно, эта история не более правдива, чем другая, имевшая столь же широкое хождение (якобы у Себринга был черный пояс в карате: после нескольких уроков, взятых у Брюса Ли), — но Джей Себринг, вне всяких сомнений, был ведущим специалистом по мужским прическам в Соединенных Штатах, и в большей степени именно его заслугой было введение моды на мужское каре. Кроме Пеппарда, в число клиентов Джея входили Фрэнк Синатра[46], Пол Ньюман[47], Стив Мак-Куин, Питер Лоуфорд[48] и бесчисленное множество других кинозвезд, многие из которых обещали вложить деньги в его новую корпорацию, “Себринг интернэшнл”. Так и не расставшись со своим первым салоном в доме 725 по Норт-Фейрфакс в Лос-Анджелесе, он планировал открыть сеть элитарных бутиков и выпустить линию мужской косметики, которая носила бы его имя. Первый магазин открылся в Сан-Франциско в мае 1969 года, и на торжественном открытии присутствовали, среди прочих, Абигайль Фольгер и полковник Тейт с супругой.

В апреле 1968 года Себринг подписал заявку на предоставление индивидуальной страховки (на сумму в 500 тысяч долларов) калифорнийской Компанией по страхованию жизни от несчастных случаев. Проведенная фирмой “Ретэйл кредит компани” проверка подтвердила наличие у Себринга имущества на общую сумму в 100 тысяч долларов, 80 из которых составляла приблизительная стоимость его резиденции. Основанной им компании "Себринг инкорпорэйтед” изначально принадлежало ценностей на 150 тысяч долларов, тогда как общая сумма ее долгов составила 115 тысяч.

Детективы углубились и в личную жизнь Себринга. Он женился в 1960 году, но его жена Ками, модель по профессии, съехала из дома Джея в августе 1963 года; развод оформили в марте 1965 года, детей у супругов не было. Доклад по результатам проверки также объявлял, что Себринг “не имел привычки употреблять наркотики”. Следователи ДПЛА были уверены в обратном.

Они также выяснили еще кое-что, что так и не удалось обнаружить детективам кредитной компании. Личность Джея Себринга имела свою изнанку, которая всплыла в ходе множества опросов, проведенных полицейскими. Как упоминает об этом официальный отчет, Себринг “имел славу дамского угодника и многократно приводил женщин в свою резиденцию на голливудских холмах. Он связывал женщину коротким пояском и, заручившись согласием, наносил ей удары плетью, после чего они имели сексуальный контакт.

Слухи об этом достаточно долго ходили по Голливуду. И теперь, подхваченные прессой, легли в основу множества теорий, основная из которых гласила: в ночь на 9 августа 1969 года в доме 10050 по Сиэло-драйв происходила какая-то садомазохистская оргия.

Сотрудники ДПЛА никогда всерьез не рассматривали сексуальные пристрастия Себринга в качестве возможного мотива убийств. Ни одна из опрошенных девушек (а их было немало: обычно Себринг приводил к себе пять-шесть девиц в неделю) не объявила, что Себринг действительно причинял ей боль, — хотя часто просил делать вид, будто им больно. Кроме того, насколько это вообще возможно установить, Себринг никогда не участвовал в групповом сексе: для этого он слишком опасался, что тайные привычки выставят его перед партнерами в забавном свете и послужат предметом насмешек. Горькая истина состоит в том, что за тщательно спланированным и поддерживаемым имиджем стоял одинокий человек, имевший множество проблем и настолько не уверенный в себе, что даже в сексуальном отношении ему приходилось обращаться к фантазиям и выдумкам.

Причина смерти: потеря крови, жертва буквально истекла ею. Себринг получил семь ножевых ран и одну огнестрельную, причем три из ножевых (как и огнестрельная) сами по себе могли оказаться смертельными.


Абигайль Энн Фольгер. 

Белая, женщина, 25 лет, 5 футов 5 дюймов, каштановые волосы, карие глаза. Место жительства (с 1 апреля) — 1005 °Cиэло-драйв. Предыдущее место жительства — 2П4 Вудсток-роуд. Занятие — наследница “Фольгер коффи"… 


Первый выход в свет Абигайль (Гибби) Фольгер состоялся 21 декабря 1961 года в отеле Святого Франциска в Сан-Франциско. Бал в итальянском стиле стал одним из социальных всплесков того года, дебютантка была на нем в ярко-желтом платье от Диора, купленном ею в Париже летом прошлого года.

После этого она посещала Радклифф, где получила диплом с отличием; какое-то время работала директором по связям с общественностью Калифорнийского музея искусств университета в Беркли; уволилась, чтобы устроиться в книжный магазин в Нью-Йорке; после занималась социальной работой с жителями “черных” кварталов. Именно там, в Нью-Йорке, в начале 1968 года, польский романист Джерзи Косински познакомил ее с Войтеком Фрайковски. В августе они вместе оставили Нью-Йорк ради Лос-Анджелеса, где сняли дом 2774 по Вудсток-роуд, на голливудских холмах. Через Фрайковски Абигайль познакомилась с супругами Полански, Себрингом и другими, вращавшимися в том же кругу. В числе прочих она вложила свои деньги в развитие “Себринг интернэшнл”.

Вскоре после переезда в Южную Калифорнию Абигайль Фольгер записалась добровольцем в Департамент социальной работы округа и всякий день поднималась ни свет ни заря, чтобы выполнить то или иное поручение Департамента, приводившее ее в Уоттс, Пакоиму и другие неблагополучные районы. Эту работу она продолжала выполнять до того дня, когда вместе с Войтеком Фрайковски перебралась в дом 10050 по Сиэло-драйв.

В тот момент что-то изменилось. Возможно, причин было несколько. Абигайль расстраивалась, видя, что благотворительные усилия не справляются с решением проблем и по-настоящему достигают лишь немногого в попытке сдвинуть с места хоть что-нибудь. “Многие социальные работники приходят вечером домой, принимают ванну и смывают с себя прошедший день, — объясняла Абигайль старой подруге, живущей в Сан-Франциско. — А я вот не могу. Чужие страдания забираются под кожу”. В мае чернокожий Томас Брэдли, член городского совета, противостоял на выборах мэра Лос-Анджелеса исполняющему эти обязанности Сэмюелу Иорти. Поражение Брэдли в исполненной расовой ненависти кампании разрушило последние иллюзии Абигайль, испытавшей немалое разочарование. Нет, она не возобновила социальную работу. Кроме того, ее беспокоили формы, которые начали принимать ее собственные отношения с Фрайковски, включавшие прием наркотиков, давно вышедший за рамки экспериментаторства.

Она обсуждала все это с психиатром, доктором Марвином Фликером. Абигайль посещала врача пять раз в неделю, с понедельника по пятницу, в 16:30.

Она была на приеме и в последнюю пятницу.

Фликер сказал полицейским, что, по его мнению, Абигайль почти готова была оставить Фрайковски, что она пыталась набраться мужества для самостоятельной жизни.

Полиция не сумела определить, когда именно Фольгер и Фрайковски начали употреблять наркотики на постоянной основе. Стало известно, что во время поездки через страну они останавливались в Ирвинге, штат Техас, где провели несколько дней в гостях у крупного наркоторговца, отлично известного как местной полиции, так и властям Далласа. Наркоторговцы частенько заглядывали к ним и на Вудсток-роуд, и на Сиэло-драйв. Уильям Теннант сказал следователю, что всякий раз, когда он посещал усадьбу, Абигайль “пребывала, похоже, в постоянном ступоре из-за наркотиков”. В последнем разговоре с матерью (около десяти вечера в пятницу) Гибби, судя по ее голосу, все понимала, но была “немного навеселе”. Миссис Фольгер, отчасти знакомая с проблемами дочери, вкладывала немало и денег, и времени в Бесплатную медицинскую клинику в Хейт-Эшбери[49], стремясь помочь тамошним врачам в их самоотверженной борьбе с наркотической зависимостью пациентов.

Коронеры обнаружили 2,4 миллиграмма метилэнедиоксиамфетамина (МДА) в крови Абигайль Фольгер. Это больше, чем было найдено в кровеносной системе Войтека Фрайковски (0,6 мг), — но Абигайль не обязательно приняла большую, чем он, дозу. Она могла принять МДА позднее, чем Фрайковски.

Эффект от принятия этого наркотика варьируется в зависимости от дозировки и индивидуальных особенностей организма принимающего, но ясно одно: в ту ночь Абигайль Фольгер полностью осознавала происходящее.

Жертве нанесены двадцать восемь ножевых ранений.


Войцех (Войтек) Фрайковски. 

Белый, мужчина, 32 года, 5 футов 10 дюймов, 165 фунтов, светлые волосы, голубые глаза. Фрайковски состоял в гражданском браке с Абигайль Фольгер… 


“Войтек, — скажет Роман Полански репортерам, — не был особенно талантливым человеком, но обладал замечательным обаянием”. Они подружились еще в Польше, и отец Фрайковски, по слухам, помогал финансировать один из ранних фильмов Полански. Еще в Польше Фрайковски был известен как сорвиголова. По словам знакомых эмигрантов, однажды он схватился сразу с двумя агентами тайной полиции и уложил обоих на больничную койку, — что, возможно, и стало причиной его отъезда из Польши в 1967 году. Войтек дважды был женат и, уезжая в Париж, оставил в Польше единственного сына. И на родине, и позднее в Нью-Йорке Полански поддерживал друга морально и деньгами, надеясь (но, хорошо зная Фрайковски, не питая излишнего оптимизма), что какой-либо из его великих планов сбудется. Ни один так толком и не осуществился. В частности, Войтек всем говорил, что он писатель, но никто не смог припомнить, чтобы он давал почитать написанное.

Друзья Абигайль Фольгер сказали полицейским, что Фрайковски “подсадил” ее на наркотики, чтобы держать под контролем. Друзья же Войтека придерживались иного мнения: Фольгер поставляла Фрайковски наркотики, чтобы не потерять его.

Полицейский отчет гласит: “Не имея средств к существованию, он черпал все необходимое в состоянии Фольгер… в большом количестве принимал кокаин, мескалин, ЛСД, марихуану, гашиш… будучи экстравертом, всех и каждого приглашал в гости. Употребление наркотиков считал естественным делом”.

Войтек отчаянно боролся за жизнь. Жертве нанесены два огнестрельных ранения, тринадцать ударов по голове тупым предметом и пятьдесят одна ножевая рана.


Стивен Эрл Парент. 

Белый, мужчина, 18 лет, 6 футов ровно, 175 фунтов, рыжие волосы, карие глаза… 


В июне Стив стал выпускником школы в Арройо; встречался с несколькими девушками, но не имел стабильных привязанностей; работал курьером в фирме, поставлявшей водопроводное оборудование, подрабатывая вечерами продавцом в магазине стереоаппаратуры. Работая сразу в двух местах, надеялся накопить достаточно денег для продолжения обучения и в сентябре поступить в институт.

Жертва получила легкое ножевое ранение и четыре огнестрельных.


Во время флюорографии, предшествовавшей вскрытию тела Себринга, доктор Ногучи обнаружил пулю, находившуюся между спиной Себринга и его рубашкой. Еще три пули были найдены непосредственно в процессе вскрытия: одна — в теле Фрайковски, две — в теле Парента. Все они (равно как и деформированные фрагменты, найденные в автомобиле Парента) были переданы для изучения сержанту Уильяму Ли, отделение огнестрельного оружия и взрывчатых веществ ОНЭ. Ли сделал вывод, что все эти пули имели 22-й калибр и были, по-видимому, выпущены из одного и того же оружия.


Вскрытия еще продолжались, когда сержанты Пол Уайтли и Чарльз Гуэнтер, два следователя по делам об убийстве из Офиса шерифа Лос-Анджелеса, подошли к Джессу Баклзу, одному из следователей Департамента полиции Лос-Анджелеса, кому было поручено расследование “дела Тейт”, и поведали ему весьма необычную историю.

31 июля они ездили в дом 964 по Олд Топанга-роуд в Малибу, проверяли рапорт о возможном убийстве. В доме они нашли труп Гари Хинмана, тридцатичетырехлетнего учителя музыки. Гари умер от многочисленных ножевых ран.

Странная штука: как и в деле Тейт, на месте преступления убийцы оставили сообщение. На стене гостиной, неподалеку от тела Хинмана, ясно виднелись слова “POLITICAL PIGGY”[50], написанные кровью жертвы.

Уайтли также рассказал Баклзу о произведенном им аресте подозреваемого в связи с убийством некоего Роберта “Бобби” Бью-солейла, молодого музыканта-хиппи. Он сидел за рулем принадлежавшей Хинману машины, на его рубахе и брюках виднелись следы крови, и тут же рядом обнаружился нож. Арест был произведен 6 августа; таким образом, во время убийств на Сиэло-драйв подозреваемый уже находился под стражей. Впрочем, оставалась вероятность, что не он один вовлечен в расправу над Хинманом. В последнее время Бьюсолейл жил с группой других хиппи на ранчо Спана, старом ранчо с кинодекорациями неподалеку от Чатсворта, пригорода Лос-Анджелеса. Это была странная группа: лидер, парень по имени Чарли, очевидно, убедил остальных, что на самом деле он — Иисус Христос.

Как позднее вспомнит Уайтли, Баклз сразу утратил интерес к рассказу, стоило упомянуть хиппи. “Не-а, — протянул он, — мы уже знаем, что кроется за этими убийствами. Они — часть передачи из рук в руки крупной партии наркотиков”.

Уайтли вновь подчеркнул ряд странных совпадений. Ну, во-первых, способ убийства. В обоих случаях надпись, сделанная на стене. И там и здесь — печатные буквы, нанесенные кровью жертв. И в обоих случаях упоминаются “свиньи”. Любое из этих совпадений покажется весьма подозрительным, а уж все сразу…  вероятность того, что они случайны, должна оказаться микроскопически мала.

Сержант Баклз, ДПЛА, сказал сержантам Уайтли и Гуэнтеру, ОШЛА, буквально следующее: “Если через недельку мы с вами еще не свяжемся, значит, распутываем что-то свое”.

Немногим более чем через двадцать четыре часа после обнаружения тел Департамент полиции Лос-Анджелеса получил из Офиса шерифа Лос-Анджелеса ниточку, потянув за которую смог бы быстро распутать дело.

Баклз так никогда и не перезвонил коллегам, не сочтя переданную ему информацию достаточно важной для того, чтобы пересечь комнату для вскрытий и передать содержание только что состоявшегося разговора начальству в лице лейтенанта Роберта Хелдера, ведшего следствие по делу об убийствах на Сиэло-драйв.


Вняв просьбе лейтенанта Хелдера, доктор Ногучи не стал вдаваться в подробности, встречаясь с репортерами. Он не упомянул точного количества нанесенных ран, как не распространялся и о том, что две из пяти жертв незадолго до смерти находились под воздействием наркотиков. Он вновь отмел уже многократно повторенные прессой слухи о сексуальном насилии и (или) увечьях. Ни то ни другое не является правдой, подчеркнул он.

Отвечая на вопрос о ребенке Шарон, он сказал, что миссис Полански была на восьмом месяце беременности; что ребенок был прекрасно развивающимся мальчиком; что, если бы его извлекли из тела матери в ходе посмертного кесарева сечения не позже двадцати минут после ее гибели, жизнь ребенка, вероятно, можно было бы спасти. “Но к моменту обнаружения тел было уже слишком поздно”.

Лейтенант Хелдер тоже встретился с представителями прессы в тот день. Да, Гарретсон все еще содержится за решеткой. Нет, он не станет комментировать улики, имеющи


убрать рекламу




убрать рекламу



еся против Гарретсона, лишь пояснит, что в данный момент полиция опрашивает его знакомых.

Не выдержав дальнейшего натиска, Хелдер признал: “Пока что у нас нет твердых улик, которые могли бы уверить нас в том, что преступление совершено одним человеком. Преступников могло быть двое. Или трое. Но лично я, — добавил он, — не думаю, что по округе разгуливает маньяк-убийца”.


В 16:25 в Центре Паркера лейтенант А. Г. Бердик приступил к допросу Уильяма Гарретсона на детекторе лжи.

Бердик не стал сразу же укреплять датчики. В соответствии с обычной процедурой, первый этап допроса носил характер беседы, и экзаменатор старался заставить подозреваемого расслабиться, одновременно выудив как можно больше дополнительной информации.

Сперва заметно испуганный, Гарретсон понемногу разговорился. Он сказал Бердику, что ему девятнадцать, что родом он из Огайо и что в марте его нанял Руди Альтобелли, который сразу же уехал в Европу. Работа была простая: содержать гостевой домик в порядке и присматривать за тремя псами. Взамен Гарретсон получил жилище, тридцать пять долларов в неделю, а еще Альтобелли обещал купить ему обратный билет до Огайо — сразу по возвращении.

Он редко соприкасался с людьми, жившими в основном здании, заявил Гарретсон. Это следовало, впрочем, из нескольких других его ответов. Например, он по-прежнему называл Фрайковски “молодым Полански”, тогда как Себринга не знал вовсе, ни по имени, ни по описанию, — хоть и встречал время от времени черный порше на подъездной дорожке.

На просьбу описать, чем он занимался до произошедших в усадьбе убийств, Гарретсон сказал, что вечером в четверг его навестил приятель, явившийся в компании с девушкой. Они принесли упаковку пива и немного “травки”. Гарретсон уверен, что дело было в четверг, потому что приятель женат и “он уже приходил с этой девушкой ко мне, ну, понимаете, по четвергам, когда жена отпускает его погулять”.

В.: “Они расположились на твоем диване?”

О.: “Ну да, и, пока они там барахтались, я потягивал себе пиво…”

Гарретсон припомнил, что выпил четыре банки пива, выкурил два косяка, принял порцию декседрина, — и его подташнивало всю пятницу.

Около 20:30 или 21:00 в пятницу, сказал Гарретсон, он спустился к Сансет-стрип купить пачку сигарет и телепрограмму. Часов у него нет, и время возвращения он не помнит — наверное, около десяти. Проходя мимо основного здания, он заметил свет в окнах, но никого не видел. В глаза не бросилось ничего необычного.

Потом “без четверти двенадцать, или в том роде, заявился Стив [Парент]; он, знаете, притащил с собой приемник. У него было радио, такой приемник с часами; а я не ожидал, что он придет, и Удивился, а он просто спросил, как у меня делишки, все такое…” Парент включил приемник, чтобы продемонстрировать его работу, но Гарретсон не пришел в восторг.

Потом “я дал ему пива… ну, он его выпил и давай звонить кому-то… в Санта-Монику или Догени… и он сказал, что поедет прямо туда, в общем, потом он ушел, и, знаете, вот тогда… тогда-то и я видел его в последний раз”.

Обнаруженные в автомобиле Парента часы остановились в 00:15 — приблизительно во время убийств. Конечно, это могло быть редким совпадением, но логика подсказывала, что Парент установил их, показывая Гарретсону, и выключил перед самым уходом. Это совпадало с оценкой времени самого Гарретсона.

По словам подозреваемого, после ухода Парента он написал несколько писем и слушал пластинки, а спать отправился лишь незадолго до рассвета. Заявив, что в течение ночи он не слышал ничего необычного, Гарретсон признался, что был “напуган”.

“Почему?” — спросил Бердик. Ну, вскоре после ухода Парента, отвечал Гарретсон, он заметил, что дверная ручка опущена вниз, словно кто-то пытался открыть дверь. И потом, когда он поднял трубку телефона, чтобы узнать точное время, тот не работал.

Как и прочие офицеры, Бердик счел маловероятным, чтобы Гарретсон, якобы проведший на ногах всю ночь, ничего не слышал, — тогда как живущие поодаль соседи слышали выстрелы или крики. Гарретсон настаивал, впрочем, что не видел и не слышал вообще ничего, зато не был столь же уверен в другом: выходил ли на задний двор, выпустив собак Альтобелли; Бердику показалось, что ответы Гарретсона в этот момент стали уклончивы. Со двора, однако, основного здания не видно, хотя подозреваемый, конечно, мог что-то слышать.

Насколько могли судить офицеры ДПЛА, приближался момент истины. Бердик начал закреплять контакты детектора, одновременно перечисляя вопросы, которые собирался задать. Психологическая уловка, разумеется: зная, что конкретный вопрос будет задан, но не зная, когда именно, подозреваемый должен занервничать, и это усилит реакцию. Когда все было готово, Бердик начал допрос.

В.: “Гарретсон — твоя настоящая фамилия?”

О.: “Да”.

Реакция незначительна.

В.: “Насчет Стива: послужил ли ты причиной его смерти?”

О.: “Нет”.

Сидя спиной к аппарату, Гарретсон не видел выражения лица Бердика. Переходя к следующему вопросу, тот старался говорить спокойно, никак не показав, что на бумажной ленте детектора остался мощный всплеск.

В.: “Ты понял мои предыдущие вопросы?”

О.: “Да”.

В.: “Ты чувствуешь себя виновным в смерти Стива?”

О.: “Что он вообще знал меня, да”.

В.: “А?”

О.: “Ну, что мы с ним были знакомы. То есть, если б он не приехал ко мне той ночью, с ним ничего бы не произошло”.

Бердик поправил датчик на руке Гарретсона, попросил расслабиться, несколько минут говорил с ним неформально. Затем давление вернулось, и вместе с ним — вопросы, лишь слегка Измененные на сей раз.

В.: “Гарретсон — твое настоящее имя?”

О.:‘‘Да”.

В.: “Стрелял ли ты в Стива?”

О.: “Нет”.

Реакция незначительна.

За рядом тестовых вопросов последовало: “Знаешь ли ты человека, ставшего причиной смерти миссис Полански?”

О.: “Нет”.

В.: “Был ли ты причиной смерти миссис Полански?”

О.: “Нет”.

Реакция по-прежнему незначительна.

Бердик принял объяснение Гарретсона, что тот чувствовал себя ответственным за смерть Парента, но не принимал участия ни в этом конкретном убийстве, ни в остальных. Допрос продолжался еще около получаса, и в течение его Бердик отмел несколько возможных направлений следствия. Гарретсон не был гомосексуалистом; он никогда не занимался сексом с кем-либо из погибших; он никогда не продавал наркотики.

Если Гарретсон и лгал, аппарат никак на это не реагировал; тем не менее подозреваемый заметно нервничал на протяжении всей процедуры. Бердик спросил отчего. Гарретсон объяснил, что по пути в камеру один из полицейских показал на него со словами: “Вот он, тот самый парень, что убил всех этих людей”.

В.: “Могу представить твое потрясение. Но это ведь не значит, что ты солгал?”

О.: “Нет, я просто растерян”.

В.: “Почему ты растерян?”

О.: “Из-за одной вещи. Как так вышло, что меня не убили вместе со всеми?”

В.: “Не знаю”.


Хотя в качестве доказательства сведения, полученные в ходе допроса на детекторе лжи, официально к делу не приобщаются, полицейские доверяют им[51]. Пускай Гарретсону и не сообщили о результатах, проверку он все же прошел. “В качестве основного вывода, — напишет в своем официальном заключении руководитель ОНЭ, капитан Дон Мартин, — оператор выразил мнение, что мистер Гарретсон правдиво отвечал на вопросы и криминально не был вовлечен в убийства Полански и других”.

Неофициально же, вполне веря в “чистоту” Гарретсона, Бердик посчитал, что подозреваемый был не совсем откровенен. Возможно, он все же слышал что-то и затем, испугавшись, прятался до рассвета. Впрочем, это не более чем предположение.

Каковы бы ни были намерения и упования следствия, после допроса на детекторе лжи Уильям Истон Гарретсон перестал считаться хорошим подозреваемым. И все же докучливый прежний вопрос остался без ответа: убиты все, кто находился на территории усадьбы 10050 по Сиэло-драйв, не считая одного человека — почему?

Гарретсона продержали под арестом еще сутки, поскольку ответ не был найден немедленно, — и, несомненно, отчасти еще и потому, что единственный оставшийся в живых вызывал немалые подозрения.

В то же воскресенье студент Калифорнийского университета Лос-Анджелеса Джерролд Д. Фридман связался с полицией и объявил, что звонок, сделанный Стивеном Парентом около 23:45 в пятницу, предназначался ему. Парент намеревался собрать для Фридмана стереосистему и хотел обсудить сделку. Фридман пытался отговорить Стива приезжать, ссылаясь на позднее время, но в итоге поддался и объявил, что тот может заглянуть на несколько минут. Парент осведомился о времени и, получив ответ, сказал, что будет у Фридмана около 00:30[52]. Как выразился студент, “да только он так и не появился”.


В то воскресенье следователи ДПЛА не только потеряли лучшего на тот момент подозреваемого, но и были вынуждены признать обрыв еще одной многообещающей ниточки. Красный “феррари” Шарон Тейт, которым, по мнению полицейских, могли воспользоваться спешившие скрыться убийцы, обнаружился в одном из гаражей Беверли-Хиллз, куда на прошлой неделе Шарон отогнала машину для ремонта.

Вечером того же дня из Лондона прибыл Роман Полански. Видевшие его в аэропорту репортеры написали: “сокрушен несчастьем” и “потрясен трагедией”. Хоть сам Роман и отказался выступить перед прессой, его представитель отрицал, будто в слухах о его разрыве с Шарон есть хоть доля истины. По его словам, Полански оставался в Лондоне, продолжая незаконченную работу. Шарон же вернулась пораньше, на корабле, — из-за ограничений, накладываемых авиакомпаниями на полеты женщин на последних месяцах беременности.

Полански разместили в квартире на территории студии “Парамаунт”, где он оставался, не нарушая добровольного затворничества, под присмотром врача. Вечером полицейские имели с ним краткую беседу, но на тот момент он был не в состоянии предположить, кто из его знакомых мог иметь мотив для убийств.

Фрэнк Стратерс также вернулся в Лос-Анджелес вечером в то воскресенье. Около 20:30 семейство Саффи высадило его в конце длинной подъездной дорожки, ведшей к дому Лабианка. Пыхтя под весом чемодана и походного снаряжения, пятнадцатилетний подросток заметил, что катер по-прежнему оставался в прицепе за “тандербердом” Лено. Это показалось странным; Фрэнк знал, что отчим не любит оставлять лодку на улице на всю ночь. Разложив снаряжение в гараже, Фрэнк подошел к задней двери дома.

Лишь тогда он увидел, что все шторы в окнах опущены. Фрэнк не мог припомнить, чтобы их опускали прежде, и это испугало его, совсем чуточку. В кухне горел свет, и Фрэнк постучал в дверь. Никакого ответа. Он крикнул, и снова никто не ответил.

Действительно встревожившись, он направился к ближайшему телефону-автомату, стоявшему у прилавка с гамбургерами на пересечении Гиперион и Ровена. Фрэнк набрал домашний номер и затем, не дождавшись ответа, попытался найти сестру в ресторане, в котором та работала. Этот день был выходным у Сьюзен, но менеджер предложил поискать ее на квартире. Фрэнк продиктовал ему номер автомата.

Сразу после девяти она перезвонила. Нет, Сьюзен не говорила ни с матерью, ни с отчимом с тех пор, как они довезли ее до квартиры вчера ночью. Попросив Фрэнка оставаться на месте, она позвонила своему парню, Джо Доргану, и сказала ему, что Фрэнку кажется, будто в доме что-то не так. Примерно в 21:30 Джо и Сьюзен подобрали Фрэнка у прилавка с гамбургерами и втроем направились прямо к дому 3301 по Вейверли-драйв.

Розмари частенько оставляла набор ключей в машине. Найдя их, они отперли заднюю дверь[53]. Дорган предложил, чтобы Сьюзен подождала на кухне, пока они с Фрэнком не осмотрят остальные помещения. Затем, вдвоем, они прошли в гостиную. И, войдя в нее, увидели Лено.

Он лежал на спине между софой и креслом. Голова накрыта диванной подушкой, вокруг шеи затянут какой-то провод, а верхняя часть пижамы разорвана — так, что виднеется живот. Из живота что-то торчит.

Лено лежал настолько неподвижно, что оба сразу поняли: он мертв.

Испугавшись, что Сьюзен последует за ними и увидит все это, они вернулись на кухню. Джо снял было трубку, собираясь звонить в полицию, но затем, посчитав, что этим нарушает целостность улик на месте преступления, положил ее, сказав Сьюзен: “Все в порядке; давай убираться отсюда”. Но Сьюзен уже догадалась, что все отнюдь не в порядке — на дверце холодильника что-то было написано, вроде как красной краской.

Поспешив вернуться по дорожке, они остановились у двухквартирного дома через улицу, 3308 по Вейверли-драйв, и Дорган нажал кнопку звонка. Распахнулся глазок. Дорган сказал, что произошло убийство и ему нужно позвонить в полицию. Мужчина внутри отказался открыть дверь, бросив: “Мы сами туда позвоним”.

Коммутатор ДПЛА зафиксировал этот звонок в 22:26 — звонивший жаловался на глупые выходки молодых хулиганов.

Не будучи уверен, что мужчина действительно намерен звонить, Дорган уже нажал звонок второй квартиры, 3306. Доктор Мерри Дж. Брайхем и его жена впустили в дом всех троих. Впрочем, молодые люди были настолько взволнованы, что миссис Брайхем самой пришлось позвонить. В 22:35 по указанному адресу отправилась “единица 6А39”, черно-белый полицейский автомобиль с двумя офицерами — В. С. Родригесом и Дж. С. Тонейем. Прибыли они на удивление быстро, всего через пять-семь минут.

Сьюзен и Фрэнк оставались у доктора с супругой, а Дорган тем временем проводил обоих офицеров Голливудского отделения к дому Лабианка. Тоней прикрывал заднюю дверь, пока Родригес обходил дом. Дверь главного входа оказалась закрыта, но не заперта. Заглянув внутрь, офицер бегом вернулся к автомобилю и запросил группу поддержки, старшего по званию и машину “скорой помощи”.

Родригес работал в полиции лишь четырнадцать месяцев; прежде ему ни разу не случалось находить мертвое тело.

Спустя несколько минут на место прибыла “скорая помощь” (машина G-1), и Лено Лабианка был официально признан МПП (то есть “мертвым по прибытии” врача к пострадавшему). В придачу к подушке, виденной Фрэнком и Джо, на голову убитому оказалась натянута окровавленная наволочка. Провод, обвязанный вокруг шеи, шел от массивной лампы; узел был настолько туг, что могло показаться, будто человека душили. Руки Лено оказались связанными за спиной кожаным ремешком. Предмет, торчащий из живота погибшего, был двузубой вилкой для сервировки с рукоятью слоновой кости. Кроме множества ножевых ранений брюшной полости, на животе Лено зияли вырезанные кем-то три буквы: “WAR”[54].

Группа поддержки, “единица 6L40”, которую вел сержант Эдвард Л. Клайн, прибыла сразу вслед за “скорой помощью”. Прослуживший уже шестнадцать лет, Клайн принял на себя ответственность и получил заполненный розовый бланк МПП, прежде чем двое санитаров ушли.

Они уже двинулись прочь по подъездной дорожке, когда Родригес позвал санитаров назад. В хозяйской спальне Клайн нашел еще одно мертвое тело.


Розмари Лабианка лежала лицом вниз на полу спальни, между кроватью и туалетным столиком, в большой луже крови. На ней была короткая розовая ночная рубашка и, поверх нее, дорогое платье — синее с белыми горизонтальными полосами, в котором Сьюзен позже признает одно из любимых платьев матери. И ночная рубашка, и платье задраны на голову лежащей, оголяя спину, ягодицы и ноги. Ножевых ран так много, что Клайн даже не пытался их сосчитать. Руки Розмари не были связаны, но, подобно мужу, голову ее покрывала наволочка, а вокруг шеи был повязан провод. Принадлежал он одной из двух настольных ламп, стоявших у кровати — до того, как обе оказались сбиты и перевернуты. Натяжение провода и вторая лужа крови в двух футах от тела указывали, что жертва, возможно, пыталась ползти и при этом опрокинула лампы.

Второй розовый бланк МПП был заполнен на миссис Розмари Лабианка. Джо Доргану предстояло сообщить об увиденном Сьюзен и Фрэнку.

В трех разных местах в доме были найдены надписи, сделанные чем-то напоминающим кровь. На северной стене гостиной, довольно высоко, над несколькими висящими там картинами, было написано: “DEATH ТО PIGS”[55]. На южной стене, слева от парадной двери, виднелось единственное слово: “RISE”[56]. Еще два слова найдены на дверце холодильника в кухне; первое с ошибкой. Они гласили: “HEALTER SKELTER”[57].


11 августа 1969 года, понедельник 


В 12:15 дело было передано для расследования отделу грабежа и убийств. Сержант Дэнни Галиндо, предыдущей ночью охранявший усадьбу на Сиэло-драйв, появился первым. Вскоре к нему присоединились полицейский инспектор К. Дж. Маккоули и несколько других следователей, тогда как вспомогательная группа опечатала территорию по приказу Клайна. Впрочем, как и в случае с “убийствами Тейт”, уже начавшие прибывать журналисты, очевидно, без особого труда получили информацию об обстановке в доме.

Галиндо тщательно осмотрел одноэтажный дом Лабианка. Не считая перевернутых ламп, никаких следов борьбы он не обнаружил. Как не увидел и признаков того, что мотивом убийств могло послужить ограбление. Среди находок, перечисленных Галиндо в отчете, составленном для душеприказчика, значились: мужское золотое кольцо с тремя бриллиантами (один камень на один карат, два других поменьше); два дорогих женских кольца, причем оба лежали на виду, на туалетном столике в спальне; ожерелья; браслеты; фотооборудование; пистолеты и винтовки; коллекция монет (мешочек с вышедшей из обращения мелочью, найденный в багажнике принадлежавшего Лено “тандерберда”, стоил значительно больше 400 долларов общего номинала); бумажник Лено Лабианка с кредитными карточками и наличными (найден в отделении для перчаток его машины); несколько наручных часов (среди них — дорогой секундомер из тех, что используются на скачках), — равно как и многие другие предметы, без труда сбываемые с рук.

Несколько дней спустя Фрэнк Стратерс вернулся в дом в сопровождении полицейских. Насколько он мог судить, единственными похищенными предметами оказались кошелек Розмари и ее часики.

Галиндо не сумел обнаружить признаков взлома. Впрочем, проверив заднюю дверь, он счел, что ее можно было бы с легкостью отпереть, отжав язычок замка. Ему удалось проделать это с помощью полоски целлулоида.

Следователи сделали еще несколько находок. Вилка с ручкой слоновой кости, торчавшая из живота Лено, принадлежала к набору, найденному в кухонном шкафчике. В раковине обнаружились несколько дынных корок. Здесь были также и кровавые брызги: и тут, в кухне, и в дальней ванной комнате. На полу столовой найден комок пропитанной кровью бумаги; протершаяся сторона подсказывала, что именно им, возможно, были сделаны надписи.

Во многих отношениях действия полиции, предпринятые тем вечером в доме 3301 по Вейверли-драйв, были точным повтором происходившего менее 48 часов тому назад в доме 10050 по Сиэло-драйв. В ряде случаев даже производившие эти действия люди были те же: около 15 часов для взятия проб крови сюда приехал сержант Джо Гранадо.

Крови в кухонной раковине оказалось недостаточно, чтобы определить, принадлежала ли она человеку или животному, но во всех остальных случаях взятые пробы дали положительный результат на тест Октерлони — кровь была человеческой. Кровь в дальней ванной комнате, так же как и кровь возле тела Розмари Лабианка, принадлежала к группе А — типу самой Розмари. Все же прочие пробы, включая скомканную бумажку и надписи, соответствовали группе В — типу Лено Лабианка.

В тот день Гранадо ни разу  не попытался определить подгруппу.

Специалисты по дактилоскопии из ОНЭ, сержанты Гарольд Долан и Дж. Клэборн, выявили двадцать пять отпечатков, которые (кроме шести) позднее окажутся принадлежащими Лено, Розмари или Фрэнку. Для Долана, тщательно проверившего поверхности, где обязательно должны были оставаться отпечатки, но их не обнаружившего, было очевидно, что кто-то пытался стереть, уничтожить их. Например, на ручке вилки слоновой кости не было ни мазка, как не было совершенно ничего ни на хромированной ручке холодильника, ни на полированной поверхности самой дверцы — то есть на поверхностях, идеальных для сохранения отпечатков пальцев. При тщательном осмотре на дверце холодильника обнаружили следы вытирания.

После того как свою работу закончили полицейские фотографы, заместитель коронера распорядился вынести тела и наблюдал за этой процедурой. Наволочки остались на лицах обеих жертв; шнуры ламп отрезали, чтобы оставшиеся нетронутыми узлы можно было подвергнуть детальному изучению. Представитель отдела работы с животными увез трех собак, бывших в доме на момент появления первых офицеров полиции.

Вновь следователи оказались перед разрозненными деталями головоломки. Впрочем, теперь смутно просматривалась некая система, состоявшая в ряде совпадений: Лос-Анджелес, штат Калифорния; две ночи подряд; в обоих случаях убитых несколько; в обоих случаях жертвами преступления стали преуспевающие представители европейской расы; множественные ножевые ранения; невероятная жестокость; отсутствие очевидного мотива; отсутствие признаков ограбления; веревка на шее двух жертв в “деле Тейт”, провода — на шее обоих супругов Лабианка. И, конечно, кровавые надписи.

И все же не пройдет и двадцати четырех часов, как полиция решит: между двумя этими преступлениями не существует никакой связи.


НОВЫЕ РИТУАЛЬНЫЕ УБИЙСТВА В ГОРОДЕ

ЗАРЕЗАНА СЕМЕЙНАЯ ПАРА ИЗ ЛОС-ФЕЛИЦА

ПРОСМАТРИВАЕТСЯ СВЯЗЬ С ПЯТЬЮ УБИЙСТВАМИ НАКАНУНЕ


— кричали заголовки первых газетных полос утром в понедельник; телеканалы прерывали передачи, чтобы сообщить последние новости; миллионам “ангеленос”, приехавшим на работу из пригородов, показалось, что приемники в их машинах только об этом и вещали[58].

Именно тогда страх охватил город.

Когда распространилось известие об убийствах на Сиэло-драйв, даже знакомые жертв испытали скорее шок, чем страх, — ибо одновременно было объявлено, что арестован подозреваемый, которому уже предъявлено обвинение. Во время новых убийств, однако, Гарретсон находился под стражей. И с его освобождением в тот понедельник — юноша выглядел таким же озадаченным и напуганным, как и в момент “поимки” — началась паника. И стала шириться, разрастаясь.

Если Гарретсон не виновен, значит, преступник до сих пор разгуливает на свободе. И если убийства произошли в столь отдаленных друг от друга местах, как Лос-Фелиц и Бель-Эйр, если пострадали настолько разные люди, как знаменитости киноиндустрии и владелец сети бакалейных магазинов с женой, стало быть, то же самое может произойти где угодно, с кем угодно.

Порой страх поддается измерению. Вот несколько относительно точных “барометров”: за два дня один из спортивных магазинов на Беверли-Хиллз продал 200 единиц огнестрельного оружия; до убийств здесь продавалось три-четыре штуки в день. Некоторые из частных охранных фирм удвоили (а затем и утроили) персонал. Сторожевые собаки, ранее стоившие 200 долларов, теперь продавались за полторы тысячи; вскоре все они были раскуплены. Производители дверных замков принимали заказы с двухнедельной отсрочкой. Случайные выстрелы, сообщения о подозрительных лицах — все это внезапно возросло в количестве.

Новость о том, что в тот уикенд в Лос-Анджелесе зарегистрировано 28 убийств (при среднем показателе одно убийство в сутки), отнюдь не разрядила обстановку.

Сообщалось, что Фрэнк Синатра отбыл в неизвестном направлении; что Миа Фэрроу не придет на похороны своей подруги Шарон, поскольку, по словам родственника, “Миа боится, что следующей будет она сама”; что Тони Беннетт[59] выехал из своего бунгало на территории отеля “Беверли-Хиллз” в номер внутри здания “из соображений безопасности”; что Стив Мак-Куин теперь держит оружие под передним сиденьем своей спортивной машины; что Джерри Льюис[60] оснастил дом сигнализацией и приборами теленаблюдения. Конни Стивенс[61] призналась позже, что превратила свой дом на Беверли-Хиллз в настоящую крепость. “В основном, из-за убийства Шарон Тейт и остальных. Тогда у всех от испуга свет в глазах померк”.

Прерывались дружеские отношения, “сомнительные” лица внезапно вычеркивались из списков приглашенных, отменялись запланированные вечеринки — ибо вместе со страхом в людей вселилась подозрительность. Убийцей или убийцами мог оказаться практически каждый.

Облако страха накрыло Южную Калифорнию — более удушливое, чем любой смог. Пройдет немало месяцев, прежде чем оно рассеется. Не ранее марта следующего года Уильям Кломан[62] напишет в журнале “Эсквайр”: “В больших домах Бель-Эйр люди стремглав бросаются к телефону, стоит только ветке упасть со стоящего за окном дерева”.


POLITICAL PIGGY — ХИНМАН

PIG — ТЕЙТ

DEATH ТО PIGS — ЛАБИАНКА


В каждом случае эти слова были написаны кровью одной из жертв.

Сержант Баклз все еще не считал данное обстоятельство достаточно важным, чтобы задуматься, случайно ли это.

Вскрытиями тел Лабианка руководил Дэвид Кацуяма, заместитель медицинского эксперта. Прежде чем начать, он снял с голов обеих жертв наволочки. Лишь тогда выяснилось, что в добавление к двузубой вилке, воткнутой в живот, в горле Лено Лабианка торчал нож.

Поскольку никто из присутствовавшего на месте преступления полицейского персонала не видел ножа, находка стала одним из ключей для допросов на детекторе лжи в деле Лабианка. “Ключей” было еще два. По непонятной причине фраза “DEATH ТО PIGS” стала известна прессе; но ни “RISE”, ни “HEALTER SKELTER” так и не просочились в газеты.


Лено А. Лабианка, 

3301 Вейверли-драйв. Белый, мужчина, 44 года, 6 футов ровно, 220 фунтов, карие глаза, шатен… 


Родившийся в Лос-Анджелесе сын основателя “Стэйт хоул-сэйл гросери компани", Лено начал вникать в тонкости семейного бизнеса после учебы в Южно-Калифорнийском университете и в конце концов стал президентом “Гейтвэй маркетс”, сети магазинов на юге Калифорнии.

Насколько удалось выяснить полицейским, у Лено не было врагов. Но вскоре, впрочем, они обнаружили, что и у него также имелась своя темная сторона. Друзья и родственники говорили о нем как о тихом человеке консервативного склада и были поражены, узнав после его смерти, что Лено принадлежали девять чистокровных скаковых лошадей (самая известная из них — Леди Килдэйра), что он был азартнейшим игроком, не пропускавшим ни единого дня скачек и обычно ставившим по 500 долларов за заезд. Они также не подозревали, что на момент убийства у Лено было долгов примерно на 230 тысяч долларов.

В течение будущих недель следователи проделают замечательную работу, пробиваясь сквозь запутанный лабиринт сложных финансовых дел Лено Лабианка. Впрочем, вероятность того, что Лено мог стать жертвой акул-кредиторов, поблекла, когда выяснилось, что Розмари Лабианка сама была вполне богата, имея более чем необходимые средства для уплаты по векселям Лено.

Один из бывших деловых партнеров Лено, также итальянец, знавший о его пристрастии игрока, сказал полицейским, что, как ему кажется, убийства могли совершить мафиози. Он признал, что нет никаких улик, которыми он смог бы подкрепить свою версию; однако следователи установили, что короткий промежуток времени Лено пробыл в совете директоров банка “Голливуд”, который, по данным агентов ДПЛА и ОШЛА, предположительно стоял на “грязных деньгах”. Они не сумели доказать это, хотя несколько других членов того же совета директоров были уличены и осуждены за создание схемы получения денег под фиктивные векселя. Возможность участия мафии стала одной из многочисленных версий, которые полицейским придется тщательно проверить.

У Лено не было взысканий или арестов; Розмари однажды вызывалась в суд после нарушения правил дорожного движения, еще в 1957 году.

Жизнь Лено была застрахована на сумму в 100 тысяч, которая должна была быть распределена между Сьюзен, Фрэнком и тремя другими детьми от предыдущего брака Лено и потому не могла всерьез считаться мотивом.

Лено Лабианка умер в том же доме, где родился: они с Розмари перебрались в семейный особняк, который Лено выкупил у матери в ноябре 1968 года.

Причина смерти: множественные колотые ранения. Жертва получила двенадцать ударов ножом и четырнадцать ран, нанесенных двузубой вилкой, — итого двадцать шесть отдельных ран, шесть из которых сами по себе могли оказаться смертельными.


Розмари Лабианка, 

3301 Вейверли-драйв. Белая, женщина, 38 лет, 125 фунтов, карие глаза, шатенка… 


Вполне возможно, что и сама Розмари многого не знала о собственном детстве. Считалось, что она родилась в Мексике от родителей-американцев, затем осиротела или была отдана в приют в Аризоне. Там она оставалась на положении ребенка-сироты до достижения ею двенадцати лет, когда ее удочерила семья Хармон, забравшая девочку в Калифорнию. Своего первого мужа Розмари встретила в конце сороковых, едва выйдя из подросткового возраста и работая официанткой авторесторана “Браун дерби драйв-ин” в Лос-Фелице. Они развелись в 1958 году, и вскоре после этого, работая официанткой в “Лос-Фелицинн”, Розмари познакомилась с Лено Лабианка и вышла за него замуж.

Бывший муж Розмари подвергся допросу с использованием детектора лжи, после чего его вовлеченность в преступление была отметена. Бывшие начальники, друзья, недавние деловые знакомые не могли припомнить никого, кто питал бы к Розмари неприязнь.

По словам Рут Сивик, партнерши Розмари по “Бутик Карриаж”, она прекрасно спр


убрать рекламу




убрать рекламу



авлялась с бизнесом; не только сам магазин процветал, но Розмари еще и с умом вкладывала деньги в акции и предприятия. Насколько успешными были ее вложения, выяснилось только после соответствующих консультаций: Розмари Лабианка оставила после себя 2 миллиона 600 тысяч долларов. У Абигайль Фольгер, единственной наследницы семейного состояния из убитых на Сиэло-драйв, было менее пятой части этой суммы.

В последний раз миссис Сивик видела Розмари в пятницу, когда они вместе делали закупки товара для магазина. Розмари позвонила утром в субботу, чтобы сказать, что они с мужем собираются съездить на озеро Изабелла, и попросить Рут заглянуть к ним и покормить собак. У четы Лабианка жили три собаки, и все они заливались громким лаем, когда Рут подходила к дому около 18 часов в тот вечер. Покормив их (собачья еда была оставлена в холодильнике), миссис Сивик проверила двери — обе заперты — и ушла.

Показания миссис Сивик дали понять, что человек, протерший ручку холодильника, чтобы удалить оставшиеся отпечатки пальцев, сделал это уже после ее посещения.

Розмари Лабианка — официантка, миллионерша, жертва убийства.

Причина смерти: множественные ножевые ранения. Жертва получила сорок одну рану, шесть из которых сами по себе могли оказаться смертельными.


Все (кроме одной) раны Лено Лабианка пришлись на переднюю часть тела; тридцать шесть из сорока одной ран, нанесенных Розмари Лабианка, пришлись на спину и ягодицы. У Лено не было ран, полученных в попытке защититься, — видимо, руки жертвы были связаны до того, как его ударили ножом. У Розмари была одна такая рана — на левой скуле. Эта рана и нож, найденный в горле Лено, дали возможность предположить, что наволочки надели на головы жертвам уже позднее; возможно, уже после того, как те скончались.

Наволочки принадлежали самим Лабианка и были сняты с подушек на их собственной постели.

Нож, оставленный убийцей(цами) в горле Лено, также принадлежал им; хотя он и относился к другому кухонному набору, чем двузубая вилка, его форма совпала с остальными ножами в шкафчике на кухне. Размеры лезвия: длина — 4 7/8 дюйма; толщина — чуть менее дюйма; ширина в наиболее узкой точке — 3/8 дюйма.

Следователи по “делу Лабианка” позднее отметят в отчете: “Нож, извлеченный из его горла, по-видимому, послужил орудием, использованным в обоих убийствах”.


Это, разумеется, лишь предположение, поскольку доктор Кацу-яма отчего-то не последовал примеру своего начальника, доктора Ногучи, руководившего вскрытиями жертв по “делу Тейт”, и не измерил размеров нанесенных жертвам ран. Впрочем, приписанные к делу следователи и не просили его произвести эти замеры.

Между тем число возможных версий происшедшего значительно возросло, поскольку следователи не знали точно, каким орудием нанесены раны. Единственное орудие предполагает действия убийцы-одиночки. То, что использованное им орудие находилось в самом доме, подсказывает, что убийца, по всей вероятности, явился невооруженным, и решение убить хозяев возникло уже после его прихода. Что, в свою очередь, подразумевает: 1) убийца явился в дом для ограбления или для совершения какого-либо другого преступления, но был застигнут вернувшимися Лабианка; 2) жертвы были знакомы с убийцей и достаточно доверяли ему, чтобы впустить в дом около двух часов ночи.

Одно маленькое предположение — но сколько же проблем оно вызовет потом!

Как и рассчитанное экспертом время смерти.

По просьбе следователей Кацуяма предположил, что смерть обоих наступила в 15 часов в субботу. Когда в распоряжении следствия появились свидетельства, противоречащие этому предположению, следователи вновь встретились с Кацуямой и попросили его подумать как следует. Тогда доктор Кацуяма решил, что Лено Лабианка умер где-то в промежутке между 12:30 и 20:30 в воскресенье, а Розмари умерла примерно на час ранее. Впрочем, предупредил следователей доктор Кацуяма, на время предположительной смерти могли оказать влияние многочисленные факторы — температура в доме, например.

Все это прозвучало настолько неопределенно, что следователи решили попросту игнорировать выводы медика. От Фрэнка Стратерса они уже знали, что Лено был человеком привычки. Ежевечерне он покупал газету и затем прочитывал перед сном, всегда начиная со спортивного раздела. Именно на этой странице раскрыта газета на кофейном столике, очки для чтения Лено лежали тут же. Исходя из этой и некоторых других улик (на Лено была пижама, в постель супруги, видимо, не ложились и т. д.), они заключили, что убийства, вероятно, произошли не позднее чем через час после того, как Лабианка отъехали от газетного прилавка Фокианоса, — где-то между 2 и 3 часами ночи.


В понедельник полиция уже свела сходство обоих преступлений к минимуму. Инспектор К. Дж. Маккоули заявил репортерам: “Я лично не вижу никакой связи между этим убийством и предыдущими. Слишком уж они разнесены в пространстве. Я просто не вижу тут никакой связи”. Сержант Брис Хоучин отметил: “Некоторое сходство есть, но мы пока не знаем, сделано ли это одним человеком или же разными”.

Было и еще несколько причин для того, чтобы сбросить со счетов сходство. Одной из них послужило отсутствие очевидной связи между жертвами; другой — расстояние между домами, в которых совершены убийства. Еще одна, не менее важная причина, определяющая мотив: в доме 10050 по Сиэло-драйв были найдены наркотики; в доме же 3301 по Вейверли-драйв — нет.

И еще одна — возможно, самая веская из всех. Еще до того, как Гарретсон был отпущен на свободу, следователи по “делу Тейт” напали на след даже не одного, а сразу нескольких весьма перспективных подозреваемых.


12–15 августа 1969 года 


От Уильяма Теннанта, делового менеджера Романа Полански, следователи ДПЛА узнали, что в середине марта чета Полански устраивала большую вечеринку на Сиэло, куда пришло более сотни гостей. Как и на всяком крупном голливудском собрании, туда попали и не приглашенные, и среди них +Херб Уилсон, +Ларри Мэдиган и + Джеффри Пикетт, известный также как Пик[63]. Все трое, в возрасте до тридцати лет, имели репутацию торговцев наркотиками. Во время вечеринки Уилсон, очевидно, каким-то образом перешел дорогу Теннанту, и во вспыхнувшей вслед за этим ссоре Мэдиган и Пикетт приняли сторону Уилсона. Взбешенный Роман Полански приказал вышвырнуть всех троих за ворота.

Это был лишь мелкий инцидент, сам по себе едва ли способный послужить причиной пяти зверских убийств, но Теннант слышал и кое-что еще: Пик как-то угрожал расправой Фрайковски. Этой информацией с ним поделился приятель Войтека, Витольд Кас-жановски — художник, известный как Витольд К.

Не забывая о сходстве между кличкой Пикетта — Pic — и кровавыми буквами “PIG” на парадной двери дома 10050 по Сиэло-драйв, следователи сняли с Витольда К. показания. От него они узнали, что после отъезда четы Полански в Европу Уилсон, Пикетт, Мэдиган и четвертый, +Джерольд Джонс, частенько наносили визиты в дом на Сиэло. Уилсон и Мэдиган, по словам Витольда, снабжали Войтека и Гибби большей частью употребляемых ими наркотиков — включая и МДА, принятым обоими незадолго до смерти. Что же до Джеффри Пикетта, то после того, как Гибби и Войтек перебрались на Сиэло-драйв, он въехал в их дом на Вудсток-роуд. Витольд тоже жил там, и однажды во время спора Пикетт пытался задушить художника. Узнав об этом, Войтек велел Пикетту убираться вон. В ярости Пик поклялся: “Я их всех поубиваю, и Войтек будет первым”.

Несколько других лиц также посчитали, что кто-то из четверых может быть вовлечен в произошедшее, и поделились своими подозрениями с полицией. Джон и Мишель Филлипсы, бывшие участники музыкальной группы “The Mamas and the Papas”, дружившие с четырьмя из жертв, заявили, что Уилсон однажды угрожал Войтеку пистолетом. Ряд других жителей Стрип добавили к этому еще кое-что: Уилсон частенько бахвалился, что он якобы наемный убийца; Джонс профессионально метал ножи и всегда имел при себе хотя бы один; Мэдиган был “кэндименом” (постоянным поставщиком кокаина) Себринга.

Более убежденные, чем прежде, что убийства в доме по Сиэло-драйв произошли в ходе спора о цене или после совместного приема наркотиков, следователи ДПЛА взялись за поиски Уилсона, Мэдигана, Пикетта и Джонса.


Долгие десять лет Шарон Тейт стремилась к настоящему успеху. И он пришел, всего три дня спустя после ее гибели. Во вторник, 12 августа, ее имя перешло с газетных заголовков на киноафиши. “Долина кукол” была вновь запущена в национальный прокат и пошла в более чем дюжине кинотеатров в одном только Лос-Анджелесе. За этой картиной вскоре последовали “Неустрашимые убийцы вампиров" и другие фильмы с участием актрисы — единственной разницей было то, что имя Шарон теперь указывали первым. Она стала наконец звездой.


В тот же день представитель полиции заявил репортерам, что отсутствие связи между убийствами Тейт и Лабианка является официальной точкой зрения. “Лос-Анджелес таймс”, кроме того, писала: “Несколько офицеров уточнили, что они лично не склонны воспринимать позднейшие два преступления как дело рук убийцы — подражателя”.

С самого начала два следствия развивались параллельно, и к каждому делу были приписаны разные следователи. Они собирались продолжать работу в том же духе: каждая группа будет разматывать свои ниточки, исследовать собственные улики, допрашивать собственных подозреваемых.

У двух следственных групп было, однако, и нечто общее, хоть оно и расширяло разделявшую их пропасть. Обе действовали, исходя из обычной предпосылки: почти в 90 % всех убийств жертва хорошо знакома с убийцей. В обоих случаях следствие фокусировалось теперь на связях и знакомствах жертв.

Проверяя слухи об участии мафии, следователи по “делу Лабианка” опросили каждого из известных деловых партнеров Лено. Все эти люди сомневались, что убийства совершены по приказу мафии. Один из опрошенных сказал следователям: если бы мафия несла за них ответственность, он “наверняка знал бы об этом”. То было тщательное расследование, и следователи даже проверили, не финансируется ли мафией та компания в Сан-Диего, где во время своего отпуска в 1968 году Лено приобрел катер; выяснилось, что нет, хотя многие другие предприятия, существующие в районе Мишн-Бэй, по слухам, содержатся на “деньги еврейской мафии”.

Они даже задали тот же вопрос матери Лено, чтобы услышать в ответ: “Он был славным мальчиком. И никогда не принадлежал ни к какому тайному обществу”.


Исключение возможной связи с мафией, впрочем, не оставило следователей по “делу Лабианка” без единого подозреваемого. Расспрашивая соседей, они выяснили, что дом к востоку, 3267 по Вейверли-драйв, стоит пустым вот уже несколько месяцев. До этого здесь собирались хиппи. Полицейских хиппи не интересовали, но зато другой прежний съемщик, некто +Фред Гарднер, заинтересовал, да еще как.

Из личного дела Гарднера и из бесед с коллегами выяснилось, что молодой адвокат “в прошлом испытывал трудности с психическим здоровьем и, по его словам, порой временно отключается и не может нести ответственность за собственные поступки…”. Во время спора с отцом он “схватил нож с кухонного стола и погнался за отцом с угрозами убить его…". В сентябре 1968 года, всего после двух месяцев брака, “без всякой очевидной причины [он] жестоко избил жену, затем вынул нож из кухонного шкафа и пытался убить ее. Она отбила несколько ударов, после чего сумела сбежать от мужа и позвонить в полицию”. Арестованный за попытку убийства, Гарднер подвергся осмотру назначенным судом психиатром, который счел, что тот страдает “неконтролируемыми выплесками агрессивности маниакального характера”. Вопреки этому, предъявленное Гарднеру обвинение говорило уже не о попытке убийства, а о “словесном оскорблении и угрозе физическим насилием”. Фред получил условный срок и вернулся к адвокатской практике.

С тех пор Гарднер не раз бывал арестован из-за алкогольного или наркотического опьянения. Вслед за последним арестом (после подделки рецепта) он был отпущен на свободу под выкуп в 900 долларов и немедленно исчез. 1 августа, за девять дней до убийства четы Лабианка, Гарднер был официально объявлен в розыск. И теперь, как считала полиция, находился в Нью-Йорке.

Когда офицеры говорили с бывшей женой Гарднера, та вспомнила не менее семи отдельных случаев, когда Фред наносил визиты в дом Лабианка, всякий раз возвращаясь с деньгами либо виски. Когда она спросила мужа, что это значит, тот ответил что-то вроде: “Все о’кей. Я их отлично знаю, так что лучше пусть подкармливают меня, а не то…”

Не попытался ли Гарднер, с его-то пристрастием к кухонным ножам, вновь посетить бывших соседей — и на сей раз получил отказ? Офицеры связались с нью-йоркским агентом ФБР, чтобы попытаться установить местонахождение Гарднера.


Возлюбленная жена Романа 

Шарон Тейт-Полански 

1943–1969 

Пол Ричард Полански, их малыш 


В среду состоялись похороны. Более 150 человек пришли отдать последний долг Шарон Тейт на кладбище Святого Креста. Среди пришедших были Кирк Дуглас[64], Уоррен Битти[65], Стив Мак-Куин, Джеймс Кобурн[66], Ли Марвин[67], Юл Бриннер[68], Питер Селлерс[69], Джон и Мишель Филлипсы. Сопровождаемый врачом Роман Полански не снимал солнцезащитных очков и не смог сдержать слез во время церемонии прощания — так же как родители Шарон и две ее младшие сестры, Патриция и Дебора.

Многие из бывших там, включая Полански, позже присоединились к скорбящим на похоронах Джея Себринга в Форест-Лауне. Среди пришедших знаменитостей были Пол Ньюман, Генри и Питер Фонда[70], Алекс Корд[71] и Джордж Гамильтон[72] — бывшие клиенты Себринга.

Куда меньше народу и фотовспышек сопровождало шестерых одноклассников, несших гроб с телом Стивена Парента — через весь город от маленькой церкви в Эль-Монте, где проводилась поминальная служба.

Абигайль Фольгер была похоронена неподалеку от мест, где росла, — на полуострове Сан-Франциско в Южной Калифорнии, вслед за мессой в церкви Богоматери при Дороге, выстроенной ее предками.

Тело Фрайковски оставалось в Лос-Анджелесе, пока польские родственники Войтека не выполнили все формальности для его возвращения на родину.

Пока тела предавались земле, полицейские офицеры пытались воссоздать жизни погибших — и в особенности тот последний день.


Пятница, 8 августа. 


Около 8:00 миссис Чепмен прибыла на Сиэло. Она вымыла оставшуюся с вечера посуду и продолжала заниматься обычной работой по хозяйству.

Около 8:30 появился Фрэнк Гуэрреро, чтобы покрасить будущую детскую — комнату в северном конце основного здания. Прежде чем начать, Гуэрреро снял с окон ставни.

В 11:00 раздался звонок. Из Лондона звонил Роман Полански. Миссис Чепмен слышала, как Шарон отвечала мужу; она опасалась, что Роман не сможет вернуться вовремя, чтобы поспеть к своему дню рождения, 18 августа. Очевидно, он успокоил ее, сказав, что планы не изменились и он вернется 12 числа, как и намечалось, — Шарон рассказала об этом миссис Чепмен. Шарон сообщила Роману, что записала его на курсы будущих отцов.

Шарон звонили еще несколько раз; один из звонков касался судьбы соседского котенка, забравшегося на территорию усадьбы, — Шарон как раз кормила его из пипетки. Когда выехал Терри Мельчер, после него осталось немало кошек, и Шарон обещала присматривать за ними. С той поры их количество увеличилось, и Шарон приходилось кормить все двадцать шесть, не считая двух собак — своей и Абигайль.

Большую часть дня Шарон была одета в бикини. По словам миссис Чепмен, так она обычно и ходила по дому в жаркую погоду.

Вскоре после полудня миссис Чепмен, заметившая на передней двери следы собачьих лап и брызги, тщательно вымыла всю внешнюю сторону водой с уксусом. Небольшая деталь, которая позже приобретет чрезвычайную важность.

Стивен Парент съел ленч в своем доме в Эль-Монте. Прежде чем возвратиться на работу, в фирму, поставлявшую водопроводное оборудование, он попросил мать отложить для него комплект чистой одежды, чтобы вечером он смог быстро переодеться перед тем, как отправиться на вторую работу, в магазин стереоаппаратуры.

Примерно в 12:30 две подруги Шарон — Джоанна Петтет (жена Алекса Корда) [73] и Барбара Льюис — приехали в дом на Сиэло-драйв на ленч. Миссис Чепмен подавала на стол. Шедшие за ленчем разговоры не имели большого значения, вспомнят позднее женщины, в основном говорили о скором рождении ребенка.

Около 13:00 позвонила Сэнди Теннант. Как упоминалось ранее, Шарон сказала ей, что не планирует вечеринку, но тем не менее пригласила Сэнди заглянуть; это приглашение Сэнди отклонила.

(Если верить ходившим впоследствии слухам, в ту ночь едва ли не пол-Голливуда получило приглашения прибыть в дом 10050 по Сиэло-драйв, но в последнюю минуту все эти люди передумали ехать. По словам Винифред Чепмен, Сэнди Теннант, Дебби Тейт и других, близко знавших Шарон, никакой вечеринки не было и не планировалось. Но офицеры ДПЛА, похоже, потратили сотни человеко-часов, пытаясь найти кого-либо, кто все же побывал на этом воображаемом мероприятии.)

Закончив с первым слоем покраски, Гуэрреро покинул территорию усадьбы около 13:30. Он не поставил на место ставни, поскольку намеревался вернуться в понедельник и покрыть стены комнаты еще одним, последним слоем. Позже полиция заключит, что убийца (цы) либо не заметили снятых ставен, либо побоялись влезать в только что окрашенное помещение.

Около 14:00 Абигайль приобрела велосипед в магазинчике на бульваре Санта-Моника и договорилась, чтобы покупку доставили тем же вечером. Примерно в то же время Дэвид Мартинес, один из двух садовников Альтобелли, появился на территории усадьбы и сразу же принялся за работу. Войтек и Абигайль прибыли вскоре после него, чтобы присоединиться к Шарон и ее гостям за поздним ленчем.

Второй садовник, Том Варгас, появился около 15:00. Когда он входил в ворота, Абигайль как раз выезжала на принадлежавшем ей “камаро”. Пятью минутами позднее Войтек также покинул усадьбу в своем “файерберде”.

Джоанна Петтет и Барбара Льюис удалились около 15:30.

Где-то в то же время Амос Расселл, дворецкий Себринга, подал кофе в постель Джею и его нынешней подружке[74]. Примерно в 15:45 Джей позвонил Шарон — очевидно, чтобы сообщить о своем прибытии немного ранее намеченного. Позже он позвонил секретарю (получил оставленные для него сообщения) и Джону Маддену, с которым обговорил его визит в салон Сан-Франциско на следующий день. Себринг не упоминал о планах на вечер, но признался Маддену, что провел день, работая над логотипом новых магазинов для привилегированных клиентов.

Как раз после звонка Себринга миссис Чепмен сказала Шарон, что закончила работу на сегодня и отправится домой. Поскольку в городе было очень жарко, Шарон предложила экономке остаться и переночевать в доме. Миссис Чепмен отказалась — и это, бесспорно, стало наиболее важным решением всей ее жизни.

Дэвид Мартинес как раз собирался уезжать и подбросил миссис Чепмен до автобусной остановки. Не успевший закончить работу Варгас оставался. Подстригая кусты у дома, он заметил спящую Шарон на кровати в ее комнате. Когда появился посыльный от “Эйр диспетч компани” с двумя синими посылками-тубусами, Варгас не захотел беспокоить миссис Полански и сам расписался в их получении. Точное время — 16:30 — помечено на квитанции. В посылках была одежда Шарон, присланная Романом из Лондона.

Как обычно, в 16:30 Абигайль побывала на приеме у доктора Фликера.

Прежде чем уйти (примерно в 16:45), Варгас сходил к гостевому домику спросить, не сможет ли Гарретсон полить газон на выходных, раз уж установилась настолько сухая и жаркая погода.

На другом конце города, в Эль-Монте, Стивен Парент вернулся домой, переоделся, помахал матери рукой и отправился на свою вторую работу.

Между 17:30 и 18:00 миссис Кэй выезжала с ведшей к ее дому (9845 по Истон-драйв) дорожки, когда встретила Себринга, спешившего мимо в “порше". Вопреки обыкновению, Джей не помахал миссис Кэй — оттого, возможно, что ее машина перекрыла дорогу.

Где-то между 18:00 и 18:30 тринадцатилетняя сестра Шарон, Дебби, позвонила спросить, нельзя ли ей с несколькими подругами зайти вечером в гости. Шарон, быстро устававшая из-за беременности, предложила сделать это как-нибудь в другой раз.

Между 19:30 и 20:00 Деннис Харст прибыл по адресу: Сиэло-драйв, 10050, чтобы доставить велосипед, купленный Абигайль в принадлежащем его отцу магазине. Дверь отпер Себринг (которого Харст позже узнает по фотографии). Харст не видел никого больше и не заметил ничего подозрительного.

Между 21:45 и 22:00 Джон Делгаудио, менеджер ресторана “Эль Койот” на бульваре Беверли, заметил имя Себринга в списке лиц, ожидавшихся на ужин; всего четверо. Сам Делгаудио не видел Себринга или сопровождавших его — возможно, потому, что они как раз в это время вышли. Официантка Кэти Палмер, подававшая этим четверым, вспомнила, что они провели пятнад-цать-двадцать минут в баре, ожидая, пока не освободится столик, и вышли, закончив ужин, примерно в 21:45 или в 22:00. Она, к сожалению, не смогла узнать Себринга, Тейт, Фрайковски или Фольгер на показанных ей фотографиях.

Если Абигайль была с ними, то все четверо покинули ресторан до 22 часов, поскольку примерно в это время ее мать набрала номер дома на Сиэло и говорила с дочерью. Та подтвердила, что намерена лететь в Сан-Франциско десятичасовым рейсом “Юнай-тед” на следующее утро. Миссис Фольгер сказала полицейским, что во время разговора “Абигайль не опасалась за свою жизнь и совсем не нервничала”.

Многие уверяли, что той ночью видели Шарон и (или) Джея в “Кэнди стор”, “Фэктори”, “Дейзи” или в каких-то других клубах. Ни одно из их показаний не подтвердилось. Несколько человек заявили, что говорили по телефону с кем-то из жертв между 22:00 и полуночью. Отвечая на вопросы, они внезапно меняли показания или пересказывали беседу в такой манере, что полицейские заключили, что те не уверены в своих словах или же просто лгут.

Около 23:0 °Cтив Парент остановился у рынка “Дэйлз” в Эль-Монте и спросил у своего приятеля, Джона Лефебьюра, не хочет ли тот прокатиться. Парент ухаживал за Джин, младшей сестрой Джона. В любом случае, Джон предложил отложить поездку на будущий вечер.

Примерно 45 минут спустя Стив Парент прибыл на Сиэло-драйв, надеясь продать Уильяму Гарретсону часы со встроенным приемником. Парент покинул гостевой домик около 00:15. И дошел до своего “рамблера”, не дальше.


Полицейские также опросили многих других девиц, которые, по слухам, были с Джеем Себрингом 8 августа.

Бывшая подружка Себринга, которая предположительно была с ним 8.08.1969 (отрицает), в последний раз спала с ним 7.05.1969. Отвечает искренне; знает о том, что Себринг пользовался контрацептивами; сама ими не пользуется…

“.. часто встречалась с ним на протяжении трех месяцев… ничего не знает о его постельных странностях… ”

“…должна была поехать той ночью на вечеринку, проводившуюся на Сиэло-драйв, но вместо этого пошла в кино…”

Не такая уж простая задача, если учесть количество девушек, с которыми встречался стилист причесок, — но никто из следователей ни разу не пожаловался. Не каждый день им доводилось беседовать с начинающими актрисами, моделями, натурщицей с разворота “Плейбоя”, даже с танцовщицей из отеля “Звездная пыль” в Лас-Вегасе.


То, с каким трудом полиции удавалось найти нужных людей, может послужить барометром страха. Внезапно выехать в неизвестном направлении через пару дней после убийства в обычных условиях показалось бы подозрительным. Но не в этот раз. Из типичного рапорта: “На вопрос, почему она покинула город вскоре после убийств, отвечала, что не знает точно, как и все прочие в Голливуде, она просто была испугана…”


16–30 августа 1969 года 


Полиция объявила газетчикам, что “новых продвижений” в деле нет, но кое-что все же установить удалось — хотя до поры и держалось в тайне. Проверив три кусочка рукояти пистолета на следы крови, сержант Джо Гранадо передал их сержанту Уильяму Ли из отделения огнестрельного оружия и взрывчатых веществ ОНЭ. Ли даже не стал сверяться со справочниками; одного взгляда ему оказалось достаточно, чтобы точно определить: рукоять принадлежала пистолету марки “хай-стандард”. Уильям позвонил Эду Ломаксу, менеджеру производства компании, владевшей этой маркой, и договорился встретиться с ним в стенах Полицейской академии. Ломакс также был скор в своем суждении.

“Только у одного пистолета такая рукоять, — подтвердил он. — Это “хай-стандард” 22-го калибра, револьвер “лонгхорн”.

Широко известное как “особый бантлайн” (по паре револьверов, описанных автором вестернов Недом Бантлайном), это оружие имеет следующие параметры: заряд на 9 выстрелов, длина ствола 9 1/2 дюймов, общая длина 15 дюймов, рукоять орехового дерева, отделка голубой сталью, вес 35 унций, стандартная цена в рознице — 69 долларов 95 центов. Этот, по выражению Ломакса, “в общем, уникальный револьвер”, был впервые выпущен в апреле 1967 года; всего револьверов с именно такой рукоятью сделано 2700 штук.

Ли получил у Ломакса список магазинов, где револьвер продавался, и фотографию образца; ДПЛА начал готовить памятку, которую следователи намеревались разослать во все полицейские участки Соединенных Штатов и Канады.

Спустя несколько дней после встречи Ли и Ломакса криминалист ОНЭ Девэйн Вольфер отправился на Сиэло-драйв, чтобы попытаться подтвердить (или опровергнуть) заявление Гарретсона о том, что он не слышал ни криков, ни выстрелов.

Используя прибор для измерения уровня шума и револьвер 22-го калибра и по возможности максимально близко следуя обстоятельствам той ночи, Вольфер с ассистентом доказали, что:

1) если Гарретсон действительно находился в гостевом домике, то он никак не мог слышать выстрелов, убивших Стивена Парента;

2) при включенном проигрывателе, с ручкой громкости, установленной на делениях 4 и 5[75], он не мог слышать ни крики, ни выстрелы, доносящиеся из главного здания или с газона перед ним. Иначе говоря, испытания подтвердили рассказ Гарретсона о том, что в ту ночь он не слышал никаких выстрелов.

И все же, в противовес научно обоснованному заключению Вольфера, некоторые в ДПЛА продолжали считать, что Гарретсон должен был слышать хоть что-то. Получалось, молодой смотритель был настолько удобен в качестве подозреваемого, что полицейские не торопились признать его невиновным. В общем отчете, составленном в конце августа, следователи по делу 1еит отмечали: “По мнению офицеров следствия и научным выводам ОНЭ, представляется маловероятным, чтобы Гарретсон не подозревал о криках, выстрелах и прочем шуме, которыми сопровождались убийства, совершенные в непосредственной близи от него. Эта точка зрения, однако, не способна безоговорочно опровергнуть заявление Гарретсона, что он якобы ничего не слышал и не видел, как и не подозревал о событиях, связанных с указанными преступлениями”.


После полудня в субботу, 16 августа, следователи ДПЛА несколько часов беседовали с Романом Полански. На следующий день он вернулся в дом 10050 по Сиэло-драйв — впервые после убийств. Его сопровождали сотрудник журнала “Лайф” (фотограф и журналист в одном лице) и Питер Харкос, прославленный специалист в вопросах эзотерики, нанятый друзьями Джея Себринга, чтобы попробовать “прочесть” разыгравшуюся в доме сцену.

Когда Полански показал документы и проехал в ворота, усадьбу все еще охраняли сотрудники ДПЛА; при виде их он горько усмехнулся, сказав Томасу Томпсону (своему давнему знакомому, репортеру “Лайф”): “Должно быть, это самое знаменитое любовное гнездышко в мире”. Томпсон спросил, давно ли здесь остановились Гибби и Войтек. “Наверное, слишком давно”, — был ответ.

Голубая простыня, ранее покрывавшая безжизненное тело Абигайль Фольгер, все еще валялась на траве. Кровавая надпись на двери поблекла, но три буквы по-прежнему ясно читались. Беспорядок внутри, кажется, заставил Романа ненадолго замереть (как и большие темные пятна у входа; у дивана в гостиной — даже больше, чем там). Затем Полански, по словам одного из присутствовавших офицеров, поднялся на антресоль по лесенке, нашел возвращенную на место сотрудниками ДПЛА видеозапись и опустил ее в карман. Спустившись, он принялся ходить из комнаты в комнату, тут и там касаясь каких-то предметов, словно бы стараясь вернуть прошлое. Подушки, как и в то утро, лежали в центре хозяйской кровати. Так они лежали всякий раз, когда ему приходилось уезжать, сказал Полански Томпсону и добавил просто: “Она обнимала их вместо меня”. Он долго простоял, глядя на колыбель, где (в ожидании, пока та не понадобится) Шарон держала детские вещи.

Фотограф “Лайфа” сделал несколько снимков “поляроидом”, проверяя освещение, углы, раскадровку. Обычно их выбрасывают после того, как фотограф приступает к съемке профессиональной камерой, но Харкос спросил, нельзя ли ему забрать несколько штук себе, поскольку они могут добавить яркости его “впечатлениям”, — и получил их. Жест доброй воли, о котором очень скоро пожалеют и сам фотограф, и журнал “Лайф”.

Глядя на когда-то знакомые предметы, вдруг приобретшие пугающее значение, Полански вновь и вновь задавал вопрос: “Почему?” Он постоял на газоне у парадной двери, столь же потерянный и смущенный с виду, как если бы забрел в декорации одного из своих фильмов, подвергшиеся странной и беспо


убрать рекламу




убрать рекламу



воротной трансформации.

Позже Харкос заявил прессе: “Шарон Тейт убили трое человек, не считая еще четверых… и я знаю, кто они такие. Я назвал полицейским их имена и предупредил, что всех их следует арестовать как можно скорее. Иначе они убьют вновь”. Убийцами, добавил он, были друзья Шарон Тейт, превратившиеся в “обезумевших маньяков” после приема огромных доз ЛСД. Цитируя Харкоса, газеты писали, что убийства произошли в ходе ритуала черной магии, известного как “гуна-гуна” и застигшего жертвы врасплох.

Если Харкос и назвал троих убийц офицерам ДПЛА, никто не потрудился записать их имена. Вопреки основанному на беллетристике устоявшемуся мнению, слуги закона имеют обыкновение вежливо выслушивать подобную “информацию”, с тем чтобы напрочь забыть ее. Поскольку подобными сведениями нельзя воспользоваться в суде, они для полиции совершенно бесполезны.

Не меньший скептицизм к высказываниям Харкоса проявил и Роман Полански. На протяжении нескольких дней он то и дело будет возвращаться в дом, словно бы в поисках ответа, который никто другой не мог ему предоставить.


В то воскресенье блок местных новостей “Лос-Анджелес таймс” демонстрировал интересное соседство двух совершенно, казалось бы, разных материалов.

“Большие новости” об убийствах на Сиэло-драйв занимали верхнюю часть страницы, над которой доминировал заголовок: “АНАТОМИЯ УБИЙСТВ В ГОЛЛИВУДЕ”.

Под этим материалом теснилась история поменьше, на одну колонку. Заголовок гласил: “СОСТОЯЛИСЬ ПОХОРОНЫ СЕМЕЙНОИ ЧЕТЫ ЛАБИАНКА, ЖЕРТВ НЕИЗВЕСТНОГО УБИЙЦЫ.

Слева от материала о “деле Тейт” и как раз над схемой расположения построек усадьбы на Сиэло расположился коротенький, совершенно не связанный с остальными материал, выбранный вроде бы оттого, что он был достаточно мал для заполнения оставшегося пространства. Назывался он “ПОЛИЦЕЙСКИЙ РЕЙД НА РАНЧО. АРЕСТОВАНЫ 26 ПОДОЗРЕВАЕМЫХ В УГОНЕ АВТОМОБИЛЕЙ”, за чем, собственно, шла сама заметка: “Двадцать шесть человек, жившие на ферме в Чатсворте (заброшенные декорации для съемок вестернов), арестованы в субботу на рассвете в ходе рейда, проведенного помощниками шерифа. Все они подозреваются в сговоре с целью сокрытия производимых ими краж автомобилей”.

По словам помощников шерифа, группа занималась угонами “фольксвагенов”, с тем чтобы превращать их в вездеходы-пустынники. Статья, не называвшая имен задержанных, сообщала тем не менее о конфискации целого оружейного арсенала, заключая: “Владелец ранчо — Джордж Спан, совершенно слепой полу-инвалид восьмидесяти лет. Его ранчо расположено в холмах Сими, 12000 по Санта-Сюзанна Пасс-роуд. Как сообщают, Спан проживает один в своем доме на ранчо. Очевидно, он знал о том, что в декорациях поселились какие-то люди, но не подозревал о роде их занятий и не выходил из дому, опасаясь этих незваных гостей”.

То был лишь мелкий репортаж, не получивший даже продолжения, когда несколькими днями спустя все задержанные были отпущены на свободу: выяснилось, что арест произведен по просроченному ордеру.


Получив рапорт, что Уилсон, Мэдиган, Пикетт и Джонс находятся в Канаде, ДПЛА выслал официальный запрос в Королевскую конную полицию на поиск всех четверых; там его разослали по участкам — и через считанные часы все агентства новостей Соединенных Штатов уже трубили о “прорыве в деле Тейт”.

Хотя следователи ДПЛА и уверяли, что указанные четверо ни в чем не обвиняются и разыскиваются лишь для дачи показаний, оставалось впечатление, будто аресты уже близки. В полицию начали звонить; среди звонивших были Мэдиган и Джонс.

Джонс находился на Ямайке и согласился сразу же вылететь в Штаты, если полицейские захотят поговорить с ним. Те признались, что такое желание у них имеется. Мэдиган явился в Центр Паркера в сопровождении своего адвоката. Он выразил готовность помочь следствию и ответить на все вопросы, если те не будут относиться к приему им наркотиков или их продаже. Мэдиган признал, что дважды навещал Фрайковски в доме на Сиэло-драйв в течение предшествовавшей убийствам недели — так что отпечатки его пальцев могли остаться на месте преступления. В ночь, когда произошли убийства, по словам Мэдигана, он был на вечеринке, которую устроила его соседка снизу, стюардесса. Он ушел где-то между 02:00 и 03:00. Позднее это подтвердили следователи, которые также сверили отпечатки пальцев Мэдигана с найденными в доме на Сиэло — без успеха.

Мэдиган подвергся допросу с использованием детектора лжи и благополучно прошел его — как и Джонс, вернувшийся с Ямайки. Джонс заявил, что они с Уилсоном не отлучались с острова с 12 июля по 17 августа, когда он сам вылетел в Лос-Анджелес, а Уилсон — в Торонто. Отвечая на вопрос, чем они занимались на Ямайке, он ответил: “Снимали фильм о марихуане”. Алиби Джонса, разумеется, следовало проверить, но после допроса на детекторе и безуспешного сличения его отпечатков Джонс просто перестал быть “перспективным подозреваемым”, что оставляло в списке таковых лишь Херба Уилсона и Джеффри Пикетта по кличке Пик. Следователи ДПЛА уже знали точно, где находятся оба.


В прессе всю историю раздули до неузнаваемости. Спорить не приходится. Как позже скажет Стивен Робертс, начальник лос-анджелесского бюро “Нью-Йорк таймс”, “все репортажи имели общую канву: жертвы каким-то образом навлекли на себя эти убийства. Общее настроение выражалось эпиграммой: “Дико живешь — дико помрешь”.

Из разрозненных деталей — пристрастия к ужасам Романа Полански, слухов о сексуальных играх Себринга, присутствия среди убитых мисс Тейт и ее бывшего любовника, отсутствия мужа, принципа вседозволенности, которым был пропитан имидж голливудской богемы, наркотиков и внезапного молчания полиции — можно было соорудить сценарий практически на любой вкус. И соорудили. Шарон Тейт называли как угодно, от “королевы ночных оргий Голливуда” до “ведьмы-любительницы, умудренной в сатанинских ритуалах”. Не пощадили и самого Полански. В одной и той же газете читатель мог наткнуться на колонку, описывавшую убитого горем режиссера, не способного говорить от скорби, тогда как вторая, по соседству, описывала его развлечения в ночных клубах с целым “кордебалетом” стюардесс некоей авиакомпании. Сразу несколько изданий если и не обвиняли лично Полански в случившемся, то прозрачно намекали: он должен знать людей, совершивших преступление.


Из новостного недельного обзора:

“Тело Шарон найдено обнаженным, а не в бикини, как сообщалось вначале… На Себринге лишь разорванные остатки трусов… Брюки Фрайковски были спущены до лодыжек… На телах Себринга и Тейт вырезаны кресты… Одна из грудей мисс Тейт отсечена, по-видимому, в результате случайного удара ножом… Тело Себринга имело следы нанесенных ему сексуальных увечий…” Остальное не более правдиво: “Нигде не обнаружены отпечатки пальцев… ни в одном из пяти тел не найдены следы приема наркотических средств…” И так далее.

Хоть все это и звучит как писания былого журнала “Конфиденшиал", статья появилась не где-нибудь, а в "Тайм, — и ее автору явно пришлось долго оправдываться, когда издатели узнали о порожденных его фантазией “украшательствах”.

Рассерженный “потоком гнусностей”, 19 августа Роман Полански созвал пресс-конференцию, где заклеймил позором репортеров, которые “в целях личного обогащения” публиковали “ужасные вещи о моей жене”. Никакого разрыва между ними не было, настаивал он; никаких наркотиков; никаких оргий. Его жена была красавицей и замечательным человеком", и "последние несколько лет, что я провел рядом с ней, были единственным временем подлинного счастья во всей моей жизни…"


Снятие показаний с Полански с применением детектора лжи проводилось лейтенантом Эрлом Димером в Центре Паркера.

В.: “Ничего, если я буду называть вас Романом? Меня зовут Эрл”.

О.: “Конечно… Я вам совру разок-другой, и потом скажу, ладно?”

В.: “Ну… хорошо…”

Димер спросил у Романа, как тот впервые встретился с женой.

Полански вздохнул и заговорил, поначалу медленно:

“Я впервые увидел Шарон четыре года назад на какой-то из вечеринок, которые закатывал этот кошмарный голливудский продюсер, Марти Рансохофф. Тот парень, что делал “Миллиардеров с Беверли-Хиллз” и остальное дерьмо в том же духе. Но он заманил меня туда своими разговорами об искусстве, и я подписал контракт, чтобы вместе с ним снимать тот фильм, знаете, пародию про вампиров.

И на вечеринке мы познакомились с Шарон. В то время она снималась в Лондоне в другом его фильме. Жила в Лондоне совершенно одна. Рансохофф сказал мне: “Погоди, я познакомлю тебя с нашей ведущей актрисой, Шарон Тейт!”

Она показалась мне хорошенькой, но в то время я не был очень уж впечатлен. Но затем я увидел ее второй раз и пригласил пройтись. Мы много говорили, знаете ли. Вот тогда-то у меня по-настоящему закружилась голова. Мне было нужно быстренько трахнуться и продолжать жить. У меня был ужасный брак, понимаете? Еще давно. Ну, не все было так плохо, кое-что просто замечательно, но жена бросила меня, и я чувствовал себя великолепно, потому что я нравлюсь женщинам, а мне нравится трахаться. Мерзавец, правда?

Так вот, я встречался с ней еще несколько раз. И уже знал, что у нее был свой парень, Джей. Затем [Рансохофф] захотел, чтобы я снимал Шарон в том новом фильме. И я устроил пробные съемки.

Однажды, еще до того, я хотел вытащить Шарон из дому, а она сопротивлялась: то “пойду”, то “не пойду”… в общем, я сказал: “Да пошла ты… ” — и повесил трубку. Наверное, это и было началом всего, понимаете?”

В.: “Заговорил ее”.

О.: “Точно. Я ее заинтриговал. Играл “крутого парня”, и мы встречались еще много раз, прежде чем… Уже потом я стал замечать, что нравлюсь ей.

Помню, однажды я провел ночь… потерял ключ… и провел ночь у нее в гостях, знаете, в той же постели. И о том, чтобы заняться любовью, не было и речи. Такая вот девушка.

Я хочу сказать, со мною такое не часто бывает!

И потом мы отправились на натуру… два или три месяца спустя. Прямо посреди декораций, посреди съемок, я ее спросил: “Не хочешь ли заняться любовью?” А она тихонько ответила: “Да”. И вот тогда я впервые был как-то тронут, знаете ли. Мы стали регулярно встречаться. И она была такая милая, такая нежная, что я просто не верил своему счастью. У меня был отвратительный опыт, и я уже не верил, что люди вроде нее где-то еще существуют; мне пришлось долго ожидать, пока она не покажет своих чувств, так ведь?

Но она была восхитительна,  безо всяких там клише. Просто фантастика. Она любила меня. Я жил тогда в другом доме, не хотел, чтобы Шарон приходила ко мне. И она говорила: “Я не хочу душить тебя. Просто хочу быть рядом”, и так далее. Я отвечал: “Ты меня знаешь; я сплю с кем попало”. А она в ответ: “Я не хочу, чтобы ты менялся”. Она была готова на все, лишь бы оставаться со мной. Она была гребаный ангел!  Она была совершенно уникальна, и, проживи я хоть сто лет, мне не встретить такую”.

Димер спросил о его первой встрече с Себрингом. Это произошло в лондонском ресторане, вспомнил Полански и описал, как нервничал сам, как Джей разбил ледок, сказав: “Я врубаюсь, мужик. Я во все врубаюсь”. Что более важно, “казалось, он счастлив видеть Шарон счастливой”. Роман испытывал легкую неловкость на протяжении еще нескольких встреч с Себрингом, “но, когда я приехал в Лос-Анджелес, начал жить здесь, он приходил на наши вечеринки, все такое. И в итоге мы с ним крепко подружились. Он был прекрасным человеком. О, я слыхал о его странностях. Ему нравилось связывать девиц, с которыми он спал. Шарон мне про это рассказала. Однажды он и ее привязал к кровати, она мне тоже рассказывала. И шутила над ним… Для Шарон это было забавно и немного грустно…

Он приходил в гости все чаще и чаще. Джей просто ходил да ходил кругами, и порой Шарон сердилась на него за настойчивость, потому что он всегда уходил последним, знаете ли.

Я думаю, в самом начале наших отношений Джей по-прежнему любил Шарон, но затем любовь начала сходить на нет. Я вполне в этом уверен”.

В.: “Значит, ничто не говорило о том, что Шарон возвращалась к Себрингу?”

О.: “Ничего подобного!  Сам я никуда не годен. Хожу налево, ничего не могу поделать. Это даже привлекало Шарон, понимаете. Но Шарон вовсе никак не интересовалась Джеем”.

В.: “Быть может, она интересовалась другими мужчинами?”

О.: “Да нет же! Никто другой даже близко подойти к ней не мог”.

В.: “Хорошо, я знаю, что вы спешите. С тем же успехом мы могли бы и начать. Я расскажу вам, как эта штука устроена, Роман”. Димер объяснил принцип работы детектора лжи, добавив:

“Важно, чтобы вы вели себя тихо. Я знаю, что в разговоре вы много жестикулируете. Вы человек эмоциональный. У вас творческий склад характера, так что для вас это будет не совсем просто… Но, пока аппарат включен, я хочу, чтобы вы сидели смирно. Когда я его выключу, вы сможете говорить, как привыкли, и даже размахивать руками. В разумных пределах”.

Предупредив Полански, чтобы тот постарался свести ответы к простым “да” и “нет” и оставил бы объяснения на потом, Димер приступил к допросу.

В.: “Имеете ли вы действующую лицензию на вождение машины в Калифорнии?”

О.: "Да”.

В.: “Вы были сегодня на ленче?”

О.: “Нет”.

В.: “Знаете ли вы, кто убил Войтека и остальных?”

О.: “Нет”.

В.: “Вы курите сигареты?”

О.: “Да”.

После длинной паузы Роман Полански рассмеялся.

В.: “Вы должны понимать, что делаете, когда занимаетесь этой ерундой. Мне придется начать заново!”

О.: “Простите”.

В.: “Посмотрите, как нарастает ваше кровяное давление, когда вы начинаете лгать мне про свои сигареты. Бум-бум-бум, просто лесенка. Ладно, с самого начала… Находитесь ли вы в Лос-Анджелесе?”

В.: “Имеете ли вы какое-либо отношение к убийству Войтека и остальных?”

О.: “Нет”.

В.: “Вы были сегодня на ленче?”

О.: “Нет”.

В.: “Чувствуете ли вы какую-либо ответственность за гибель Войтека и остальных?”

О.: “Да. Я ответственен за то, что меня не было с ними, и только”.

В.: “Проворачивая все это в голове снова и снова, кого бы вы назвали в качестве основной жертвы? Мне не кажется, что вы могли хоть раз подумать о Шарон как о цели этого убийства, словно кто-то мог испытывать к ней подобную вражду. Но не могли бы назвать еще кого-нибудь, кто мог бы, так или иначе, послужить причиной всего произошедшего?”

О.: “Я все хорошенько обдумал. Сдается мне, целью преступника был я сам”.

В.: “Почему?”

О.: “Ну, то есть это могла быть чья-то ревность, или заговор, или другое. Шарон не могла быть основной целью убийцы; если и так, все равно целью был я. Возможно, Джей. Или Войтек. Это могла быть простая случайность, кто-то просто задумал совершить преступление”.

В.: “Какие действия, скажем, Себринга могли послужить причиной, сделать его мишенью?”

О.: “Что-нибудь, связанное с деньгами. Я многого наслушался про наркотики, про то, как их поставляли… Но мне сложно поверить…” Полански всегда считал Себринга “достаточно обеспеченным человеком”, но совсем недавно узнал о его больших долгах. “Из чего я заключаю, что он и впрямь мог оказаться в серьезной финансовой передряге, вопреки всему его поведению”.

В.: “Это чертовски никудышный способ собирать деньги с должников. Обычный ростовщик не пошел бы туда, чтобы убить пятерых человек”.

О.: “Нет-нет. Я просто хотел сказать, что из-за нехватки денег Джей мог втянуться в какое-то опасное предприятие, чтобы немного заработать на нем, понимаете? В отчаянии он мог связаться с какими-то уголовниками”.

В.: “То есть, не считая Шарон и мальчишки, из оставшихся троих вы выбрали бы Себринга в качестве наиболее логичной мишени для убийства?”

О.: “Все это преступление целиком кажется таким нелогичным… Если бы я старался найти мотив, то стал бы искать чего-то, что не вписывалось бы в ваши привычные стандарты, с чем полицейские сталкиваются то и дело… здесь что-то гораздо более запредельное…”

Димер спросил, не получал ли Полански писем с угрозами после выхода “Ребенка Розмари”. Тот признался, что получал, предположив: “Это ведь могло быть какое-то ведьмовство, знаете. Маньяк или еще что-нибудь. Эта казнь, вся эта трагедия подсказывает мне, что совершивший это должен быть каким-то психом, вроде того.

Я бы не удивился, если бы выяснилось, что хотели убить меня. Вопреки всем этим разговорам о наркотиках. По-моему, полиция слишком уж напирает на эти улики. Потому что наркотики — это нечто привычное для полицейских, с ними вы сталкиваетесь постоянно. А ведь единственная связь, какую я вижу между Войтеком и наркотиками, — то, что он покуривал травку. И Джей тоже. Плюс кокаин. Я знаю, он нюхал. Сначала мне показалось, он просто случайно попробовал, и все. И потом, когда я заговорил об этом с Шарон, она сказала: “Ты шутишь? Он уже два года постоянно его нюхает”.

В.: “А сама Шарон не зависела от наркотиков, если не считать травку?”

О.: “Нет. Она, правда, принимала ЛСД, еще до нашего знакомства. Много раз. И мы обсуждали это, когда познакомились… Я сам принимал кислоту, трижды. Когда это еще было легально”, — добавил Полански, смеясь. Затем, вновь посерьезнев, он вспомнил тот единственный раз, когда они приняли ЛСД вместе. Это случилось ближе к концу 1965 года. Для Романа это был третий “улет”, для Шарон — пятнадцатый или шестнадцатый. Все началось достаточно приятно, и они проговорили всю ночь. Но затем, “утром, ей начало что-то казаться, она закричала и напугала меня до полусмерти. И потом сказала: “Говорю тебе, больше никакой кислоты. Это конец”. И это правда был последний раз, и у меня, и у нее.

Но я вам вот что еще скажу, без всяких там вопросов. Она вообще больше не принимала наркотики, разве только курила анашу — да и то совсем немного. И во время беременности об этом не могло и речи идти, ей так нравилось вынашивать дитя, что ничего больше ей не было нужно. Я мог налить ей бокал вина, и она бы к нему не притронулась”.

И вновь Димер прогнал Романа по своему вопроснику, после чего закончил допрос, убежденный, что Роман Полански никак не связан и ничего не скрывает об убийстве жены и остальных.

Прежде чем выйти, Роман сказал:

“Я так втянулся в расследование…” Он намеревался расспросить даже друзей. “Но это придется делать не сразу, постепенно, чтобы они ни о чем не догадались. Никто не знает, что я тут у вас. Не хочу, чтобы они поняли, что я сотрудничаю с полицией, понятно? Мне кажется, если я займусь этим сам, они будут отвечать действительно искренне”.

В.: “Жизнь продолжается, Роман”.

Тот поблагодарил Димера, прикурил сигарету и вышел.

В.: “Эй, мне показалось, вы не курите!”

Но Полански уже ушел.


20 августа, три дня спустя после посещения усадьбы на Сиэло Романом Полански и сопровождавшим его Питером Харкосом, в “Ситизен ньюс” была напечатана фотография Харкоса с подписью:

“ЗНАМЕНИТЫЙ ЯСНОВИДЕЦ Питер Харкос, консультирующий полицию в делах об убийствах (включая недавнюю резню в доме Шарон Тейт), начинает серию выступлений в “Хантингтон Хэтфорде”, ежедневно до 30 августа”.


Мэдиган и Джонс были вычеркнуты из списка подозреваемых. Имена Уилсона и Пикетта оставались в нем.

Принимая во внимание осведомленность лейтенанта Димера в деле, было решено отправить на восток для беседы с обоими подозреваемыми именно его.

Джеффри “Пик” Пикетт был обнаружен после консультаций с его родственником, и встреча должна была состояться в Вашингтоне, в номере гостиницы. Сын высокопоставленного служащего Государственного департамента, Пикетт (как показалось Димеру) “находился под влиянием некоего наркотического вещества, вероятно возбуждающего препарата”. Кроме того, у подозреваемого была перевязана рука. Когда Димер выразил любопытство, Пикетт уклончиво ответил, что порезался кухонным ножом. Хоть подозреваемый и согласился пройти собеседование с применением детектора лжи, Димер посчитал, что тот не способен сидеть спокойно или выполнять инструкции, и потому их беседа носила неформальный характер. Пикетт заявил, что в день совершения убийств работал в автомобильной компании в Шеффилде, штат Массачусетс. На вопрос, владеет ли он каким-либо оружием, Пик признал, что имеет складной карманный нож, купленный, по его словам, в городке Мальборо, штат Массачусетс, по принадлежащей приятелю кредитной карточке.

Позднее Пикетт отдал нож Димеру. Он во всем походил на тот, что был найден в доме на Сиэло. Кроме того, Пик передал офицеру видеоленту, на которой, по его описанию, запечатлены Абигайль Фольгер и Войтек Фрайковски, принимающие наркотики в усадьбе Тейт. Пикетт не пояснил, как именно лента попала в его руки или как он намеревался использовать ее.

В сопровождении сержанта Макганна Димер побывал в Массачусетсе. Проверка табеля автомобильной компании в Шеффилде показала, что последним рабочим днем Пикетта было 1 августа: за восемь дней до убийств. Более того, в Мальборо складные карманные ножи продавались не одним, а сразу двумя магазинами, но ни один из них никогда не закупал для продажи именно эту модель.

Подозрения сгущались над головой Пика, пока следователи не пообщались с упомянутым им приятелем. При проверке списка покупок, совершенных с использованием принадлежащей ему кредитной карточки, нашлась и строчка, относившаяся к ножу. Тот был куплен в Садбери, Массачусетс, 21 августа, по прошествии изрядного времени после убийств. Приятель с женой вспомнили еще кое-что, очевидно, забытое Пикеттом. Выходные 8—10 августа они провели вместе, на пляже. Впоследствии Пикетт дважды прошел проверку на детекторе, оба раза подтвердившую его невиновность. Вычеркиваем Пикетта.

Слетав в Торонто, Димер поговорил с Хербом Уилсоном. Поначалу не желавший иметь дело с детектором, Уилсон подчинился уговорам, когда Димер пообещал не задавать вопросов, которые сделали бы Херба ответственным перед канадским правосудием за сбыт или прием наркотиков. Проверку он прошел. Вычеркиваем Уилсона.

Отпечатки пальцев Пикетта и Уилсона сравнили с отпечатками неизвестных, найденными в доме на Сиэло-драйв. Безрезультатно.

Хотя первый отчет о ходе следствия по "делу Тейт" (охватывавший период с 9 по 31 августа) заключал, что Уилсон, Мэдиган, Пикетт и Джонс “не имеют статуса подозреваемых на момент составления данного рапорта”, в начале сентября Димер и Макганн летали в Очо-Риос на острове Ямайка, чтобы проверить алиби Уилсона и Джонса. Оба объявили следователям, что находились там с 8 июля по 17 августа, “снимая кино про марихуану”.

Беседы с домовладельцами, слугами и сотрудниками авиакасс наполовину подтвердили их историю: на момент преступления оба действительно были на Ямайке. И, вполне возможно, имели какое-то отношение к марихуане. Единственный их посетитель (за исключением подружек) был пилотом, который за несколько недель до того бросил высокооплачиваемую работу на оживленных линиях и занялся частными, нерегулярными рейсами между Ямайкой и Соединенными Штатами.

Что же до киносъемок, следователи отзывались о них скептически: уборщица рассказала, что единственной камерой, виденной ею в номере, был маленький фотоаппарат “Кодак”.


Видеоленту, переданную Пикеттом Димеру, просмотрели в лаборатории ОНЭ. Она совсем не походила на ту, что была обнаружена на антресолях.

Снятая, очевидно, во время отсутствия супругов Полански, видеозапись запечатлела Абигайль Фольгер, Войтека Фрайковски, Витольда К. и оставшуюся неизвестной молодую женщину за обедом перед камином в доме Тейт. Видеокамеру просто включили и оставили снимать, так что по прошествии какого-то времени присутствующие, похоже, забыли о ней.

Волосы Абигайль были стянуты назад и уложены в довольно смелый шиньон. Она казалась старше и более уставшей, чем на фотоснимках; Войтек был рассеян. Хотя он курил нечто, по виду схожее с марихуаной, Войтек все же был скорее навеселе, чем под воздействием наркотиков. Поначалу Абигайль обращалась к нему раздраженно — словно к капризному, испорченному ребенку.

Но затем настроение за столом постепенно изменилось. Очевидно, пытаясь исключить из разговора Абигайль, Войтек заговорил по-польски. В свою очередь, та взяла на себя роль светской дамы, отвечая на грубость колкими, но остроумными замечаниями. Войтек стал называть ее “леди Фольгер”, а затем, по мере опьянения, — “леди Ф. ”. Абигайль говорила о нем в третьем лице, словно бы Фрайковски не присутствовал здесь же, с отвращением отзываясь о его привычке отпускаться после приема наркотиков, накачиваясь алкоголем.

Тем, кто видел эту запись, происходящее казалось ничем большим, кроме чрезмерно затянутой, невыносимо скучной хроники домашней ссоры. Не считая двух моментов, которые, учитывая события, которым еще предстояло произойти в этом самом доме, придали записи тот зловещий оттенок, каким проникнут фильм “Ребенок Розмари”.

Подавая на стол, Абигайль вспомнила, как Войтек, будучи совсем “уколбашенным”, увидел странную галлюцинацию в огне камина. Он даже поспешил за фотоаппаратом, чтобы запечатлеть внезапно возникший там образ — пылающую свиную голову.

Второй эпизод оказался по-своему еще более ошеломляющим. Микрофон был оставлен на столе, рядом с жарким. И, когда мясо стали нарезать на ломти, он уловил — вновь, вновь и вновь — звук ножа, невыносимо громко скребущего по кости.


Харкос не был единственным “экспертом”, решившим поделиться со следствием “разгадкой” убийств на Сиэло-драйв.

27 августа в “Вечернем шоу” Джонни Карсона появился Труман Капоте[76] со своей версией преступления.

Убийства совершены человеком, действовавшим в одиночку, авторитетно заявил автор книги “Действуя хладнокровно”. И тут же поведал зрителям как и почему.

Убийца, мужчина, оказался в доме. Тогда и произошло что-то, "всколыхнувшее в нем нечто вроде мгновенной паранойи" Затем этот человек покинул усадьбу, отправился домой за ножом и пистолетом, чтобы впоследствии вернуться и методично уничтожить всех там находившихся. Следуя выводам Капоте, Стивен Парент погиб последним.

Из опыта, накопленного во время сотен бесед с приговоренными убийцами, Капоте извлек свое суждение о маньяке: “Это очень молодой, очень рассерженный человек параноидального склада ума”. Совершая убийства, он, по всей вероятности, ощутил сексуальное удовлетворение, вслед за чем отправился домой и проспал двое суток.

Хотя Капоте отстаивал теорию с только одним подозреваемым, следователи по “делу Тейт” уже расстались с ней. Единственная причина, заставившая их поверить в единственного убийцу — Гарретсона, уже не представляла собой весомый фактор. Исходя из количества жертв, расположения тел убитых, использования двух (или более) различных видов оружия, они теперь заключили, что в преступление были вовлечены "по меньшей мере, двое подозреваемых".

Убийцы. Во множественном числе. О чьих личностях следователи не имели ни малейшего представления.


Конец августа знаменовал окончание первого периода следствия — как в "деле Тейт", так и в "деле Лабианка".

Документ, озаглавленный “Первый отчет о ходе следствия по делу об убийстве: Тейт", состоял из двадцати трех страниц, ни на одной из которых не упоминались убийства четы Лабианка.

“Первый отчет о ходе следствия по делу об убийстве: Лабианка” состоял из семнадцати страниц. Вопреки ряду сходств между двумя этими преступлениями, нигде в нем не заходила речь об убийствах на Сиэло-драйв.

Эти два расследования оставались совершенно не связанными.

Лейтенант Боб Хелдер привлек к следствию по “делу Тейт" более дюжины работников, но ходом его по-прежнему руководили сержанты Майкл Макганн, Роберт Калкинс и Джефф Баклз. Все они были ветеранами полиции, не без труда пробившись на место следователей с положения обычных постовых. Они еще помнили времена, когда не существовало Полицейской академии, а опыт, приходящий с возрастом, имел больше значения, чем уровень знаний или отлично сданные экзамены. Опыт имелся, и все трое не были настроены что-либо менять в привычном для них ходе работы.

Группа следователей по “делу Лабианка", возглавляемая лейтенантом Полом Лепажем, насчитывала, в разное время, от шести до десяти следователей, руководящую роль среди которых играли сержанты Фрэнк Патчетт, Мануэль Гутиэрес, Майкл Нильсен, Филип Сартучи и Гари Брода. Все они были моложе своих коллег, расследовавших “дело Тейт", куда лучше образованны и куда менее опытны. Выпускники (почти все) Полицейской академии, они с большей охотой применяли современные технологии следствия. Например, они сняли отпечатки пальцев практически с каждого, с кем беседовали; провели больше допросов с применением детектора лжи; получили больше заключений о modus operandi[77]  подозреваемых; больше времени провели за сличением отпечатков в Бюро криминальных расследований и установления личности штата Калифорния; наконец, глубже зарылись в знакомства жертв, проверив даже звонки, совершенные Лено Лабианка из мотеля во время отпуска семь лет тому назад.

Они также с большей готовностью брали к рассмотрению “запредельные” версии происшедшего. Скажем, в то время как следователи по “делу Тейт” даже не попытались найти объяснение кровавой надписи на двери, в отчете по “делу Лабианка” уже обсуждалось возможное значение надписей, найденных в доме по Вейверли-драйв. Здесь даже предполагалось наличие столь отдаленной связи, что, кроме как "взято с потолка", и не назовешь. Отчет гласил: “Следствие установило, что последний из музыкальных альбомов, выпущенных вокально-инструментальной группой “The Beatles” (№ SWBO 101), содержит песни с названиями: Helter Skelter, Piggies  и Blackbird.  В тексте песни Blackbird  часто повторяются слова “Восстань, восстань”[78], которые могут иметь отношение к надписи “RISE”, найденной рядом с парадной дверью”.

Идею просто кто-то подкинул — потом никто не вспомнит, кто и


убрать рекламу




убрать рекламу



менно, — и впоследствии она сама была предана столь же прочному забвению.


Впрочем, у двух команд следователей было и нечто общее. Хотя к концу месяца “команда Лабианка” опросила около 150 человек, а “команда Тейт” — в два с лишним раза больше, обе ни на шаг не продвинулись к раскрытию преступлений после обнаружения тел.

В отчете по “делу Тейт” перечислялись пятеро подозреваемых (Гарретсон, Уилсон, Мэдиган, Пикетт и Джонс), каждый из которых уже перестал быть таковым на момент составления отчета.

Отчет, подготовленный следователями по “делу Лабианка”, насчитывал пятнадцать подозреваемых — но он включал Фрэнка и Сьюзен Стратерс, Джо Доргана и множество других, никем и никогда всерьез не рассматривавшихся в качестве таковых. Из пятнадцати один лишь Гарднер мог оказаться неплохим вариантом — за неимением отпечатка его ладони для сличения (такой отпечаток остался на банковском бланке, лежавшем на столе Лено): отпечатки пальцев Гарднера уже были сличены с найденными в доме; безрезультатно.

Отчеты о ходе следствия имеют хождение лишь внутри Департамента; представители прессы никогда их не увидят.

Но некоторые репортеры уже начинали подозревать, что подлинной причиной глухой стены молчания, окружившей официальных лиц, является одно: докладывать им попросту не о чем.


Сентябрь 1969 года 


Около полудня 1 сентября 1969 года десятилетний Стивен Вейс пытался починить садовый разбрызгиватель на холме за своим домом. И нашел самый настоящий револьвер.

Стивен и его родители проживали в доме 3627 по Лонгвью Вэлли-роуд, в Шермон-Оуксе. На вершине холма, параллельно с Лонгвью, пролегала Беверли-Глен.

Револьвер лежал рядышком с разбрызгивателем, под кустом, примерно в семидесяти пяти футах, или где-то на полпути, до вершины крутого холма. Стивен смотрел “Невод” по телевизору и знал, как следует обращаться с найденным оружием. Поэтому он очень осторожно поднял револьвер с земли за самый кончик ствола, стараясь не повредить отпечатков пальцев, которые могли там иметься. После чего отнес домой и показал отцу, Бернарду Вейсу. Вейс-старший окинул находку одним-единственным взглядом и поспешил набрать номер ДПЛА.

На радиовызов откликнулся офицер Майкл Уотсон, патрулировавший округу. Пройдет чуть более года, и Стивен поднимется на место свидетеля, чтобы рассказать суду о том, что произошло затем.

В.: “Вы показали ему [Уотсону] револьвер?”

О.: “Да”.

В.: “Дотрагивался ли он оружия?”

О.: ‘‘Да”.

В.: “Как именно он дотрагивался до него?”

О.: “Обеими руками, по всему пистолету”.

Вот вам и “Невод”.

Офицер Уотсон достал гильзы из барабана; всего их оказалось девять: семь стреляных и два рабочих патрона. Сам пистолет был револьвером “хай-стандард”, модель “лонгхорн”, 22-го калибра. На пистолете были грязь и ржавчина. Гарда спускового курка сломана, погнутое дуло шатается, словно пистолетом забивали гвозди. Кроме того, не хватало правой стороны рукояти.

Офицер Уотсон отвез револьвер и патроны в один из участков ДПЛА в Ван-Нуйсе, после чего, заполнив бланк “Найденная собственность”, передал их в отдел имущества, где к ним прикрепили бирку, запечатали в конверты и убрали на склад.

Между 3 и 5 сентября ДПЛА разослал первый тираж секретных “объявлений” о револьвере, разыскиваемом по “делу Тейт”. В придачу к фото револьвера “лонгхорн” 22-го калибра и списку боеприпасов “хай-стандард”, выпускаемых компанией “Ломакс”, заместитель начальника полиции Роберт Хоутон приложил письмо, в котором просил полицейских опросить всех, кто покупал такое оружие, и “визуально исследовать приобретенные экземпляры на предмет присутствия заводских деревянных вставок рукояти”. Во избежание утечек информации в прессу, он предлагал воспользоваться следующей "легендой": пистолет этой марки обнаружен среди украденных вещей, и полиция надеется определить владельца.

ДПЛА разослал около трехсот таких “объявлений” в различные силы поддержания правопорядка Калифорнии, других областей США, Канады.

Но никому не пришло в голову направить “объявление” в участок ДПЛА в Ван-Нуйсе.


10 сентября — спустя месяц после убийств на Сиэло-драйв — в газетах Лос-Анджелеса появилось большое объявление, гласившее:


НАГРАДА $25 000

Роман Полански и друзья его семьи предлагают вознаграждение в 25 тысяч долларов, которые будут выплачены лицу или лицам, предоставившим информацию, необходимую для ареста и осуждения убийцы или убийц Шарон Тейт, ее нерожденного ребенка и четверых других.


Информацию следует направлять по адресу:

Почтовый ящик 60048,

Терминал Аннекс,

Лос-Анджелес, Калифорния 90069.


Желающие сохранить анонимность должны представить достаточные средства идентификации, одним из методов которой может быть эта газетная страница, разорванная пополам и направленная по указанному адресу вместе с информацией; вторую половину следует сохранить для последующего сравнения. В случае, если более чем одно лицо будет претендовать на награду, сумма распределится между соискателями равномерно.


Объявляя о награде, Питер Селлерс, вложивший часть собственных средств (равно как и Уоррен Битти, Юл Бриннер и другие), сказал: “Кто-то должен что-то знать, о чем-то догадываться, — но эти люди молчат или же боятся открыться. Кто-то мог видеть пропитанную кровью одежду, нож, пистолет, машину… Кто-нибудь сможет помочь”.

Некоторые уже начали свои собственные, неофициальные поиски, пусть и не замеченные прессой. Отец Шарон, полковник Пол Тейт, покинул армейские ряды в августе. Отпустив бороду и волосы, бывший офицер разведки зачастил на Сансет-Стрип, в коммуны хиппи и на наркобазарчики в поисках какого-нибудь следа убийц(цы) своей дочери и остальных.

Полицейские опасались, что частное расследование полковника Тейта превратится в частную войну, ведь, судя по рапортам, полковник не отправлялся на свои "прогулки" без оружия.

Да и история с наградой не обрадовала полицию. Кроме намека на бездействие или неспособность ДПЛА самостоятельно распутать дело, подобное объявление обычно вызывало лишь лавину звонков от сумасшедших всех мастей, а их и без того было достаточно.

Звонить стали сразу после освобождения Гарретсона; звонившие приписывали убийства всем — от движения “Власть черных” до секретной полиции Польши, а источниками этой столь “ценной” информации служили воображение, сплетни, даже сама Шарон, вернувшаяся описать убийцу во время спиритического сеанса. Одна женщина позвонила в полицию, чтобы обвинить собственного мужа: “В ту ночь он уклончиво ответил на вопрос “Где ты был?”.

Мошенники и парикмахеры, актеры и актрисы, ясновидцы и психопаты — все пришли в движение. Звонки раскрыли не Столько изнанку Голливуда, сколько темную сторону человеческой природы вообще. Жертвы убийств обвинялись в сексуальных извращениях самого необычного свойства — насколько позволяло воображение строивших подобные догадки. Что усложняло задачу ДПЛА, так это огромное количество людей (часто выступавших не анонимно, а порой очень даже известных), которым не терпелось обвинить в злодействе “друзей” — ну, если не в самом убийстве, тогда в приеме наркотиков.

Появились всевозможные теории, и у каждой были свои защитники. Это сделала мафия. Нет, мафия не могла это сделать, потому что убийства были слишком непрофессиональными. Нет, убийства специально  были совершены непрофессионально, чтобы никто не мог заподозрить мафию.

Одним из наиболее часто звонивших был Стив Брандт, ранее ведший колонку сплетен в одной из местных газет. Поскольку он водил дружбу с четырьмя из пяти жертв в “деле Тейт” (он был свидетелем на свадьбе Шарон и Романа), полиция поначалу воспринимала его всерьез: Брандт сообщил немало любопытного об Уилсоне, Пикетте и их знакомых. Но одновременно с тем, как звонки все учащались, а Брандт упоминал все более и более громкие имена, произошедшие убийства становились для него навязчивой идеей. Уверенный, что существует “список приговоренных” и что он сам непременно станет следующим, Брандт дважды пытался покончить с собой. В первый раз, в Лос-Анджелесе, вовремя появился спасший его приятель. Второй раз, в Нью-Йорке, Брандт покинул начавшийся концерт “The Rolling Stones” и поднялся к себе в гостиничный номер. Когда актриса Ультра Виолет позвонила спросить, все ли в порядке, он сказал ей, что принял снотворное. Она немедленно позвонила дежурному по этажу, но, когда тот добежал до номера, Брандт был уже мертв.

Для такого столь широко “растиражированного”, столь подробно описанного в прессе убийства было до странного мало “чистосердечных признаний”. Словно бы убийства казались настолько чудовищны, что даже хронические “любители исповедаться” не хотели связывать с ними свои имена. Недавно осужденный преступник, мечтавший “заключить договор”, объявил, что кто-то другой похвалялся совершением этого преступления, — но, как и следовало ожидать, следствие доказало, что вся эта история была выдумкой.

Снова и снова поступившую информацию проверяли и, наткнувшись на очередную фальшивку, отбрасывали, — что ни на шаг не приблизило следствие к раскрытию дела.

Почти совсем забытые на время, к середине сентября очки, найденные рядом с картонными тубусами в гостиной усадьбы Тейт, превратились, просто методом исключения, в одну из наиболее значительных улик в руках следствия.

В начале месяца следователи показывали очки представителям различных компаний, выпускавших оптику. То, что удалось выяснить, отчасти обескураживало. Оправа оказалась весьма популярной моделью “Манхэттен” и продавалась повсюду, тогда как сами стекла также в больших количествах лежали на складах, — чтобы продать такие, не требуется дополнительно шлифовать заготовки. Но, с другой стороны, следователи узнали кое-что о носившем очки человеке.

Их владелец был, вероятно, мужчиной. У него небольшая круглая голова, чуть ли не как волейбольный мяч. Глаза широко расставлены. Левое ухо расположено примерно на 1/41/2 дюйма выше правого. И он чрезвычайно близорук; если под рукой не окажется запасной пары, ему вскоре придется приобрести новые очки.

Частичное описание одного из убийц? Возможно. Существовала также вероятность того, что очки принадлежали кому-то, совершенно не связанному с убийствами, — или же что они были оставлены на месте преступления с одной целью: замести следы.

По крайней мере, хоть что-то. Всем членам Американской ассоциации окулистов, Калифорнийской ассоциации окулистов, Окружной ассоциации окулистов Лос-Анджелеса, а также группы “Офтальмологи Южной Калифорнии” были разосланы точные спецификации рецепта — полицейские надеялись, что это “объявление” окажется более продуктивным, чем письма с описанием револьвера.

Из проданных в штате Калифорния ста тридцати одного револьвера “лонгхорн” агентствам и службам поддержания правопорядка удалось найти и исключить из списка “подозреваемых” 105 пистолетов: процент на удивление высокий, поскольку многие владельцы успели переехать в другие штаты и, значит, под чужую юрисдикцию. Поиски продолжались, но пока не принесли результата: ни единого "хорошего" подозреваемого выявлено не было. Аналогичное “объявление” было разослано в тринадцать различных оружейных магазинов в Соединенных Штатах, которые (в последние месяцы) заказывали деревянные вставки на замену рукояти для модели “лонгхорн”. Ответы на него придут лишь долгое время спустя, но окажутся отрицательными, все до единого.

Следователям по “делу Лабианка” удача тоже не спешила улыбнуться; они уже провели одиннадцать бесед с использованием детектора лжи — безрезультатно. В результате компьютерной проверки данных по modus operandi  140 человек попали под подозрение, но были “реабилитированы” после сличения отпечатков их пальцев; отпечаток ладони на банковском бланке сличили с 2150 отпечатками; отпечаток пальца, найденный на дверце бара, — с 41 034 отпечатками. Никаких результатов.

В конце сентября обеим следственным группам нечего было писать в отчетах о ходе следствия; да они их и не составляли.


Октябрь 1969 года 


10 октября. После убийств на Сиэло-драйв миновало два месяца. “Что происходит за занавесом полицейского расследования (если что-то подобное существует) дела о зверском убийстве Шарон Тейт и еще четверых?” — вопрошала голливудская “Ситизен ньюс” в редакционном обзоре на первой полосе.

Официальные лица ДПЛА хранили молчание с последней пресс-конференции по ходу следствия, проведенной 3 сентября, — но заместитель начальника полиции Хоутон, признав, что следователи до сих пор не знают, кто же совершил убийства, заявил, что они совершили "настоящий прорыв".

“Какой именно?” — поинтересовались репортеры. Давление нарастало; страх оставался и, если это возможно, даже усилился благодаря предположению одного популярного телекомментатора, будто бы полиция покрывает человека или группу лиц, “играющих заметную роль в индустрии развлечений”.

Тём временем утечки продолжались. Пресса сообщила о том, что в усадьбе Тейт сразу в нескольких местах обнаружены наркотики; что некоторые из жертв на момент смерти находились в состоянии наркотического транса. К октябрю широко разошлась весть, что разыскиваемое оружие имеет 22-й калибр (впрочем, слово “револьвер" не упоминалось, речь шла лишь о "пистолете"), а в одном из телевизионных репортажей (который полицейские, нарушив молчание, поспешили опровергнуть) сообщалось, что на месте преступления найдены детали рукояти пистолета. Телестанция упорствовала, отстаивая свою правоту вопреки официальному протесту.

Калибр 22; сломанная рукоять. Уже не в первый раз Бернард Вейс задумывался: не то ли это оружие, что нашел на склоне его сын Стивен? Мог ли то быть револьвер, замешанный в “убийствах Тейт”?

Мысль казалась нелепой. В конце концов, револьвер давно в руках полиции, и следователи уже давно вернулись бы задать новые вопросы и прочесать холм. Между тем, передав им находку еще 1 сентября, Вейс не имел никаких вестей. Когда вслед за находкой ничего не последовало, Стивен взялся обыскать холм самостоятельно. И ничего не нашел. И все-таки, Беверли-Глен располагалась не так уж далеко от Сиэло-драйв, всего в паре миль.

У Бернарда Вейса были дела и поважнее, чем игра в частного детектива. Этим следовало заниматься специалистам из ДПЛА.

17 октября лейтенант Хелдер и заместитель начальника полиции Хоутон объявили репортерам, что в их распоряжении имеются вещественные доказательства, дающие полицейским надежду выйти на убийц  — во множественном числе! — Шарон Тейт и четверых других. Рассказать подробнее они отказались.

Пресс-конференцию собрали, чтобы хоть как-то ослабить оказываемое на ДПЛА давление. Ничего конкретного не было открыто, зато полиция опровергла некоторое количество свежих слухов.

Менее чем через неделю, 23 октября, ДПЛА спешно созвал новую пресс-конференцию, чтобы сообщить, что у него имеется ключ к установлению личности убийцы —  в единственном числе! — пяти жертв "убийства Тейт": очки, найденные на месте преступления.

Объявили об этом только потому, что некоторые газеты уже опубликовали разосланное ранее “объявление” об очках.

Примерно 18 тысяч глазных врачей получили его, будучи членами той или иной ассоциации; в придачу, его дословно перепечатали в “Оптометрическом еженедельнике” и в ежемесячном издании “Ухо, горло, нос” — совокупным тиражом более 29 000 экземпляров. Удивляет не то, что разосланное полицией описание очков попало в руки газетчикам, а то, что это произошло далеко не сразу.

Изголодавшись по существенным новостям, пресса объявила о "значительном прорыве" в ходе следствия, опуская тот очевидный факт, что очки находились в распоряжении полиции с самого первого дня, когда мир узнал о совершенных убийствах.

Лейтенант Хелдер отказался от комментариев, когда репортер (наверняка имевший прекрасные связи внутри Департамента) спросил, правда ли, что на данный момент результатом “объявления” стали имена всего семи человек, с каждого из которых уже сняты все подозрения.

Охватившее следователей по “делу Тейт” отчаяние проявилось в их втором (и последнем) отчете о ходе следствия, составленном всего за день до пресс-конференции: “На данный момент Гарретсон не может считаться окончательно освобожденным от подозрений”.


Отчет по “делу Тейт”, покрывавший временной отрезок с 1 сентября по 22 октября, состоял из двадцати шести страниц, большая часть которых посвящалась процессу снятия подозрений с Уилсона, Пикетта и прочих.

Отчет следователей по “делу Лабианка”, составленный 15 октября, был чуть короче (22 страницы), зато гораздо интереснее.

В одном из разделов этого документа следователи описывают свое использование компьютера Си-П: “В настоящее время проводится сличение выявленного modus operandi  с действиями лиц, в прошлом совершавших убийства, предварительно связав жертву. В будущем мы намерены уделить внимание также особенностям совершенных краж: перчатки, очки, перерезанные телефонные провода”.

Краж.  Во множественном числе. Перчатки, очки, перерезанные телефонные провода.  Телефон в доме Лабианка продолжал работать, да и не было никаких доказательств тому, что убийца четы Лабианка носил очки. То были намеки на “дело Тейт”.

Вывод неизбежен: следователи по “делу Лабианка” решили — на свой страх и риск, не посоветовавшись с коллегами, — попробовать раскрыть оба дела сразу.

Второй отчет о ходе следствия по “делу Лабианка” интересен еще вот почему.

В списке подозреваемых в нем перечислены одиннадцать имен; последним там значится некто Мэнсон, Чарльз.



Масштабный план усадьбы Тейт. Показано положение четырех из пяти тел убитых (А — Себринг; В — Тейт; С — Фольгер; D — Фрайковски). "Рамблер” Парента находился справа, далее по мощеной парковочной площадке, ведущей к воротам. Гостевой домик расположен слева, на значительном расстоянии за бассейном. 




Усадьба 10050 по Сиэло-драйв, прячущаяся в уединенном тупике высоко над Городом Ангелов. Вплоть до той роковой ночи Шарон Тейт называла ее "мой дом любви". 




Наследница кофейного состояния Абигайль Фольгер, 27 лет, и ее возлюбленный, поляк Войтек Фрайковски, 32 года. Они уже собирались съехать из усадьбы, но Шарон попросила их остаться еще на неделю, до возвращения ее мужа, кинорежиссера Романа Полански. 




Войтек Фрайковски — жертва убийства. Отчаянно сражавшийся за свою жизнь Фрайковски был найден распростертым на газоне неподалеку от парадной двери дома. В него дважды стреляли, тринадцать раз ударили тупым предметом по голове и нанесли пятьдесят одно ножевое ранение. 




Абигаиль Фольгер — жертва убийства. Ее тело также лежало на газоне, чуть поодаль от тела Фрайковски. Ее настолько яростно били ножом, что белая ночная рубашка Абигайль казалась красной. 




Всемирно известный стилист мужских причесок Джей Себринг, 35 лет, некогда был помолвлен с Шарон Тейт. 




Красавица со светлыми волосами медового оттенка, актриса Шарон Тейт, 26 лет. 




Шарон Тейт-Полански — жертва убийства. Будучи на девятом месяце беременности, Шарон умоляла пощадить ее ради жизни ребенка. 




Джей Себринг — жертва убийства. Лицо его прикрывало окровавленное полотенце. Затянутая на шее веревка вела к еще одному неподвижному телу. 




Стивен Эрл Парент, 18 лет, на выпускном вечере в школе. Энтузиаст бытовой электроники, он трудился сразу на двух работах, чтобы скопить достаточно денег для поступления в колледж той осенью. 




Стивен Эрл Парент — жертва убийства. Оказавшись в неподходящем месте в неподходящее время, Парент направлялся в своем автомобиле по направлению к воротам усадьбы, когда на территорию проникли убийцы. Он погиб первым. 




Расположенный в районе Лос-Фелица дом четы Лабианка, 3301 по Вейверли-драйв (фото сделано с воздуха). Дом 3267, ранее занимаемый Гарольдом Тру, расположен правее. Убийцы припарковали машину там, где на снимке стоит автомобиль, пешком прошли по изогнутой подъездной дорожке к дому 3267 и затем срезали угол к дому Лабианка. 




Надпись "political piggy" кровью музыканта Гари Хинмана на месте его убийства в Малибу. 




Надпись "death то pigs" на стене гостиной дома Лабианка, сделанная кровью одной из жертв. 




Лено Лабианка — жертва убийства. В его тело были воткнуты нож и вилка, на животе вырезано слово "war". 




Розмари Лабианка — жертва убийства. Ей был нанесен сорок один удар ножом. 




Владелец сети супермаркетов Лено Лабианка, 44 года, не имел, казалось бы, ничего общего с жертвами предыдущей ночи, и поэтому, несмотря на множество совпадений, полиция быстро решила, что два преступления никак не связаны между собой.




Розмари Лабианка, 38 лет. За несколько дней до смерти она призналась подруге, что кто-то бывает у них в доме, когда они с Лено отсутствуют.




Преподаватель музыки Гари Хинман — жертва убийства. Он совершил роковую ошибку, подружившись с убийцами.




Подающий надежды актер и ковбой с ранчо Спана, Дональд "Коротышка" Шиа — жертва убийства. Как и Шарон Тейт, он надеялся на славу, но вместо нее обрел смерть. Его тело так и не было найдено.




Адвокат Рональд Хьюз — жертва убийства. Его старания защитить одного из убийц Тейт-Лабианка стоили ему жизни. Как впервые сообщается в этой книге, гибель Хьюза стала "первым из убийств возмездия".




Джон Филип Хоут, тик  Кристофер Джизас, тик  Зеро. Жертва убийства или самоубийца? Присутствовавшие при инциденте уверяли, что он играл в русскую рулетку, — вот только на полностью заряженном револьвере не было найдено вообще никаких отпечатков.




Разошедшееся наибольшим тиражом фото Чарльза Мэнсона.

Когда оно впервые появилось на журнальных стойках по всему миру, кто-то из членов "Семьи" гордо воскликнул: "Чарли попал на обложку "Лайфа"!"




Монстр или Мученик Революции? Мнение андерграундной прессы разделилось.




Ростом всего в пять с небольшим футов, Мэнсон едва ли казался человеком, способным приказывать другим убивать.




Девятизарядный револьвер 22-го калибра "хай-стандард лонгхорн", из которого Чарльз "Текс" Уотсон стрелял в Парента, Себринга и Фрайковски. Найден 1 сентября 1969 года десятилетним Стивеном Вейсом на склоне холма за собственным домом. Хотя расположенный в Ван-Нуйсе участок обслуживания Долины получил револьвер в тот же день, оружие было отложено в сторону в качестве "находки".




Сьюзен Дениз Аткинс, тик  Сэди Мэй Глютц, возраст 21 год,




Чарльз Текс Уотсон, возраст 23 года, — убийца.




Лесли Ван Хоутен, тик  Лулу, возраст 20 лет, — убийца.




Мэри Тереза Бруннер, возраст 25 лет, — убийца.




Патриция Кренвинкль, тик  Кэти, возраст 21 год, — убийца.




Роберт "Бобби" Бьюсолейл, тик  Купидон, возраст 22 года, — убийца.




"Мы ждем, чтобы нашего отца наконец освободили". На протяжении всего процесса участники "Семьи" Мэнсона несли свою вахту у Дворца юстиции, на углу Темпл и Бродвея. Слева направо:  Сэнди, Уич, Кэти и Мэри.




Линда Касабьян, главный свидетель обвинения.




Обвинитель Винсент Буглиози, избранный в ноябре 1969 года из штата в 450 юристов для ведения дела против убийц Тейт-Лабианка. Он лично собрал большую часть вещественных доказательств и улик, приведших к вынесению вердикта "виновны" в отношении Чарльза Мэнсона, Сьюзен Аткинс, Патриции Кренвинкль и Лесли Ван Хоутен после самого продолжительного и сенсационного суда в истории Америки.




Чарльз Мэнсон на пути к камерам смертников в тюрьме "Сан-Квентин". С отменой смертной казни приговор, вынесенный Мэнсону, был заменен пожизненным заключением.

Часть 2 

УБИЙЦЫ

 Сделать закладку на этом месте книги

Это чудесные люди, других таких не сыщешь.

Лесли Ван Хоутен,

описывая “Семью” Мэнсона сержанту Майклу Макганну

Ровно в двенадцать, за круглым столом

Духов всем вместе призвать,

Чтобы во тьме услыхать голоса

Детей, что хотят поиграть.

The Beatles,

“Плачь, детка, плачь” (“Белый альбом”)

Надо иметь в сердце настоящую любовь, чтобы делать это ради людей.

Сьюзен Аткинс,

рассказывая Виржинии Грэхем, почему она ударила ножом Шарон Тейт


15–31 октября 1969 года 


На деле расстояние между Центром Паркера, штаб-квартирой Департамента полиции Лос-Анджелеса, и Дворцом юстиции, в котором размещается Офис шерифа округа Лос-Анджелес, — четыре квартала. Эту дистанцию можно покрыть за время, необходимое для набора телефонного номера.

Но не все так просто. Хотя ДПЛА и ОШЛА сотрудничают по расследованию дел, “перекрывающих” обе юрисдикции, между ними существует известное противоборство.

Один из следователей по “делу Лабианка” позднее признает, что ему и работавшим с ним офицерам еще в середине августа следовало  связаться с отделом расследования убийств ОШЛА и попытаться выяснить, не знают ли там о схожих преступлениях. Но они сделали это лишь 15 октября — уже после того, как оборвалось большинство имевшихся у них нитей.

Сделав это, они впервые узнали об убийстве Хинмана. И, не уподобляясь сержанту Баклзу из “следовательской группы Тейт”, сочли сходство обоих преступлений заслуживающим дальнейшей проверки.

А в “деле Хинмана” кое-что прояснилось совсем недавно, сообщили им сержанты Уайтли и Гуэнтер. Недели еще не прошло, как офицеры округа Инио совершили проверку изолированного ранчо Баркера, расположенного в чрезвычайно изломанной, почти непроходимой местности к югу от национального заповедника “Долина Смерти”. В ходе рейда, причиной которого послужили обвинения в правонарушениях, варьировавшихся от сообщничества в воров


убрать рекламу




убрать рекламу



стве до поджога, были арестованы двадцать четыре участника хиппи-культа, известного как “Семья Мэнсона”. Многие из задержанных (включая и лидера группы — Чарльза Мэнсона, 34-летнего рецидивиста с длинным, запутанным криминальным прошлым) были арестованы и ранее, в ходе такого же рейда, проведенного ОШЛА 16 августа на “киношном” ранчо Спана в Чатсворте.

Во время рейда на ранчо Баркера, занявшего трое суток, из придорожных кустов в нескольких милях от самого ранчо выбрались две девчушки, попросившие офицеров защитить их. Обе заявили, что пытались покинуть “Семью” и опасаются за свои жизни. Одну звали Стефани Шрам, другую — Китти Лютсингер.

Уайтли и Гуэнтер разыскивали Китти Лютсингер с тех пор, как выяснилось, что она была девушкой Бобби Бьюсолейла, подозреваемого в убийстве Хинмана. Узнав об ее аресте, они проехали 225 миль до городка Индепенденс в округе Инио, чтобы расспросить ее.

Китти — перепуганная веснушчатая девушка семнадцати лет — была уже на пятом месяце беременности и готовилась произвести на свет ребенка Бьюсолейла. Хоть она и жила с "Семьей", эти люди, очевидно, не слишком ей доверяли. Когда Бьюсолейл исчез с ранчо Спана в начале августа, никто не захотел объяснить ей, куда он делся. Лишь несколько недель спустя она узнала, что Бобби арестован и (лишь гораздо позднее) что его обвиняют в убийстве Гари Хинмана.

На расспросы об убийстве Китти отвечала, что слышала, будто Мэнсон послал Бьюсолейла и девушку по имени Сьюзен Аткинс в дом Хинмана, забрать у того деньги. Произошла драка, и Хинман погиб. Китти не помнила, кто рассказал ей об этом, просто на ранчо ходили такие разговоры. Впрочем, она помнила о другом разговоре, когда Сьюзен Аткинс поведала ей и еще нескольким девицам, что ей как-то пришлось подраться с мужчиной, который тянул ее за волосы, и что она три или четыре раза ударила его ножом в ноги.

Сьюзен Аткинс была арестована в ходе рейда на ранчо Баркера и назвалась тогда “Сэди Мэй Глютц”. Она все еще содержалась под арестом. 13 октября, на следующий день после беседы с Китти, сержанты Уайтли и Гуэнтер допросили ее.

Сьюзен сказала им, что их с Бобби Бьюсолейлом послали в дом Гари Хинмана за деньгами, которые тот, предположительно, унаследовал. Когда же Хинман отказался передать деньги, Бьюсолейл вынул нож и резанул Хинмана по лицу. Двое суток подряд им двоим пришлось спать по очереди, чтобы Хинман не мог сбежать. Затем, в последний вечер, проведенный ими в доме, когда сама Сьюзен была на кухне, она услышала голос Хинмана: “Не надо, Бобби!” — после чего Хинман вбежал, шатаясь, в кухню, истекая кровью от раны в груди.

Но Хинман не умер и после этого. Протерев все в доме, чтобы избавиться от отпечатков пальцев (не слишком эффективно, поскольку полиция обнаружила отпечаток ладони и пальца Бьюсолейла), они уже выходили через парадную дверь, когда услышали стон. Бьюсолейл вернулся в дом, и Сьюзен вновь услышала голос Гари: “О нет, Бобби, пожалуйста, не надо!” Она также расслышала “звук вроде бульканья, какой бывает, когда кто-то умирает”.

После этого Бьюсолейл завел, сцепив проводки, “фольксваген” Хинмана 1965 года выпуска, и они вернулись на ранчо Спана.

Уайтли и Гуэнтер спросили Сьюзен, не повторит ли она свои показания, чтобы их можно было записать на магнитофон. Та отказалась. Ее перевели в контору шерифа в Сан-Димасе, где посадили под арест по подозрению в убийстве.

Показания Сьюзен Аткинс — в отличие от рассказа Китти Лютсингер — не вовлекали Мэнсона в убийство Хинмана. И, вопреки сказанному Китти, Сьюзен не призналась сержантам, что сама ударила кого-то ножом. Уайтли и Гуэнтер сильно подозревали, что она открыла им лишь то, что, по ее мнению, они и так уже знали.

Нельзя сказать, что двое следователей “дела Лабианка” были сильно впечатлены. Хинман был близок к “Семье Мэнсона”; несколько ее членов — включая Бьюсолейла, Аткинс и даже самого Мэнсона — в прошлом ненадолго останавливались в его доме. Короче говоря, имелась некая связь. Но ничто не говорило о том, будто Мэнсон или кто-либо из его последователей знали чету Лабианка или людей, живших в доме 10050 по Сиэло-драйв.

Однако это была какая-никакая, а ниточка, и следователи продолжали ее распутывать. Китти была отпущена под попечительство живших рядом родителей, и они побеседовали с ней там. Из ОШЛА, от официальных лиц округа Инио, от офицера, контролировавшего поведение условно освобожденного Мэнсона, к ним стали стекаться имена, словесные портреты и отпечатки пальцев лиц, по сведениям, принадлежащих к “Семье” или ассоциируемых с нею. Китти упомянула, что, еще когда “Семья” проживала на ранчо Спана, Мэнсон пытался привлечь на свою сторону шайку мотоциклистов-байкеров “Правоверные сатанисты” и сделать их своими личными телохранителями. Выслушав это предложение, байкеры рассмеялись в лицо Мэнсону — все, кроме одного, некоего Дэнни. Тот то и дело заезжал к ним на протяжении нескольких месяцев.

Узнав, что байкеры “тусуются” в городке Венис, штат Калифорния, следователи по “делу Лабианка” послали в полицейское управление Вениса запрос, не поищут ли там “правоверного сатаниста” по имени Дэнни.

Что-то в показаниях Китти Лютсингер озадачило Уайтли и Гуэнтера. Поначалу они сочли это простым противоречием, несовпадением. Но затем задумались всерьез. Если верить Китти, Сьюзен Аткинс признала, что три или четыре раза ударила некоего мужчину ножом в ноги.

На ногах Гари Хинмана не было ножевых ран.

Но они были на ногах Войтека Фрайковски.

И, хотя однажды они уже выслушали отповедь коллег, 20 октября помощники шерифа вновь связались со следователями по “делу Тейт” в ДПЛА и рассказали о том, что узнали.

Интерес, проявленный следователями “дела Тейт” к рассказу, можно измерить с известной точностью: лишь 31 октября, одиннадцать дней спустя, они снизошли до беседы с Китти Лютсингер.


1—12 ноября 1969 года 


Ноябрь стал месяцем признаний — которым поначалу никто не верил.

Оказавшись подозреваемой в убийстве Хинмана, Сьюзен Дениз Аткинс, тик[79]  Сэди Мэй Глютц, была переведена в “Сибил Бранд”, женскую исправительную колонию в Лос-Анджелесе. 1 ноября, по окончании адаптационного срока, она поселилась в общей спальне 8000, получив койку напротив некоей Ронни Ховард. Мисс Ховард, пышная женщина, в качестве “девушки по вызову” на протяжении тридцати с лишним лет имевшая около двадцати разных кличек, в настоящее время дожидалась суда по обвинению в подделке аптечного рецепта.

В тот же день в общей спальне 8000 оказалась не только Сьюзен, но и некая Виржиния Грэхем. Мисс Грэхем, сама бывшая проститутка с внушительной коллекцией кличек, была арестована за нарушение режима условного освобождения. И хотя они не виделись вот уже пять лет, Ронни и Виржиния в прошлом не только были подругами и сталкивались, так сказать, по работе, вместе выезжая на “вызовы”, но Ронни еще и была замужем за бывшим мужем Виржинии.

После распределения Сьюзен Аткинс и Виржиния Грэхем сделались “гонцами”: обязанности их заключались в передаче сообщений между работниками колонии. В те скучные моменты, когда работы не было, они сидели рядышком в комнате контроля, где накапливались сообщения, и болтали.

Ночью, когда тушили свет, Ронни Ховард и Сьюзен также много разговаривали.

Сьюзен любила поговорить. А Ронни и Виржиния оказались благодарными слушательницами.


2 ноября 1969 года некто Стив Забриске вошел в здание Департамента полиции Портленда, штат Орегон, и заявил тамошнему следователю, сержанту Ритчарду, что оба убийства — и Тейт, и Лабианка — совершены одними и теми же людьми, “Чарли” и "Клемом".

Девятнадцатилетний Забриске пояснил, что слыхал об этом от Эда Бэйли и Верна Пламли, двух типов хиппового вида из Калифорнии, с которыми Стив познакомился в Портленде. Забриске также объявил Ритчарду, что оба — и Клем, и Чарли — в настоящее время содержатся под стражей в Лос-Анджелесе по совершенно другому обвинению: они состояли в сообщничестве с целью угона автомобилей.

Бэйли сообщил ему еще кое-что, сказал Забриске: он лично видел, как Чарли застрелил человека в голову из автоматического пистолета 45-го калибра. Это произошло в Долине Смерти.

Сержант Ритчард поинтересовался, есть ли у Стива доказательства. Тот признал, что доказать ничего не может, зато его шурин, Майкл Ллойд Картер, тоже присутствовал при разговоре и сможет подтвердить его слова, если только сержанту Ритчарду захочется поговорить с Майклом.

Сержанту Ритчарду не захотелось. Поскольку Забриске “не назвал фамилий и не сказал ничего конкретного, что подтвердило бы его рассказ”, сержант Ритчард (по версии официального отчета) “не придал значения состоявшейся беседе и не счел нужным уведомить о ней Департамент полиции Лос-Анджелеса”…


Девушки, ночевавшие в общей спальне 8000, звали Сэди Мэй Глютц (Сьюзен Аткинс настаивала, чтобы ее называли именно так) Безумной Сэди. И не только из-за этого смехотворного имени. Она была слишком уж счастлива, учитывая то, где находилась. В самые неподходящие минуты она взрывалась смехом или распевала песенки. Без всякого предупреждения она могла бросить все свои занятия и начать веселый танец. Утреннюю зарядку неизменно делала без трусиков. Похвалялась, будто бы занималась всеми видами секса, какие только можно вообразить, и неоднократно склоняла к этому своих товарок.

Виржиния Грэхем считала ее чем-то вроде “вконец испорченной девицы”, которая играла эту роль, чтобы никто не догадался, насколько ей страшно на самом деле.

Однажды, когда обе сидели без дела в комнате контроля, Виржиния спросила:

“А за что тебя взяли?” — “За убийство первой степени”, — как ни в чем не бывало отвечала Сьюзен.

Виржиния не могла в это поверить; Сьюзен выглядела совсем еще девочкой.

Во время именно этого разговора, очевидно, имевшего место

3 ноября, Сьюзен мало говорила о самом убийстве — только о том, что ей придется стать соответчицей: парень, которого держат в окружной тюрьме, нашептал про нее полицейским. Допрашивая Сьюзен, Уайтли с Гуэнтером не упомянули о показаниях Китти Лютсингер, — и Сьюзен, естественно, решила, что стукачом был Бобби Бьюсолейл.

На следующий день Сьюзен открыла Виржинии, что человека, в убийстве которого ее подозревают, звали Гари Хинман. Она сказала, что в этом деле замешаны она сама, Бобби и еще одна девушка. Эту “другую девушку” в убийстве не обвиняют, сказала она, хоть та не так давно побывала в “Сибил Бранд” по совершенно другому обвинению; ее выпустили под залог, и сейчас она поехала в Висконсин забрать ребенка[80].

Виржиния спросила: “Ну, так ты это сделала или нет?”

Сьюзен поглядела на нее, улыбнулась и сказала: “Конечно, сделала”. — Вот так просто.

Только полиция все перепутала, сказала она. У них получается, будто Сьюзен держала мужчину, пока парень бил его ножом, а это глупо, потому что такого большого мужика ей было бы не удержать. Все было как раз наоборот: парень держал, а она сама втыкала нож, четыре или пять раз подряд.

Больше всего Виржинию потрясло (скажет она позднее), что Сьюзен говорила об этом как о “совершенно естественном занятии на любой день недели”.


Темы разговоров Сьюзен не ограничивались убийствами. Предметы обсуждения варьировались от психических феноменов до ее опыта полуобнаженной танцовщицы в Сан-Франциско. Еще будучи там, призналась Сьюзен Виржинии, она повстречала “этого человека, Чарли”. Он был самым сильным из всех живущих. Он бывал в тюрьме, но никому не удалось сломить его. Сьюзен сказала, что выполняла его распоряжения без разговоров; все они так делали, все дети, жившие вместе с ним. Он был их отцом, их лидером, их возлюбленным.

Это Чарли дал ей имя Сэди Мэй Глютц.

Виржиния заметила, что не сочла бы это большой услугой с его стороны.

Чарли собирался повести их в пустыню, сказала Сьюзен. Там была пещера, большая дыра вниз, в Долине Смерти, только Чарли знал, где она, — но там, глубоко внизу, в самом центре Земли скрывалась целая цивилизация. И Чарли собирался забрать “Семью”, нескольких избранных, с собой в эту бездонную яму, чтобы они жили там потом все вместе.

Чарли, призналась Сьюзен Виржинии, был Иисус Христос.

Сьюзен, решила Виржиния, совсем свихнулась.


Ночью 5 ноября погиб молодой человек, который мог бы представить решение загадки убийств Тейт — Лабианка.

В 19:35 офицеры Департамента полиции Вениса прибыли по вызову к снимаемому Марком Россом дому 28 по Клабхаус-авеню, у самого пляжа. Они нашли тело юноши (приблизительный возраст 22 года, кличка Зеро, н/и  неизвестно), лежавшее на матрасе, на полу спальни. На ощупь тело покойного еще было теплым. На подушке были следы крови, а на правом виске — отверстие, сходное с входящим пулевым. Рядом с телом была найдена кожаная кобура и восьмизарядный револьвер 22-го калибра производства “Айвер-энд-Джонсон”. По словам присутствующих (мужчины и трех девушек), Зеро совершил самоубийство в процессе игры в "русскую рулетку".

Истории, рассказанные свидетелями (которые назвались Брюсом Дэвисом, Линдой Болдуин, Сью Бартелл и Кэтрин Гиллис и пояснили, что проживают в доме временно, пока Росс в отъезде), совпали до последней детали. Линда Болдуин показала, что сама она лежала на правой стороне матраса, а Зеро — на левой, когда Зеро, увидев кожаную кобуру на столике у кровати, сказал: “О, вот и пушка”. Он вынул револьвер из кобуры, и мисс Болдуин заметила: "Там только одна пуля". Держа револьвер в правой руке, Зеро крутанул цилиндр, приставил дуло к своему правому виску и нажал на курок.

Остальные, находившиеся в других помещениях дома, услышали нечто, по их словам, напоминавшее разрыв хлопушки. Когда они вошли в спальню, мисс Болдуин сказала им: “Зеро застрелился, прямо как в кино”. Брюс Дэвис признался, что поднял с пола револьвер. Затем они позвонили в полицию.

Офицеры не подозревали, что все присутствующие были членами “Семьи Мэнсона”, жившими в Венисе с момента своего освобождения после рейда на ранчо Баркера. Поскольку, опрошенные раздельно, они повторили одну и ту же историю, полицейские приняли объяснение с "русской рулеткой" и в графе "причина смерти” проставили: “Суицид”.

Тем не менее у полицейских было сразу несколько довольно веских причин для сомнений, которым, однако, никто из них так и не поддался.

Когда офицер Джерром Боен позднее попытается снять с револьвера отпечатки пальцев, он их не обнаружит. Да и на самой кожаной кобуре никаких следов не окажется.

И когда полиция исследует револьвер, выяснится, что Зеро здорово переоценил свою удачу. В револьвере будут обнаружены семь боевых зарядов и лишь одна пустая гильза. Он был заряжен "под завязку", без единой пустой камеры.


Некоторые члены “Семьи”, включая и самого Мэнсона, все еще содержались в тюрьме городка Индепенденс. 6 ноября следователи по “делу Лабианка” Патчетт и Сартучи, сопровождаемые лейтенантом Бердиком из ОНЭ, отправились туда побеседовать с ними.

Патчетт спросил у Мэнсона, не известно ли ему что-либо об убийствах Тейт или Лабианка. Мэнсон ответил: “Нет”, на чем разговор и был завершен.

Патчетт настолько разочаровался в Мэнсоне, что даже не потрудился составить рапорт об этом разговоре. Из девяти членов “Семьи”, с которыми тогда пообщались следователи, лишь один “удостоился” письменного меморандума. Примерно в 13:30 лейтенант Бердик беседовал с девушкой, арестованной под именем Лесли Санкстон. “Во время этой беседы, — написал Бердик, — я осведомился, было ли известно мисс Санкстон, что Сэди [Сьюзен Аткинс], по слухам, была замешана в убийстве Гари Хинмана. Та ответила: “Да”. Я спросил, знает ли она об убийствах Тейт и Лабианка. Она показала, что знает об убийстве Тейт, но, однако, не слыхала об убийстве четы Лабианка. Я спросил, знает ли она об участниках своей группы, которые могли бы иметь отношение к тем или иным убийствам. Она показала, что существуют кое-какие “вещи”, которые заставляют ее полагать, что кто-то из ее группы может оказаться вовлеченным в убийство Тейт. Я попросил ее объяснить подробнее, что это за “вещи", [но] она отказалась пояснить, что имела в виду, и заявила, что хотела бы обдумать это ночью, что она испытывает растерянность и не знает, что ей следует делать. Тем не менее она показала, что может захотеть объясниться на следующий день”.

Однако, когда Бердик вновь допросил ее на следующее утро, “она показала, что решила не распространяться более на интересующую меня тему, и наш разговор был прерван”.

Пускай беседы с арестованными не принесли успеха, следователи по “делу Лабианка” зацепили одну ниточку, которая могла привести к чему-то стоящему. Перед тем как оставить Индепенденс, Патчетт попросил показать ему пакет с личными вещами, изъятыми у Мэнсона при аресте. Просматривая одежду, бывшую на Мэнсоне в момент задержания, Патчетт заметил, что тот использовал кожаные тесемки в качестве шнурков мокасин и брючного ремня. Патчетт получил фрагменты каждой и забрал их в Лос-Анджелес для сравнения с кожаным ремешком, которым были связаны руки Лено Лабианка.

В ОНЭ ему объяснили, что кожаный ремешок есть кожаный ремешок, и только; они во всем схожи между собой, но не существует никакого способа выяснить точно, были ли они вырезаны из одного куска кожи.

ДПЛА и ОШЛА не первыми придумали ревность. До известной степени она присутствует в отношениях между практически всеми службами поддержания законности и даже внутри некоторых из них.

Отдел расследования убийств Департамента полиции Лос-Анджелеса занимает единственное помещение — комнату 318 — на третьем этаже Центра Паркера. Хоть комната и не маленькая, прямоугольная по планировке, никакого разделения на отдельные рабочие места в ней нет: здесь стоят лишь два больших стола, и все следователи работают бок о бок, за одним столом или за другим. Расстояние между следователями по “делам Тейт” и “Лабианка” выражалось считанными футами.

Но психологические дистанции порой оказываются не меньшей преградой, чем реальные расстояния: одна группа следователей ("Тейт") состояла, по большей части, из представителей старой гвардии”, тогда как другая (“Лабианка”) — из “молодых выскочек”. Кроме того, некоторая резкость в отношениях между ними, очевидно, проистекала из того простого факта, что несколько человек именно из этой последней группы некоторое время тому назад были приписаны к расследованию последнего нашумевшего убийства, когда сенатор Роберт Ф. Кеннеди погиб от руки Сирхана Сирхана. Короче говоря, между этими двумя группами будто кошка пробежала.

В результате никто из следователей по “делу Лабианка” не пересек тех нескольких футов, чтобы рассказать следователям “дела Тейт", что они пытаются распутать нить, которая может соединять оба преступления. Никто не сообщил лейтенанту Хелдеру, ведшему следствие по “делу Тейт”, что они ездили в Индепенденс и говорили там с неким Чарльзом Мэнсоном, замешанном, по-видимому, в чрезвычайно схожем убийстве. Никто не поделился с Хелдером новостью, что одна из поклонниц этого Мэнсона — девушка, назвавшаяся именем Лесли Санкстон, — признала, что кто-то из “Семьи” может оказаться замешан в убийствах на Сиэло-драйв.

Следователи по “делу Лабианка” продолжали действовать самостоятельно.


Если бы Лесли Санкстон (н/и  Лесли Ван Хоутен) поддалась внезапному желанию заговорить, она могла бы немало поведать следователям об убийствах на Сиэло-драйв, но еще больше — об убийстве четы Лабианка.

Но к этому времени Сьюзен Аткинс уже достаточно наговорила об обоих этих преступлениях.

Во вторник, 6 ноября, примерно в 16:45, Сьюзен подошла к кровати Виржинии Грэхем и присела на краешек. Они уже закончили работу, и на Сьюзен/Сэди нашла охота потрепаться. Она говорила о том, как и когда принимала ЛСД, о карме, хорошей и дурной ауре, об убийстве Хинмана. Виржиния предупредила Сьюзен, чтобы та не болтала почем зря; Виржиния слыхала о человеке, осужденном только потому, что тот разговорился с сокамерником.

Сьюзен отвечала: “О, я все понимаю. Я об этом больше ни с кем не говорила. Знаешь, стоит мне на тебя посмотреть, и я вижу в тебе что-то, и знаю, что могу рассказывать все, что захочу”. И потом, о полицейских вообще не стоило беспокоиться. По-настоящему умные люди не работают в полиции. “Знаешь, прямо сейчас они расследуют кое-что, но настолько сбились с курса, что даже не представляют, что происходит”.

“О чем это ты?” — переспросила Виржиния.

“Ну, про то, что случилось в каньоне Бенедикта”.

“В каньоне Бенедикта? Ты не про Шарон Тейт, случаем?”

“Ага. — Кажется, теперь Сьюзен по-настоящему распалилась. Слова так и полились из ее рта. — Знаешь, кто это сделал, а?”

“Нет”.

“Ну, догадайся. Ты на нее сейчас смотришь”.

“Шутишь!” — ахнула Виржиния.

Сьюзен просто улыбнулась и ответила: “Не-а…”[81]


Позже Виржиния Грэхем не сможет точно вспомнить, сколько длился разговор — по ее оценке, от тридцати пяти минут до часа; может, больше. Она также признает, что не помнит, обсуждались ли в тот вечер какие-то конкретные детали или же они всплыли потом, в ходе других разговоров, и в каком именно порядке всплывали.

Но общее содержание она запомнила точно. Сколько б ей ни жить, его она уже не забудет — так Виржиния скажет потом.

Первым делом она задала самый главный вопрос: “Зачем, Сэди, зачем?”

“Потому что, — ответила ей Сьюзен, — мы хотели совершить преступление, которое потрясет мир, после которого всему миру придется зашевелиться и задуматься”. Но почему именно этот дом, дом Тейт? Ответ Сьюзен потрясал простотой: “Он стоит поодаль от остальных”. Они выбирали наугад. Год тому назад они виделись с Терри Мельчером[82], сыном Дорис Дэй, но не представляли себе, кто живет там теперь, да это и не имело никакого значения; один человек, десять — неважно; они были готовы перерезать всех, кто там окажется.

“Другими словами, — переспросила Виржиния, — вы не знали Джея Себринга или кого-то из остальных?”

“Нет, не знали”, — ответила Сьюзен.

“Ничего, что я задаю вопросы? Ну, то есть, мне интересно”. Сьюзен не возражала. Она сказала Виржинии, что у той добрые карие глаза, а ведь если посмотришь в глаза человеку, то увидишь его душу.

Виржиния заявила Сьюзен, что желает знать во всех подробностях, как они это сделали. “Умираю от любопытства”, — пояснила она.

Сьюзен подчинилась. Перед выездом с ранчо Чарли объяснил, кому что делать. Они надели темную одежду. Они также прихватили в машину запасные вещи, чтобы потом переодеться. Подъехали к воротам, но затем вернулись к подножию холма, припарковали машину и наверх поднялись уже пешком.

“Значит, ты была не одна?” — перебила ее Виржиния.

“О нет, — сказала Сьюзен, — нас было четверо”. И тут же пояснила: еще две девушки и парень.

Когда дошли до ворот, продолжала Сьюзен, “он” перерезал телефонные провода. Виржиния вновь перебила ее, спросив, как же “он” не побоялся, что перерубит электрический шнур, ведь тогда погас бы свет и все в доме наверняка поняли бы: что-то не так. Сьюзен ответила: “Нет, он отлично знал, что делает”. У Виржинии появилось ощущение, основанное не столько на самих словах Сьюзен, сколько на выражении, с которым они были произнесены, что этот “парень” уже бывал на Сиэло ранее.

Сьюзен не пояснила, как им удалось пройти в ворота. Она сказала, что первым они убили мальчишку. Когда Виржиния поинтересовалась, почему они это сделали, Сьюзен ответила, что он их заметил. “И нам пришлось пристрелить его. Четырьмя пулями”.

В этой точке рассказа Виржиния несколько растерялась. Позже она покажет: “Я думаю, она сказала мне… я не уверена… что этот Чарльз застрелил его”. Ранее Виржиния поняла, что Чарли, хоть и объяснил, что кому делать, не поехал вместе со всеми, остался на ранчо. А теперь получалось, что он все-таки поехал.

Чего не могла знать Виржиния, так это того, что в “Семье” было двое мужчин по имени Чарльз: Чарльз Мэнсон и Чарльз “Текс” Уотсон. Это простое непонимание позднее вызовет массу осложнений.


Войдя в дом (и вновь Сьюзен не уточнила, как им это удалось), они увидели мужчину, сидящего на диване в гостиной, и девушку, которую Сьюзен назвала Энн Фольгер, — та сидела в кресле, читая книгу. Она не подняла головы.

Виржиния спросила, откуда им были известны имена этих людей. “А мы их и не знали, — ответила Сьюзен, — мы их услышали только назавтра”.

В какой-то момент группа убийц, очевидно, разделилась; Сьюзен направилась в спальню, пока все прочие оставались в гостиной.

“Шарон сидела в постели. Джей сидел с краю и разговаривал с ней".

“Ой, правда? — переспросила Виржиния. — А что на ней было?”

“Бикини; трусики и лифчик, больше ничего”.

“Шутишь. И она была беременна?”

“Ага. Они обернулись и здорово удивились!”

“Ух ты! И они стали сопротивляться?”

“Нет, они были слишком удивлены, а потом уж поняли, что мы настроены серьезно”.

Сьюзен пропустила большой кусок истории — словно под воздействием наркотика, заставлявшего ее резко перескакивать с одного предмета на другой. Внезапно действие вновь перенеслось в гостиную, и Шарон с Джеем оказались связаны, на их шеях было затянуто по петле — чтобы они задушили друг друга, если попытались бы бежать. Виржиния поинтересовалась, зачем было надевать колпак-капюшон на голову Себринга. “Нет, колпаков мы не надевали”, — поправила ее Сьюзен. “Так писали газеты, Сэди”. — “Ну и что, не было там никакого колпака”, — повторяла Сьюзен с растущей настойчивостью.

Затем другой мужчина [Фрайковски] вырвался и побежал к двери. “Кровищи в нем было, я тебе скажу, — заявила Сьюзен и сказала, что три или четыре раза ударила его ножом. — Истекая кровью, он выбежал в переднюю часть дома, на крыльцо и затем — на газон. Поверишь? Он бегал там с воплями “На помощь! На помощь! Кто-нибудь, пожалуйста, помогите!”, и никто не явился!”

Без объяснений: “Потом мы его прикончили”.

Виржиния уже не задавала вопросов. То, что начиналось, как сказочка, как выдумка маленькой девочки, успело превратиться в ночной кошмар, до отказа заполненный ужасами.

Сьюзен не упомянула, что сталось с Абигайль Фольгер или Джеем Себрингом, только сказала: “Шарон умерла последней”. Произнеся это, она рассмеялась.

Сьюзен заявила, что удерживала руки Шарон Тейт за ее спиной и что Шарон оглядывалась на нее, плача и упрашивая: “Пожалуйста, не убивай. Пожалуйста, не убивайте меня. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Я хочу родить ребенка. Хочу родить ребенка”.

По словам Сьюзен, она посмотрела Шарон в глаза и сказала ей: “Слушай меня, сука, мне на тебя наплевать. Мне все равно, будет у тебя ребенок или нет. Лучше готовься. Сейчас ты сдохнешь, и мне от этого ни жарко ни холодно”.

“Через пару минут она уже была мертва: я убила ее”, — прибавила Сьюзен.

Убив Шарон, Сьюзен заметила кровь на своей ладони. И попробовала на вкус. “Ух, вот это класс! — поделилась она с Виржинией. — Я еще подумала: вкусить смерти, но даровать жизнь.

Ты когда-нибудь пробовала кровь? Она тепленькая, липкая, вкусная".

Виржиния сумела выдавить еще один вопрос: что чувствовала Сьюзен, убивая Шарон Тейт, с ее беременностью?

Бросив на Виржинию лукавый взгляд, Сьюзен сказала: “Ну, а я-то решила, ты все понимаешь. Я любила ее, и, чтобы суметь убить ее, мне пришлось убить часть самой себя”.

“А, ну да, я поняла”, — ответила Виржиния.

Ей хотелось вырезать ребенка из чрева, сказала Сьюзен, но у них уже не было на это времени. Они намеревались вырезать у всех этих людей глаза, размазать по стенам, отрезать им пальцы. “Мы собирались нарезать их кусками, но ничего не вышло из-за спешки”.

Виржиния спросила, как Сьюзен чувствовала себя после убийств. Та отвечала:

“Я словно летела на крыльях; очень устала, но обрела мир. И я знала, что это — лишь начало Helter Skelter.  Теперь-то мир захочет выслушать нас”.

Виржиния не поняла, что та разумеет под Helter Skelter,  и Сьюзен пришлось пояснить. Впрочем, она говорила настолько быстро и с таким очевидным возбуждением, что Виржиния лишь с трудом улавливала смысл сказанного. Насколько поняла Виржиния, у них была эта группа, эти избранные, которых собрал Чарли, и они были избраны, это новое сообщество, чтобы выйти на свет, распространиться по всей стране и по всему миру, выбирать людей наугад и казнить их, чтобы спасти, удалив с этой планеты.

“Надо иметь в сердце настоящую любовь, чтобы делать это ради людей”, — пояснила Сьюзен.


Четыре или пять раз на протяжении рассказа Сьюзен Виржинии пришлось предостерегать ее и просить говорить потише: кто-нибудь мог услышать. Сьюзен, улыбнувшись, заявила, что это ее ничуть не беспокоит. У нее отлично получалось строить дурочку.

Пропажу своего ножа Сьюзен обнаружила уже после того, как они покинули усадьбу Тейт. Она посчитала, что нож утащила собака. “Ты же знаешь, какими несносными бывают порой собаки”. Подумав, не стоит ли вернуться и поискать, решили не возвращаться. Кроме того, на столе она оставила отпечаток ладони. “Лишь потом мне пришло это в голову, — сказала Сьюзен, — но мой дух был столь силен, что отпечатка даже никто и не заметил, иначе меня бы давно уже поймали”.

Насколько могла понять Виржиния, убийцы переоделись сразу, как вернулись к машине. Затем отъехали на какое-то расстояние, остановившись в месте, где на улице был фонтан или другой источник воды, — чтобы сполоснуть руки. Сьюзен рассказала, что к ним подошел какой-то мужчина, пожелавший узнать, чем это они занимаются. И принялся кричать на них. “Ну-ка, — продолжала Сьюзен, — кто это, по-твоему, был?”

“Ума не приложу”, — ответила Виржиния.

“Это был шериф Беверли-Хиллз!”

Виржиния заметила, что в Беверли-Хиллз, кажется, нет шерифа.

“Ну, — раздраженно сказала Сьюзен, — не шериф


убрать рекламу




убрать рекламу



, так мэр или что-то в этом роде”.

Мужчина потянулся в машину, чтобы вытащить ключи, и “Чарли успел завести ее. Мы едва успели уехать. И хохотали всю дорогу, — продолжала Сьюзен, прибавив: — Если бы он только знал!”

Сьюзен ненадолго умолкла. Затем, с этой своей невинной улыбочкой, спросила:

“Знаешь еще про двоих на следующую ночь?”

Виржиния припомнила владельца бакалейной лавки и его жену, супругов Лабианка.

“Ну да, — сказала она. — Это тоже ты?”

Сьюзен подмигнула:

“А ты как думаешь?”

“Но это только часть плана, — продолжала она. — И есть куда больше…”

Но Виржиния уже достаточно услышала для одного раза. Извинившись, она отправилась в душ.


Позднее Виржиния вспомнит, что думала тогда: “Должно быть, она шутит! Все придумала. Это просто слишком дико, слишком невероятно!”

Но затем она вспомнила, как Сьюзен здесь оказалась, — убийство первой степени.

Виржиния решила никому ничего не рассказывать. Это попросту было чересчур. Она также решила избегать Сьюзен, если получится.

На следующий день, впрочем, Виржиния подошла к кровати Ронни Ховард, чтобы сказать ей что-то. Сьюзен, лежавшая рядом на собственной кровати, перебила ее: “Виржиния, Виржиния, помнишь того чудесного парня, о котором я рассказывала? Ты только врубись, как его зовут. Послушай, у него фамилия “Мэнсон” — Сын Человеческий! "[83]. Она повторила несколько раз, чтобы убедиться, что Виржиния наверняка поняла. И детский голосок ее дрожал от восхищения.


Она просто не могла больше носить это в себе. Это было уж слишком. И в первый же раз, как ей удалось остаться с Ронни Ховард наедине, Виржиния Грэхем поведала ей о рассказах Сьюзен Аткинс. “И что бы ты стала делать? — спросила она у Ронни. — Если только она не врет… Боже мой, это же ужасно. Зачем только она поделилась со мной…”

Ронни сочла, что Сэди “все это выдумала. Должно быть, газет начиталась”.

Единственным способом узнать наверняка, решили они, будет расспросить Сьюзен поподробнее и постараться выяснить что-нибудь такое, что мог бы знать только кто-то из убийц.

Виржиния придумала, как это проделать, не вызывая у Сьюзен Аткинс подозрений. Хоть она и не говорила об этом Сьюзен, Виржиния Грэхем интересовалась убийствами на Сиэло не только из праздного любопытства. Она знала Джея Себринга. Одна из подруг Виржинии, работавшая у Себринга маникюршей, познакомила их в “Луау” несколько лет тому назад, вскоре после того, как Себринг открыл свой магазин на Фейрфакс. Это было лишь шапочное знакомство: он не был для Виржинии ни клиентом, ни дружком, просто кем-то, кому можно кивнуть и сказать “Привет!” на вечеринке или в кафе. Странное совпадение, что Сьюзен поделилась своей тайной именно с ней. Но было еще одно совпадение, и того похлеще. Виржиния бывала в доме 10050 по Сиэло-драйв. В 1962 году она со своим бывшим мужем и еще одной девушкой подыскивали тихое местечко, подальше от городского шума, и узнали, что дом 10050 по Сиэло сдается внаем. Там не оказалось никого, кто показал бы им территорию, так что они просто заглянули в окна основного здания. Она мало что помнила о нем: лишь то, что оно напоминало вытянутый в длину, выкрашенный красным амбар, — но на следующий день, за ленчем, она сказала Сьюзен, что бывала там, и спросила, по-прежнему ли внутренние помещения выдержаны в бело-золотой гамме. Всего лишь догадка, не более. Сьюзен ответила: “Не-а” — и не стала углубляться. Тогда Виржиния рассказала ей, что была знакома с Себрингом, но Сьюзен не выказала особого интереса. На сей раз Сьюзен не пребывала в настроении болтать, но Виржиния настаивала, впитывая разрозненные клочки, крупицы сведений.

Они познакомились с Терри Мельчером через Денниса Уилсона, игравшего в рок-группе “The Beach Boys”. Они — то есть Чарли, Сьюзен и остальные — какое-то время жили у Денниса.

Виржинии показалось, что “они” испытывали к Мельчеру неприязнь, поскольку того мало что интересовало помимо денег. Виржиния выяснила также, что убийства на Сиэло произошли между полуночью и часом ночи, что “Чарли — любовь, чистая любовь” и что, когда втыкаешь в кого-то нож, это “очень приятное ощущение".

Она также узнала, что, кроме убийств Хинмана, Тейт и Лабианка, “есть больше… и еще больше — до того… Еще троих мы уложили в пустыне…”


Клочки, крупицы. Сьюзен не открыла ничего, что могло бы подтвердить правдивость ее рассказов.

Тем вечером Сьюзен подошла к кровати Виржинии и присела на краешек. Виржиния листала журнал о кино. Увидев это, Сьюзен заговорила. И рассказ этот, гораздо позднее скажет Биржи-ния, был еще более дик, чем все ее предыдущие истории. Он был столь невероятен, что Виржиния даже не упомянула о нем Ронни Ховард. Никто в это не поверит, решила она. Ибо Сьюзен Аткинс одним залпом выдала ей весь "черный список" лиц, которым вскоре предстоит быть убитыми. Все были знаменитостями. И затем, по словам Виржинии, Сьюзен описала в отвратительных подробностях, какая именно участь ждет Элизабет Тейлор, Ричарда Бартона, Тома Джонса[84], Стива Мак-Куина и Фрэнка Синатру.


В понедельник, 10 ноября, в “Сибил Бранд” явилась посетительница, Сью Бартелл, поведавшая Сьюзен Аткинс о смерти Зеро. Когда Сью ушла, Сьюзен рассказала об этом посещении Ронни Ховард. Приукрасила она свой рассказ или нет, остается неизвестным. По словам Сьюзен, в момент смерти Зеро одна из девушек направляла его руку. Когда револьвер выстрелил, “тот испачкался с ног до головы”.

Казалось, смерть Зеро вовсе не потрясла Сьюзен. Совсем напротив, она пришла в возбуждение. “Представь, как здорово было бы оказаться там в эту секунду!” — сказала она Ронни.


В среду, 12 ноября, Сьюзен Аткинс предстала перед судом на предварительном слушании дела об убийстве Хинмана. Будучи там, она слышала показания сержанта Уайтли, который сказал суду, что Китти Лютсингер (а вовсе не Бобби Бьюсолейл) назвала Сьюзен в качестве одной из убийц. Вернувшись за решетку, Сьюзен заявила Виржинии, что обвинение указало неожиданную свидетельницу, но ее показания нисколько не волнуют саму Сьюзен: “Ее жизнь теперь не стоит и ломаного гроша”.

В тот же самый день Виржиния Грэхем получила неприятное известие. Ее переводили в женскую тюрьму “Корона”, и именно там ей предстояло отбыть остаток своего срока. Уже вечером ей надлежало покинуть колонию. И пока Виржиния собирала вещи, к ней подошла Ронни с вопросом: “И что ты решила?”

“Не знаю, — ответила Виржиния. — Ронни, если ты собираешься вынести отсюда этот сор…”

“Я говорила с девчонкой каждую ночь, — сказала Ронни. — Вот уж точно психопатка. Знаешь, она могла бы…”

Виржиния забыла спросить у Сьюзен о кровавой надписи “PIG” на двери дома Тейт, о которой писали газеты. Она предложила Ронни самой расспросить ее об этом и обо всем, что могло бы показать, говорит она правду или нет.

А пока подруги решили никому ничего не рассказывать.


В тот же самый день следователям по “делу Лабианка” звонили из Департамента полиции городка Венис. Они еще заинтересованы в беседе с кем-то из “правоверных сатанистов”? Если так, полиция Вениса допрашивает сейчас одного из них, парня по имени Эл Спринджер, по совершенно другому делу.

Следователи устроили перевод Спринджера в Центр Паркера, где взяли с него показания, записываемые на магнитофонную ленту. То, что он сказал им, прозвучало настолько неожиданно, что следователи верили лишь с трудом. Ибо Спринджер заявил, что

11 или 12 августа — два или три дня спустя после трагедии на Сиэло-драйв — Чарли Мэнсон похвалялся перед ним совершенными убийствами и сказал напоследок: “Мы замочили пятерых всего несколько ночей тому назад”.


12–16 ноября 1969 года 


Следователи “группы Лабианка” Нильсен, Гутиэрес и Патчетт беседовали со Спринджером в одном из следственных помещений отдела убийств ДПЛА. Спринджеру было двадцать шесть, рост пять футов девять дюймов, вес сто тридцать фунтов; не считая пыльных, оборванных “цветов” (так байкеры называют свои куртки), он показался офицерам поразительно чистоплотным для участника "нелегальной" мотоциклетнои банды.

Как выяснилось, Спринджер гордился своей чистоплотностью — что (по его словам) и стало одной из причин, по которым он лично не захотел иметь ничего общего с Мэнсоном и его девицами. Но Дэнни ДеКарло, казначей клуба “Правоверных сатанистов”, увязался за ними и стал пропускать общие собрания, так что около 11 или 12 августа он сам, Спринджер, отправился на ранчо Спана, чтобы постараться убедить Дэнни вернуться. “.. Там повсюду летали мухи, а они там жили все равно как животные, я просто глазам своим не верил. Знаете, я-то действительно люблю чистоту, правда. Порой парни прямо обрастают грязью, но мне-то нравится держать себя в чистоте.

Так, значит, закатывает этот Чарли… Он хотел иметь Дэнни под рукой, поскольку на Дэнни его цвета. И если туда вдруг заявятся какие-нибудь пьяницы, ну, приедут и начнут приставать к девкам, задираться к парням, тогда Дэнни выйдет вперед, прикрыв задницу цветами “Правоверных”, — и никто не захочет ссориться с Чарли, так-то вот.

В общем, я пытался вытащить оттуда Дэнни, а Чарли стоял столбом рядом с нами, и говорит он, этот Чарли: “Потерпи-ка минуту, может, я смогу предложить кое-что получше, чем то, что у тебя уже есть”. Я говорю: “Чего это?” А он говорит: “Перебирайся к нам, и получишь всех девчонок, каких захочешь, хоть всех сразу”, и еще говорит: “Они все твои, к твоим услугам, что угодно”. А он тот еще тип, пудрить мозги умеет. Короче, я говорю: “Ну, так как же ты выживаешь, как ты управляешься с этими двадцатью-тридцатью чертовыми телками, мужик?” А Чарли говорит: “Эти телки все в моем стойле, чего захочу — все сделают”. И еще говорит: “Я свои дела по ночам обстряпываю”. — “Ну, — это я ему говорю, — давай колись, мужик, чего поделываешь". Он решил, что, раз уж я катаюсь на мотоцикле и все такое, мне море по колено, все стерплю, включая убийство.

В общем, он давай мне на уши садиться, про то, как он приходит к богатеям и живет у них, полицейских зовет свиньями, а чего такого, он стучит в дверь — те открывают, а он просто врывается туда со своей саблей, и всех на кусочки, ясно вам?”

В.: “Так и сказал?”

О.: “Его собственные слова, так и говорил, в это самое ухо”.

В.: “Не врешь? Именно это и слышал?”

О.: “Ну да. А я ему говорю: “Ну, и когда ты это проделывал в последний раз?” А он мне: “Ну, мы замочили пятерых, говорит, всего несколько ночей тому назад”.

В.: “Значит, он сказал тебе… Чарли заявил, что он “замочил” пятерых человек?”

О.: “Точно. Чарли и Текс”.

Спринджер не помнил точного выражения, которое использовал Мэнсон: это не были “люди”; возможно, он сказал “свиней” или “богатых свиней”.

Следователи по “делу Лабианка” были настолько потрясены, что заставили Спринджера повторить всю историю во второй раз, а затем и в третий.

О.: “По-моему, вы разыскиваете именно этого парня, этого самого”.

В.: “Похоже, так и есть. Но в наши дни, в эпоху прав человека и прочего мы не можем засадить парня за решетку, опираясь на его собственные слова”.

Когда конкретно Мэнсон говорил это? Ну, еще в первый раз, когда Спринджер ездил к Спану, либо 11 либо 12 августа, точно он не помнил. Но впечатления от увиденного не забыл. “В жизни не видел ничего похожего. Не забредал в колонию нудистов, не видал сбежавших из дурдома психопатов… ” Куда ни посмотри, везде голые девицы. Дюжины полторы были совершеннолетними, по восемнадцать лет или больше, но примерно столько же — младше. Молоденькие прятались по кустам. Чарли сказал ему, что он может выбирать. И еще предложил купить ему новый мотоцикл и вездеход-пустынник, если Спринджер только захочет остаться.

Все с ног на голову. Чарли Мэнсон, он же Иисус Христос, пытается искушать “правоверного сатаниста”.

То, что Спринджер устоял перед искушением, отчасти можно объяснить тем, что прочие члены его банды уже бывали здесь раньше: “Их до смерти замучил триппер… на том ранчо все не как у людей…”

Во время первого визита Спринджера на ранчо Мэнсон показывал ему, как ловко он управляется с ножами, и в особенности — с длинной саблей. Спринджер видел, как Чарли метал ее — футов, наверное, на пятьдесят, и та втыкалась, скажем, восемь раз из десяти. Это была та самая сабля, которой, по словам Спринджера, Чарли пользовался, “нарубая людей на куски”.

“Вам никогда не попадался труп с отрезанным ухом?” — спросил вдруг Спринджер. Очевидно, кто-то из следователей кивнул в ответ, поскольку Эл утвердительно добавил: “Ну, так вот вам и убийца”. Чарли говорил ему, что отрезал ухо какому-то парню. Если Дэнни придет в полицию, уж он-то может об этом рассказать. Единственная проблема в том, что “Дэнни боится этих придурков, они уже пытались свести с ним счеты”.

Спринджер также упоминал имена Текс и Клем. Следователи попросили описать этих людей.

Клем — дипломированный идиот, пояснил Спринджер: он сбежал из “Камарилло”, психиатрической больницы штата. Что бы ни приказал Чарли, Клем все сделает. Насколько Эл Спринджер мог судить, “Чарли и Текс — единственные, у кого есть мозги на том ранчо”. В отличие от Клема, Текс не был словоохотлив; он “держит язык за зубами, слова не выжмешь. Он действительно чистюля. Волосы у него, может, и длинноваты, но он… совсем как студент колледжа”. Казалось, большую часть времени Текс проводит, возясь с “жуками”-вездеходами.

У Чарли бзик насчет этих пустынников. Ему нужно, чтобы поворотом ручки на приборной доске можно было вырубить задние фонари. Тогда, стоит кому-то из КДП (Калифорнийского дорожного патруля) остановить их у обочины, на заднем сиденье будут ждать двое типов с дробовиками; кадэпэшник подходит сбоку, а они “р-раз, и мозги наружу”.

В.: “Он не объяснил, зачем ему это нужно?”

О.: “А, он хочет нагнать панику, чтобы потом стать хозяином мира. Сумасшедший”.

В.: “Свою группу он хоть как-нибудь называет?”

О.: “Семья”.

Вернемся к сабле; может Спринджер описать ее? Ну да, это сабля, настоящее пиратское орудие. Еще несколько месяцев тому назад, сказал Спринджер, она принадлежала экс-президенту “Правоверных сатанистов”, но потом исчезла, — так что, наверное, кто-то из участников банды отдал ее Чарли.

От Дэнни он слыхал, что этой саблей они убили какого-то парня, “кажется, Хенланд его звали”. Этому-то как раз ухо и отрезали.

Что ему известно об убийстве этого “Хенланда”? — осведомились следователи. По словам Дэнни, убийство совершили парень по имени Босли и еще один или двое ребят. Дэнни сказал Спринджеру, что “он мог бы доказать, что Босли, или Басли, или как там его, в общем, что он убил этого парня, и что Чарли, наверное, тоже там был или вроде того. Ну, во всяком случае, кто-то отпилил ему ухо”. Кроме того, Клем тоже говорил ему, Спринджеру, “как они отрезали ухо какому-то гребаному идиоту, написали чего-то на стене и выложили там коготь пантеры или этот их рисунок, ну, чтобы все потом обвинили в убийстве “Черных пантер”. Все, что они сделали, они хотели свалить на ниггеров, ясно? Они их ненавидят, это точно, потому что еще перед этим убили какого-то ниггера”.

Пять. Плюс “Хенланд” (Хинман). Плюс “ниггер”. Итого семь. Следователи вели подсчет.

Будучи на ранчо, не видел ли он еще какое-нибудь оружие? Ну, Чарли показывал ему забитую до отказа стойку с винтовками, еще в первую поездку. Там были дробовики, охотничьи ружья, пистолеты 45-го калибра “и еще, я слыхал от кого-то, да и Дэнни говорил, у них там был длинноствольный “бантлайн” на девять патронов, 22-го калибра. Это я от Дэнни слышал, а уж он-то разбирается в оружии. И, кажется, именно из этой штуки они убили того парня, ну, из “Черных пантер”.

Чарли сам об этом сказал. Насколько Эл помнит, Текс нажег этого чернокожего, покупая целую охапку “травы”. Когда Чарли отказался вернуть денежки, черный пригрозил, что тогда все его братья-“пантеры” заявятся на ранчо Спана и сотрут его с лица земли. “Короче, Чарли вытащил пушку, еще кто-то собирался это сделать, но именно Чарли ее вытащил, уставил на парня и — щелк, щелк, щелк, щелк — револьвер не стреляет, раза четыре-пять, и тогда парень встает и говорит: “Ха, ты вышел против меня с незаряженной пушкой”, а Чарли жмет еще, щелк, ба-бах, куда-то рядом с сердцем, и он рассказывал это, глядя мне в глаза, и про то, что стрелял он из "бантлаина", длинноствольного того".

После убийства, которое они совершили где-то в Голливуде, приятели чернокожего “утащили труп в какой-то вроде парк — парк Гриффита или другой какой… Это все слухи, но они идут прямо от Чарли”.


О.: “Теперь скажите-ка, ни на чьем холодильнике надписей не находили?”

После наступившего молчания кто-то из следователей по “делу Лабианка” спросил: “А что такое, почему ты спрашиваешь?”

О.: “Потому что он говорил мне про какие-то надписи на холодильнике”.

В.: “Кто-то говорил, что написал что-то на холодильнике?”

О.: “Чарли и говорил. То есть кто-то сделал надпись кровью на каком-то затраханном холодильнике”.

В.: “И что, по его словам, там было написано?”

О.: “Что-то про свиней или ниггеров, что-то такое”.

Если  Спринджер не лгал и если  Мэнсон не просто блефовал, надеясь произвести на него впечатление, тогда это означало, что Мэнсон, возможно, также вовлечен в убийство четы Лабианка. Итого девять.

Но у следователей были причины сомневаться в этих показаниях, поскольку, вопреки сообщениям в прессе, “DEATH ТО PIGS” не было написано на дверце холодильника; эта фраза на самом деле была обнаружена на стене гостиной, как и слово “RISE”. Надпись на холодильнике гласила: “HEALTER SKELTER”.


Пока Спринджер все еще отвечал на вопросы, один из следователей по “делу Лабианка” покинул комнату. И когда он вернулся через несколько минут, его сопровождал еще один человек.

В.: “Познакомься с еще одним нашим коллегой, Эл, это Майк Макганн. Дай-ка я подвину стол. Майк только что пришел, так что ты введи его, пожалуй, в курс того, о чем мы тут с тобой говорили”.

Макганн был одним из следователей по “делу Тейт”. Коллеги наконец-то решились преодолеть несколько футов и поделиться тем, на что неожиданно наткнулись. К этому времени искушение произнести “Эй, поглядите, что мы  узнали”, должно было стать необоримым.

Спринджер вновь повторил свою историю. Макганн слушал с недоверием. Затем Спринджер начал говорить о совсем другом убийстве, о смерти ковбоя по кличке Коротышка, с которым он познакомился, впервые приехав на ранчо. Как и что именно он слышал о смерти Коротышки? — спросил один из следователей. “Я слышал об этом от Дэнни”. Дэнни, в свою очередь, слыхал от девушек, будто Коротышка “слишком многое знает, слишком многое слышал и слишком уж нервничает по этому поводу”, так что "они просто отрезали ему руки и ноги, а затем и голову… " Дэнни переживал, потому что Коротышка ему нравился.

Десять. Если. 

В. (Макганну): “Не хочешь ли уточнить чего-нибудь?”

В.: “Да, я хочу спросить, почему они убили этого цветного… того, что, предположим, был из “Черных пантер”. Когда точно это произошло, ты знаешь?”

Спринджер не был уверен, но ему казалось, что это случилось примерно за неделю до его визита на ранчо. Дэнни, наверное, помнит лучше.

В.: “Связываешь ли ты тех пятерых, которых, по словам Чарли, он убил в начале августа, с каким-то конкретным преступлением?"

О.: “Ну да, убийство Тейт”.

В.: “Ты сам об этом догадался?”

О.: “Точно”.

Вопросы стали сужать круги. Кто-либо еще присутствовал при том, как Чарли предположительно сознался в тех пяти убийствах? Нет. Упоминалось ли имя Шарон Тейт? Нет. Видел ли ты на ранчо кого-нибудь в очках? Нет. Когда-нибудь видел Мэнсона с огнестрельным оружием в руках? Нет, только с ножом: “он до них сам не свой”. Были ли сабля и прочие виденные тобой ножи заточены с обеих сторон лезвия? Похоже, да, но Спринджер не мог сказать наверняка; Дэнни говорил, что Чарли отсылал их кому-то для заточки. Видел ли на ранчо какие-нибудь веревки? Да, всякие там есть. Знаешь ли ты о награде в 25 тысяч за сведения об убийстве Тейт? Ага, и “мне бы они очень пригодились”.

Спринджер бывал на ранчо Спана три раза, и второй визит нанес сразу вслед за первым. Разъезжая там, он потерял свою шляпу и вернулся поискать ее, но потом мотоцикл сломался, и Элу пришлось остаться на ночь, чтобы его починить. И вновь Чарли, Текс и Клем упрашивали его присоединиться к ним. Его третий и последний визит имел место вечером 15 августа, в пятницу. Следователи смогли точно установить дату, поскольку то была ночь перед рейдом шерифа на ранчо Спана. Кроме того, клубные собрания “Правоверных сатанистов” проводились по пятницам, и в тот день они обсуждали способы вытащить Дэнни, похитить его у Чарли. “Множество парней в клубе намеревались отправиться туда и надрать Чарли задницу, преподать ему хороший урок за то, что он пудрил мозги кому-то из наших…” Восемь или девять человек действительно поехали, “но все вышло совсем по-другому”.

Некоторым Чарли заговорил зубы. Других девицы заманили в кусты. И когда байкеры уже начали было крушить мебель, Чарли сказал, что с соседних крыш на них наставлены стволы. Спринджер посоветовал собратьям по клубу проверить оружейную стойку, которую Чарли показывал ему во время первого приезда на ранчо. Пары винтовок не хватало. Немного спустя байкеры ушли, окутанные облаками истраченных понапрасну эмоций и угроз, оставив на ранчо одного из относительно более трезвых членов банды, Роберта Рейнхарда, — с тем чтобы тот привез Дэнни на следующий день. Но уже утром “повсюду была полиция”, арестовавшая не только Чарли и остальных, но еще и ДеКарло с Рейнхардом.

Всех их отпустили несколькими днями позже — и, если верить Дэнни, вскоре был убит Коротышка.

Испугавшись, что он станет следующим, Дэнни забрал свой фургон и свалил в Венис. Как-то ночью Клем и Брюс Дэвис, еще один из ребят Чарли, сумели пропилить замок и ворваться в фургон, но Дэнни услыхал их и схватился за свой “сорок пятый”. Дэнни был уверен, что они приходили “покончить с ним”. И перепугался, не столько за себя, сколько за сынишку, который жил тут же, в фургоне. Спринджеру казалось, Дэнни достаточно напуган, чтобы захотеть встретиться с полицейскими. Поболтать со следователями из Вениса было одно, а вот приволочь его в Центр Паркера — совсем другое. Спринджер, впрочем, пообещал, что постарается убедить Дэнни прийти добровольно; если сумеет, то уже на следующий день.

Телефона у Спринджера не было. Следователи спросили, есть ли у него кто-то, кому они могли бы позвонить, — “чтобы у тебя потом не было никаких проблем? У тебя есть подружка, с которой ты более-менее часто встречаешься?”

О.: “Да нет, только жена и дети”.

Чистоплотный, трезвый, не изменяющий жене Спринджер совсем не подходил к сложившемуся у полицейских стереотипу байкера. Как заметил кто-то из следователей, "ты создашь своей мотоциклетной банде новый имидж, который прогремит на весь мир!"


Хотя, судя по всему, Эл Спринджер говорил правду, его рассказ не сильно заинтересовал следователей. Он не принадлежал к “Семье” Мэнсона, был для них аутсайдером, — и в первый же раз, когда тот прибыл на ранчо Спана, Мэнсон признается Сприн-джеру, что им совершены по меньшей мере девять убийств? Как-то это не вязалось вместе. Куда более вероятным выглядело то, что Спринджер мог просто пересказывать откровения Дэнни ДеКарло, близко знавшего Мэнсона. Возможно также, что сам Мэнсон, надеясь произвести на мотоциклистов впечатление, хвастал перед ними совершением убийств, к которым вовсе не был причастен.

Макганн из следовательской группы по “делу Тейт” был настолько разочарован, что позднее не вспомнит даже имени Спринджера — не то что беседы с ним.

Хотя разговор записывался, следователи “группы Лабианка” расшифровали на бумаге лишь часть, причем не ту, где речь шла о вверенном им деле, а другую, всего менее страницы, с предположительным признанием Мэнсона: “Мы замочили пятерых всего несколько ночей тому назад”. Затем следователи по “делу Лабианка” упрятали саму запись и эту единственную страницу в одну из своих “трубок”, как полицейские называют контейнеры с вещдоками. Очевидно, когда дело стронулось наконец с места, они позабыли о них.

И все же состоявшийся 12 ноября 1969 года разговор со Спринджером можно считать важным, даже поворотным, моментом расследования. Через три месяца после убийств Тейт — Лабианка ДПЛА впервые всерьез начал рассматривать возможность того, что эти два преступления имеют между собой некую связь. И в фокусе, по крайней мере, следствия по “делу Лабианка” оказалась единственная группа подозреваемых — Мэнсон и его “Семья”. Можно с полной уверенностью говорить, что, займись следователи распутыванием нити “Лютсингер — Спринджер — ДеКарло”, они вышли бы в конце концов (даже ничего не зная о признаниях Сьюзен Аткинс) на след убийц Стивена Парента, Абигайль Фольгер, Войтека Фрайковски, Джея Себринга, Шарон Тейт и Розмари и Лено Лабианка.

И в это самое время две женщины — одна в “Сибил Бранд”, другая в “Короне” — независимо друг от друга пытались рассказать хоть кому-нибудь все, что им было известно об этих убийствах. И обеим никак не везло.


Не совсем ясно, когда именно Сьюзен Аткинс впервые заговорила с Ронни Ховард об убийствах Тейт — Лабианка. Впрочем, когда бы это ни случилось, появление этой темы в их разговоре во всем напоминало ее прошлые признания: сначала Сьюзен созналась в соучастии в убийстве Хинмана, и затем, в свойственной ей манере “испорченной девочки”, попыталась произвести на Ронни впечатление другими, еще более пугающими, признаниями.

По словам Ронни, однажды вечером Сьюзен просто подошла к ее кровати, уселась на край и начала трепаться о своих опытах с наркотиками. Сьюзен сказала, что уже много раз “глотала кислоту” (принимала ЛСД), да и вообще перепробовала уже все, что только можно попробовать; ничего не осталось. Она достигла той ступени, когда уже ничто не могло бы шокировать ее.

Ронни отвечала, что и сама она не из пугливых. С семнадцати лет, когда она впервые попала в федеральную тюрьму за вымогательство, Ронни много чего повидала на своем веку.

“Спорим, я могу рассказать тебе кое-что, от чего ты действительно обалдеешь”, — предложила Сьюзен.

“Это вряд ли”, — ответила Ронни.

“Помнишь историю с Тейт?”

"Да".

“Я там была. Это мы сделали”.

“Да ну? Кто угодно может заявить то же самое”.

“Нет же! Послушай, что я тебе расскажу”, — и Сьюзен Аткинс выполнила обещание.

Сьюзен перескакивала с одной мысли на другую с такой скоростью, что Ронни часто запутывалась. Кроме того, память на детали — в особенности на имена, даты, названия улиц — у Ронни во многом уступала памяти Виржинии. Позже, например, она не сможет точно сказать, сколько же человек участвовало в преступлении, — один раз Сьюзен, кажется, сказала “пятеро” (она сама, еще две девушки, Чарли и парень, что оставался в машине), в другой раз их вроде бы было уже “четверо” (парень в машине даже не упоминался). Она знала, что девушка по имени Кэти вовлечена в убийство, но вот в какое — Хинмана, Тейт или Лабианка, — уверенно сказать не могла. Зато запомнила те детали, о которых Виржиния не слышала или о которых забыла. У Чарли был револьвер; у всех девушек были ножи. Чарли перерезал телефонные провода, застрелил парня в машине, затем разбудил мужчину на диване (Фрайковски), который, подняв лицо, увидел перед собой дуло револьвера.

Мольба Шарон Тейт и жестокий ответ Сьюзен оказались практически идентичны в обеих версиях — и у Ронни, и у Виржинии. Впрочем, описание самой гибели Шарон имело некоторые отличия. Насколько поняла Ронни, двое держали Шарон, когда, цитируя Сьюзен, “я принялась втыкать в нее нож.

Когда я ударила ее в первый раз, это было настолько прекрасное ощущение, и, когда она закричала на меня, во мне что-то перевернулось, по телу пробежала дрожь, и тогда я ударила ее снова”.

Ронни спросила куда. Сьюзен отвечала: в грудь, не в живот.

“Сколько раз?”

“Не помню. Я просто втыкала в нее нож, пока та не перестала кричать”.

Ронни была в некотором роде экспертом в этих делах, поскольку как-то раз ударила ножом бывшего мужа. “Это совсем как втыкать нож в подушку?”

“Угу, — ответила Сьюзен, обрадовавшись, что Ронни ее поняла. — Нож словно уходил в пустоту, в воздух”. Но само по себе убийство было чем-то другим. "Это как сексуальное удовлетворение, — сказала ей Сьюзен. — Особенно когда видишь, как брызжет кровь. Получше, чем оргазм”.

Припомнив просьбу Виржинии, Ронни спросила у Сьюзен о надписи “PIG”. Сьюзен сказала, что сама написала это на двери печатными буквами, сначала смочив полотенце в крови Шарон Тейт.

В какой-то момент беседы Сьюзен спросила: “Помнишь мужика, которого нашли с вилкой в животе? Мы написали там “восстань”, “смерть свиньям” и “Helter Skelter”, тоже кровью”.

“Опять ты со своими приятелями?” — переспросила Ронни.

“Нет, на сей раз только трое”.

“Все девушки?”

“Нет, две девушки и Чарли. Линды в тот раз не было”.

Сьюзен болтала о множестве предметов: о Мэнсоне (он одновременно и Иисус, и дьявол); о Helter Skelter  (Ронни призналась, что не совсем поняла, но ей кажется, это значит: “чтобы жить, надо убивать”); о сексе (“весь мир — одно большое совокупление, все основано на принципе “туда-обратно”; он повсюду, что ни делай: кури, ешь или втыкай нож”); о том, как она будет строить из себя дурочку, чтобы обмануть психиатров (“Это совсем просто, надо всего-навсего вести себя естественно”, — советовала Сьюзен); о детях (Чарли помог ей при рождении ребенка, которого она назвала Зезозоз Задфрак Глютц; Сьюзен начала заниматься с ним фелляцией уже через пару месяцев после рождения); о байкерах (когда банды мотоциклистов перейдут на их сторону, “весь мир задрожит от страха”); об уб


убрать рекламу




убрать рекламу



ийстве. Сьюзен обожала говорить об убийстве. “Чем больше этим занимаешься, тем больше это начинает нравиться”. Упоминание о насильственной смерти, казалось, возбуждает ее. Со смехом она рассказывала Ронни о каком-то человеке, которому “мы отрезали башку” — то ли в пустыне, то ли в одном из каньонов.

Она также сказала Ронни: “Есть уже одиннадцать убийств, которые им никогда не раскрыть”. И будет еще больше, гораздо больше. Хотя Чарли сидел сейчас в тюрьме в Инио, большинство членов “Семьи” все еще разгуливали на свободе.

Пока Сьюзен рассказывала, Ронни Ховард обнаружила, что еще все-таки есть вещи, которые способны потрясти ее. И одной из них было то, что эта маленькая девочка, которая в свои двадцать два года часто казалась куда более юной, возможно, действительно  совершила все эти убийства. Другой вещью была убежденность Сьюзен, что это лишь начало, что убийств будет куда больше.

Ронни Ховард покажет позднее: “В прошлом я ни разу ни на кого не доносила, но с этим я просто не могла мириться. Я все раздумывала о том, что, если я ничего не скажу, всех их, наверное, отпустят. Они собирались навестить и другие дома, просто наугад. Я просто не могла представить, чтобы все эти невинные люди пострадали, чтобы они были убиты из-за меня. В конце концов, следующим домом мог стать мой собственный, или ваш, или чей угодно".

Ронни решила, что она “просто обязана рассказать об этом полицейским”.


Может показаться, что, уже находясь в тюрьме, поговорить с полицейским можно в любой момент. Ронни Ховард убедилась в обратном.

Точные даты вновь недоступны, но, по рассказу Ронни, она сказала сержанту +Брум[85], одной из заместительниц начальника “Сибил Бранд”, что ей известно, кто совершил убийства Тейт и Лабианка; что лицо, признавшееся ей в соучастии в этих преступлениях, содержится сейчас под стражей; что другие убийцы пока на свободе, и, если только их не задержать, вскоре случатся новые убийства. Ронни просила о разрешении позвонить в ДПЛА.

Сержант Брум обещала передать эту просьбу вышестоящему начальнику, лейтенанту +Джонсу.

Выждав три дня и ничего не дождавшись, Ронни спросила у сержанта Брум, что сталось с ее просьбой. Лейтенант Джонс не счел, что в этой истории есть хоть доля правды, ответила ей сержант. Лейтенант наверняка уже забыл об этом, сказала сержант Брум, добавив: “Почему бы тебе не последовать его примеру, Ронни?”

Теперь, по словам Ронни Ховард, она уже буквально умоляла. Погибнут люди, если только она не предупредит полицию вовремя. Позвоните следователям вместо  меня, просила Ронни. Ну пожалуйста! 

Охранники не могут звонить куда бы то ни было по просьбе заключенных, сообщила ей сержант Брум. Это не разрешено правилами.


В четверг, 13 ноября, байкер Дэнни ДеКарло явился в Центр Паркера, где с ним беседовали следователи по “делу Лабианка”. Разговор оказался коротким и не был записан. Хотя ДеКарло, живший в “Семье” Мэнсона более пяти месяцев, обладал массой сведений о деятельности самого Мэнсона и его группы, за все это время Чарли ни разу не признался ему в том, что он был вовлечен в убийства Тейт или же Лабианка.

Это заставило следователей отнестись с еще большим скептицизмом к рассказу Спринджера, — и, наверное, именно тогда они решили сбросить его со счетов как ценного свидетеля. Когда Спринджер явился к ним на следующей неделе, его попросили опознать нескольких человек по фотографиям, но задали всего несколько вопросов.

Было решено снять с ДеКарло подробные показания и записать их на магнитофон в понедельник, 17 ноября. Его попросили явиться утром, к 08:30.

Ронни Ховард продолжала приставать с уговорами к сержанту Брум, которая наконец решилась уже вторично упомянуть о ее просьбе в разговоре с лейтенантом Джонсом. Тот предложил ей попытаться выяснить у Ронни какие-нибудь подробности.

Сержант Брум так и поступила; Ронни Ховард (все еще не называвшая имен) поделилась с ней немногими сведениями из тех, что ей удалось выяснить. Убийцы знали Терри Мельчера. Первым они застрелили мальчишку, Стивена Парента; стреляли четырежды; сделали это потому, что он видел их. Шарон Тейт погибла последней. Слово “PIG” было написано на двери ее собственной кровью. Убийцы собирались вырезать ребенка из ее чрева, но не сделали этого. Запланированы новые убийства — последние слова Ронни повторяла снова и снова.

Сержант Брум, очевидно, недопоняла Ронни, поскольку сказала лейтенанту Джонсу, что убийцы все же вырезали  ребенка из чрева матери. И лейтенант Джонс знал, что это неправда.

“Твой источник лжет”, — сообщила сержант Брум и объяснила Ронни, почему именно.

Ронни, уже почти в истерике, сказала сержанту Брум, что та ее не поняла. Нельзя ли ей самой поговорить с лейтенантом Джонсом?

Но сержант Брум решила, что лейтенанту и без того уже слишком долго морочили голову. Этот вопрос больше не будет обсуждаться, сообщила она Ронни, и Брум сама приложит к этому все усилия.

Во всей этой путанице присутствовала еще одна забавная деталь, о которой Ронни Ховард даже не подозревала, да и едва ли могла бы оценить по достоинству, знай она о том: сержант Брум встречалась с одним из следователей по “делу Тейт”. Но то были романтические, а не деловые встречи, и обсуждались там, надо полагать, вещи куда более важные.


Виржиния Грэхем по-своему сражалась с бюрократической машиной. Хотя, в отличие от Ронни Ховард, она все еще не была абсолютно убеждена в том, что истории Сьюзен Аткинс правдивы, вероятность совершения новых убийств беспокоила и ее.

14 ноября, два дня спустя после своего перевода в “Корону”, Виржиния все же решилась поделиться с кем-нибудь услышанным. В тюрьме работал человек, которого она знала и кому доверяла, — доктор Вера Дрейзер, штатный психолог.

Чтобы организовать беседу заключенной с кем-то из штата тюрьмы “Корона”, необходимо заполнить “голубой бланк”, форму запроса. Виржиния заполнила такой бланк, приписав: “Доктор Дрейзер, я должна обсудить с Вами один чрезвычайно важный вопрос".

Заполненный бланк вернулся к Виржинии с пометкой, что мисс Грэхем следует заполнить еще один “голубой бланк” и попросить о встрече с доктором Оуэнс, администраторшей блока, к которому Виржиния приписана. Но Виржиния не собиралась ничего обсуждать с доктором Оуэнс. Она вновь подала запрос на личную беседу с доктором Дрейзер.

Запрос был удовлетворен. Но не ранее декабря. И к тому времени уже весь мир знал, что именно хотела сообщить доктору Дрейзер заключенная Виржиния Грэхем.


17 ноября 1969 года 


Дэнни ДеКарло должен был прийти в отдел убийств ДПЛА к 08:30 этим утром. Но не пришел. Следователи позвонили ему домой, но трубку никто не взял. Тогда попробовали набрать телефон матери Дэнни. Нет, она не видела Дэнни сегодня и слегка беспокоилась. Дэнни собирался оставить на ее попечении сынишку, чтобы она присмотрела за мальчиком, пока отец не вернется из ДПЛА, но даже не позвонил.

Возможно, ДеКарло просто сбежал. Он был здорово напуган, когда следователи разговаривали с ним в прошлый четверг.

Существовала еще одна возможность, но о ней следователи даже не хотели думать.

В тот же самый день Ронни Ховард должна была предстать перед судом в Санта-Монике по обвинению в подделке рецепта. Когда заключенные “Сибил Бранд” должны появиться в суде, их сначала перевозят в мужскую тюрьму на Буше-стрит, откуда их забирает специальный автобус. Перед появлением автобуса обычно остается несколько минут свободного времени, и каждой заключенной разрешается сделать по звонку из платного телефона-автомата.

Ухватившись за эту возможность, Ронни встала в очередь. Впрочем, время бежало быстро, а перед ней стояли еще две девушки. Ронни заплатила по пятьдесят центов каждой, чтобы успеть позвонить первой.

Ховард набрала номер Департамента полиции Беверли-Хиллз и попросила связать ее с отделом расследования убийств. Когда один из следователей взял трубку, Ронни сообщила ему свое имя и номер, выданный при аресте, и заявила, что ей известно, кто совершил убийства Тейт и Лабианка. Офицер ответил, что эти два дела расследует голливудское отделение ДПЛА, и посоветовал обратиться туда.

Ронни перезвонила в полицейский участок в Голливуде, передав второму офицеру отдела убийств ту же информацию. Тот захотел немедленно прислать кого-нибудь поговорить с ней, но Ронни объяснила, что проведет остаток дня в суде. И повесила трубку прежде, чем офицер мог спросить, в каком именно суде ее следует искать.


Весь день Ронни Ховард не оставляло ощущение, что за ней наблюдают. Она была уверена, что двое мужчин, сидевшие в самом конце зала суда, были следователями отдела убийств, и ожидала, что они в любую минуту могут подняться со своих мест и постараться устроить беседу с ней. Но они так этого и не сделали. Когда заседание окончилось, автобус привез Ронни обратно в “Сибил Бранд”, в общую спальню 8000, где ее ждала Сьюзен Аткинс.


Вскоре после 17:00 Дэнни ДеКарло появился в отделе убийств ДПЛА. Утром он уже был в центре города, когда заметил, что бензин на исходе, и завернул на заправку. Выезжая с нее, Дэнни совершил запрещенный поворот и тут же был остановлен “чернобелым” патрульным. Когда же офицеры увидели его несколько необычные штрафные талончики, Дэнни отвезли в участок. И вырваться оттуда он сумел лишь к вечеру.

В отличие от Эла Спринджера Дэнни ДеКарло выглядел, говорил и действовал, как заправский байкер. Он был невысок, пять футов четыре дюйма, весил 130 фунтов, носил усы “подковой” и татуировки на обеих руках. Одну руку и обе его ноги украшали шрамы от ожогов после многочисленных мотоциклетных аварий. Говорил он осторожно и постоянно оглядывался через плечо, словно ожидая увидеть там кого-то; речь его усыпал цветистый жаргон, который беседовавшие с Дэнни офицеры — Нильсен, Гутиэ-рес и Макганн — бессознательно переняли. Двадцатипятилетний Дэнни родился в Торонто, но затем получил американское гражданство и прослужил четыре года в береговой охране, специализируясь там на оружии. Он и теперь не изменил былого пристрастия: сейчас Дэнни участвовал в отцовском бизнесе, продавал огнестрельное оружие. Когда речь зашла об оружии на ранчо Спана, следователи не смогли бы найти лучшего знатока. Когда Дэнни не напивался до бесчувствия или не гонялся за девицами (чем он, признаться, занимался большую часть времени), в обязанности ему вменялось приглядывать за оружием. Дэнни не просто чистил и чинил его; он даже спал в оружейной комнате. Когда кто-то выносил из нее оружие, Дэнни знал об этом.

Он также много чего знал о “киношном” ранчо Спана, что в Чатсворте, не более чем в двадцати милях от центральной части Беверли-Хиллз, — и все же, кажется, на другом конце мира от нее. Некогда Уильям С. Харт, Том Микс, Джонни Мэк Браун и Уоллес Бири снимали тут свои фильмы; говорят, Говард Хьюз лично приезжал к Спану, чтобы наблюдать за съемками картины “Вне закона”, а покатые холмы за основными зданиями послужили естественными декорациями для “Дуэли на солнцепеке”. Ныне же, за исключением случайных роликов “Мальборо” да отдельных эпизодов сериала “Бонанца”, основным средством для заработка на ранчо была лишь сдача внаем лошадей для любителей воскресных конных прогулок. Стоявшие на Санта-Сюзанна Пасс-роуд старые декорации — салун “Лонг Бранч”, кафе “Рок-сити”, непременная мастерская гробовщика, тюрьма — давно состарились и обветшали, как и сам Джордж Спан, почти ослепший владелец всего этого великолепия, восьмидесяти одного года от роду. Вот уже многие годы конюшнями на ранчо заправляла Руби Перл, бывшая цирковая наездница, превратившаяся со временем в опытную объездчицу лошадей. Именно она закупала сено, нанимала и увольняла ковбоев, следила за тем, чтобы те ухаживали за лошадьми и конюшнями, а также держали свои лапы подальше от молоденьких девиц, приезжавших на уроки верховой езды. Почти потерявший зрение Джордж Спан во многом зависел от Руби, но в конце рабочего дня та отправлялась домой, к мужу и совсем другой жизни.

За свою долгую жизнь Джордж зачал десятерых детей, каждого из которых назвал кличкой любимой лошади. Старик до мелочей помнил историю каждой из их тезок, но о самих детях беспокоился куда как меньше. Все они жили где-то в других местах, и лишь немногие навещали старика более-менее регулярно. В августе 1968 года, когда на ранчо появилась “Семья” Мэнсона, Джордж жил совершенно один в своем грязном трейлере — старый, одинокий и всеми забытый.

Это произошло задолго до того, как Дэнни ДеКарло попал в “Семью”, но он часто слыхал всю историю от тех, кто видел происходящее своими глазами.

Мэнсон, сперва попросивший у Спана разрешение задержаться на ранчо всего на пару дней, не упомянул о том, что с ним прибыли еще двадцать пять или тридцать человек. Зато сразу назначил Пищалку присматривать за стариком.

Пищалка — н/и  Линетта Фромм — на тот момент провела с Мэнсоном более года и была одной из первых девушек, примкнувших к нему. Она была худа, рыжеволоса, усыпана веснушками. Хоть ей и было восемнадцать, выглядела Пищалка гораздо моложе. ДеКарло сказал следователям: “Она держала старика в кулаке. Прибирала за ним, готовила, подбивала баланс в его чековой книжке, занималась с ним любовью…”

В. (недоверчиво ): “Она что?.. Вот старый козел…”

О.: “Ну да… У Чарли был прикол: Джордж на старости лет должен был проникнуться к Пищалке таким доверием, что, когда придет время отправиться на поля счастливой охоты, он завещал бы ей свое ранчо. Такая была идея. Чарли всегда говорил ей, что Джорджу следует знать… и она пересказывала Чарли все, что остальные говорили Джорджу”.

Пищалка добилась того, что стала глазами Джорджа. По словам ДеКарло, эти глаза видели только то, что было нужно Чарли Мэнсону.

Возможно, он что-то подозревал — а может быть, и потому, что изредка навещавшие старика дети противились этой идее как могли, — но, во всяком случае, Джордж так и не завещал Пищалке собственность. Вот почему, предположили следователи, он и по сию пору пребывал, живой и невредимый, на своем ранчо.

Джордж Спан расстроил этот план Мэнсона. Дэнни ДеКарло подыгрывал Чарли до поры до времени, но в итоге расстроил еще один план Мэнсона — схему, по которой мотоциклетные банды должны были присоединиться к нему в “запугивании общества”, как выразился ДеКарло. Дэнни познакомился с Мэнсоном в марте 1969 года, сразу после развода с женой. Он приехал на ранчо починить несколько мотоциклов и остался. “Да я там чуть не тронулся”, — скажет он позднее. Девушкам Мэнсона внушили, что иметь детей и заботиться о мужчинах — единственная цель их существования. ДеКарло нравилось, когда о нем заботились; да и сами девушки (поначалу, во всяком случае) отнеслись к Ослику Дэну с нежностью и заботой; этой кличкой они наградили Дэнни за определенные особенности его телосложения. [86]

Были между ними и расхождения. Чарли не одобрял выпивку; Дэнни же ничего так не любил, как потягивать пиво, греясь на солнышке, — позднее он покажет, что, пребывая на ранчо Спана, был пьян “примерно 90 процентов всего времени”. И, за исключением парочки “особых милашек”, в итоге устал от большинства девиц: “Они всегда лезли ко мне со своими проповедями. И всегда это было то же самое дерьмо, которое им скармливал Чарли”.

Во время посещения “Правоверными сатанистами” ранчо

15 августа Мэнсон, должно быть, осознал, что может так и не преуспеть в своем стремлении заставить байкеров присоединиться к нему. И после этого визита Дэнни стали игнорировать, не допуская на общие собрания “Семьи”; девушки отказали ему в прежних любезностях. И, хотя он вместе со всеми отправился на ранчо Баркера, Дэнни пробыл там лишь три дня. Он бросил “Семью”, сказал ДеКарло, потому что понемногу начал верить всей этой “болтовне об убийствах”, которую слышал, и начал всерьез подозревать, что станет следующем, если только не успеет спастись бегством. “И после этого, — сказал он, — я начал посматривать себе за плечо”.

Когда следователи по “делу Лабианка” беседовали с ДеКарло в прошлый четверг, он пообещал раздобыть для них саблю Мэнсона. И передал ее теперь сержанту Гугиэресу, который оформил саблю как личную собственность “Мэнсона, Чарльза М.”, подозреваемого в преступлении “187 PC”, то есть в убийстве.

Сабля имела небезынтересную историю. Через пару недель после появления на ранчо Дэнни его навестил там президент “Правоверных сатанистов” Джордж Нолл (тик  Джордж 86). Мэнсон похвалил принадлежавшее Джорджу оружие и выманил саблю себе, пообещав расплатиться по его 20-долларовому штрафному талончику. По словам Дэнни, сабля быстро стала любимицей Чарли; он заказал и укрепил рядом с рулевым колесом своего вездехода-пустынника металлические ножны для нее. Когда вечером 15 августа на ранчо приехали “Правоверные”, собиравшиеся забрать с собой Дэнни, они заметили саблю и потребовали ее обратно. Узнав, что лезвие “грязное” (иначе говоря, использовалось в преступлении), они сломали саблю пополам, и эти две части ДеКарло как раз и отдал Гутиэресу.

Общая длина — 20 дюймов; длина лезвия — 15 дюймов. Острое как бритва лезвие, кончик которого заточен с обеих сторон, в ширину не превышало дюйма.

Этим самым оружием, если верить ДеКарло, Мэнсон отрубил ухо Гари Хинману.

От ДеКарло следователи узнали, что, кроме Бобби Бьюсолейла и Сьюзен Аткинс, в убийстве Хинмана участвовали еще трое: Мэнсон, Мэри Бруннер и Брюс Дэвис. Первым источником ДеКарло был Бьюсолейл, который, вернувшись на ранчо Спана сразу после убийства, похвалялся делом своих рук. Или, как выразился Дэнни, “на следующий день он появился, причем пыжился от гордости, словно сожрал единственную вишню с пирога”.

История Бьюсолейла в пересказе ДеКарло звучит следующим образом. Мэри Бруннер, Сьюзен Аткинс и Бобби Бьюсолейл заехали, словно бы случайно, к Хинману, “вроде как потрепаться о старых временах и прочей ерунде”. Затем Бобби потребовал у Гари отдать ему все деньги, объяснив, что они в них нуждаются. Когда Гари ответил, что денег у него сейчас нет, Бобби вытащил оружие (9-миллиметровый автоматический пистолет “полиш рэдом”) и начал бить Гари по лицу. В суматохе пистолет выстрелил; пуля ни в кого не попала, но рикошетом пролетела по кухне (сотрудники ДПЛА нашли 9-миллиметровую пулю, вонзившуюся в стену под кухонной раковиной).

Бьюсолейл затем позвонил Мэнсону на ранчо Спана и сказал ему: “Тебе лучше приехать, Чарли. Гари не желает нам помочь”[87]. Вскоре после этого к Хинману подъехали еще два гостя — Мэнсон и Брюс Дэвис. Растерянный и обиженный, Гари стал упрашивать Чарли забрать остальных и уйти; ему не были нужны лишние проблемы; он не мог взять в толк, почему они так повели себя с ним; они же всегда были друзьями. По словам ДеКарло, “Чарли не ответил ни слова. Просто взял и ударил Гари саблей. Вжик. Отрубил кусок уха или вообще целиком. [Левое ухо Хинмана было рассечено пополам.]

Короче, Гари упал и давай ныть, каково ему теперь без уха и все такое… ”Мэнсон предоставил ему выбор: подпиши дарительную на все, что у тебя есть, или умри. Затем Мэнсон и Дэвис уехали.

Хоть Бьюсолейл и вправду получил “розовые бумажки” (калифорнийские доверенности на владение автомобилем) на обе машины Хинмана, в остальном Гари продолжал упорствовать: денег у него не было. Когда повторное избиение пистолетом не смогло переубедить его, Бобби вновь позвонил на ранчо и сказал Мэнсону: “Нам из него больше ничего не выжать. Ничего он нам не даст. И мы не можем просто взять и уехать. У него уха не хватает, он тут же метнется в полицию”. Мэнсон ответил: “Ну, ты знаешь, что делать”. И Бьюсолейл сделал это.

“Бобби сказал, что вновь подошел к Гари. Вынул нож и ударил его. Бобби говорил, что ударил три или четыре раза… [Хинман] по-настоящему истекал кровью и хватал воздух, а Бобби встал рядом с ним на колени и сказал ему: “Знаешь что, Гари? Тебе больше незачем оставаться на этой земле. Ты свинья, и общество в тебе не нуждается, так что тебе теперь лучше умереть, и ты должен благодарить меня за то, что я вытаскиваю тебя из этой юдоли скорби”. Затем [Хинман] начал хрипеть, булькать горлом, последний вздох… И нет его”.

В.: “Стало быть, Бобби сказал Хинману, что тот — “свинья”?”

О.: “Верно. Видите ли, борьба с обществом была главным элементом этой их… ”

В. (с сомнением):  “Ну да. Мы потом поговорим о философии и о прочей дребедени… ”

Это “потом” так и не наступило.


ДеКарло продолжал рассказывать. Перед тем как покинуть дом, убийцы написали на стене “белая свинка”, или “бледнолицый”, или “убивайте свиней”, что-то в этом роде”. Бьюсолейл обмакнул руку в кровь Хинмана и собственной ладонью попытался изобразить на стене отпечаток лапы; они собирались “все свалить на “Черных пантер”, которые используют отпечаток кошачьей лапы в качестве своего символа. Затем, поколдовав с проводками зажигания, они завели принадлежавшие Хинману микроавтобус “фольксваген” и трейлер “фиат” и отогнали обе машины на ранчо Спана, где Бьюсолейл принялся хвастать произошедшим перед ДеКарло.

Позже, напугавшись, очевидно, что отпечаток ладони можно будет идентифицировать, Бьюсолейл вернулся в дом Хинмана и пытался (безуспешно) стереть его со стены. Это случилось спустя несколько дней после смерти Хинмана, и позже Бьюсолейл сказал ДеКарло, что он “слышал, как личинки пожирали Гари”[88].

Как убийцы все они, пожалуй, вели себя непрофессионально. Полицейские эксперты смогли идентифицировать не только рисунок кошачьей лапы на стене, но и отпечаток пальца, оставленный Бьюсолейлом на кухне. “Фольксваген” и “фиат” Хинмана несколько дней оставались на ранчо, и там их видело множество людей[89]. Хинман играл на волынке, довольно необычном музыкальном инструменте. Бьюсолейл и девушки забрали его набор волынок с собой на ранчо Спана, где те оставались на виду, на полке в кухне; ДеКарло единственный пытался играть на них. Более того, Бьюсолейл не выбросил нож, но продолжал носить его с собой; нож был найден при нем, когда Бобби был арестован 6 августа за рулем “фиата” Хинмана.

ДеКарло набросал рисунок ножа, которым Бьюсолейл, по собственному признанию, убил Хинмана. Это был миниатюрный ножик не больше карандаша, с орлом на рукояти и мексиканской надписью. Рисунок прекрасно изобразил орудие, найденное в “фиате”. ДеКарло также нарисовал 9-миллиметровый “рэдом”, который на тот момент еще не был обнаружен.

Следователи попросили его описать, какие еще пистолеты ему приходилось видеть на ранчо.

О.: “Ну, там еще был “бантлайн” 22-го калибра. С тех пор, как убрали того парня из “Черных пантер”, я притрагиваться к нему не хотел. Не желал его чистить. Да и вообще близко к нему не подходил”.

ДеКарло заявил, что не знает, где теперь револьвер, но заметил: “Чарли всегда таскал его в кобуре, висевшей спереди. Более-менее постоянно”.

“Может, в июле, а может, и в июне” револьвер попросту “куда-то делся”. Когда он видел его в последний раз? “Я только знаю, что по меньшей мере за неделю до рейда он исчез”.

Рейд на ранчо Спана проводился 16 августа. Минус неделя — получается 9 августа, дата убийств на Сиэло-драйв.

В.: “Ты никогда не спрашивал у Чарли, где его револьвер?”

О.: “Он ответил: “Я его подарил”. Но револьвер ему всегда нравился, так что, наверное, Чарли его просто припрятал”.

Следователи попросили ДеКарло изобразить “бантлайн” на бумаге. Рисунок был практически идентичен фотографии модели "хай-стандард лонгхорн", рассылавшейся во внутреннем письме ДПЛА. Позднее ДеКарло покажут эту фотографию и спросят: “Похож ли этот револьвер на тот, о котором ты говорил?”

О.: “Прямо вылитый”.

В.: “ Нет ли какой-либо разницы между тем револьвером и этим? ”

О.: “Да никакой. Вот только прицел. У той пушки его вообще не было”.

Следователи попросили ДеКарло изложить все, что ему известно об убийстве чернокожего из “Черных пантер”. Спринджер упомянул об этом преступлении во время первой же беседы. В промежутке следователи проверили кое-что и столкнулись с небольшой проблемой: никто в полиции не подозревал о подобном убийстве.

Если верить ДеКарло, после того, как Текс надул парня на две с половиной тысячи долларов при покупке "травы", чернокожий звонил Чарли на ранчо с угрозами: тот должен исправить положение, или его братья приедут на ранчо и никому там не поздоровится. Тем же вечером Чарли и парень по кличке Ти-Джей отправились домой к чернокожему, в Северный Голливуд. Чарли уже придумал, как быть.

Он засунул “бантлайн” за пояс, сзади. По его сигналу Ти-Джей должен был выхватить револьвер, обойти Чарли и начинить члена “Черных пантер” свинцом. Покончить с ним прямо там. Только Ти-Джей струсил, и Мэнсону самому пришлось стрелять. Приятели чернокожего, присутствовавшие при убийстве, позже бросили тело в парке Гриффита.

Дэнни видел пачку в две с половиной тысячи долларов и своими ушами слышал, как на следующее утро Мэнсон распекал Ти-Джея за трусость. Ти-Джей, по словам ДеКарло, был “отличный парень; снаружи он из кожи вон лез, чтобы оставаться одним из подручных Чарли, но внутри в нем этого не было”. Ти-Джей подчинялся Мэнсону во всем, кроме того раза, когда возразил Чарли: “Я не желаю иметь ничего общего с убийствами”. И день-другой спустя “его как ветром сдуло”.

В.: “Кто еще был убит на ранчо? Как насчет Коротышки? Что ты об этом знаешь?”

Последовала долгая пауза.

О.: “Это был мой туз в рукаве”.

В.: “То есть?”

О.: “Я собирался оставить это на потом”.

В.: “Ну, с тем же успехом можешь выложить все сейчас. Или Чарли знает о тебе что-то нехорошее, и потом он мог бы… ”

О.: “Нет, ничего такого. Совсем ничего”.

Впрочем, кое-что другое все же беспокоило ДеКарло. В 1966 году он совершил федеральное преступление, переправив марихуану через мексиканскую границу; в настоящее время он дожидался решения по обжалованию приговора. На нем также “висели” еще два дела: ему, вместе с Элом Спринджером и другими “правоверными сатанистами”, было предъявлено обвинение в попытке продажи мотора краденого мотоцикла (местное правонарушение) и в предоставлении ложных сведений о себе во время покупки огнестрельного оружия: Дэнни назвался не своим именем и скрыл от продавца, что прежде был судим (федеральное правонарушение). Мэнсон все еще отбывал условное наказание, уже вне стен федеральной тюрьмы. “И что, если меня засунут туда же? Я не хочу почувствовать заточку в спине и увидеть сзади этого мелкого сукина сына”.

В.: “Давай я объясню тебе кое-что, Дэнни, чтобы ты осознал, где находишься. Мы тут разговариваем с тобой про парня, который, и мы в этом вполне уверены, совершил примерно тринадцать убийств. О некоторых ты и сам не знаешь”.

Число “13” было взято с потолка, но ДеКарло удивил следователей, заявив: “Да знаю я про все. Я убежден, что это он уложил Тейт".

В.: “О’кей, мы поговорили о чернокожем, мы поговорили о Гари Хинмане, мы еще поговорим о Коротышке, и, по-твоему, это он “уложил Тейт”. Всего, стало быть, восемь. Ну, а у нас на нем висят еще пятеро. Понял? Так что, похоже, у этого Чарли небольшое психическое расстройство, так сказать.

Но мы не хотим подвергать опасности тебя или кого другого по той простой причине, что нам не нужно еще одно убийство. У нас работа такая — останавливать убийц. А в этом бизнесе нет смысла раскрывать тринадцать убийств, если будет совершено еще одно. Их попросту станет четырнадцать”.

О.: “Я грязный мотоциклист”.

В.: “Мне абсолютно все равно, кто ты такой".

О.: “Полицейские меня и за человека-то не считают".

В.: “Лично я считаю”.

О.: “Я ничем не примечательный гражданин…”

В.: “Дэнни, я тебе еще раз повторяю, мы с тобою на равных, никакого обмана… Ты не обманываешь нас, а мы — тебя. Мы на равных с тобой, и я на все сто процентов буду стоять за тебя. Без дураков. Так что в тюрьму ты не сядешь”.

В. (другой следователь):  “Мы и раньше сталкивались с байкерами и всякими другими людьми тоже. Мы из кожи вон лезем, чтобы помочь им, потому что они помогли нам. Мы постараемся сделать все, чтобы никого больше не убили, будь то мотоциклист или лучший гражданин на всем белом свете…

А теперь выкладывай, что ты знаешь про Коротышку”.


В тот же день, 17 ноября 1969 года, два следователя из отдела убийств ДПЛА, сержанты Моссман и Браун, прибыли в колонию “Сибил Бранд”, чтобы поговорить с некоей Ронни Ховард.

Беседа получилась короткой. Впрочем, они услышали достаточно, чтобы понять: им повезло наткнуться на что-то действительно стоящее. И достаточно, чтобы решить: дальнейшее содержание Ронни Ховард в той же общей спальне, где находится Сьюзен Аткинс, — не очень-то разумная мысль. Перед отъездом из “Сибил Бранд” они договорились, чтобы Ронни перевели в изолятор. Затем оба направились прямо в Центр Паркера: им не терпелось сообщить остальным следователям о “раскрытии” этого запутанного дела.


Нильсен, Гутиэрес и Макганн все еще расспрашивали ДеКарло об убийстве Коротышки. Кое-что им уже было известно даже до общения со Спринджером и ДеКарло, поскольку сержанты Уайтли и Гуэнтер начали собственное расследование “предполагаемого убийства” после беседы с Китти Лютсингер.

Они знали, что настоящее имя Коротышки было Дональд Джерром Шиа, он был белым парнем средних лет, вот уже пятнадцать лет от случая к случаю подрабатывавшим на ранчо Спана в качестве загонщика лошадей. Как и большинство других ковбоев, появлявшихся на “киноранчо”, Коротышка проводил время в ожидании того дня, когда какой-нибудь продюсер обнаружит, что у Дональда имеются все задатки нового Джона Уэйна или Клинта Иствуда[90]. И как только перед ним забрезжила бы перспектива актерской карьеры, Коротышка тут же бросил бы работу и отправился


убрать рекламу




убрать рекламу



на поиски ускользающей от него славы. Это могло объяснить, отчего, когда в августе он пропал с ранчо, никто не обеспокоился о его судьбе. Поначалу.

Китти также рассказала следователям ДПЛА, что Мэнсон, Клем, Брюс и, наверное, Текс убили Коротышку, а некоторые девушки из “Семьи” затем помогли им избавиться от всех следов преступления. Лишь одного не знали офицеры и теперь поинтересовались у Дэнни ДеКарло: “Почему они это сделали?”

О.: “Потому что Коротышка ходил к старику Спану пошептаться. А Чарли не любил ябедников”.

В.: “Он рассказывал ему обо всем, что творилось на ранчо?”

О.: “Вот именно. Коротышка заявил старику, что тот должен сделать его главным на ферме, и тогда он вычистит всех оттуда”. Короче говоря, погонит прочь Мэнсона и “Семью”. Коротышка, однако, совершил фатальную ошибку: он забыл, что Пищалка, заменяя глаза Спану, была также ушами Чарли.

Дэнни перечислил и другие причины. Коротышка был женат на чернокожей танцовщице из стриптиз-клуба, а у Чарли был “бзик” насчет межрасовых браков и черных. (“У Чарли было два основных врага, — заявил ДеКарло, — полиция и черномазые, именно в таком порядке”.) Чарли также подозревал, что Коротышка помогал властям во время рейда 16 августа — с Коротышкой “разделались” примерно десять дней спустя[91]. Существовала также возможность (хотя это была чистая догадка со стороны ДеКарло), что Коротышка случайно подслушал чужой разговор о каких-то других убийствах.

ДеКарло заявил, что об убийстве им сообщил Брюс Дэвис. Некоторые девушки также упоминали о нем, как и Клем с Мэйсоном. Дэнни не был уверен в деталях — каким образом им удалось застать Коротышку врасплох и где именно, — но в том, как погиб Дональд Шиа, ДеКарло не сомневался. “Они будто хотели поиграть в Цезаря и римлян”, пришли в оружейную и забрали с собой меч и четыре немецких штыка, купленных в армейском магазине по доллару штука и заточенных затем до остроты бритвы. Затем, застав Коротышку в одиночестве, они “утыкали его штыками, будто резали рождественскую индейку… Брюс сказал, они разрубили его на девять кусков. Отрезали голову. Потом и руки отрезали, чтобы нельзя было понять, кто это. Гоготали, как ненормальные”.

Убив Коротышку, они забросали тело листьями (ДеКарло считал, хотя не был в этом уверен, что убийство произошло в одном из каньонов за строениями на ранчо); некоторые из девушек помогли избавиться от окровавленной одежды Коротышки, его автомобиля и других вещей; затем “Клем отправился туда на следующий день или ночью, чтобы похоронить его получше”.

В. (принадлежность голоса не установлена):  “Вы сможете прерваться минут на пятнадцать, может, дать Дэнни попить кофейку? Тут случилась авария, и с вами, ребята, хотят поговорить”.

В.: “Конечно”.

В.: “Тогда я отправлю Дэнни на восьмой этаж. Он мне понадобится внизу через пятнадцать минут”.

О.: “Не, я лучше здесь подожду”. Дэнни вовсе не хотел быть замеченным гуляющим по коридорам ДПЛА.

В.: “Это не займет больше четверти часа. Мы закроем дверь, так что никто не узнает, что ты здесь”.

Никакой аварии, конечно же, не было. Просто Моссман и Браун вернулись из “Сибил Бранд”. Пока они пересказывали услышанное в стенах колонии, пятнадцать минут растянулись на все сорок пять. Хотя беседы Аткинс — Ховард оставили множество неразрешенных вопросов, следователи теперь были убеждены, что дела Тейт и Лабианка наконец-то “раскрыты”[92]. Сьюзен Аткинс поведала Ронни Ховард такие детали (неопубликованные надписи в доме Лабианка, потерянный нож в доме Тейт), какие могли быть известны лишь кому-либо из убийц. О прорыве в следствии были уведомлены лейтенанты Хелдер (“Тейт”) и Лепаж (“Лабианка”).

Когда следователи вернулись в комнату для допроса, настроение у них было куда лучше прежнего.

В.: “Итак, когда мы попрощались с Коротышкой, он был разрублен на девять кусков, ни ручек ни ножек…”


С ДеКарло никто не поделился совершенным открытием. Но он, должно быть, почувствовал разницу в ходе разговора. Обсуждение смерти Коротышки быстренько свернули. Теперь речь пошла о Тейт. Почему Дэнни считает, что в убийстве пятерых человек на Сиэло-драйв замешан Мэнсон?

Ну, было два случая. Или это один и тот же, Дэнни точно не знал. Так или иначе, “они поехали на какое-то дело и вернулись с семьюдесятью пятью гринами. Там был Текс. И он повредил ногу, пока пинал кого-то, уговаривая с ними расстаться. Не знаю, кончил он этого парня или нет, но семьдесят пять гринов приволок”.

На ранчо Спана не держали календарей, об этом ДеКарло уже говорил; никто особо не интересовался, какой сегодня день. Единственной датой, которую помнили все, жившие на ранчо, было

16 августа, день рейда. Так вот, это случилось до того.

В.: “Задолго до того?”

О.: “Недели за две”.

Если выкладки ДеКарло были верны, это произошло еще до убийств на Сиэло. Что за второй случай?

О.: “Они поехали как-то ночью, все, кроме Брюса”.

В.: "Кто поехал?"

О.: “Чарли, Текс и Клем. Эти трое. Короче, на следующее утро… ”

Один из следователей прервал Дэнни. Он видел своими глазами, как они уезжают? Нет, только на следующее утро… Его вновь прервали: кто-нибудь из девиц был с ними?

О.: “Нет, кажется… Нет, я почти уверен, что они ездили втроем”.

В.: “Хорошо, но ты помнишь, где в ту ночь были остальные девушки?”

О.: “Слушайте, девчонки бродили повсюду, где им вздумается, так что я никак не мог держать в голове, кто из них куда пошел и кого где не было…”

Стало быть, девушки могли поехать с остальными, а Дэнни бы об этом не узнал. Хорошо, как насчет даты?

Это Дэнни более-менее помнил, потому что перекладывал мотор на своем мотоцикле и ездил в город за подшипником. Это было “примерно девятого, десятого или одиннадцатого” августа. “И еще, той ночью они разделились, приехали порознь уже утром".

Клем стоял у входа в кухню. Дэнни подошел и спросил: “Где вас носило всю ночь?” Клем, по словам Дэнни, улыбнулся “этой своей тупой улыбочкой". Дэнни оглянулся и увидел за спиной Чарли. У него создалось впечатление, что Клем вроде бы собирался ответить, но Чарли дал ему знак молчать. Клем сказал что-то типа: “Не беспокойся, все нормально”. В этот момент Чарли отошел в сторону, но, прежде чем последовать за ним, Клем положил ладонь на плечо Дэнни и сказал: “Мы убили пяток свиней". И лицо его озарилось широкой ухмылкой.


Клем сказал ДеКарло: “Мы убили пяток свиней”. Мэнсон сказал Спринджеру: “Мы замочили пятерых всего несколько ночей тому назад”. Аткинс призналась Ховард, что ударила ножом Шарон Тейт и Войтека Фрайковски. Бьюсолейл признался ДеКарло, что ударил ножом Хинмана. Аткинс сказала Ховард, что это она  орудовала ножом. Внезапно у следователей появилось великое множество признаний. Так много, что они совершенно запутались, кто в каких убийствах участвовал.

Выбросив из списка убийство Хинмана, которым, в конце концов, занимался Офис шерифа, и сконцентрировавшись на убийстве Тейт, они получили две разные версии событий: 1) ДеКарло считает, что Чарли, Клем и Текс, без помощи со стороны какой-либо из девиц, убили Шарон Тейт и остальных на Сиэло-драйв; 2) Ронни Ховард поняла из высказываний Сьюзен Аткинс, что она сама и еще две девушки (упоминались имена Линда и Кэти, но оставалось неясным, участвовали ли именно они в именно этом убийстве), плюс “Чарльз”, плюс, возможно, еще один мужчина побывали на Сиэло, 10050.

По поводу убийств Лабианка следователи знали лишь, что там были “две девушки и Чарли”, что “Линды в тот раз не было” и что сама Сьюзен Аткинс имеет какое-то отношение к этому собирательному "мы".

Следователи решили попробовать иную тактику — опросить других девушек на ранчо. Но сначала они хотели увязать воедино несколько оборванных концов. Какая одежда была на этих троих? Темная одежда, отвечал ДеКарло. На Чарли был черный свитер, джинсы “Левис”, мокасины; Текс вроде оделся так же, хотя на ногах у него, кажется, были ботинки; на Клеме тоже были “Ле-висы” и мокасины, да еще зелено-серая рабочая куртка. Заметил ли ДеКарло следы крови на их одежде, увидев наутро? Нет, но он, в общем-то, и не искал. Имеет ли Дэнни представление о том, какой именно машиной воспользовались эти трое? Еще бы, “форд” Джонни Шварца, пятьдесят девятого года выпуска; в то время лишь он один и был на ходу. Где он теперь? Его отогнали в ходе рейда 16 августа, и, насколько Дэнни мог судить, он все еще стоит на штрафной стоянке в парке Канога. Шварц был одним из работников ранчо; хоть и не будучи членом “Семьи”, он все же позволял им одалживать тачку. Известно ли Дэнни настоящее имя Текса? Зовут его Чарльз, а вот фамилию ДеКарло приходилось видеть на “розовой бумажке”, но он ее не помнит. Случайно, не “Чарльз Монтгомери”? — осведомились следователи, пользуясь именем, упомянутым в показаниях Китти Лютсингер. Нет, вроде непохоже. А как насчет Клема? Фамилия Тафтс не кажется Дэнни знакомой? Нет, он никогда не слышал, чтобы так называли Клема, но “разве тот мальчишка, которого нашли застреленным в каньоне Топанга, тот шестнадцатилетка, разве Тафте — не его фамилия?” Один из следователей ответил: “Не знаю. Этим делом занимается шериф. У нас и своих убийств хватает”.

Хорошо, теперь о девочках. “Насколько близко ты знал девиц, что жили на ранчо?”

О.: “Довольно близко, ребята”. (Смех.)

Следователи стали перечислять имена, которыми девушки назвались в момент задержания во время рейдов на ранчо Спана и Баркера. И немедленно столкнулись с проблемой. Девушки не просто воспользовались кличками при аресте, они постоянно использовали их и на ранчо. И не одну кличку, а несколько; похоже, они меняли имена, как одежку, под настроение. Более того, они даже обменивались кличками.

Словно этого было недостаточно, Дэнни подбросил еще одну проблему. Он лишь с чрезвычайной неохотой мог признать, что кто-то из девушек мог совершить убийство.

Парни — совсем другое дело. Бобби, Текс, Брюс, Клем — каждый из них способен убить человека, стоит только Чарли приказать (как выяснилось позже, каждому из четверых действительно приходилось убивать).

С Эллы Джо Бэйли подозрения были сняты; она покинула ранчо Спана еще до убийств. Мэри Бруннер и Сандра Гуд также ни при чем; обе ночи они провели в заключении.

Как насчет Рут Энн Смэк, она же Рут Энн Хьюбельхарст? (То были имена, названные ею при задержании. Настоящее имя

— Энн Мурхаус, тогда как в “Семье” она была известна как Уич. Дэнни знал об этом, но по причинам личного свойства не просветил следователей в этом вопросе.)

В.: “Что ты знаешь о ней?”

О.: “Она была одной из моих любимиц”.

В.: “Как ты думаешь, хватило бы у нее духу влезть в хладнокровное убийство?”

Дэнни немного помешкал, прежде чем ответить. “Знаете, эта малышка такая милая. Но меня чуть наизнанку не вывернуло, когда она пришла ко мне как-то ночью, пока я сидел там, в пустыне, и говорит: “Мне не терпится убить свою первую свинью”. Это моя-то малолеточка! Я на нее смотрел, как на дочку родную, как на милейшее существо, какое только можно встретить в жизни. Тaкая красивая, нежная… И Чарли так перетрахал ей мозги, аж в желудке екает”.

Дата, когда Уич поделилась с ДеКарло своими чувствами, в итоге была определена как 1 сентября. Если Рут Энн еще не убивала до того, тогда она не могла участвовать в убийствах Лабианка и Тейт. Вычеркиваем Уич.

Как насчет Кэти? Да, но Дэнни не представлял, как ее зовут на самом деле. “Да я там никого не знал по имени”, — заявил ДеКарло. Кэти не сбегала из дому, она постарше. Откуда-то из-под Вениса. Описание, данное ей ДеКарло, было нечетким; разве что волос на теле у Кэти столько, что никто из парней не хотел спать с ней.

Линда? Она поменьше ростом, сказал Дэнни. Но она не оставалась с “Семьей” надолго, побыла месяц-другой, и он не особо хорошо ее знал. Она уже уехала ко времени рейда на ранчо Спана.

Когда Сэди отправлялась куда-нибудь, она брала с собой оружие? — спросил кто-то из следователей.

О.: “Разве что маленький ножик… У них была целая куча таких маленьких ножиков, складные охотничьи ножи”.

В.: “Складные ножи?”

О.: “Ну да, складные ножи…”

ДеКарло засыпали целой очередью конкретных вопросов. Не попадались ли ему на глаза кредитные карточки с итальянской фамилией на них? Не упоминал ли кто-нибудь о человеке, имевшем лодку? Не слышал ли, чтобы кто-то называл при нем фамилию Лабианка? Дэнни на все эти вопросы твердо отвечал: “Нет”.

Как насчет очков, кто-нибудь из обитателей ранчо носил очки?

Там никто не ходил в очках: Чарли не разрешал”. У Мэри Бруннер было несколько пар; Чарли разбил их все.

ДеКарло также показали кусок двухжильной нейлоновой веревки. Приходилось видеть такую на ранчо? Нет, но трехжильную видел. В июне или июле Чарли купил около 200 футов в магазине хозтоваров “Джек Фрост” в Санта-Монике.

Ты в этом уверен? Еще как уверен; они вместе ее покупали. Позже он скрутил ее в кольца, чтоб не запуталась. Такая же веревка, какой пользовались на катерах береговой охраны; Дэнни тысячу раз имел с нею дело.

Хотя ДеКарло не знал этого, веревка на шее Шарон Тейт и Джея Себринга также была трехжильной.


По-видимому, договорившись заранее, следователи начали давить на ДеКарло, изменив тон разговора на более официальный.

В.: “Ты когда-нибудь ходил на дело с кем-то из парней?”

О.: “Да нет же, черт. Никуда я с ними не ходил. Спросите там у любой девчонки”.

В.: “Ты имеешь какое-либо отношение к смерти Коротышки?”

ДеКарло яростно отрицал и это. Коротышка был ему другом; кроме того, “у меня пороху не хватит вывернуть чью-то лампочку”. Но в ответах Дэнни было достаточно замешательства, чтобы стало ясно: он явно хочет что-то скрыть. Прижатый к стенке, ДеКарло поведал им историю о револьверах Коротышки. У того была пара одинаковых “кольтов” 45-го калибра. Он постоянно сдавал их в ломбард, затем выкупал обратно. В конце августа или в начале сентября — после исчезновения Коротышки, но, вероятно, до того, как ДеКарло узнал о его судьбе, — Брюс Дэвис отдал ДеКарло закладную на револьверы вместо денег, которые задолжал. Дэнни сходил и забрал револьверы. Позднее, узнав, что Коротышка убит, он продал оба револьвера оружейной лавке в Калвер-Сити за семьдесят пять долларов.

В.: “Вот тут-то ты и сел в дерьмо, приятель, ты это понимаешь?”

Дэнни понимал. И увяз окончательно, когда один из следователей поинтересовался, что тот знает об извести. В момент ареста Мэри Бруннер при ней был найден список покупок, составленный Мэнсоном. Известь значилась среди прочих товаров. Как ты полагаешь, зачем Чарли понадобилась известь?

Дэнни припомнил, что Чарли однажды спросил у него, что требуется для “уничтожения трупа”. ДеКарло ответил, что лучше всего помогает известь, потому что однажды он сам пользовался ею, избавляясь от кошки, подохшей под домом.

В.: “Зачем ты сказал ему это?”

О.: “Да без всякой задней мысли, просто он спросил, а я ответил".

В.: “Как именно прозвучал вопрос?”

О.: “А, ну, лучший способ, чтобы… э-э… знаешь, избавиться от тела по-быстрому”.

В.: “А тебе не пришло в голову сказать ему: “Какого хрена ты спрашиваешь у меня подобные вещи, Чарли?”

О.: “Нет, он же псих".

В.: “Когда он спросил это?”

О.: “Ну, где-то… примерно, когда Коротышка пропал”.

Выглядело это совсем скверно, и следователи оставили все как есть. Хоть и не подавая виду, они были склонны верить в рассказ ДеКарло, но подозревали, что он знает больше, чем говорит, даже если сам и не участвовал в убийстве. Это давало им дополнительный рычаг: они могли попробовать выяснить еще кое-что.


Им оставалось узнать еще только две вещи.

В.: “Там, на ранчо Спана, остался кто-нибудь, кто тебя знает?”

О.: “Понятия не имею. Ума не приложу, кто там теперь. И я не собираюсь ехать туда выяснять, вообще больше не хочу там показываться”.

В.: “А я вот хотел бы побродить там, поискать кое-чего. Но мне нужен проводник”.

Дэнни не проявил готовности помочь.


Вторую просьбу они высказали вслух.

В.: “Ты согласишься свидетельствовать в суде?”

О.: “Нет, сэр!" 

Дэнни напомнили, что против него выдвинуты два обвинения. Насчет краденого мотоциклетного мотора “мы можем попробовать договориться, чтобы тебя обвинили в чем-то полегче. Может, нам удастся вообще снять обвинение. Когда в дело вмешиваются федеральные власти, уже невозможно с уверенностью говорить, что у нас может получиться. Но мы можем попытаться, в любом случае”.

О.: “Если это ради меня, спасибо. Больше и желать нечего”.

В.: “Либо дашь показания, либо сядешь — как тебе такой вариант?"

ДеКарло заколебался.

О.: “Но когда он выйдет на волю…”

В.: “Нет, он не выйдет на волю, совершив убийство первой степени с пятью жертвами. Конечно, если Мэнсон обстряпал то дельце с Тейт — мы еще не знаем этого наверняка. Но у нас полно информации, которая ведет к такому выводу".

О.: “Я еще слыхал что-то про награду”.

В.: “Да, есть. Неплохая сумма. Двадцать пять штук. Награду не обязательно получит кто-то один, но даже если разделить, все равно получится полным-полно хрустящих бумажек".

О.: “С такими деньгами я мог бы отправить сына в военное училище”.

В.: “Ну так как, захочешь ты свидетельствовать против этих людей?”

О.: “А он будет сидеть там и пялиться на меня — Мэнсон то есть?"

В.: “Если ты явишься на суд и займешь место свидетеля, то да. Ну-ка, ты что же, боишься этого Мэнсона?”

О.: “До усеру. Да я встану столбом и слова не смогу вымолвить. Он ведь ни секунды не будет сомневаться. Даже если пройдет лет десять, он все равно доберется до моего сынишки и нарежет его кусочками”.

В.: “Ты ставишь этого ублюдка выше, чем он того заслуживает. Если ты считаешь, что Мэнсон — нечто вроде бога, который разрушит тюрьму, вылезет оттуда и замочит всех, кто против него свидетельствовал… ”

Но было вполне очевидно, что ДеКарло не собирается говорить в присутствии Мэнсона. Даже если тот сгниет в тюрьме, на волю выйдут остальные.

О.: “Как насчет Клема? Вы его поймали? Он сел?”

В.: “Еще как. Клем сидит теперь в Индепенденсе, вместе с Чарли”.

О.: “А что слышно о Тексе и Брюсе?”

В.: “Оба на свободе. Насколько я слышал, неделю-другую назад Брюс Дэвис был в Венисе”.

О.: “Значит, Брюс в Венисе, а? Придется быть поосторожнее… Кто-то из ребят в моем клубе говорил, что видел пару девчонок, и тоже в Венисе”.

Следователи не сказали ДеКарло, что 5 ноября, когда Брюса Дэвиса видели в последний раз, речь вновь шла о смерти — предполагаемом самоубийстве Зеро. К тому времени в ДПЛА уже знали, что Зеро (тик  Кристофер Джизас, н/и  Джон Филип Хоут) был арестован в ходе рейда на ранчо Баркера. Ранее, просматривая фотографии, ДеКарло опознал в Скотти и Зеро двоих мальчишек из Огайо, которые примкнули было к “Семье”, но продержались там совсем недолго, поскольку “не вписались” туда. Один из детективов заметил: “Зеро нет больше с нами”.

О.: “Что это значит — “нет больше с нами”?”

В.: “Он теперь в царстве мертвых”.

О.: “Вот черт! Правда, что ли?” 

В.: “Ну да, он хорошенько покурил однажды и сыграл в “русскую рулетку”. Раз — и пуля в башке”.

В то время как следователи явно купились на историю, рассказанную Брюсом Дэвисом и остальными, Дэнни ни на миг не был одурачен.

Нет, Дэнни не собирался свидетельствовать против “Семьи”.

Следователям пришлось на этом отступиться. У ДеКарло еще было время передумать. И, в конце концов, теперь у них была Ронни Ховард. Дэнни отпустили, чтобы тот позвонил назавтра.

Когда Дэнни вышел, а лента в магнитофоне все еще крутилась, один из следователей заметил: “По-моему, на сегодня мы свою норму выполнили”.

Беседа с ДеКарло длилась более семи часов. Было уже за полночь, наступил вторник, 18 ноября 1969 года. Я уже лег спать, не подозревая о том, что в результате совещания у окружного прокурора, которое состоится всего через несколько часов, я получу назначение общественного обвинителя и встречусь в суде с убийцами Шарон Тейт и четы Лабианка.

Часть 3 

СЛЕДСТВИЕ: ВТОРАЯ ФАЗА

 Сделать закладку на этом месте книги

Нет смысла искать смысл.

Чарльз Мэнсон

18 ноября 1969 года 


На данном этапе читателю уже куда больше известно об убийствах Тейт и Лабианка, чем было известно мне, когда я принимал это дело. Большая часть материалов, легших в основу предыдущего повествования, никогда прежде не становилась достоянием публики, и поэтому читатель действительно занимает позицию “внутреннего” наблюдателя, весьма необычную для дела об убийстве. В некотором смысле, я сам неожиданно возникаю в собственном рассказе, это я — новичок, вторгшийся в размеренный ход событий. Внезапное переключение с роли “голоса за кадром” на положение активно действующего лица неминуемо вызовет удивление. Подозреваю, что лучшим способом смягчить неизбежную смену тона будет представиться и немного рассказать о себе; затем, покончив с этим, мы вместе с читателем возобновим прерванный было рассказ. Отступление (увы, необходимое) будет по возможности коротким.

Обычный биографический набросок выглядит приблизительно так: Винсент Т. Буглиози, 35 лет, заместитель окружного прокурора, Лос-Анджелес, Калифорния. Родился в городке Гиббинг, штат Миннесота. Закончил среднюю школу в Голливуде. Посещал университет Майами. Бакалавр гуманитарных наук. Решив стать юристом, поступил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Бакалавр права, президент выпускного курса в 1964 году. Тогда же поступил на работу в Офис окружного прокурора Лос-Анджелеса. Исполнял обязанности прокурора на ряде широко известных процессов (“Флойд — Мильтон”, “Первелер — Кромвелл” и т. д.), не проиграв ни одного. Участвовал в 104 судах присяжных над лицами, совершившими особо тяжкие преступления, и проиграл лишь один. Вдобавок к своим обязанностям заместителя окружного прокурора, Буглиози преподает уголовное право в Юридическом институте Беверли в Лос-Анджелесе. Выступал в качестве технического консультанта и редактора написанного Джеком Уэббом сценария двух первых частей телевизионного сериала “Окружной прокурор”. Приглашенный актер Роберт Конрад играл главную роль, переняв манеры у молодого обвинителя. Женат. Двое детей.

Похоже, именно так и выглядит моя краткая биография, но нигде в ней не сыскать и намека на чувства, которые я испытываю к собственной профессии. А ведь это не менее важно.

“Юрист, исполняющий обязанности общественного обвинителя, должен стремиться к тому, чтобы вынесенный приговор был не максимально суров, но справедлив…”

Эти слова взяты из старинного “Канона этики” Американской ассоциации юристов. Я часто вспоминал их на протяжении тех пяти лет, что занимал должность заместителя окружного прокурора. За это время они стали моим личным кредо, в самом прямом смысле. Если в конкретном случае справедливость диктует суровость приговора, да будет так. Но если же нет, я не захочу иметь ничего общего с неправым решением суда.

Слишком многие годы складывался стереотипный образ обвинителя, который, будучи консерватором до корней волос, воплощая закон и порядок, стремится добиться вынесения приговора любой ценой — или же выглядит заикающимся, бормочущим Гамильтоном Бургером, который вечно старается засудить невинных, но в последнюю секунду, к счастью, положение спасают лисьи ухищрения какого-нибудь Перри Мейсона[93].

Я никогда не считал, что адвокаты обладают монополией на поддержание таких понятий, как невиновность, честность и справедливость. Поступив на работу в Офис окружного прокурора, я участвовал почти в тысяче процессов. В великом множестве из них я требовал и добивался осуждения, поскольку считал, что представленные улики гарантируют его. Во множестве других, когда мне казалось, что собранных улик недостаточно, я прямо в зале суда просил снять обвинение вообще, изменить статьи обвинения или снизить срок заключения.

Эти последние процессы редко выносятся в заголовки передовиц. Лишь изредка о них узнают люди. Потому стереотип жестокого обвинителя не исчезает. Куда важнее, впрочем, понимать, что действиями прокурора тоже руководят беспристрастность и стремление к торжеству правосудия.

Точно так же как я никогда не испытывал ни малейшего сожаления, опровергая один стереотип, я всегда восставал против другого. Роль обвинителя по традиции двояка: он оперирует правовыми аспектами дела и одновременно представляет в суде улики и свидетельские показания, собранные силами правопорядка. Я же никогда не ограничивал себя этими рамками. В прошлых делах я всегда присоединялся к следствию: я вставал из-за стола и лично опрашивал свидетелей, прослеживал отдельные нити следствия и находил новые, часто при этом обнаруживая улики, упущенные ранее. В некоторых случаях это приводило к освобождению подозреваемого. В других — к вынесению приговора, добиться которого казалось невозможным.

Для юриста прилагать меньше усилий, чем он способен, — предательство по отношению к клиенту, и я в это свято верю. Хотя в уголовном праве это, скорее, применимо к адвокату, представляющему интересы подсудимого, обвинитель тоже юрист, и у него тоже есть клиент: Народ.  И этот Народ  точно так же присутствует в зале суда, он так же ждет справедливого и беспристрастного решения, он так же заслуживает правосудия.


Тем вечером, 18 ноября 1969 года, дело Тейт — Лабианка совершенно не занимало мои мысли. Я только что закончил длинный и сложный процесс и как раз возвращался в свой кабинет во Дворце юстиции, когда Аарон Стовитц, возглавлявший судебный отдел в Офисе окружного прокурора, один из лучших юристов в конторе из 450 сотрудников, ухватил меня под руку и, не говоря ни слова, потащил по коридору к кабинету Дж. Миллера Ливи, начальника отдела общих юридических действий.

Ливи как раз говорил с двумя лейтенантами ДПЛА, с которыми мне приходилось работать и прежде, Бобом Хелдером и Полом Лепажем. Послушав с минуту, я выхватил словечко “Тейт” и спросил, обернувшись к Аарону: “Неужто нам  предстоит этим заниматься?”

Тот утвердительно кивнул.

Я лишь тихонько присвистнул в ответ.


Хелдер и Лепаж вкратце ознакомили нас с показаниями Ронни Ховард. Вслед за вчерашним визитом в “Сибил Бранд” Моссмана и Брауна этим утром в колонию ездили еще два офицера, беседовавшие с Ронни не менее двух часов. Им удалось прояснить гораздо больше деталей, но в ее рассказе по-прежнему зияли большие лакуны.

Сказать, что убийства на Сиэло-драйв и Вейверли-драйв уже “раскрыты”, в этот момент было бы большим преувеличением. Разумеется, в любом деле об убийстве нахождение преступника имеет чрезвычайную важность. Но это лишь первый шаг. Ни поиск, ни арест, ни предъявление обвинения не обладают ценностью очевидных доказательств вины. После установления личности убийцы остается сложнейшая (и порой неразрешимая) задача привязать преступника к преступлению твердыми, убедительными в глазах закона уликами, а затем неопровержимо доказать его вину — как судье, так и присяжным.

На тот момент мы не сделали еще и первого шага, не говоря уже о втором. Болтая с Ронни Ховард, Сьюзен Аткинс вовлекла в преступление саму себя и некоего “Чарльза”, которым предположительно мог оказаться Чарльз Мэнсон. Но Сьюзен, кроме того, говорила об участии еще кого-то, и имена этих людей пока оставались неизвестны. Это по “делу Тейт”. По “делу Лабианка” у нас не было буквально никаких сведений.

Одним из первых шагов, которые я собирался предпринять, просмотрев показания Ховард и ДеКарло, было отправиться на ранчо Спана. Поехать туда я намеревался уже на следующее утро, в сопровождении нескольких следователей, и занялся соответствующими приготовлениями. Я спросил Аарона, не поедет ли он с нами, но он просто не мог вырваться[94].

Вернувшись домой тем вечером, я сказал своей жене, Гейл, что мы с Аароном будем теперь заниматься “делом Тейт”, и она разделила охватившее меня возбуждение. Впрочем, с некоторыми оговорками: жена надеялась, что мы сможем устроить себе отпуск. Прошли долгие месяцы с тех пор, как я в последний раз брал отгул. Если даже я и приходил домой пораньше, то читал копии документов, копался в юридических справочниках или готовил аргументы для выступлений в суде. Каждый день я непременно уделял какое-то время своим детям — трехлетнему Винсу-младшему и пятилетней Венди, — но всякий раз, когда мне давали по-настоящему интересное дело, я погружался в него с головой. Я обещал Гейл, что постараюсь взять несколько свободных дней, но мне пришлось честно признаться, что может пройти немало времени, прежде чем мне выпадет такой шанс.

В то время мы, к счастью, даже не подозревали, что “дела Тейт— Лабианка” будут занимать меня почти два года, в среднем отнимая по сотне часов в неделю и лишь крайне редко позволяя лечь спать до 2 часов ночи, — каждый день, не исключая выходные и праздники. И что те редкие минуты, когда мы — Гейл, дети и я сам — будем собираться вместе, исключат всякую возможность уединения: наш дом превратится в крепость, а охранники не просто поселятся у нас, но будут сопровождать меня всюду — вслед за угрозой Чарльза Мэнсона: “Я убью Буглиози”.


19–21 ноября 1969 года 


Мы выбрали чертовски неудачный день для поисков. Ветер был просто невероятен. К тому времени как мы достигли Чатсворта, он едва не сдувал нас с дороги.

Поездка была недолгой, она не заняла и часа. От Дво


убрать рекламу




убрать рекламу



рца юстиции в центре Лос-Анджелеса до Чатсворта около тридцати миль. Свернув на север по бульвару Топанга-каньон, мы проехали мимо Девоншира, еще пара миль — и резкий поворот налево, на Санта-Сюзанна Пасс-роуд. Некогда оживленное двухрядное шоссе вилось вверх по холмам еще милю-другую; оно опустело лишь в последние годы — водители предпочли ему более скоростную магистраль. И затем, внезапно, за поворотом по левую руку перед нами предстала цель нашего путешествия: вот оно, “киношное” ранчо Спана.

Его ветхая главная “улица” расположилась менее чем в двадцати ярдах от шоссе, на виду. Вокруг разбросаны разбитые, изуродованные остовы автомобилей и грузовиков. Никаких признаков жизни.

Привкус нереальности усиливался ревом ветра и царившим здесь полным запустением, но еще более — знанием о том, что началось и закончилось здесь, — если, конечно, история, рассказанная Сьюзен Аткинс соседке по спальне в колонии, правдива. Заброшенные декорации для киносъемок, прямо посреди пустыни, откуда затянутые в черное убийцы отправляются по ночам наводить страх на округу, чтобы еще до рассвета вернуться и вновь раствориться в руинах… Все это могло бы стать прекрасным сюжетом очередного фильма ужасов, если б не одно только “но”: Шарон Тейт и по меньшей мере еще восемь человек были мертвы по-настоящему.

Мы съехали на пыльную “улицу” ранчо и остановились у салуна “Лонг Бранч”. Кроме меня самого, на ранчо приехали лейтенант Хелдер и сержант Калкинс из следовательской группы по “делу Тейт”, сержант Ли из ОНЭ, сержанты Гуэнтер, Уайтли и Уильям Глизон из ОШЛА, а также наш проводник, Дэнни ДеКарло. В конце концов он согласился сопровождать нас, но только при одном условии: мы должны были заковать его в наручники. Таким образом, если где-то поблизости еще оставались члены “Семьи", они не подумают, что Дэнни “сдал корешей” добровольно.

Помощники шерифа бывали здесь и прежде, но мы нуждались в ДеКарло по одной простой причине: он мог показать места, где Мэнсон и его “Семья" упражнялись в стрельбе по мишеням. Цель поисков — любые пули 22-го калибра и/или гильзы от них.

Но сначала я хотел получить у Джорджа Спана разрешение на обыск ранчо. Гуэнтер указал мне хижину старика, которая стояла справа и чуть в стороне от декораций вестернов. Мы постучали, и молодой женский голос ответил: "Заходите сразу, чего стучать".

Создавалось впечатление, что все мухи в округе слетелись в хижину, надеясь укрыться в ней от ветра. Джордж Спан, возраст 81 год, сидел в обветшалом кресле в ковбойской шляпе и темных очках. На коленях — чихуахуа, у ног — кокер-спаниель. Девушка-хиппи лет примерно восемнадцати готовила ленч, а радиоприемник, настроенный на ковбойскую волну, гремел аккордами песенки “Малышка” Сонни Джеймса.

Казалось, обстановка в хижине специально готовилась к нашему приходу, как все вокруг — к съемкам: по словам Дэнни, своих девиц Мэнсон называл “малышками”.

Из-за того, что Спан был практически слеп, Калкинс передал ему пощупать свой значок. Когда мы назвали себя, Спан, кажется, расслабился. В ответ на просьбу об обыске ранчо он великодушно ответил: “Это мое ранчо, и можете обыскивать его, когда захотите, сколь угодно часто, днем или ночью”. Я разъяснил старику его легальные права. Закон не требовал наличия у нас ордера; требовалось лишь разрешение владельца. Впрочем, если Спан даст нам такое разрешение, в один прекрасный день ему может понадобиться предстать перед судом и дать соответствующие показания. Спана это ничуть не смутило.

О Мэнсоне и его “Семье” речь не заходила, но Спан, должно быть, догадался, что именно они послужили причиной нашего визита. И, хотя впоследствии я подолгу буду разговаривать с Джорджем, в тот первый раз мы обменялись лишь парой слов об обыске.

Когда мы вновь оказались снаружи, почти из каждого здания на “улицу” стали выходить люди. Их было, наверное, десять-пятнадцать, большинство из них молоды и одеты в типичные для хиппи одеяния, хотя некоторые, похоже, работали на ранчо. Был ли кто-то из них членом “Семьи”, судить мы не могли. Оглядываясь по сторонам, я услышал какие-то странные звуки, исходившие из собачьей конуры. Наклонившись и заглянув в нее, я увидел двух псов и скорчившуюся в углу беззубую седую старуху лет восьмидесяти. Позже я спросил у кого-то из работников ранчо, не нуждается ли та в помощи, но мне объявили, что старуха счастлива там, где она есть.

Действительно, очень странное место.

Примерно в сотне ярдов за основной группой строений начинался склон узкого ущелья, за которым высились холмы, бывшие частью горной гряды Санта-Сюзанна. Укрытая кустарником, каменистая местность казалась более запущенной, чем была на самом деле. Интересно, сколько же раз, будучи ребенком, я видел ее во второразрядных ковбойских фильмах? Если верить Китти Лютсингер и ДеКарло, именно тут, в каньонах и оврагах позади ранчо, “Семья” укрывалась от полиции. Кроме того, по уверениям различных источников, где-то неподалеку захоронены останки Коротышки — Дональда Шиа.

Любимым тиром Чарли, по уверениям ДеКарло, было подножие оврага, хорошо спрятанное со стороны шоссе, а значит, и скрытое от глаз случайных автомобилистов. В качестве мишеней он использовал столбы ограды и мусорный бак. Под руководством сержанта Ли мы наконец приступили к поискам. Хотя в доме 10050 по Сиэло-драйв и не были найдены гильзы (“бантлайн” — револьвер, он не выбрасывает стреляные гильзы автоматически), мы хотели собрать и их, поскольку оставалась возможность того, что револьвер все же будет обнаружен и нам удастся привязать гильзы к нему или к каким-то дополнительным уликам.

Пока мы обыскивали овраг, я все думал о Джордже Спане, одиноком и почти беззащитном в своей слепоте. Я спросил: “Кто-нибудь захватил магнитофон?" Калкинс кивнул; аппарат остался в автомобиле. “Давай вернемся и запишем согласие Спана, — предложил я. — До суда еще полно времени, и мне не хочется, чтобы какой-то сукин сын приставил к его глотке нож и вынудил старика заявить, что он не давал нам разрешения”. Мы вернулись и записали согласие владельца ранчо. Тем самым мы оберегали и его самого; факт существования такой записи мог расстроить преступные планы.

ДеКарло показал нам еще одно место, примерно в четверти мили по одному из каньонов, где иногда практиковались в стрельбе Чарли и его подручные. Там мы нашли множество пуль и гильз. Из-за ветра, нагнавшего тучи пыли, наши поиски вышли не слишком тщательными; сержант Ли, однако, пообещал вернуться сюда через несколько дней и постараться найти еще что-нибудь.

Всего в тот день мы обнаружили приблизительно шестьдесят восемь пуль 22-го калибра (“приблизительно” оттого, что некоторые из них были, скорее, фрагментами, чем собственно пулями) и двадцать две соответствующие гильзы. Ли разложил их по конвертам, надписав на каждом место и время находки, и увез с собой в полицейскую лабораторию.

Осматривая загоны, я приметил там нейлоновые веревки, но те были двух-, а не трехжильные.


Находкой Гуэнтера и Уайтли стала договоренность с Дэнни ДеКарло. Тем вечером они беседовали с байкером об убийстве Хинмана и о признании Бьюсолейла. Единственной проблемой было лишь то, что суд над Бьюсолейлом шел полным ходом и стороны уже успели изложить свои аргументы.

Вопреки протестам адвоката Бьюсолейла, удалось добиться продления заседаний суда до следующего понедельника, когда обвинение надеялось вновь открыть слушания и огласить сделанное подсудимым признание.

Следователи заключили с ДеКарло договор: если тот даст показания на процессе Бьюсолейла, ОШЛА снимет предъявленное ему обвинение в краже мотоциклетного мотора.

По возвращении во Дворец юстиции меня ждала встреча в кабинете тогдашнего помощника окружного прокурора, Джозефа Буша. Кроме Буша, Стовитца и меня самого, представлявших Офис окружного прокурора, там присутствовали лейтенант Пол Лепаж (“Лабианка”) и сержант Майк Макганн (“Тейт”), представлявшие ДПЛА.

Полиция хотела быстренько свернуть дело, сообщил нам лейтенант Лепаж. Давление, оказываемое на ДПЛА, невероятно: и пресса, и простые обыватели требовали раскрыть убийства. Всякий раз, когда шеф полиции Эдвард М. Дэвис сталкивался с корреспондентом, тот спрашивал: “Что происходит с “делом Тейт”? Если хоть что-то происходит… ”

ДПЛА собирался предложить Сьюзен Аткинс выйти сухой из воды в обмен на рассказ обо всем, что ей известно об убийствах.

Я никак не мог согласиться. “Если то, в чем она призналась Ронни Ховард, правда, значит, Аткинс лично заколола ножом Шарон Тейт, Гари Хинмана и кто знает, скольких еще! Ничего мы этой девчонке не дадим!” 

Шеф полиции Дэвис хотел как можно быстрее передать дело на рассмотрение большого жюри[95], пояснил Лепаж. Но еще до того он собирался обнародовать новость о поимке убийц на большой пресс-конференции.

“У нас еще даже нет  дела, которое можно передать большому жюри! — возразил я Лепажу. — Мы даже не уверены, кто именно убивал, на свободе эти люди или в заключении. Все, что мы имеем, — это неплохая версия, с которой еще работать и работать. Посмотрим, сумеем ли мы сами, без чьей-либо помощи, раздобыть достаточно улик, чтобы засадить всех до единого. Если не сумеем, тогда у нас будет последний шанс — самый последний! — постараться договориться с Аткинс”.

Можно было посочувствовать ДПЛА; пресса бомбардировала департамент практически ежедневно. С другой стороны, это давление — ничто по сравнению с той волной возмущения, которая непременно поднимется, если мы отпустим Сьюзен Аткинс на все четыре стороны. Я не мог выбросить из памяти слова, которыми Сьюзен описала вкус крови Шарон Тейт: “Ух, вот это класс!”

Лепаж стоял на своем; ДПЛА хотел заключить договор с Аткинс. Я посовещался с Бушем и Стовитцем; им обоим не хватало моей убежденности. Невзирая на мои отчаянные протесты, Буш объявил Лепажу, что Офис окружного прокурора согласен договориться со Сьюзен Аткинс: в случае, если она захочет сотрудничать, ей будет предъявлено обвинение в убийстве не первой, но второй степени.

Итак, Сьюзен Аткинс предстояло самой решать свою судьбу. Точные условия (равно как и то, захочет ли она их принять) так и остались до конца не проясненными.


В восемь вечера того же дня, когда жители Лос-Анджелеса все еще полагали, что убийцы Тейт и Лабианка остаются неизвестными, две машины устремились прочь из города, к последнему убежищу “Семьи” Чарльза Мэнсона — в Долину Смерти.

Была какая-то зловещая ирония в том, что вслед за совершенными убийствами Мэнсон избрал для бегства место с таким “говорящим” названием.

Сержанты Нильсен, Сартучи и Гранадо были в одной машине, сержанты Макганн, Джен Камадои и я сам — в другой. Мы несколько раз нарушали скоростные ограничения на трассе, но добрались до городка Индепенденс, штат Калифорния, только в половине второго ночи.

Индепенденс, центр округа Инио, — город совсем небольшой. В самом округе, хотя по величине он и был вторым в штате, постоянно проживало менее 16 тысяч человек, по одному на квадратную милю. Если искать надежное убежище, то лучше этого не найти.

Мы зарегистрировались в отеле “Виннедумай”, чтобы слегка вздремнуть после путешествия. Я проснулся в половине шестого утра, когда температура опустилась за отметку “ноль”[96]. Я натянул одежду прямо на пижаму, но все никак не мог согреться.

Перед выездом из Лос-Анджелеса я позвонил Фрэнку Фоулзу, прокурору округа Инио, и мы договорились встретиться в шесть утра в кафе неподалеку от нашего отеля. Фоулз, его заместитель Бак Гиб-бенс и их следователь Джек Гардинер уже ждали нас там. Эти трое, как мне предстояло вскоре выяснить, относились к своему делу самым добросовестным образом; помощь, которую они окажут нам на протяжении ближайших месяцев, будет неоценима. И в тот момент они сами были очень возбуждены. Как же, совершенно неожиданно они очутились в центре распутывания одного из самых знаменитых убийств в современной истории, “дела Тейт”! Но тут же они оказались за одним столиком с прокурором из большого города, из рукавов которого торчали пижамные манжеты, что совсем сбило их с толку.

Фоулз сказал мне, что после ареста, наложенного на имущество Мэнсона во время октябрьского рейда на ранчо Баркера, они не сумели вывезти оттуда все вещи, и кое-что оставалось на ранчо до сих пор, включая старый школьный автобус, забитый одеждой и другим скарбом. Я предложил, чтобы перед отъездом из Индепенденса мы получили ордер на обыск ранчо, в котором особо упоминался бы автобус, чтобы у нас не возникло проблем в суде.

Это явилось для Фоулза полной неожиданностью. Я объяснил, что если нам и удастся найти там улики, которые мы захотим представить суду, то будет не очень весело, если суд отклонит их. На суде может возникнуть человек с написанной от руки бумажкой и словами: “Я владелец автобуса. Я просто одолжил его Чарли и никому не давал разрешения в нем копаться”.

Фоулз мог это понять. Просто у них, в округе Инио, объяснил он с загадочным видом, все делается несколько иначе. Мы отправились в его кабинет, и, дождавшись появления на работе машинистки, я продиктовал официальный ордер.

В нем необходимо было указать, что конкретно мы ищем. Среди перечисленных мною предметов были: револьвер 22-го калибра; ножи и другое оружие; веревка; кусачки; бумажник, водительская лицензия и кредитные карточки, принадлежавшие Розмари Лабианка; плашки с автомобильными номерами; любая мужская и/или женская одежда, включая обувь.

Кроме того, следовало указать код преступления (“187 PC”, убийство) и имена подозреваемых преступников, “которыми предположительно являются Чарльз Мэнсон, Клем Тафте, Чарльз Монтгомери, Сэди Глютц, а также еще одна или несколько особ женского пола”. Излагаемая информация основывалась на показаниях двух “непроверенных источников”, которых я не стал называть по имени, но которыми были Ронни Ховард и Дэнни ДеКарло.

В распечатанном виде ордер составил шестнадцать страниц. То был внушительный документ, и приведенных в нем улик было более чем достаточно для одобрения судьей. Один лишь я сознавал, насколько шатка наша позиция на самом деле.

Захватив меня и Макганна, Фоулз отнес ордер в кабинет судьи Джона П. Макмюррея. Седовласому юристу, похоже, было уже за семьдесят; он признался нам, что вскоре собирается на пенсию.

Ордер на обыск! Судья Макмюррей взирал на бумагу с недоверием. По его признанию, это был первый такой ордер, который он увидел за последние семнадцать лет. В Инио, объяснил он, мужчины ведут себя по-мужски. Если стучишь в дверь, а тебя не хотят пускать внутрь, значит, эти люди что-то скрывают, и ты просто ломаешь дверь. Подумать только, ордер на обыск! Но Макмюррей прочел его и подписал[97].


Путешествие на ранчо Баркера заняло три часа, что оставило нам менее часа на обыск — до заката. По дороге Фоулз поведал о том, что ему удалось узнать о “Семье” Мэнсона[98]. Первые несколько членов секты — по сути дела, разведывательная группа — появились в этой местности осенью 1968 года. Поскольку для того, чтобы жить на краю Долины Смерти, необходимо быть не совсем обычным человеком, за годы местные жители выработали своеобразную терпимость по отношению к тем, кого в иных обстоятельствах сочли бы “подозрительными субъектами”. Хиппи были ничуть не примечательнее всех остальных, оказывавшихся здесь, — золотоискателей, отшельников, охотников до тайн легендарных заброшенных шахт. Стычки с властями у них бывали редко, да и то мелкие: девушкам порекомендовали воздержаться от сбора милостыни в Шошоне, а одна из них совершила ошибку, подарив сигаретку с марихуаной пятнадцатилетней девочке, совершенно случайно оказавшейся племянницей местного шерифа. Так и продолжалось до 9 сентября 1969 года, когда лесники Национального парка обнаружили, что кто-то пытался сжечь погрузчик “Мичиган”, землеподающее приспособление, стоявшее у гоночного трека национального заповедника “Долина Смерти”. Бессмысленный акт вандализма, как посчитали вначале. Следы протекторов, ведшие прочь, мог оставить автомобиль “тойота”, а немногие очевидцы тут же вспомнили о виденных неподалеку хиппи, разъезжавших на красной “тойоте” и вездеходе-пустыннике. 21 сентября лесник парка Дик Пауэлл наткнулся на красную “тойоту” в районе Хейл-энд-Холла. Сидевшие в ней мужчина и четверо девушек были остановлены и допрошены, но не задержаны. Только позднее Пауэлл проверил номера; выяснилось, что они сняты с совершенно другого автомобиля. 24 сентября Пауэлл вернулся поискать своих давешних собеседников, но никого не сумел найти. Тогда, уже 29 сентября, Пауэлл в сопровождении калифорнийского дорожного патрульного Джеймса Перселла отправился обследовать ранчо Баркера. Там они нашли двух девчушек, но никаких автомобилей. Девушки отвечали на их вопросы нехотя и туманно, что вскоре станет традицией в общении властей с группой. Покидая пределы ранчо, офицеры заметили грузовик, за рулем которого сидел Пол Крокетт, сорокашестилетний местный старатель. В грузовике также находился восемнадцатилетний Брукс Постон, прежде игравший в рок-группе с хиппистским уклоном, но теперь работавший на Крокетта. Узнав, что на ранчо были две девочки, Крокетт с Постоном выказали тревогу и, после дальнейших расспросов, признались, что опасаются за собственную жизнь.

Пауэлл и Перселл решили сопроводить обоих на ранчо Баркера. Две девушки исчезли, но офицеры сочли, что они все же прячутся где-то рядом, вполне вероятно, наблюдая за пришельцами. И стали задавать Крокетту и Постону новые вопросы.

Офицеры явились на ранчо, надеясь обнаружить там подозреваемых в поджоге и, возможно, украденный автомобиль. И нашли нечто совершенно непредвиденное. Из рапорта Перселла: “Нам рассказали настолько фантасмагорическую, невероятную историю, что мы едва могли в нее поверить: рассказы о наркотиках и настоящих оргиях, о попытках вернуть времена Роммеля и его пустынных вояк гонками по округе на многочисленных вездеходах, о полевых телефонных линиях, натянутых для быстрого сообщения, о лидере группы, который называл себя Иисусом Христом и пытался основать здесь некий культ… ”

Сюрпризы еще не были исчерпаны. Перед тем как покинуть ранчо, Пауэлл и Перселл решили осмотреться за его пределами. Цитирую Пауэлла: “При этом мы наткнулись на группу из семи женщин, полностью или частично обнаженных, что прятались в зарослях полыни”. Видели также одного мужчину, но тот убежал, когда офицеры подошли ближе. Они опросили девушек, но никакой ценной информации не получили. И, осматривая местность, нашли красную "тойоту" и пустынный вездеход, аккуратно прикрытые брезентом.

Офицеры столкнулись с проблемой: из-за горной гряды Панаминт они не могли воспользоваться полицейской рацией. Поэтому было решено уехать, чтобы потом вернуться с подкреплением. Перед отъездом они вынули из мотора “тойоты” несколько существенных  деталей и тем самым полностью ее обездвижили; на вездеход-пустынник особого внимания не обратили, поскольку мотора в нем не было вовсе.

Позднее выяснилось, что “как только мы уехали, подозреваемые извлекли из-под кучи наломанного кустарника мотор от “фольксвагена”, установили его в полуразобранный вездеход и скрылись в неизвестном направлении, управившись за полчаса”.

Проверка обоих транспортных средств выявила два заявления об угонах. "Тойоту" арендовали в агенстве "Хертц" в Энчино, городке близ Лос-Анджелеса, по выкраденной кредитной карточке. Вездеход пропал со стоянки подержанных автомобилей всего за три дня до того, как на него наткнулись Пауэлл и Перселл.

Вечером 9 октября офицеры Калифорнийского дорожного патруля, Офиса шерифа округа Инио и лесники Национального парка собрались у задворок ранчо Баркера, чтобы наутро совершить совместный рейд.

Приблизительно в 4 часа утра несколько офицеров, проходивших по низине поодаль от ранчо, заметили спавших на земле двух мужчин, между которыми лежал дробовик со спиленным стволом. Спящие, которыми оказались Клем Тафтс (н/и  Стив Гроган) и Рэнди Моргли (н/и  Хью Роки Тодд), были разбужены и взяты под арест. Офицеры и не подозревали, что охотились эти двое за людьми — точнее, за Стефани Шрам и Китти Лютсингер, двумя семнадцатилетними девушками, сбежавшими с ранчо днем ранее.

Еще один подозреваемый, Роберт Иван Лейн (тик  Черпак), был арестован на возвышавшемся над ранчо холме. Лейн оставался там в качестве дозорного, но уснул. Этот сторожевой пост не был единственным: еще один, расположенный на холме к югу от ранчо, представлял собой мастерски замаскированный погреб, чью жестяную крышу покрывали ветки и земля. Офицеры прошли бы мимо, но вовремя заметили, как из кустов появилась женщина, присела облегчиться в сторонке, вслед за чем вновь скрылась в кустах. Пока два офицера держали крышу погреба под прицелом винтовок, еще один забрался повыше и сбросил на нее увесистый булыжник. Прятавшиеся внутри поспешили выбраться наружу. Задержанными оказались: Луэлла Максвелл Александрия (н/и  Лесли Ван Хоутен, тик  Лесли Санкстон), Марни Кей Ривз (н/и  Патриция Кренвинкль) и Манон Минетт (н/и  Кэтрин Шер, тик  Цыганка).

Находившиеся на самом ранчо были застигнуты врасплох и не оказали сопротивления. Ими были: Донна Кей Пауэлл (н/и  Сьюзен Дениз Аткинс, тик  Сэди Мэй Глютц), Элизабет Элейн Уильямсон (н/и  Линетта Фромм, тик  Пищалка) и Линда Болдуин (н/и  Меделайн Коттедж, тик  Маленькая Патти).

Другая часть участников рейда взяла в кольцо близлежащее ранчо Майерса (где также проживала все та же группа подозреваемых), после чего аресту подверглись: Сандра Коллинз Пью (так ее звали в девичестве; имя по мужу было Сандра Гуд, тик  Сэнди), Рэйчел Сьюзен Морс (н/и  Рут Энн Мурхаус, тик  Уич), Мэри Энн Шворм (н/и  Дайана фон Ан) и Цидетта Перелл (н/и  Нэнси Питман, тик  Бренда Макканн).

Во время этой первой волны задержаний в районе ранчо Баркера было арестовано десять лиц женского и трое — мужского пола. Их возраст варьировался от шестнадцати до двадцати шести лет, в среднем около девятнадцати-двадцати. Были также обнаружены двое детей: Зезозоз Задфрак Глютц (возраст: один год), сын Сьюзен Аткинс, и Санстоун Хоук (возраст: один месяц), чьей матерью была Сандра Гуд. Оба ребенка сильно обгорели на солнце. Миссис Пауэлл, супруга лесника Дика Пауэлла, принявшая на себя роль попечительницы, позаботилась об обоих.

Поиски на местности выявили ряд спрятанных неподалеку автомобилей, в основном вездеходов-внедорожников (по большей части угнанных), почтовую сумку с однозарядным пистолетом марки “рюгер” (также украденным), немало ножей, тайники с продовольствием, бензином и другими припасами. Кроме того, было найдено больше спальных мешков, чем оказалось людей на ранчо, что ясно указывало, что некоторые по-прежнему могут скрываться где-то поблизости.

Офицеры решили отвезти задержанных в Индепенденс и оформить арест, после чего неожиданно вновь нагрянуть на ранчо с повторным рейдом — на случай возвращения остальных.

Стратегия оказалась выигрышной. Второй рейд состоялся 12 октября, два дня спустя. Патрульный офицер Перселл и двое парковых лесников появились у ранчо первыми и поджидали остальных, прячась в кустах, когда увидели четверых мужчин, подошедших к зданию ранчо со стороны одной из лощин и вошедших внутрь. Перселл увидел на некотором расстоянии приближавшееся подкрепление во главе с помощником шерифа Доном Уардом. Было уже больше шести вечера, и сумерки быстро сгущались. Не желая рисковать возможной перестрелкой в полной темноте, Перселл принял решение действовать немедленно. В то время как Пауэлл прикрывал фасад здания, Перселл вытащил пистолет и (цитата из рапорта) “подбежал к задней двери и распахнул ее, вслед за чем, стараясь максимально выгодно использовать стену слева от входа, велел всем находившимся внутри хранить спокойствие и сцепить пальцы рук на затылке”.

Группа, в основной своей массе разместившаяся вокруг стола, получила приказ выйти из здания и выстроиться в ряд, после чего все они подверглись обыску. Среди них были три девушки: Дайанна Блюстайн (н/и  Дайанна Лейк, тик  Змея), Бет Трейси (н/и  Колли Синклер) и Шерри Эндрюс (н/и  КлодияЛей Смит). Остальные четверо были мужчины: Брюс МакГрегор Дэвис (тик  Брюс Макмиллан), Кристофер Джизас (н/и  Джон Филип Хоут, тик  Зеро, который менее чем через месяц будет застрелен насмерть, предположительно в ходе игры в "русскую рулетку"), Кеннет Ричард Браун (тик  Скотт Белл Дэвис, прибывший вместе с Зеро из Огайо) и некто Лоуренс Бэйли (тик  Ларри Джонс).

Никаких признаков присутствия лидера группы, Чарльза Мэнсона. Тем не менее Перселл решил осмотреть дом еще разок. Уже полностью стемнело. Впрочем, в стеклянной кружке на столе горела самодельная свеча, и, взяв ее, Перселл приступил к обыску помещении. В ванной ему пришлось поводить свечой по сторонам, поскольку освещение было совсем скудным. Я опустил свечу к умывальнику с маленьким шкафчиком под раковиной и увидел свисавшие из приоткрытой дверцы шкафчика длинные волосы”. Казалось невозможным, чтобы взрослый человек мог уместиться в таком крохотном пространстве, но без каких-либо распоряжений со стороны Перселла “из маленького шкафчика показался мужчина. Оправившись от естественного шока, я предложил субъекту продолжать выбираться наружу и не делать при этом резких движений. Выпрямившись, он произнес фразу в юмористическом ключе, насчет того, что он рад выбраться из такого неудобного места.

Одежда субъекта, отличающаяся от нарядов всех прочих арестованных, была изготовлена из оленьей кожи… Я спросил у субъекта, кто он. Тот немедленно ответил: “Чарли Мэнсон”. Я провел его через заднюю дверь и сдал на руки стоявшим снаружи офицерам”.

Вновь войдя в дом, Перселл нашел там еще одного мужчину, только что появившегося из спальни. То был Дэвид Ли Хэмик (тик  Билл Вэнс, бывший заключенный, превосходивший Мэнсона по количеству кличек). Перселл отметил время — 18:40.

Никто из подозреваемых не был вооружен, хотя на кухонном столе обнаружилось несколько ножей в ножнах.

На арестованных надели наручники, и, держа руки на затылке, все они строем направились в Сурдоф-Спрингз, где офицеры оставили оба своих грузовика. По дороге им встретились две девушки в машине, нагруженной всяческой бакалеей. Так под арест были взяты Патти Сью Джардин (н/и  Кэтрин Гиллис) и Сью Бартелл (тик  Деревенщина Сью). Всех подозреваемых загрузили в кузов одного из грузовиков; второй неотрывно следовал за первым, фарами освещая задержанных. При подъезде к шахте “Лотос”, примерно в трех милях от ранчо Баркера, Мэнсон объявил офицерам, что оставил здесь, у дорожной обочины, свой рюкзак. Перселл: “Он попросил нас остановиться, чтобы подобрать его вещи; мы согласились на это; впрочем, не сумев сразу же найти рюкзак по указаниям подозреваемого, мы отказали ему в просьбе освободить его от наручников и дать ему возможность поискать рюкзак самостоятельно”.

По пути в Индепенденс Мэнсон сообщил Перселлу и Уарду, что чернокожие собираются захватить власть в стране и что он сам и его группа всего лишь пытались найти тихое, укромное местечко подальше от грядущего конфликта. Но истеблишмент в лице полиции не желает оставить их в покое. Мэнсон также сказал, что они оба, будучи белыми и полицейскими, подвергаются страшной опасности; им следует укрыться в пустыне или еще где-нибудь, пока не слишком поздно.

Во время той же поездки (вновь цитируя Перселла) “произошли два инцидента, сообщившие мне о том, что лидером группы является этот Мэнсон. По меньшей мере дважды Чарли произносил что-то, на что все остальные два-три раза повторяли в унисон: “Аминь”. Кроме того, те несколько раз, когда остальные начинали перешептываться, сопровождая беседу смешками, Чарли просто смотрел на них — и те немедленно замолкали. Самым поразительным было то, — особо отмечает Перселл, — насколько очевидных результатов достигал этот его взгляд без единого слова, произнесенного вслух”.

По прибытии в Индепенденс подозреваемым были предъявлены обвинения в многочисленных угонах автомобилей, в поджоге и в различных других правонарушениях. Лидера “Семьи” сфотографировали, сняли отпечатки его пальцев и зарегистрировали. Эта запись гласит: “Мэнсон, Чальз М., тик  Господь Бог, Иисус Христос”.


По сведениям Фрэнка Фоулза, лишь три из захваченных полицией одиннадцати автомобилей не находились в розыске, но следователям не хватило улик, чтобы привлечь к ответственности большинство подозреваемых, и несколько дней спустя больше половины арестованных были отпущены. Большинство тут же уехало из Индепенденса, но две девушки, Пищалка и Сэнди, сняли комнату в мотеле и остались в городе, чтобы быть под рукой и выполнять поручения все еще содержавшихся под стражей Мэнсона и остальных.

Я спросил у Фоулза, известно ли ему, отчего “Семья” выбрала именно эти места. Он ответил, что одна из девушек, Кэтрин Гиллис, была внучкой женщины, владевшей ранчо Майерса. Очевидно, поначалу “Семья” остановилась там и лишь затем переехала на соседнее ранчо Баркера. Уже после рейда один из помощников шерифа беседовал с миссис Арлин Баркер, жившей теперь на Индейском ранчо в долине Панаминт. Та рассказала ему, что около года тому назад Мэнсон посетил ее, спрашивая разрешения пожить на ранчо Баркера. Как в свое время и Джордж Спан, миссис Баркер заключила, что речь идет всего о нескольких людях, которые намереваются задержаться на денек-другой. Во время этого визита Мэнсон вручил ей золотой диск, подаренный рок-группе “The Beach Boys” в ознаменование сбора одного миллиона долларов в ходе продажи их альбома The


убрать рекламу




убрать рекламу



Beach Boys Today.
  Мэнсон сказал миссис Баркер, что он — то ли композитор, то ли аранжировщик этой группы. За две или три недели до октябрьского рейда Мэнсон вновь связался с ней, объявив, что хочет купить ранчо Баркера. Она заявила, что ей нужны наличные; Мэнсон отвечал, что приедет, как только соберет необходимую сумму.

Очевидно, Мэнсону казалось, что, если он действительно станет владельцем ранчо, его проблемы с местными силами поддержания правопорядка потихоньку сойдут на нет.

Лишь гораздо позднее я узнал, что у Мэнсона, по-видимому, имелся альтернативный план захвата ранчо Майерса, подразумевавший убийство бабушки Кэти, но этот план сорвался из-за мелочи: по дороге к ее дому трое потенциальных убийц прокололи покрышку.

Я расспросил Фоулза об уликах, обнаруженных в ходе рейдов и последующих обысков. Не попадались ли складные карманные ножи? Да, несколько. Веревки? Нет. Как насчет кусачек? Да, они нашли большие кусачки с красными ручками на заднем сиденье личного вездехода Мэнсона, то есть командующего. Какое-нибудь огнестрельное оружие, кроме “рюгера” 22-го калибра и пистолета Клема? Ни единого, отвечал Фоулз. Ни один из обысков не увенчался обнаружением автоматов; винтовок, обрезов, пистолетов и больших запасов патронов к ним, которые, по рассказам Крокетта, Постона и других, принадлежали “Семье”.

На протяжении предстоявших нам долгих процессов мы с тревогой будем сознавать, что остающиеся на свободе члены “Семьи", по-видимому, до сих пор владеют огромным арсеналом огнестрельного оружия и обширным боезапасом к нему.

Ранчо Баркера располагалось в балке Голара, одной из семи сухих балок в горах Панаминт, примерно в двадцати двух милях к юго-востоку от Балларета. Фоулз сказал мне, что знает те места; сухие балки, о которых идет речь, — самые труднодоступные участки, которые ему приходилось видеть. Большую часть пути придется одолеть пешком, иначе наши головы пробьют крышу четырехприводного джипа, избранного Фоулзом для поездки.

“Перестань, Фрэнк, — сказал я. — Это не может быть настолько трудно”.

Но так оно И было. Чрезвычайно узкие лощины оказались загромождены скатившимися со склонов камнями. Пробираясь через них, мы продвигались вперед на фут, но затем, сопровождаемые громкими протестами резины, съезжали обратно на два фута. Явственно чувствовался запах жженых покрышек. В итоге мы с Фоулзом вылезли из машины и пошли впереди, отбрасывая с дороги булыжники, а Макганн ехал за нами, фут за футом. Чтобы одолеть пять миль, у нас ушло два часа.

Я попросил Фоулза распорядиться сфотографировать лощины. Мне хотелось показать присяжным, насколько изолированна и уединенна местность, избранная убийцами для логова. Косвенная улика, крошечная деталь — но из подобных песчинок, собранных одна за другой, складываются неопровержимые доказательства.

Ни одна живая душа не избрала бы для жизни ранчо Баркера или Майерса, расположенные в четверти мили друг от друга, если б не одно преимущество: там была вода. На ранчо Баркера имелся даже плавательный бассейн, хотя и совсем запущенный, подобно каменному зданию и сараям поодаль. Дом невелик — гостиная, спальня, кухня, ванная. Мне также понадобились фотоснимки шкафчика под раковиной, где прятался Мэнсон. Размеры его составляли три на полтора на полтора фута. Я прекрасно понимал изумление Перселла.

Когда я увидел большой школьный автобус, то глазам своим не поверил. Как Мэнсону удалось пригнать его сюда по одной из тех балок? Ничего подобного, отвечал мне Фоулз, он приехал сюда по дороге, ведущей к ранчо со стороны Лас-Вегаса. Но даже это стало для автобуса серьезным испытанием, о чем красноречиво свидетельствовало его состояние. Автобус покрывали зеленые и белые пятна осыпавшейся краски. На боку был изображен звездно-полосатый флаг с лозунгом: “АМЕРИКА — ЛЮБИ ЕЕ ИЛИ УБИРАЙСЯ!” Пока Сартучи и остальные осматривали дом, я занялся брошенным автобусом.

Пришлось подумать о том, где оставить ордер на обыск. Его следовало разместить на виду. Однако, если положить документ на видное место, его мог увидеть любой случайный прохожий и унести с собой. Я же не хотел, чтобы представители защиты обвинили меня в том, что мы якобы не выполнили все формальности. И в конце концов положил ордер на одну из полок под самой крышей автобуса. Его можно было  увидеть, подняв голову.

По полу автобуса разбросана одежда: завал, по крайней мере, в фут высотой. Позже я узнал, что, где бы ни остановилась “Семья”, одежду они держали в одной общей куче. Когда требовалось что-нибудь надеть, люди рылись в ней, пока не натыкались на подходящий предмет. Опустившись на четвереньки, я последовал их примеру, надеясь найти одежду с кровавыми пятнами и обувь: на крыльце дома по Сиэло-драйв остался отпечаток окровавленного каблука. В нем была небольшая выемка, которую можно было бы сопоставить с каблуком ботинка, который я надеялся обнаружить здесь. Я нашел несколько пар, но ни один каблук не имел этой отметины. И, когда Джо Гранадо провел бензидиновый тест одежды на следы крови, результаты также оказались отрицательными. Впрочем, я распорядился собрать всю кучу и отвезти в Лос-Анджелес: быть может, специалисты ОНЭ сумеют хоть что-нибудь найти в лаборатории.

В автобусе я также наткнулся на стопку из восьми или десяти журналов, половина из которых были “Нэшнл джиогрэфик”. Просматривая их, я натолкнулся на нечто любопытное: даты выхода каждого журнала лежали в промежутке с 1939 по 1945 год, и в каждом из них имелись статьи о Гитлере. В одном также были фотографии Роммеля и его африканского корпуса.

Но ничего больше мы не обнаружили. Казалось, обыск мало что дал в смысле улик, подходящих для представления в суд. Однако я не терял оптимизма: в руках полиции оставались вещи, захваченные в ходе рейдов, и мне не терпелось внимательно осмотреть их.

На обратном пути в Индепенденс мы заглянули в “Одинокую сосну”. Потягивая пиво с офицерами, я услышал замечание Сартучи, что они с Патчеттом беседовали с Мэнсоном в городе несколько недель тому назад и задавали ему вопросы об убийствах Тейт и Лабианка. На следующий день я упомянул об этом в телефонном разговоре с лейтенантом Хелдером и спросил, не сохранился ли рапорт об этой беседе. Хелдер был потрясен; он не имел представления о том, что кто-то из ДПЛА хоть раз говорил с Мэнсоном. Это впервые показало мне, что следователи по делам Тейт и Лабианка работали хоть и совместно, но далеко не рука об руку.

У Хелдера появились кое-какие новости. Впрочем, не очень хорошие. Сержант Ли провел баллистическое исследование пуль 22-го калибра, найденных нами на ранчо Спана: ни одна не совпала с пулями, обнаруженными в доме 10050 по Сиэло-драйв.

Я не собирался так легко сдаваться. Требовалось устроить более тщательный обыск на ранчо Спана.


Ту ночь мы вновь провели в “Виннедумайе”. Поднявшись пораньше на следующее утро, я прошел до здания суда пешком. Я уже забыл, какой вкус у свежего воздуха. О том, что деревья и трава тоже имеют свои запахи. В Лос-Анджелесе нет запахов, сплошной смог… В паре кварталов от суда я встретил двух девушек — одна с ребенком на руках. Повинуясь мгновенному импульсу, я спросил: “Вы, случайно, не Сэнди и Пищалка?” Они признались, что так и есть. Я назвал себя и сказал, что хотел бы поговорить с ними в кабинете окружного прокурора в час дня. Девушки сказали, что придут, если я куплю им немного конфет. Я пообещал.

В своем кабинете Фоулз открыл папки с досье и передал мне все, что у него было накоплено на “Семью” Мэнсона. Сартучи занялся фотокопированием.

Просматривая документы, я наткнулся на упоминание фамилий Крокетта и Постона: “Помощник шерифа округа Инио Дон Уард говорил с двумя старателями в Шошоне и имеет запись этой беседы”. Я и сам собирался поговорить с этими двумя, но наверняка сэкономил бы время, если вначале послушал бы запись, так что я попросил Макганна связаться с Уардом и раздобыть ее.

Там был также рапорт, составленный Калифорнийским дорожным патрулем 2 октября 1969 года, в котором говорилось: “Помощник Деннис Кокс имеет карту РП Д на подозреваемого Чарльза Монтгомери, 23 года (род. 12.02.1945)”. Рапорт о полевом допросе — это карточка размером 3 на 5 дюймов, которую заполняют всякий раз, когда на улице останавливают человека и задают ему вопросы. Я хотел взглянуть на эту карточку: мы все еще очень мало знали о Тексе, который не был арестован в ходе рейдов на обоих ранчо, Спана и Баркера.

Перелистав большую стопку документов, я занялся уликами, собранными во время рейда 10–12 октября. Позже Гранадо исследовал ножи на следы крови: ответ отрицательный. Кусачки были большими и тяжелыми. Было бы не просто вскарабкаться с ними на столб; впрочем, они могли быть единственными в наличии. Я передал их офицерам ОНЭ для сравнительных срезов телефонных проводов усадьбы Тейт. Ботинки без характерной выемки на каблуке; я отложил их в сторону для ОНЭ. Проверил маркировку на всех предметах одежды; ряд женских вещей, теперь очень грязных, был некогда приобретен в весьма дорогих магазинах. Я также распорядился отправить их в Лос-Анджелес для изучения. Еще я хотел, чтобы на них взглянули Винифред Чепмен и Сьюзен Стратерс: не принадлежала ли одежда Шарон Тейт, Абигайль Фольгер или Розмари Лабианка?


Пищалка и Сэнди пришли вовремя. Перед разговором с ними я провел небольшое исследование и, хотя информация была отрывочной, уже знал, что обе родились в Южной Калифорнии и происходят из довольно состоятельных семейств. Родители Пищалки жили в Санта-Монике; ее отец конструировал самолеты.

Родители Сэнди развелись, но затем поженились вновь; отец был биржевым брокером в Сан-Диего. По словам ДеКарло, когда Пищалка влилась в “Семью” где-то в начале 1968 года, то владела примерно 6 тысячами долларов в акциях, которые продала, чтобы отдать деньги Мэнсону. Теперь они с ребенком жили на пособие. Обе девушки в свое время поступили в колледжи, которые затем бросили. Пищалка посещала лекции в “Эль Камино джуниор колледж” в Торрансе, Сэнди — университет Орегона и Калифорнийский университет в Сан-Франциско. Как я выяснил позднее, Пищалка была одной из первых участниц “Семьи”, связав свою судьбу с Мэнсоном всего через несколько месяцев после его выхода из тюрьмы в 1967 году.

Эти две девушки были первыми членами “Семьи”, с которыми я говорил, не считая ДеКарло, который в лучшем случае лишь отчасти может считаться участником этой группы, — и я сразу же отметил выражения их лиц. Они словно бы излучали внутреннее спокойствие. Я уже видел подобных людей — истинных верующих, религиозных фанатиков, — это зрелище одновременно шокировало и внушало уважение. Казалось, уже ничто не может вывести их из себя. Они почти постоянно улыбались, что бы я ни говорил. Для них не существовало вопросов; на любой у них уже имелись ответы. Никакого смысла в дальнейших поисках; они уже нашли, что искали. Истину. И эта истина гласила: “Чарли есть любовь”.

Расскажите мне об этой любви, попросил я. Вы имеете в виду любовь между мужчиной и женщиной? Да, и это тоже, отвечали они, но лишь отчасти. Она более… всеохватывающа? Да, но “Чарли и есть любовь; этой любви невозможно дать определение”.

Вы слышали это от Чарли? Этому он учит? — поинтересовался я, действительно заинтригованный. Чарли не понадобилось учить их, был ответ. Он просто повернул их так, чтобы они смогли посмотреть на самих себя и увидеть любовь, прячущуюся внутри. Верят ли они, что Чарли в самом деле Иисус Христос? В ответ девушки лишь загадочно улыбались, словно бы разделяя секрет, неведомый более никому.

Хотя Пищалке был двадцать один год, а Сэнди — двадцать пять лет, в них было нечто детское, словно обе не повзрослели, но так и оставались на каком-то определенном уровне, достигнутом в детстве. Маленькие девочки, играющие в свои игры. Могут ли убийства быть одной из таких игр? — задумался я.

Скажи, твоя любовь к Чарли отличается от любви к Джорджу Спану? — спросил я у Пищалки. Нет, любовь есть любовь, сказала Пищалка, она везде одинакова. Но она помедлила с секунду перед ответом; так, словно этими самыми словами полагалось ответить, но в самом отрицании уникальности Чарли было некоторое кощунство. Возможно, заглаживая промах, Пищалка рассказала мне о своих отношениях с Джорджем Спаном. Она влюблена в Джорджа, заявила Пищалка. Если бы он предложил ей выйти за него замуж, она бы с радостью согласилась. Глубоко внутри Джордж был прекрасным человеком. Кроме того, добавила Пищалка в очевидной попытке потрясти меня, он очень хорош в постели. Она была весьма откровенна.

"Я не настолько интересуюсь сексуальной стороной твоей жизни, Пищалка, — прервал я ее. — Но мне очень, очень интересно услышать, что тебе известно об убийствах Тейт, Лабианка, Хинмана и всех прочих”.

Выражения лиц не изменились ни на йоту. Улыбки остались на лицах. Нет, они ничего не знают о каких-то преступлениях. Они знают лишь о любви, и этого им достаточно.

Я довольно долго беседовал с обеими, задавая теперь уже более конкретные вопросы, но все еще получал в ответ стандартные, заученные ответы. К примеру, на вопрос, где они были в такой-то день и такой-то час, они отвечали: “Времени не существует”. Ответы были одновременно уклончивыми и осторожными. Я хотел преодолеть эту защиту, чтобы выяснить, что эти две девушки чувствуют на самом деле. И не мог.

Я заметил и еще кое-что. Каждая была по-своему привлекательна, но в лицах обеих сохранялось некое сходство, превалировавшее над особенностями внешности. Я вновь обратил на это внимание вечером, беседуя с другими девушками из “Семьи”.

Одинаковые выражения на лицах, те же заученные ответы, тот же ровный тон голосов, та же нехватка ярко выраженной индивидуальности. Явившееся понимание потрясло меня: все они больше напоминали кукол Барби, чем людей.

Глядя на почти блаженную улыбку Сэнди, я припомнил кое-что, рассказанное мне Фрэнком Фоулзом, — и холодок пробежал по моему позвоночнику.

Еще будучи в заключении в Индепенденсе, Сэнди разговаривала с одной из других девушек “Семьи”. Кто-то случайно услышал сказанные ею слова: “Наконец-то я достигла точки, когда уже могу убить своих родителей”.


Лесли, Уич, Змея, Бренда, Цыганка — Фрэнк Фоулз договорился, чтобы всех их доставили сюда из тюрьмы, где те по-прежнему содержались по обвинениям, тянущимся после рейда на ранчо Баркера. Как и Пищалка с Сэнди, они приняли мою “взятку”, жвачку и конфеты, но не открыли ничего существенного. Их ответы словно были хорошо отрепетированы; часто они повторяли их слово в слово.

Я понимал: если мы собираемся попробовать разговорить девушек, нам придется содержать их раздельно. Была между ними какая-то прочная связь, которая как цементом склеивала их друг с дружкой. Отчасти она, вне сомнения, состояла из их странных (и для меня все еще загадочных) отношений с Чарльзом Мэнсоном. Отчасти же их держал вместе совместный опыт жизни в общине, известной ныне всему миру как “Семья”. Но я все же не мог не подозревать, что одним из ингредиентов этой липкой, прочной смеси был страх: все они могли опасаться говорить, потому что боялись подруг. Боялись того, что те скажут. Или сделают.

Единственный способ преодолеть связь, разбить цементную кладку — содержать их отдельно, но в Индепенденсе это невозможно было устроить из-за крайне малых размеров тюрьмы.


Из мужчин, кроме самого Мэнсона, в заключении оставался лишь один участник “Семьи” — Клем Тафтс, н/и  Стив Гроган.

Джек Гардинер, следователь из Офиса Фоулза, предоставил мне список зарегистрированных правонарушений восемнадцатилетнего Грогана: 23.03.1966 — хранение сильнодействующих наркотических средств, 6 месяцев условного наказания; 27.04.1966 — мелкая кража в магазине, продление условного наказания; 23.06.1966 — нарушение общественного порядка, продление условного наказания; 27.09.1966 — досрочная отмена условного наказания; 05.06.1967 — хранение марихуаны, освобождение после собеседования; 12.08.1967 — мелкая кража в магазине, отмена возможности освобождения на поруки; 22.01.1968 — бродяжничество, дело закрыто после доследования; 05.04.1969 — кража в сговоре и бродяжничество, освобождение из-за отсутствия достоверных улик; 20.05.1969 — угон автомобилей в сговоре, освобождение из-за отсутствия достоверных улик; 11.06.1969 — попытка растления малолетних, непристойное поведение в общественном месте…

Свидетели подтвердили, что на их глазах Гроган демонстрировал себя детям от 4 до 5 лет. “Детки сами этого хотели”, — заявил он арестовавшим его офицерам, поймавшим его на месте. “Я нарушил закон, эта штука вывалилась у меня из штанов, а родители давай кричать”, — позднее сказал он назначенному судом психиатру. Побеседовав с Гроганом, психиатр счел помещение его в государственную лечебницу в Камарилло невозможным,  поскольку “юноша чрезмерно агрессивен для того, чтобы оставаться в учреждении, не оборудованном средствами изоляции”.

Суд решил иначе, и Гроган отправился в Камарилло на 90-дневный срок для врачебного наблюдения. Он оставался в лечебнице всего два дня, а затем исчез — не без помощи, как я позже выяснил, одной из девушек “Семьи”.

Побег случился 19 июля 1969 года. Гроган вернулся на ранчо Спана как раз вовремя, чтобы участвовать в убийствах Хинмана, Тейт и Лабианка. И был вновь арестован в ходе рейда на ранчо Спана (16 августа) — но два дня спустя выпущен на свободу, опять же вовремя, чтобы обезглавить Коротышку Шиа.

В настоящий момент, в результате рейда на ранчо Баркера, ему было предъявлено обвинение в участии в сговоре с целью сокрытия краж автомобилей и во владении оружием, не разрешенным к ношению, т. е. обрезом. Я осведомился у Фоулза о нынешнем состоянии следствия.

Тот сказал мне, что Грогана обследовали (по просьбе адвоката) два специалиста, решивших, что подследственный “в настоящее время психически нездоров”.

Я сказал Фоулзу, что надеюсь на его помощь: надо потребовать рассмотрения дела судом присяжных и затем сражаться против заявления о невменяемости, которое сделает защита. Если на суде в Лос-Анджелесе я выставлю против Грогана обвинение в том, что он принимал участие в убийстве Шарон Тейт и остальных, мне вовсе не хочется, чтобы защита представила заключение психиатров о невменяемости клиента, сделанное по просьбе окружного суда Инио. Фрэнк согласился со мной.

В то время улик против Грогана у нас было так мало, что можно считать, не было вовсе. Не имелось никаких доказательств тому, что Дональд “Коротышка” Шиа вообще был мертв; тело так и не нашли. Что же касается убийств на Сиэло-драйв, у нас были лишь показания Дэнни ДеКарло; ведь это Клем сказал ему: “Мы убили пяток свиней”.

Мы ни под каким предлогом не могли использовать эти показания, если Клема будут судить вместе с остальными. По решению Верховного суда штата Калифорния от 1965 года (дело Народ против Аранды),  сторона обвинения не может ссылаться в суде на устное признание, сделанное одним из подсудимых, если оно обличает другого подсудимого в том же процессе.

Поскольку правило Аранды  справедливо для всех дальнейших процессов, включая и суд над членами “Семьи” Мэнсона, требуется объяснить, что это такое. К примеру, если в будущем процессе окажутся сразу несколько подсудимых, мы не сможем использовать признание Сьюзен Аткинс перед Ронни Ховард: “Это мы сделали”, поскольку множественное “мы” подразумевает не только ее саму, но и других подсудимых. Впрочем, мы могли бы сослаться на другое ее признание: “Я ударила ножом Шарон Тейт”. Некоторые признания нуждаются в “редакции”, чтобы они не нарушили Аранду.  Показания Сьюзен Аткинс, данные ею Уайтли и Гуэнтеру (“Я вместе с Бобби Бьюсолейлом отправилась к дому Гари”) можно сократить до “Я отправилась к дому Гари”, хотя хороший адвокат непременно потребует и — в зависимости от того, насколько хороши прокурор и судья, — добьется исключения и этого куска. Но, раз споткнувшись о словечко “мы”, его уже никак нельзя обойти.

Таким образом, замечание, сделанное Мэнсоном Спринджеру (“Мы замочили пятерых всего несколько ночей тому назад"), было для нас совершенно бесполезным. Так же как и ремарка, брошенная Клемом ДеКарло: “Мы убили пяток свиней”.

Так что против Клема у нас ровным счетом ничего не было.

Просматривая папку Грогана, я заметил, что один из его братьев подал заявление о приеме на работу в Калифорнийский дорожный патруль; я сделал себе соответствующую памятку, решив, что, быть может, брат сумеет убедить Клема сотрудничать с нами. ДеКарло описывал Грогана одним словом: “Псих”. И на полицейских фотографиях — широкая ухмылка, сколотый зуб спереди, застывший взгляд — он действительно выглядел идиотом. Я попросил Фоулза раздобыть мне копии недавних психиатрических отчетов.

На вопрос: “Почему вы ненавидите своего отца?” — Гроган ответил: “Я сам себе отец, и себя вовсе не ненавижу”. Он отрицал, что употребляет наркотики. “У меня свой кайф, адреналин. Это называется страх”. Гроган заявлял, что “любовь повсюду”, но, по выражению одного из психиатров, “он также признал, что не может принять философию межрасового братства. В защиту этой позиции приводит цитаты, предположительно из Библии, имеющие сексуальные корреляции”.

Вот еще отрывок из рассуждений Клема: “Я понемногу умираю каждый день. Мое эго умирает, и сознает эту свою смерть, и борется с ней. Если освободиться от эго, можно освободиться от всего остального… Все, что говоришь ты сам, правильно для тебя… Я тот, кем вы меня считаете”.

Философия Клема? Или Чарльза Мэнсона? Я уже слышал те же мысли, порой в тех же выражениях, — от девушек.

Если психиатры обследовали одного из последователей Мэнсона и сочли невменяемым на основе подобных ответов, что они скажут о его учителе?

В тот день я впервые увидел Чарльза Мэнсона. Он шел из здания тюрьмы в зал суда, чтобы выслушать обвинение в поджоге погрузчика “Мичиган”, и его сопровождали пятеро помощников шерифа.

Я и не представлял, что Мэнсон настолько мал ростом. Всего пять футов два дюйма. Он был тощ, хрупкого телосложения, чуточку сутуловат, почти до плеч отпустил темно-каштановые волосы и имел приличную щетину, отросшую (я заметил это, сравнив фото, сделанные персоналом ДПЛА и здесь, в Инио) после ареста в ходе рейда на ранчо Спана. Он носил кожаную одежду с бахромой, которая была совсем не дешева. И, несмотря на наручники, его походка была свободной, не скованной, словно Мэнсон чувствовал себя в своей тарелке.

Я поверить не мог, что этот маломерок сотворил все то, что ему приписывали. Чарли выглядел кем угодно, но не атлетом. И все же я знал, что недооценивать Мэнсона было бы самой большой ошибкой в моей жизни. Ведь, если рассказы Аткинс и ДеКарло правдивы, он не только сам был способен на убийство, но также обладал невероятной властью приказывать другим убивать вместо себя.

Девицы Мэнсона много рассуждали об индийской концепции кармы. Это все равно что бумеранг, говорили они. Что бы ты ни выбросил, это обязательно вернется к тебе, рано или поздно. Я задумался, верит ли в это сам Мэнсон и почувствовал ли он, что его собственная карма наконец возвращается, почти три с половиной месяца спустя после тех ужасных убийств? Должен был почувствовать. К подозреваемому в поджоге не приставляют пятерых помощников шерифа. Если он еще этого не знал, то довольно скоро узнает; тюремные сплетни распространяются быстро, и до него вскоре долетят отголоски вопросов, которые мы задавали.

Перед отъездом из Индепенденса я вручил Фрэнку Фоулзу номера своих телефонов — и рабочий, и домашний. Если что-то произойдет, я должен узнать об этом сразу, невзирая на время суток. Мэнсон не признал себя виновным в поджоге, и сумма залога для его освобождения составила 25 тысяч долларов. Если кто-либо попытается внести залог, я хотел знать об этом немедленно, чтобы мы смогли быстро предъявить Мэнсону обвинение в убийстве. Это могло означать, что нам придется выложить все свои карты прежде, чем мы будем готовы сделать это, но лучшей альтернативы не существовало. Зная, что его подозревают в убийстве, освобожденный из-под стражи Мэнсон наверняка исчезнет. А если он окажется на свободе, нам будет стоить огромных усилий заставить кого-либо заговорить.


22–23 ноября 1969 года 


В те выходные я штудировал собранные ДПЛА материалы по убийствам Тейт и Лабианка, папки из округа Инио, отчеты ОШЛА о рейде на ранчо Спана и о других контактах властей с "Семьей", многочисленные списки преступлении, совершенных теми или иными лицами. ДПЛА опросил более 450 человек лишь по "делу Тейт"; хоть все они стоили куда меньше, чем десятицентовый звонок бывшей проститутки, мне следовало ознакомиться с тем, что было (и что не было) сделано. Было бы замечательно найти какую-либо связь между жертвами Тейт — Лабианка и кланом Мэнсона. Кроме того, я пытался увидеть хотя бы намек на причину, мотив этой резни.

Порой писатели упоминают “бессмысленные”, то есть принципиально не имеющие мотива преступления. Я никогда не сталкивался с чем-либо подобным и убежден, что такого зверя в природе нет. Мотив присутствует всегда: пусть необычный, пусть очевидный только для убийцы или убийц, пусть даже подсознательный, — но каждое преступление совершается по некоей причине. Отыскать же мотив бывает проблематично. Особенно в данном случае.

Прослушав запись семичасовой беседы с Дэниелом ДеКарло, я пододвинул к себе толстую папку с материалами на некоего Мэнсона, Чарльза М.

Я хотел поближе узнать человека, с которым мне предстояло сразиться.


Чарльз Мэнсон появился на свет как “без-имени Мэддокс”. Произошло это 12 ноября 1934 года в Цинциннати, штат Огайо; младенец был незаконнорожденным сыном шестнадцатилетней девушки по имени Кэтлин Мэддокс[99].

Хотя сам Мэнсон позднее заявит, что его мать была подрост-ком-проституткой, другие родственники выражаются мягче: “гулящая”. А кто-то заметил: “Кэтлин слонялась по округе, пила, вечно попадала в истории”. В любом случае, перечень мужчин, с которыми она жила, весьма длинен. Один из них, некто Уильям Мэнсон, бывший намного старше ее самой, оставался с Кэтлин как раз достаточно долго, чтобы наделить ребенка фамилией.

Личность отца Чарльза Мэнсона в чем-то загадочна. В 1936 году, в округе Бойд штата Кентукки, Кэтлин подала заявление на выплату алиментов — на имя некоего “полковника Скотта”[100], жителя городка Эшленд, в том же штате. 19 апреля 1937 года ей присудили компенсацию в 25 долларов плюс 5 долларов в месяц на поддержание “Чарльза Майлса Мэнсона”. Хоть стороны и были “ознакомлены и согласны” с этим решением, полковник Скотт явно ни в грош его не ставил, поскольку в 1940 году Кэтлин еще обивала пороги судов, стараясь получить с него причитающиеся ей деньги. Большинство источников уверяют, что полковник Скотт скончался в 1954 году; и, хотя это никогда не было подтверждено официально, сам Мэнсон, очевидно, считал так же. Он неоднократно говорил, что никогда в жизни не встречался с отцом.

По словам родственников Кэтлин, она могла “на часок” оставить ребенка под присмотром соседей и пропасть на дни или недели. Обычно забирать его приходилось бабушке или тете по материнской линии. С ними-то он и провел большую часть своего детства — в Западной Виргинии, в Кентукки или в Огайо.

В 1939 году Кэтлин и ее брат Лютер ограбили станцию сервисного обслуживания в Чарльстоне, Западная Виргиния, избив служащего бутылками из-под лимонада. Оба были приговорены к пяти годам заключения в тюрьме штата за вооруженное ограбление. Пока мать была в тюрьме, Мэнсон жил с тетей и дядей в Макмехене, Западная Виргиния. Своему наставнику по Национальному воспитательному учреждению для мальчиков Мэнсон позже признается, что брак у дяди с тетей “был неудачным, но потом они увлеклись религией и решали все проблемы истовыми молитвами”.

Очень строгая тетка, полагавшая удовольствия греховными, но все же дарившая ему любовь. Неразборчивая в связях мать, позволявшая ему делать все, что угодно, — до тех пор, пока он не начинал докучать ей. Подрастающий Мэнсон стал канатом, который перетягивали эти две женщины.

Досрочно освобожденная в 1942 году, Кэтлин забрала восьмилетнего Чарльза к себе. Несколько следующих лет были непрерывной чередой грязных комнат во второсортных гостиницах и все новых “дядей”, большинство которых, как и мать, пили запоем. В 1947 году Кэтлин попыталась устроить сына в сиротский приют, но ни в одном не нашла ему места — и по решению суда тот оказался в школе для мальчиков “Джиболт”, благотворительном заведении в Терре-Хоте, штат Индиана. Ему было двенадцать лет.

Как гласит школьная характеристика, там он “не сумел полностью адаптироваться к условиям содержания”, а его “интерес к обучению в лучшем случае удовлетворителен”. Упоминаются “короткие периоды, когда Чарльз доволен, испытывает радость и может показаться славным мальчиком”, но также сообщается о “тенденции к замкнутости и подавленному состоянию, проявлениях мании преследования…” Он оставался в “Джиболте” десять месяцев, а затем сбежал, чтобы вернуться к матери.

Сын ей был не нужен, и Чарли сбежал снова. Взломав продуктовый магазин, он украл достаточно денег, чтобы снять номер в гостинице. Затем он ограбил еще несколько магазинов, украв, среди прочих вещей, велосипед. Пойманный на месте кражи, он был помещен в Исправительный центр для подростков в Индианаполисе. И сумел сбежать оттуда уже на следующий день. Когда Чарльз вновь был задержан, суд (ошибочно информированный, что он — католик) через местного священника пристроил его в “Бойз-таун” отца Флэнагана.

Но фамилия Мэнсон так и не украсила цветистый список бывших учеников этой школы. Уже через четыре дня после прибытия туда Мэнсон вместе с еще одним учеником, Блэки Нильсеном, угнал машину и добрался на ней в Пеорию, штат Иллинойс, где жил дядя Блэки. По дороге они совершили два вооруженных ограбления — продуктовой лавки и казино. Среди преступ


убрать рекламу




убрать рекламу



ников, как и в статьях закона, различается четкая разница между правонарушениями с использованием насилия и ненасильственными. Совершив свое первое вооруженное ограбление в тринадцать лет, Мэнсон преступил эту черту.

Дяде беглецы пришлись кстати. Оба мальчика были еще достаточно малы, чтобы пролезать в форточки. Через неделю после приезда в Пеорию они вдвоем взломали очередной продуктовый магазин и выкрали оттуда полторы тысячи долларов. За труды дядя отдал им 150. Две недели спустя мальчишки рискнули повторить налет, но на сей раз были пойманы. Отвечая на вопросы следователя, оба впутали в это дело дядю. Мэнсон, которому все еще не исполнилось четырнадцати, был направлен в Исправительную школу для мальчиков штата Индиана в Плэйнфилде.

Там он пробыл три года, на протяжении которых убегал восемнадцать раз. По мнению преподавателей, “он никому не оказывал доверия” и “прикладывал старание в работе лишь в том случае, если, по его расчетам, мог получить что-либо взамен”.

В феврале 1951 года Чарльз Мэнсон и двое других шестнадцатилетних подростков сбежали и направились в Калифорнию. По стране они передвигались на угнанных автомобилях. Чтобы чем-то питаться, грабили заправочные станции (позднее Мэнсон назовет общую цифру в пятнадцать-двадцать ограблений), пока на выезде из Бивера, штат Юта, их не остановил полицейский кордон, поставленный там для задержания другого преступника, вора.

Перегоняя угнанные автомобили через границу штата, юноши нарушили федеральный закон, так называемый “акт Дайера”. Это легло в основу череды совершенных Мэнсоном федеральных преступлений, наказания за которые по суровости намного превосходят накладываемые за локальные преступления, т. е. совершенные в пределах одного штата.

9 марта 1951 года Мэнсон был направлен в Национальную исправительную школу для мальчиков в Вашингтоне, округ Колумбия, — до достижения им совершеннолетия.

Все время, что Чарльз Мэнсон пробыл там, составлялись подробные отчеты о его поведении[101]. По прибытии в школу он заполнил целую кипу тестов на склонности, способности и умственное развитие; IQ Мэнсона составил 109 пунктов. Проучившись в школе четыре года, он оставался неграмотным. Ум, абстрактное мышление, способности к физическому труду: выше среднего уровня. Увлечения испытуемого: музыка. Работник, внесший первые записи в личное дело Мэнсона, заметил с явным преуменьшением: “Чарльз — шестнадцатилетний парень, выросший в неблагоприятных семейных условиях, если эти обстоятельства вообще можно назвать жизнью в семье”. В заключение тот же работник выразил мнение, что данный ученик настроен агрессивно-антисоциально.

Спустя месяц: “Мальчик стремится создать впечатление, что он изо всех сил старается приспособиться к жизни в школе, но на самом деле не прикладывает к этому ни малейших усилий… Я чувствую, что со временем он постарается стать заводилой”.

Три месяца спустя: “Мэнсон превратился в некое подобие “стратега”. Он выполняет лишь необходимый минимум работы… Большую часть времени мальчик беспокоен, подвержен резким перепадам настроения и, видимо, предпочел бы общение с друзьями занятиям в классе”. В конце отчета — вывод: “Представляется очевидным, что данный юноша эмоционально неуравновешен и, несомненно, нуждается в психиатрической координации”.

Мэнсон мечтал о переводе в “Нэйчерал бридж онор кэмп”, учебно-исправительное учреждение с минимальными требованиями к охране. Учитывая список его побегов, руководство школы склонялось к противоположному решению, т. е. переводу в заведение полностью закрытого типа, но они решили воздержаться от действий до обследования ученика психиатром.

29 июня 1951 года Чарльз Мэнсон был освидетельствован доктором Блоком. Психиатр отметил “заметный уровень отторжения, нестабильности и перенесенной ранее психической травмы”. Комплекс неполноценности в отношениях с матерью был выражен настолько явно, писал Блок, что Мэнсон считал необходимым постоянно “подавлять любые мысли о ней”. Из-за своего небольшого роста, внебрачного рождения и отсутствия родительской любви “он постоянно стремится к приобретению высокого статуса среди других учеников”. Чтобы добиться этого, Мэнсон “развил определенную технику общения с людьми. Состоит она, по большей части, из хорошего чувства юмора и умения снискать расположение окружающих… Таким образом, создается поверхностное впечатление, что юноша “хитер” и хорошо социализирован, но это не умаляет того факта, что за всеми этими средствами приспособления прячется крайне чувствительный мальчик, который еще не оставил попытки добиться определенной любви и признания от внешнего мира”.

Хоть доктор и счел, что Мэнсон “однозначно не способен воспринимать любые указания авторитарного характера”, он все же подчеркнул, что юноша “с готовностью воспринял перспективу психиатрических бесед”.

Если подобная готовность и показалась доктору Блоку подозрительной, он никак не отразил этого в своем отчете. Еще целых три месяца он проводил с Мэнсоном индивидуальный курс психотерапии. Можно предположить, что Мэнсон также поработал над доктором Блоком, поскольку в отчете, составленном 1 октября, тот выразил убежденность, что Мэнсон более всего нуждается в опыте, который помог бы ему обрести уверенность в себе. Короче говоря, в доверии. Доктор рекомендовал перевод.

Кажется, Чарльз Мэнсон перехитрил своего первого психиатра. Тогда как руководство школы в лучшем случае сочло это “более-менее оправданным риском”, рекомендации доктора Блока были приняты к сведению, и 24 октября 1951 года Чарльз Мэнсон был переведен в “Нэйчерал бридж кэмп”.

В том ноябре ему исполнилось семнадцать. Вскоре после дня рождения его навестила тетя, уверявшая персонал школы, что она предоставит племяннику кров и работу, если того отпустят на поруки. Слушание об освобождении должно было состояться в феврале 1952 года, и шансы Мэнсона казались неплохими, учитывая ее предложение. Вместо этого, менее чем за месяц до слушания, Чарльз взял бритвенное лезвие и держал его у горла другого мальчика, одновременно насилуя его.

В результате этого нарушения он девяносто семь дней провел в изоляции и 18 января 1952 года был переведен в федеральное исправительное учреждение в Питерсберге, штат Виргиния. Там его сочли “опасным субъектом”, и кто-то из руководства заметил: “Ему не стоит доверять перейти через улицу и вернуться”. К августу Мэнсон восемь раз серьезно нарушал дисциплину, причем трижды это подразумевало гомосексуальные действия. “Рапорт об исправлении”, если этот документ действительно можно так называть, говорит: Мэнсон определенно имеет гомосексуальные тенденции и склонность к насилию”. Он “безопасен лишь под надзором”. Для защиты его самого, равно как и окружающих, руководство исправительного учреждения сочло необходимым перевести его в более тщательно охраняемое федеральное исправительное заведение в Чилликоте, штат Огайо. Туда его и отправили 22 сентября 1952 года.

Из отчетов, сделанных в Чилликоте: “Водит дружбу с другими нарушителями дисциплины… относится к тому типу воспитанников, чьи непредсказуемые действия требуют надзора и во время работы, и в часы досуга… Вопреки возрасту, имеет обширный криминальный опыт и знания… по мнению сотрудников, не может содержаться в исправительном учреждении открытого типа вроде чилликотского… ” Это написано менее месяца спустя после перевода туда Мэнсона.

Затем, совершенно внезапно, Мэнсон меняется. За остаток года — ни одного серьезного нарушения дисциплины. Не считая мелких нарушений распорядка и стойко “негативного отношения к работникам”, Мэнсон хорошо ведет себя и в 1953 году. Составленный в октябре рапорт гласит: “Мэнсон демонстрирует значительный прогресс в общем отношении к офицерам, сотрудничает с ними, выказывает активный интерес к образовательной программе… Предметом его особой гордости является тот факт, что он поднял свой [образовательный уровень с четвертого класса до седьмого] и теперь может самостоятельно изучать большинство учебного материала, равно как и пользоваться простейшей арифметикой”.

Продвижение в образовании и положительные рабочие навыки в транспортном блоке, где Мэнсон ремонтировал и поддерживал в рабочем состоянии принадлежащие учреждению автомобили, привели к получению Мэнсоном (1 января 1954 года) официальной похвальной грамоты. Гораздо важнее для него самого, впрочем, стало освобождение, дарованное Мэнсону 8 мая 1954 года. Ему было девятнадцать лет.


Одним из условий освобождения было то, что Чарльз поселится у дяди и тети в Макмехене. Какое-то время он действительно жил там, но затем, когда его мать перебралась в Вилинг, по соседству, он переехал к ней. Казалось, что-то притягивает их друг к другу, но они оба не способны выносить друг дружку сколько-нибудь продолжительное время.

С четырнадцати лет Чарльз Мэнсон имел лишь гомосексуальный опыт половых контактов. Вскоре после освобождения он повстречал семнадцатилетнюю девушку из Макмехена, Розали Джин Уиллис, работавшую медсестрой в местной больнице. Они поженились в январе 1955 года. Чтобы прокормить семью, Мэнсон работал кондуктором автобуса, помощником на станции техобслуживания, служащим автостоянки. Еще он угонял автомобили. Позже он признается в угоне шести транспортных средств. Казалось, жизнь ничему его не научила: по меньшей мере два автомобиля он перегнал за границу штата. Один, угнанный в Вилинге, Западная Виргиния, был брошен Мэнсоном в Форт-Лодердейле, Флорида. Другой — “меркури” 1951 года выпуска — он привел из Бриджпорта, Огайо, в Лос-Анджелес в июле 1955 года, в компании с забеременевшей женой. Так Мэнсон все-таки оказался в “Золотом штате”. Его арестовали менее трех месяцев спустя, и Чарльз сознался в обоих нарушениях “акта Дайера”.

На слушании дела в федеральном суде Мэнсон признал себя виновным в угоне "меркури" и попросил психиатрическои помощи, сказав: “Меня отпустили из Чилликота в 1954-м, и, пробыв в заключении девять лет, я крайне нуждался в лечении у психиатра. Я испытывал сильные умственные затруднения и угнал автомобиль, чтобы постараться освободиться от того сложного состояния рассудка, в котором пребывал”.

Судья постановил провести психиатрическую экспертизу. 26 октября 1955 года Мэнсон был обследован доктором Эдвином МакНилом. Чарльз выдал врачу сильно сокращенную версию своего прошлого, заявив, что впервые попал в исправительное учреждение из-за того, что “был груб с матерью”. О своей жене Мэнсон сказал: “Она — лучшая жена, о которой можно мечтать. Я не понимал, насколько она хороша, пока не попал сюда. Колотил ее иногда. Она постоянно пишет мне письма. У нее скоро будет ребенок”.

Мэнсон также сказал МакНилу, что “провел в исправительных учреждениях столько времени, что так и не успел выяснить подлинного смысла “настоящей жизни на свободе, безо всяких решеток”. Он говорит, что теперь, когда у него появилась жена и он сам вскоре станет отцом, для него стало крайне важно оставаться на свободе, с женой. Он говорит, жена — единственный человек в его жизни, который ему небезразличен”.

Далее доктор МакНил заключает: “Очевидно, что личность его крайне нестабильна и что влияние окружающей среды на обследуемого было отрицательным на протяжении всей его жизни… По моему мнению, юноша лишь с небольшой долей риска может быть освобожден условно; с другой стороны, девять лет в местах заключения, очевидно, принесли ему мало пользы, кроме изъятия из привычного окружения. С женой и вероятным отцовством в качестве стимула он, возможно, сумеет выправиться. Таким образом, в данном случае я рекомендовал бы, со всем уважением к суду, рассмотреть возможность условного освобождения подсудимого — при обязательном и тщательном наблюдении”. Приняв рекомендацию, 7 ноября 1955 года суд приговорил Мэнсона к пяти годам условно.

Оставалось лишь обвинение в угоне автомобиля, найденного во Флориде. Шансы Мэнсона на условный срок были весьма высоки, но он исчез, не дожидаясь слушания, и был объявлен в розыск. 14 марта 1956 года Чарльз был арестован в Индианаполисе и возвращен в Лос-Анджелес. Условное наказание превратилось в реальное, и Мэнсона приговорили к трем годам лишения свободы — в тюрьме “Терминал Айленд”, в Сан-Педро, Калифорния. К моменту рождения Чарльза Мэнсона-младшего Мэн-сон-старший вновь оказался за решеткой.


“Этот заключенный, вне всякого сомнения, вскоре окажется вовлечен в серьезные неприятности, — написал офицер, курировавший Мэнсона. — Он молод, невысок ростом, имеет схожие с детскими черты лица и совершенно не способен контролировать себя…”

Пройдя новую серию всевозможных тестов, Мэнсон показал средние результаты во всех категориях за исключением “значения слов”, где добился высшей оценки. Его IQ составил уже 121 пункт. Когда дело дошло до приписки к рабочему месту, Мэнсон проявил изрядную долю трезвой самооценки, попросив “дать ему работу в небольшом помещении с не слишком большим количеством других работников. Он заявил, что, находясь в толпе, имеет склонность к нервным срывам и нарушениям дисциплины…”

Розали переехала к его матери, уже жившей в Лос-Анджелесе, и на протяжении первого года заключения Мэнсона в “Терминал Айленд” навещала его каждую неделю; мать делала это немногим реже. “Рабочие навыки и отношение к персоналу тюрьмы варьируются у Мэнсона от хороших до удовлетворительных,

— отмечает “рапорт об исправлении", составленный в марте 1957 года. — Тем не менее по мере приближения даты слушания о досрочном освобождении, оценка его работы подпрыгнула с отметки "хорошо" до отметки "отлично", что говорит о его способности при желании добиваться успеха в отношении приспособления к режиму”.

Слушание было назначено на 22 апреля. В марте визиты жены прекратились. От матери Мэнсон узнал, что Розали живет теперь с другим мужчиной. В начале апреля Чарльза перевели в блок береговой охраны, с минимальными средствами изоляции.

10 апреля одетого в гражданское Мэнсона застали на парковочной площадке блока при попытке соединить провода зажигания одной из машин. Обвиненный в попытке побега, Мэнсон признал себя виновным и получил пять лишних лет условного заключения в конце нынешнего срока. 22 апреля его просьба об освобождении была отклонена.

Вскоре после этого Розали подала на развод и в 1958 году перестала быть женой Чарльза Мэнсона. Она получила право на опеку над Чарльзом Мэнсоном-младшим, вновь вышла замуж и с тех пор не имела никаких контактов ни с самим Мэнсоном, ни с его матерью.

Ежегодный рапорт (апрель 1958 года): результаты работы “разнятся от случая к случаю”, поведение продолжает оставаться “неустойчивым”. Рапорт отмечает, что всякий, кто подходит к Мэнсону “потрепаться”, вскоре отворачивается, получив отпор. “Так, он был избран из числа других претендентов для посещения текущих семинаров по методике Дейла Карнеги, поскольку работники тюрьмы посчитали, что данный курс может оказаться эффективен в его случае, а Мэнсон выказывал страстное желание посещать его. Посетив несколько занятий и, очевидно, весьма преуспев в них, он тем не менее бросил курсы в порыве раздражения и с тех пор не принимает участие в образовательных программах”.

Рапорт говорит о Мэнсоне как о “почти классическом примере заключенного, проведшего немало времени в местах лишения свободы… Его случай крайне сложен, и с какой-либо долей уверенности определить будущий уровень его адаптации попросту невозможно”.

Он вышел на свободу 30 сентября 1958 года с еще пятью годами условного заключения.

К ноябрю Мэнсон нашел себе новое занятие: сутенерство. Его наставником стал некто +Фрэнк Питерс, бармен из Малибу, у которого Чарльз остановился.

Мэнсон и не подозревал, что находится под пристальным вниманием ФБР с того самого момента, как он вышел из тюремных ворот. Федеральные агенты, разыскивавшие некогда жившую у Питерса девушку-беглянку, поведали наблюдавшему за Мэнсоном офицеру о том, что “лучший товар” Чарльза представляла собой шестнадцатилетняя Джуди, которую тот самолично “втянул в бизнес”; дополнительные средства ему доставались от Толстушки Фло, непривлекательной девицы из Пасадены, жившей с хорошо обеспеченными родителями.

Офицер пригласил Мэнсона на собеседование. Тот отрицал, что занимается сутенерством; сказал, что больше не живет у Питерса; обещал больше не встречаться с Джуди, но заявил, что желал бы продолжить свои отношения с Фло, “ради денег и секса”. В конце концов, заявил Мэнсон, “я слишком долго не бывал на воле”. После беседы с ним офицер написал в рапорте: “Условное освобождение крайне мало повлияло на Мэнсона, и мне представляется, что уже в скором будущем его ждут дальнейшие неприятности”.

1 мая 1959 года Мэнсон был арестован при попытке расплатиться поддельным чеком Государственной казны США (на сумму в 37 долларов 50 центов) в “Ральфзе”, лос-анджелесском супермаркете. По словам задержавших его офицеров, Мэнсон заявил им, что выкрал чек из чужого почтового ящика. Еще два федеральных правонарушения.

ДПЛА препоручил Мэнсона агентам секретной службы для допроса, вслед за чем произошел досадный инцидент. “К несчастью, — гласит рапорт, — чек был утрачен агентами; они считают, что подозреваемый поднял его со стола и проглотил, едва они на мгновение повернулись к нему спиной”. Впрочем, обвинения были уже предъявлены.

В середине июня к присматривавшему за Мэнсоном офицеру явилась девятнадцатилетняя красавица по имени Леона, сказавшая ему, что она беременна от Чарли. Офицер проявил здоровый скептицизм и пожелал увидеть медицинскую справку. Кроме того, он занялся окружением Леоны.

С помощью адвоката Мэнсон добился заключения договора: если в суде он признает себя виновным в подделке чека, обвинение в краже почты будет с него снято. Судья потребовал психиатрического освидетельствования, и доктор МакНил вторично встретился с Мэнсоном.

Когда Чарльз Мэнсон предстал перед судом (28 сентября 1959 года), доктор МакНил, адвокатский офис и Департамент условного заключения единогласно  рекомендовали отправить Мэнсона в тюрьму. Им возражала Леона, со слезами на глазах отстаивавшая свободу Мэнсона. Они любят друг друга, услышал судья, и непременно поженятся, если Чарли будет освобожден. Уже было доказано, что Леона лгала о своей беременности, к тому же она сама (под именем Кэнди Стивенс) имела длинный список арестов за проституцию, но, тронутый ее мольбой и обещанием Мэнсона исправиться, судья приговорил подсудимого к десяти годам лишения свободы, назначил отсрочку исполнения приговора и отпустил Мэнсона на поруки.

Мэнсон же вернулся к сутенерству и к нарушению федеральных законов.


К декабрю он уже дважды был арестован сотрудниками ДПЛА за участие в сообщничестве с целью угона автомобилей и за использование краденых кредитных карт. Оба обвинения были отклонены из-за отсутствия достаточных улик. В том же месяце он отвез Леону / Кэнди и еще одну девушку по имени Элизабет из Нидлза, Калифорния, в Лордсбург, Нью-Мехико, тем самым нарушив еще один федеральный закон, “акт Манна”.

Мэнсона задержали, допросили и освободили, оставив у него впечатление, то он легко отделался. Тем не менее он скорее всего подозревал, что следствие продолжается. Он действительно женился на Леоне — вероятно, чтобы на суде она не дала показаний против него, — но не счел нужным сообщить об этом надзиравшему за ним офицеру. И оставался на свободе весь январь 1960 года, пока ФБР собирало против него улики.

В конце февраля офицера, следившего за условным освобождением Мэнсона, посетил прибывший из Детройта +Ральф Сэмюэлс, взбешенный отец. Его дочь, некая +Джоанна девятнадцати лет, прибыла в Калифорнию по объявлению о наборе девушек в школу стюардесс — для того лишь, чтобы выяснить (после уплаты за обучение), что никакой школы не существует. Впрочем, у нее оставались 700 долларов сбережений, и вместе с еще одной разочарованной ученицей, +Бет Белдон, они сняли жилье в Голливуде. Где-то в ноябре 1959 года Джоанна имела несчастье познакомиться с Чарльзом Мэнсоном, представившимся (вкупе с отпечатанной визиткой) “президентом “ТриСтар энтерпрайзес”: ночные клубы, производство радио- и телевизионных программ”. Мэнсон уговорил ее вложить сбережения в его несуществующую компанию; напичкал наркотиками и изнасиловал ее соседку; сама Джоанна была беременна от него. Беременность оказалась внематочной; зародыш развился в одной из фаллопиевых труб, и девушка едва не погибла.

Однако офицер мог предложить рассерженному не на шутку Сэмюэлсу немногим больше простого сочувствия: Чарльз Мэнсон скрылся в неизвестном направлении. Его объявили в розыск, и 28 апреля большое федеральное жюри обвинило его в нарушении “акта Манна”. Арестовали Мэнсона 1 июня в Ларедо, штат Техас, когда полицейские задержали одну из его девиц за проституцию, — и вслед за этим, 23 июня 1960 года, переправили обратно в Лос-Анджелес, где суд признал, что Мэнсон нарушил условия условного заключения, и вернул его в тюрьму еще на десять лет. Судья отметил: “Если когда-либо существовал человек, совершенно не способный исполнять требования условного освобождения, то вот он, перед нами”. Это был тот же судья, что даровал Мэнсону условный срок в сентябре прошлого года.

Обвинение в нарушении “акта Манна” позднее было снято. Целый год Мэнсон оставался в окружной тюрьме Лос-Анджелеса, подавая прошения об отмене приговора. Однако наказание осталось в силе, и в июле 1961 года Чарли перевели в Государственное исправительное учреждение на острове МакНейл, в штате Вашингтон. Мэнсону было двадцать шесть.

По оценке персонала тюрьмы, Мэнсон проявил склонность к лицедейству: “Он прячет свое одиночество, обиду и враждебность за фасадом напускного дружелюбия… Это энергичный человек с юношеским лицом, чья речь течет вполне плавно, жесты выразительны; он способен достаточно эффектно подать себя, чтобы удерживать внимание слушателей”. Затем идет утверждение, которое, в той или иной форме, будет часто повторяться в тюремных отчетах и, гораздо позднее, в его собственных признаниях: “По его мнению, места лишения свободы стали для него привычным образом жизни, и здесь им овладевает то чувство безопасности, которого он не может достичь во внешнем мире”.

Мэнсон определил свои религиозные убеждения как “сайентологию”, заметив, что он “никогда не придерживался конкретной религиозной формулы в своих убеждениях и в настоящее время ищет ответы на свои вопросы в рамках нового культа психического здоровья, известного как сайентология”.

Сайентология — продолжение дианетики, изобретенной автором научно-фантастических произведений Л. Роном Хаббардом, — как раз входила в моду. Учителем Мэнсона, так называемым одитором”, был другой заключенный, Ланье Рейнер. Позднее Мэнсон заявит, что достиг в тюрьме наивысшего уровня сайентологического знания — “тетан-чистоты”[102].

Хотя Мэнсон куда дольше интересовался сайентологией, чем любым другим предметом (за исключением музыки), очевидно, что, как и в случае с курсом Дейла Карнеги, он испытывал интерес лишь пока его не покидал энтузиазм, — а затем все бросил, извлекши и оставив при себе определенное количество терминов и фраз (“одитинг”, “выживание”, “приближение к Теперь”), а также некоторые концепции (карма, реинкарнация и т. д.), в свою очередь заимствованные из других источников и самой сайентологией.

Когда в сентябре на Мэнсона был составлен ежегодный “рапорт об исправлении”, он все еще интересовался сайентологией. Более того, этот интерес “привел его к полупрофессиональной оценке собственной личности, которая, как это ни странно, во многом сходна с оценками, сделанными во время предыдущих социальных исследований. Похоже, во время занятий этой дисциплиной он развил определенную способность к углублению в собственные проблемы. Впервые в жизни Мэнсон действительно начал исправляться”.

В том же рапорте говорится также, что Мэнсон активно занимается “софтболом, баскетболом и крокетом”, является “членом драматического клуба и группы самосовершенствования”. Он также “стал чуть ли не фанатиком, без устали практикуясь в игре на гитаре"[103].

Мэнсон был занят довольно ответственной работой одиннадцать месяцев подряд — дольше, чем задерживался на любом другом рабочем месте в тюрьмах, — когда в его камере нашли контрабанду и приписали Мэнсона к штату уборщиков.

В том сентябре ежегодный рапорт обратил более пристальный и строгий взгляд на двадцативосьмилетнего заключенного:

“Чарльз Мэнсон имеет сильнейшее стремление к обращению на себя внимания. В целом он не способен добиться желаемого результата в положительных поступках и для удовлетворения этой потребности часто оказывается вынужден прибегать к отрицательным действиям. Стремясь “найти” себя, Мэнсон внимательно изучает различные религиозно-философские учения, в т. ч. сайентологию и буддизм; впрочем, он слишком быстро теряет к ним интерес, чтобы получить конкретную выгоду от их изучения. Даже эти его попытки, равно как и просьбы о помощи, представляют собой то же стремление к обращению на себя внимания и имеют лишь поверхностный, неглубокий смысл. В течение описываемого периода Мэнсон пользовался большим вниманием сотрудников тюрьмы, чем прежде, но в поведении выказал лишь незначительное улучшение. Ввиду его глубоко укорененных личностных проблем… рекомендуется и далее вести исправительную работу с ним в условиях изоляции”.

1 октября 1963 года руководство тюрьмы известили, “в соответствии с полученным постановлением суда, что Мэнсон был женат на Леоне Мэнсон, и этот его брак, заключенный в 1959 году в штате Калифорния, ныне расторгнут ввиду развода 10 апреля 1963 года в Денвере, штат Колорадо, на почве психического насилия над супругой и обвинения в уголовном преступлении. Данный союз предположительно привел к рождению единственного ребенка, Чарльза Лютера Мэнсона”.

В папке с личным делом Мэнсона это — единственное упоминание о втором браке и о втором сыне.

Ежегодный рапорт за 1964 год констатировал отсутствие нарушений со стороны Мэнсона, но не содержал практически никакого иного повода для оптимизма. “Его нестабильное отношение к работе остается прежним… кажется, он имеет ярко выраженное стремление привлекать к себе внимание… остается эмоционально неуравновешенным и постоянно проявляет фанатичный интерес к различным областям”.

Эти “фанатичные интересы” никак не расшифровываются в тюремных отчетах, но о нескольких из них мы можем говорить вполне уверенно. В придачу к сайентологии и гитаре, у Мэнсона появилось новое, уже третье, увлечение. В январе 1964 года песенка “Я хочу держать тебя за руку” заняла 1-е место в национальном хит-параде США. С появлением в Нью-Йорке “четверки ливерпульских парней” в следующем месяце Соединенные Штаты пережили (позднее, чем Великобритания, но с не меньшей интенсивностью) феномен, известный как “битломания”. По мнению бывших заключенных с острова МакНейл, интерес Мэнсона к “The Beatles” был почти что навязчивой идеей. Из этого вовсе не обязательно следует, что Чарльз стал фанатом ливерпульской четверки. В его реакции на всемирную славу “The Beatles” было заметное количество ревности. Мэнсон многим говорил, что, будь у него хоть один шанс, он смог бы прославиться ничуть не хуже, чем “The Beatles”. Одним из тех, кто слышал это, был Элвин Каприс, единственный выживший после уничтожения банды “мамаши Баркер”. Мэнсон крепко подружился со стареющим гангстером, когда узнал, что тот умеет играть на гавайской гитаре. Каприс показал Мэнсону, как это делается. И вновь та же система: Мэнсон умудрялся приобрести что-нибудь у каждого, с кем только ни сталкивался.

Май 1966 года: “Мэнсон по-прежнему не допускает нарушений… В последнее время весь свой досуг он посвящает сочинению песен, которых за прошедший год уже набралось 80 или 90 и которые надеется продать сразу после освобождения… Он также играет на гитаре и на ударных инструментах, собирается найти постоянную работу в качестве гитариста, барабанщика или певца…

В момент перехода из исправительного учреждения в открытый мир он, вне сомнения, будет сильно нуждаться в помощи извне”.

В июне Чарльз Мэнсон вернулся в “Терминал Айленд”, чтобы получить освобождение.

Август 1966 года: “Десятилетний срок заключения Мэнсона завершается. Имеющаяся у Чарльза модель криминального поведения сложилась еще в бытность его подростком. Данная модель отличается нестабильностью — как в условиях свободного общества, так и при ограниченной свободе содержания в исправительных учреждениях. Не приходится ждать большого прогресса в его позиции, поведении или образе действий… ” Этот последний рапорт отмечал, что Мэнсон не имеет более интереса к академическому или профессиональному образованию; что он более не склонен пропагандировать сайентологию; что “он стал фанатичным поклонником своей гитары и своей музыки”, и наконец, “он не имеет никаких дальнейших планов, поскольку, по его собственным словам, ему некуда идти”.

В то утро, когда Чарльз Мэнсон должен был выйти на свободу, он обратился к тюремному начальству с просьбой позволить ему остаться в заключении. Тюрьма стала ему домом, заявил он. Мэнсон опасался, что не сумеет приспособиться к миру, ждущему его за стенами тюрьмы.

В удовлетворении просьбы было отказано. В 8:15 утра 21 марта 1967 года Мэнсон был отпущен на свободу и получил билет до Лос-Анджелеса. В тот же день он попросил и получил разрешение отправиться в Сан-Франциско. Там, в районе Хейт-Эшбери, весной 1967 года родилась “Семья”.

Чарльзу Мэнсону было тридцать два года. Более семнадцати из них — более половины своей жизни! — он провел в местах лишения свободы. За все семнадцать лет он лишь трижды обследовался психиатром, да и то весьма поверхностно.


Изучая папки Чарльза Мэнсона, я был удивлен, не обнаружив там непрерывной истории насилия; вооруженное ограбление в тринадцать, гомосексуальное изнасилование в семнадцать, избиение жены в двадцать, — и все. Кроме того, я был просто потрясен количеством совершенны


убрать рекламу




убрать рекламу



х им федеральных преступлений. Вполне возможно, девяносто девять из каждой сотни преступников в жизни своей не видели изнутри зала федерального суда. И все же Мэнсон, которого описывали как преступника с богатым криминальным опытом, нарушает “акт Дайера”, “акт Манна”, крадет почту, подделывает правительственный чек и т. д. Будь Мэнсон осужден за подобные преступления судом штата, он, вероятно, провел бы в заключении менее пяти лет —  вместо семнадцати с лишком!

Почему? Мне оставалось лишь строить предположения. Возможно, как Мэнсон и уверял перед освобождением из “Терминал Айленд”, тюрьма заменила ему дом и семью. Возможно также, что — сознательно или подсознательно — он совершал лишь те преступления, которые влекли за собой наиболее суровые наказания. Третий вариант (и я не пренебрегал возможностью, что место имела комбинация всех трех) заключался в одолевавшем Мэнсона стремлении, почти необходимости, снова и снова бросать вызов своему наиболее могущественному противнику — государству как таковому.

Я по-прежнему был далек от того, чтобы понять Чарльза Мэнсона. Во всех этих бумагах я видел повторяющиеся схемы, которые могли бы объяснить будущие действия Мэнсона, — но мне многого не хватало.

Грабитель, угонщик, изготовитель фальшивок, сутенер — неужели это портрет маньяка-убийцы?

У меня появилось еще больше вопросов, чем ответов. И пока что — ни единой зацепки, которая привела бы меня к мотиву случившегося.


24–26 ноября 1969 года 


Лейтенанты Хелдер и Лепаж, как и прежде, вели следствие по делам Тейт и Лабианка, но их назначение носило скорее юридический, нежели оперативный характер. Изначально к этим двум делам было приписано девятнадцать следователей; теперь же их число урезали до шести. Более того, по некоей загадочной причине убийство четы Лабианка (двое погибших) расследовали четверо сержантов полиции: Филип Сартучи, Майк Нильсен, Мануэль “Чик” Гутиэрес и Фрэнк Патчетт, тогда как убийствами на Сиэло-драйв (пятеро погибших) занимались всего двое: сержанты Роберт Калкинс и Майк Макганн.

Я вызвал обоих на совещание и продиктовал список неотложных, на мой взгляд, дел:

Поговорить с Терри Мельчером.

Сравнить отпечатки пальцев всех известных членов Семьи с теми двадцатью двумя неидентифицированными оттисками, что были сняты на Сиэло-драйв, 10050.

Объявить в федеральный розыск Чарльза “Текса” Монтгомери, воспользовавшись при этом описанием его внешности, составленным помощником шерифа округа Инио 21 августа 1969 года: “Мужчина / белый / 6 футов / 145 фунтов / стройное телосложение / здоровый цвет лица / род. 2 декабря 1945 г.”. Если нам не удастся арестовать его прежде, чем мы обнаружим все улики, сказал я сержантам, возможно, мы так никогда и не найдем его.

Показать фотографии всех и каждого участника “Семьи” Чепмен, Гарретсону, садовникам Тейт, семьям, друзьям, деловым партнерам погибших. Если между жертвами и убийцами существовала какая-то связь, я хотел знать о ней.

Проверить всю “Семью” на ношение очков и выяснить, не принадлежит ли пара, найденная на месте убийства Тейт, кому-либо из участников “Семьи”.

“Как, интересно, мы это сделаем? — спросил Калкинс. — Они ни за что не признаются”.

“Думаю, можно поговорить с их знакомыми, родителями, родственниками, с любыми членами “Семьи” вроде Китти Лютсингер и Стефани Шрам, кто согласится сотрудничать, — сказал я ему. — Если вы сумели опросить каждого глазного врача в Соединенных Штатах и Канаде, вы наверняка справитесь еще с тридцатью пятью свидетелями”.

Таким было наше первичное представление о численности “Семьи”. Позже мы выяснили, что временами в группу входило по сотне человек, а то и более. Ее “костяк” — то есть те, кто находился в “Семье” постоянно и был осведомлен о текущих делах, — составлял приблизительно двадцать пять или тридцать человек.

Тут меня осенила еще одна мысль.

“Вы ведь проверяли,  принадлежат ли очки Гарретсону?”

Сержанты не были уверены. Они посмотрят и сообщат мне потом.

Позднее обнаружится: даже хотя Гарретсон был первым (и на какое-то время единственным)  подозреваемым в убийствах на Сиэло-драйв, никому и в голову не пришло, что очки — единственная  важная улика, найденная в доме! — могут принадлежать ему. Гарретсона даже не спросили, носит ли он очки. Как выяснилось теперь, иногда носил. Я узнал об этом, поговорив с его адвокатом, Барри Тарлоу. В итоге мне удалось заставить ДПЛА связаться с полицейским участком в городке Ланкастер, штат Огайо, откуда Гарретсон был родом и куда вернулся вслед за освобождением, и те выяснили у его окулиста, какие именно очки мог носить юноша. Ничего похожего.

Лично я не считал, что Гарретсон замешан в преступлении; все собранные материалы говорили об обратном, — но я также не хотел, чтобы в разгаре процесса адвокат защиты пальцем (или, скорее, парой очков) указал суду на улику, подразумевающую возможное присутствие на месте преступления какого-то другого подозреваемого.

Мне также очень хотелось выяснить, кому же все-таки принадлежали очки.

После того как Калкинс с Макганном вышли, я связался со следователями по “делу Лабианка” и дал им сходные инструкции насчет фотографий и отпечатков на Вейверли-драйв.


Пятеро из девушек Мэнсона все еще находились в тюрьме Индепенденса. ДПЛА решил доставить их в Лос-Анджелес для индивидуального допроса. Все они попадут в “Сибил Бранд”, но с указанием "содержать отдельно" для каждой. То есть они не смогут контактировать друг с дружкой или с другими заключенными, находящимися под особым “присмотром” ДПЛА, — например, со Сьюзен Аткинс.

Это был удачный ход со стороны ДПЛА. Еще оставался шанс, что в одиночестве кто-то из девушек разговорится.

Тем вечером телевизионный комментатор Джордж Путнем удивил зрителей объявлением, что в среду он откроет тайну, кто все-таки убил Тейт. Наш офис попросил ДПЛА, имевший своего пресс-секретаря — лейтенанта Хагена, связаться с Путнемом и другими репортерами и попросить их "придержать" новости, поскольку сейчас они могли бы повредить следствию. Все газеты, новостные агентства, радио- и телевизионные станции любезно согласились не предавать огласке сенсационные факты

— но продержались лишь до понедельника, 1 декабря. Сенсация была слишком велика, и каждый опасался, что конкуренты сорвут весь куш.

В прессу вновь просочились “закрытые” сведения. Впрочем, далеко не в последний раз.


Во вторник, 25 числа, мне позвонил окружной прокурор Инио, Фрэнк Фоулз, и мы обменялись с ним кое-какими сведениями.

Фоулз сказал мне, что Сандра Гуд вновь оплошала, заговорив при "посторонних". Она заявила другой участнице "Семьи", что Чарли намерен представить полицейским алиби. Если они вздумают судить его за убийства Тейт — Лабианка, “Семья” предъявит доказательства того, что Мэнсона даже не было в Лос-Анджелесе во время убийств.

Я поведал Фоулзу о дошедших до меня слухах. Как доложил мне Макганн, полицейский осведомитель в Лас-Вегасе сообщил ему, что там видели Чарльза “Текса” Монтгомери и Брюса Дэвиса, разъезжавших по городу в зеленом “фольксвагене”. Вроде бы они сказали кому-то, что пытались собрать деньги, необходимые для освобождения Мэнсона под залог; не сумев найти нужной суммы, они намеревались убить кого-то.

Фоулз слыхал о похожих разговорах между девицами Мэнсона. И воспринял их достаточно серьезно, чтобы отослать собственную семью из округа Инио на праздники по случаю Дня благодарения. Сам он, однако, остался на посту, готовый к пресечению любых попыток “выкупить” Мэнсона.

Повесив трубку, я тут же вызвал к себе Патчетта и Гутиэреса из следовательской группы по “делу Лабианка” и попросил их составить детальный отчет о действиях Мэнсона в неделю убийств. В отличие от следователей по делу "Тейт" они не стали уточнять, как им это сделать. Они просто пошли и сделали это, предоставив мне факты, которые, вкупе с уже известной нам информацией, были способны разнести вдребезги любые разговоры об алиби.

Тем вечером Макганн и Патчетт вновь беседовали с Ронни Ховард, на сей раз записывая разговор на магнитофон. Она вспомнила некоторые детали, прежде не упоминавшиеся во время бесед с сотрудниками ДПЛА, но в текущем расследовании эти сведения ничем не могли помочь. Мы по-прежнему не знали точно, кто убийцы и сколько их было.


26 ноября, среда. “Натрави присяжных на Бьюсолейла! — прокричал один из заместителей окружного прокурора у двери моего кабинета. — Ставлю восемь против четырех за осуждение”.

Дело было настолько слабым, что наш обвинитель не требовал смертного приговора. Кроме того, присяжные не поверили словам Дэнни ДеКарло. Давший показания в последнюю минуту, без необходимой подготовки, наш свидетель выглядел неубедительно.

Позднее в тот же день ОШЛА поинтересовался, не приму ли я на себя обязанности прокурора в новом процессе над Бьюсолейлом, — и я принял это дело, прибавив его к тем двум, которыми уже занимался.


Утром того же дня Виржиния Грэхем решила, что должна рассказать кому-то о том, что знает. Несколькими днями прежде в “Короне” ее навестил муж. Шепча сквозь проволочный экран в комнате для посещений, она сказала ему, что слыхала кое-что об убийствах в каньоне Бенедикта и не знает, что предпринять.

“Не суйся не в свое дело”, — посоветовал муж.

Позже Виржиния скажет: “Я много чего вижу и еще ни на кого не доносила, но это уж слишком. Это такой кошмар, что я не представляю, как можно не соваться в чужое дело в такой ситуации” [104].

Так и не сумев добиться встречи с доктором Дрейзер, Виржиния обратилась к своему адвокату. Руководство “Короны” позвонило в ДПЛА, и уже в 15:30 сержант Нильсен появился в тюрьме и приступил к записи ее показаний.

В отличие от Ронни, не помнившей точно, сколько человек — четверо или пятеро — вовлечены в убийства на Сиэло-драйв, Виржиния вспомнила слова Сэди о том, что там были три девушки и один мужчина. Впрочем, как и Ронни, она решила, что мужчиной, “Чарльзом”, был сам Мэнсон.


Индивидуальные допросы девушек в “Сибил Бранд” заняли всю вторую половину дня.

Сержант Мануэль “Чик” Гутиэрес беседовал с Дайанной Блю-стайн, она же Змея, н/и  Дайанна Лейк, 21 год (настоящий возраст — 16 лет). Разговор записывался, и, прокручивая эту запись впоследствии, я не верил собственным ушам.

В.: “Меня зовут сержант Гутиэрес, я работаю в отделе убийств Департамента полиции Лос-Анджелеса… Я уже говорил с несколькими девушками. Они отличные собеседницы, и мы с ними долго-долго болтали о том о сем. Мы уже знаем о многом, что творилось у Спана. И в других местах тоже. Мы знаем, кто принимал, а кто не принимал в этом участие. Нам также известны такие вещи, которых ты, возможно, не знаешь и сама, но о которых мы тебе не скажем, пока не придет время; нам надо пообщаться со всеми, кто участвовал… сама знаешь, в чем. Я говорю про Чарли, про “Семью”, про всех вас. Не знаю, насколько тесно ты сама связана с “Семьей”. Может, очень даже тесно, но кому-то придется дойти до самого конца, кто-то обязательно получит горькую пилюлю в газовой камере за целую кучу убийств, в которых участвовала и ты сама; мне об этом уже нашептал кое-кто”.

У нас не было ни малейших улик, привязывавших Дайанну к каким-либо убийствам, но Чика это ничуть не смущало.

“Короче, я явился сюда с конкретной целью — послушать тебя, чтобы потом пойти к окружному прокурору и сказать ему: “Знаешь, мне об этом говорила Дайанна, и она хочет принять нашу сторону на суде, если мы ее потом отпустим”. Мы ведь не жаждем твоей крови. Нас интересует тот большой парень, и ты знаешь, о ком это я говорю, верно, милая? ”

О. (неразборчиво). 

В.: “Ну, кто-то же должен отправиться в газовую камеру, сама понимаешь. Это попросту слишком круто. Это убийство века; ты это знаешь, и я это знаю. В общем, чтобы защитить себя от приговора, чтобы не провести остаток жизни за решеткой, тебе придется отвечать на мои вопросы… Пока что мы знаем о четырнадцати убийствах, ты меня понимаешь?”

О. (неразборчиво). 

Гутиэрес обвинил Дайанну во всех четырнадцати сразу. Затем сказал: “Я готов предоставить тебе полную неприкосновенность; если ты поведешь со мной честную игру, я тоже буду честен, и обещаю, что ты выйдешь отсюда свободной женщиной, готовой начать все сначала, и тебе не придется возвращаться в Индепенденс и коротать время за решеткой. Я бы не говорил такого, если б не был с тобой откровенен, верно?”

На самом же деле сержант Гутиэрес не имел полномочий делать подследственным подобные предложения. Гарантия неприкосновенности — достаточно сложная процедура, требующая согласия не только Департамента полиции, но и Офиса окружного прокурора, тогда как окончательное решение будет принято судом. Гутиэрес же предлагал неприкосновенность с такой легкостью, словно это была пластинка жевательной резинки, не более.

Молчание, бывшее ему ответом, Гутиэрес прервал первым: “Ну, и что ты хочешь этим доказать, а? Единственное, что ты мне сейчас доказываешь, моя милая, — это то, что сидишь тут и, черт возьми, будешь сидеть и дальше, высунув наружу один только нос. Стараешься ради Чарли. А кто он такой, этот Чарли? Из-за него одного у вас, ребята, большие проблемы. Ты могла бы выйти на свободу и спокойно заниматься своими делами — а вместо этого сидишь тут и молчишь. Ради Чарли? Да он в жизни не выйдет из тюрьмы! Ты это прекрасно понимаешь, разве нет? Неужто я предложил тебе плохие условия? А?”

О.: “Нет”.

В.: “Отлично. И я не собираюсь колотить тебя по башке молотком и все такое прочее. Я всего-то хочу по-дружески с тобой побеседовать… ”

Гутиэрес говорил с Дайанной почти два часа, мало что выпытав у шестнадцатилетней подследственной — не считая признания в том, что она действительно любит шоколадные батончики.

Позднее Дайанна Лейк станет одним из наиболее значительных свидетелей обвинения. Но это — заслуга властей округа Инио, в особенности заместителей прокурора Гиббенса и Гардинера, вместо угроз прибегнувших к терпеливому, сочувственному пониманию. Вот и вся разница.


Ничего не добившись от Дайанны, Гутиэрес побеседовал затем с Рэйчел Морс, н/и  Рут Энн Мурхаус, тик  Уич, восемнадцати лет. Рут Энн — та девушка, которую Дэнни ДеКарло называл “одной из своих любимиц”. Та самая Рут, что сказала ему на ранчо Баркера: “Мне не терпится убить свою первую свинью”.

В отличие от Дайанны Рут Энн все же отвечала на вопросы Гутиэреса, хотя большей частью ее ответы были неправдой. Она заявила, что никогда не слышала о Коротышке, Гари Хинмане или какой-то там “Кэти”. Объяснялось это тем, что Уич, по ее словам, провела с “Семьей” совсем немного времени, около месяца, до рейда на ранчо Спана (так говорили все пятеро девушек, явно договорившись заранее).

В.: “Мне нужно знать все, что тебе известно, потому что тебе предстоит давать показания перед большим жюри”.

О.: “Я ничего не знаю”.

В.: “Тогда будешь болтаться на виселице вместе с остальными. Посидишь в тюрьме. Не будешь с нами сотрудничать — попадешь в тюрьму. И давай-ка я расскажу, что тебя ждет. Горькая пилюля может достаться тебе. Горькая пилюля с цианидом может достаться именно тебе”.

О. (истерический крик):  “Я ничего не сделала! Я ничего об этом не знаю!”

Чуть позже:

В.: “Сколько тебе лет?”

О.: “Восемнадцать”.

В.: “Для газовой камеры ты уже вполне взрослая”.

Ни малейших улик, связывавших Уич с каким-либо из преступлений, не существовало; тем не менее Гутиэрес объявил девушке: “Четырнадцать убийств, и ты виновна в каждом!” Он также пообещал ей полную неприкосновенность (“Либо ты умрешь в тюряге, либо выйдешь отсюда свободным человеком”) и добавил: “Кроме того, существует награда в 25 тысяч”.

Манон Минетт (тик  Цыганка, н/и  Кэтрин Шер), в свои двадцать семь старейшая участница “Семьи”, не дала следствию ничего ценного; молчала и восемнадцатилетняя Бренда Макканн (н/и  Нэнси Питман).

А вот Лесли Санкстон, двадцати одного года, все же проговорилась.


С Лесли, чью настоящую фамилию (Ван Хоутен) мы в то время еще не знали, беседовал Майк Макганн. Он пробовал напирать на ее сознательность, взывал к дочерним чувствам, описывал отвратительные подробности убийств, намекал на то, что остальные заговорили и свалили все на нее, — ничто не работало. Лесли выдала ее собственная хитрость, каприз маленькой девочки, игра "Я-знаю-то-что-не-знаете-вы”. Снова и снова она загоняла себя в собственные ловушки.

В.: “Что ты слышала об убийствах в доме Тейт там, на ранчо?”

О.: “Я глухая. Я вообще ничего не слышу”. (Смех.) 

В.: “Там, на склоне холма, погибли пятеро. И мне точно известно, что там были трое из вас. Я догадываюсь, что знаю о четвертом. И ничего не знаю о пятом. Но подозреваю, что тебе это известно. Почему же ты не желаешь говорить? Ты ведь знаешь, что произошло”.

О.: “Догадываюсь”.

В.: “Я хочу знать, кто был вовлечен. Как все случилось. Мелкие детали”.

О.: “Я говорила мистеру Патчетту [в Индепенденсе], что расскажу обо всем, если передумаю. Пока не передумала”.

В.: “Когда-нибудь ты обо всем расскажешь”.

О.: “Не сегодня… Как вам вообще удалось выйти на наше ранчо?"

В.: “Кто уезжал с ранчо в ночь на восьмое августа? Ты кого-нибудь видела?”

О. (смех):  “О, в ту ночь я рано уснула. Правда, я не хочу об этом говорить”.

В.: “Кто лег спать вместе с тобой?”

О.: “Вот как раз об этом я и не хочу говорить”.

Все это были маленькие признания; Лесли не собиралась сотрудничать со следствием, но признала, что ей что-то известно.

Хотя девушка не желала говорить об убийствах, она с удовольствием рассказывала о “Семье”. “Это чудесные люди, других таких не сыщешь, — сказала Лесли Макганну. — Из всех ребят на ранчо больше остальных мне нравился Клем; с ним всегда весело". Клем, с его идиотском ухмылкой. Сэди была "действительно чудесным человеком. Но она порой ведет себя жестко…” — как пришлось убедиться Шарон Тейт, Гари Хинману и прочим. Лесли продолжала: Брюс Дэвис просто болтун, он постоянно треплется о том, что вот-вот подложит под кого-нибудь динамит, но это все “только разговоры". Она описала еще нескольких участников группы, но не Чарли. Как и остальные четыре девушки, привезенные из Индепенденса, Лесли избегала упоминать о Мэн-соне.

В.: “Вашей “Семьи” больше нет, Лесли. Чарли в тюрьме; Клем тоже в тюрьме; Зеро совершил самоубийство, играя в “русскую рулетку”…”

О.: “Зеро?!" 

Очевидно, шокированная известием, Лесли бросила разыгрывать маленькую девочку и потребовала у Макганна подробностей. Он сказал ей, что при самоубийстве Зеро присутствовал Брюс Дэвис.

О.: “Что, Брюс тоже играл в рулетку?”

В.: “Нет”.

О. (с сарказмом):  “Зеро играл в “русскую рулетку” сам с собой?”

В.: “Немного странно, правда?”

О.: “Еще как странно!”

Чувствуя смену настроения, Макганн поднажал еще немного. Полиции точно известно, что в доме Шарон Тейт побывали пятеро — трое девушек и двое мужчин, одним из которых был Чарльз Мэнсон собственной персоной.

О.: “Не думаю, что Чарли хоть раз ездил сам”.

Лесли сказала, что слышала, будто на Сиэло-драйв ездили лишь четверо. “Я бы сказала, что тремя из них были девушки. Их там было больше, чем парней”. Немного погодя: “Я слыхала об одной девушке, которая никого не убивала, пока они… пока они там были”.

В.: “И кто же она?”

О.: “Ее зовут Линда”.

Рассказывая об убийствах, совершенных во вторую ночь, Сьюзен Аткинс заметила Ронни Ховард: “Линды в тот раз не было”, что, по всей видимости, означало, что Линда была с ними в первую ночь, — но до сих пор мы не были в этом уверены.

В ходе дальнейшего допроса Лесли призналась, что не знает фамилии Линды; что та жила на ранчо Спана недолго и не была арестована со всеми; что Линда невысокая, — может быть, пять футов два дюйма, не более, — худощавая, со светло-русыми волосами.

Макганн спросил, кто именно  рассказал ей, что Линда ездила с остальными на Сиэло-драйв. Лесли раздраженно отвечала: “Да не помню я. Не помню, кто рассказывал мне об этих мелочах!”

Почему она так встревожилась? — спросил девушку Макганн. “Потому что многие мои друзья сыграли в ящик, а я даже не знаю, из-за чего!”

Макганн показал ей снимки, сделанные после рейда на ранчо Баркера. Лесли и сама была запечатлена на некоторых из них, но заявила, что не узнает почти никого. Когда ей показали фото девушки, назвавшейся именем Марии Ривз, Лесли сказала: “Это Кэти”.

В.: “То есть, Кэти — это Марни Ривз?”

Лесли пожала плечами. Нет, она не уверена. Она не настолько близко знакома со всеми этими людьми. Да, они жили все вместе, с остальной "Семьей", на ранчо у Спана и Баркера, но почти всех она считала мотоциклистами. Отличные ребята.

Макганн вернул беседу в прежнее русло, вновь заговорив об убийствах. Лесли снова принялась играть в свои игры, в процессе делая небольшие признания. Получалось, она знает об одиннадцати убийствах: Хинмана (1), Тейт (5), Лабианка (2) и Шиа (1); всего 9 жертв. Еще двоих Лесли отказалась назвать. Она словно бы вела счет какого-то бейсбольного матча.


В допросе был предусмотрен перерыв. Это обычный полицейский ход — ненадолго оставить подследственного наедине с самим собой, дать ему подумать над своими ответами, предоставить повод для смены "мягкой" формы допроса на более "жесткую". Кроме того, у офицеров появляется возможность посетить уборную.

Когда Макганн вернулся, он уже принял решение еще немного удивить Лесли.

В.: “Сэди рассказала уже пятнадцати заключенным в тюрьме, что была там, что она принимала в этом участие”.

О.: “Невероятно. — Затем, после глубокомысленной паузы: — Она говорила еще о ком-нибудь?”

В.: “Нет. Кроме Чарли. И Кэти”.

О.: “Сэди назвала их обоих?”

В.: "Точно".

О.: “Ничего не понимаю”.

В.: “Она сказала, что с ними была Кэти, и я уже знаю, что это Марни Ривз, и ты тоже это знаешь”.

В этот момент, как позднее сказал мне Макганн, Лесли утвердительно кивнула.

В.: “Сэди еще сказала: “Я поехала на следующую ночь и убила еще двоих, там, в холмах"".

О.: “Так и сказала?’’ 

Лесли была потрясена. И у нее была веская причина. Мы еще даже не догадывались, в то время как Лесли знала точно: Сьюзен Аткинс ни разу не пересекала порога дома Лабианка. Потому что там побывала сама Лесли.

После этого Лесли отказалась отвечать на любые дальнейшие вопросы. Макганн спросил почему.

О.: “Если Зеро играл в “русскую рулетку”, я не хочу сама в нее сыграть!”

В.: “Мы предоставим тебе круглосуточную охрану с этого самого момента”.

О. (саркастический смех):  “Просто замечательно! Нет уж, я лучше посижу в тюрьме”.


От Лесли мы узнали, что в доме Шарон Тейт побывали три девушки: Сэди, Кэти и Линда. Мы узнали также, что Линда была “девушкой, которая никого не убивала”, из чего следовал простой вывод: две другие — убийцы. Впрочем, кроме весьма беглого описания внешности, мы ничего о Линде не знали.

Еще мы выяснили, что девушка, назвавшаяся Марни Ривз, была Кэти. Из заполненных в момент ареста бланков следовало, что рост ее составлял пять футов шесть дюймов, вес — 120 фунтов, волосы были коричневыми, а глаза — голубыми. На фотографиях — не слишком привлекательная девушка с очень длинными волосами и чуточку мужеподобным лицом. Кэти выглядела старше двадцати двух лет — названного ею возраста. После сравнения фотографий, сделанных на ранчо Баркера и Спана, выяснилось, что она арестовывалась и прежде, только тогда назвалась Мэри Энн Скотт. Вполне возможно, что все три имени — Кэти, Марни Ривз и Мэри Энн Скотт — представляли собою клички. Кэти освободили через несколько дней после ее ареста на ранчо Баркера, и ее нынешнее местонахождение было неизвестно.

В свою очередь, Лесли тоже кое-что узнала от Макганна: Текс, Кэти и Линда все еще на свободе; и главное — стукачкой была Сьюзен Аткинс, она же Сэди Мэй Глютц.

Даже изоляционные меры, примененные к девушкам, не помешали этим сведениям уже очень скоро достичь ушей Мэнсона.


27–30 ноября 1969 года 


Мы могли бы наладить собственную телефонную линию между Индепенденсом и Лос-Анджелесом: в среднем мы с Фоулзом созванивались по дюжине раз в день. Пока что никаких попыток заплатить залог для освобождения Мэнсона; никаких признаков Текса или Брюса. Однако репортеры уже запрудили весь Индепенденс, и телеканал “Кей-Эн-Экс-Ти” назавтра высылал группу для съемок в окрестностях балки Голара. Лейтенант Хаген связался с ними по моей просьбе. Ему ответили, что не планируют демонстрировать этот материал до понедельника, 1 декабря, но не смогли пообещать подождать до среды, чего я и опасался.

В печать еще ничего не попало, но кое-какие утечки уже произошли. Шеф полиции Дэвис был взбешен; он собирался поведать о новостях самолично. Кто-то не держал язык за зубами, и Дэвис собирался выяснить кто. Вознамерившись поймать виновника, он предложил каждому, кто работал над делом в ДПЛА и в Офисе окружного прокурора, пройти через детектор лжи.

Даже его собственные подчиненные никак не прореагировали на это предложение — я же едва удержался от встречного: дать всем этим людям сосредоточиться на поимке убийц.


В субботу сержант Патчетт говорил с Греггом Джекобсоном. Находящийся в непрерывном поиске молодых дарований, женатый на дочери полузабытого ныне комика Лу Костелло, Джекобсон познакомился с Чарльзом Мэнсоном где-то в мае 1968 года, в расположенном на бульваре Сансет доме Денниса Уилсона, музыканта из рок-группы “The Beach Boys”.

Это Джекобсон представил Мэнсона Терри Мельчеру, сыну Дорис Дэй, все еще жившему тогда в доме 10050 по Сиэло-драйв. Кроме продюсирована телешоу матери, Мельчер занимался множеством других предприятий, включая студию грамзаписи, — и Джекобсон пытался убедить его записать Мэнсона. Послушав, как тот играет и поет, Мельчер сказал твердое “нет”.

Хотя Мельчер отнюдь не впечатлился Мэнсоном, Джекобсон был заворожен “всем антуражем Чарли” — его песнями, философией, жизненным стилем. На протяжении примерно полутора лет они много раз встречались и разговаривали. Чарли любил поболтать о своих взглядах на жизнь, сказал Грегг, но Патчетт этим не особенно интересовался и перевел разговор на другие предметы.

Знает ли он некоего Чарльза “Текса” Монтгомери? — спросил Патчетт. Да, отлично знаю, отвечал Джекобсон; вот только настоящая фамилия этого парня не Монтгомери, а Уотсон.


Воскресенье, 30 ноября. Я оставался в штаб-квартире ДПЛА с 8:30 до полуночи.

Чарльз Дентон Уотсон был арестован в Ван-Нуйсе, Калифорния, 23 апреля 1969 года, пребывая в состоянии наркотического опьянения. Он был отпущен на следующий же день, но сразу после ареста полиция сняла отпечатки его пальцев.

10:30 утра. Лейтенанту Хелдеру позвонили из отдела дактилоскопии. Отпечаток безымянного пальца правой руки Уотсона совпал с отпечатком, найденным на парадной двери усадьбы Тейт.

От радости мы с Хелдером прыгали до потолка, как дети малые. Это было первое из вещественных доказательств, привязавшее подозреваемых к месту преступления.

Хелдер выслал пятнадцать следователей по старым адресам Уотсона — на тот случай, если тот вдруг решил “залечь на дно” где-то поблизости, — но никому из них не повезло. Они выяснили, однако, что Уотсон был родом из маленького техасского городка Маккинни.

Разложив карту страны, мы обнаружили, что Маккинни относится к округу Коллин. Патчетт позвонил тамошнему шерифу и сообщил ему, что уроженец и бывший житель округа по имени Чарльз Дентон Уотсон разыскивается по подозрению в совершении “187 PC", убийства, здесь, в Калифорнии.

Звали шерифа Том Монтгомери. Простое совпадение или, изобретая вымышленное имя, Уотсон воспользовался фамилией местного шерифа? Того не легче: шериф Монтгомери приходился Тексу троюродным братом.

“Чарльз живет сейчас здесь, — сказал шериф Монтгомери. — У него квартира в Дентоне. Я сейчас же посажу его под замок”.

Как мы узнали позже, шериф позвонил дяде Уотсона, Морису Монтгомери, и спросил: “Ты не мог бы подбросить Чарльза до тюрьмы? У нас кое-какие неприятности”.

Морис посадил племянника в грузовичок-пикап и привез его в Маккинни. “По дороге он все больше молчал, — скажет позднее дядя, — я понятия не имел, в чем дело, но он, наверное, сразу обо всем догадался”.

Уотсон, надо полагать, воздержался от комментариев и был водворен в местную тюрьму.


Техасцы — ребята крепкие, сказали мне в ДПАА. Они подержат его у себя до тех пор, пока мы не соберемся прислать ордер на арест.

Не желая рисковать понапрасну, я предложил сразу же выслать кого-нибудь в Маккинни с ордером, и было решено, что Сартучи и Нильсен отправятся в Техас следующим утром.

Мэнсон, Аткинс и Уотсон находились теперь под стражей, чего нельзя было с уверенностью сказать о двоих других подозреваемых. От одного из работников с ранчо Спана сотрудники ДПЛА узнали, что фамилия Линды была Касабьян и что теперь она, по всей видимости, пребывает в монастыре в Нью-Мехико[105]. Ходили слухи, что Марни Ривз поселилась на ферме близ города Мобайл, штат Алабама.

В тот же день Патчетт беседовал с Терри Мельчером относительно его контактов с Мэнсоном. Тот подтвердил уже рассказанное Джекобсоном: Мельчер дважды ездил на ранчо Спана послушать выступления Мэнсона и девиц, но “не испытал энтузиазма”; кроме того, они с Мэнсоном дважды встречались и ранее, в гостях у Денниса Уилсона. Мельчер, впрочем, упомянул об одной важной детали, опущенной Джекобсоном.

В одну из этих последних встреч, закончившуюся уже глубокой ночью, Уилсон подвез его д


убрать рекламу




убрать рекламу



омой на Сиэло-драйв. Мэнсон ездил за компанию, пел и играл на гитаре, сидя на заднем сиденье. Высадив Мельчера у самых ворот усадьбы, Уилсон и Мэнсон отъехали прочь.

Теперь мы знали, что Чарльз Мэнсон бывал на Сиэло-драйв, 10050, по меньшей мере, однажды — до убийств. Тем не менее ничто не подтверждало, что он хотя бы раз вошел в ворота.


В 17:30 тем воскресным вечером, все еще сидя в штаб-квартире ДПЛА, я говорил с Ричардом Кабаллеро. Бывший заместитель окружного прокурора, занятый ныне частной практикой, Кабаллеро представлял интересы Сьюзен Аткинс в разбирательстве дела об убийстве Хинмана. Ранее Кабаллеро связывался с Аароном Стовитцем, рассчитывая выяснить, что Офис окружного прокурора имеет на его клиентку. Аарон выложил ему все: находясь в “Сибил Бранд”, Сьюзен Аткинс призналась двум другим заключенным в участии не только в убийстве Гари Хинмана, но также и в убийствах Тейт и Лабианка. Аарон вручил Кабаллеро копии записанных на пленку показаний, данных Ронни Ховард и Виржинией Грэхем сотрудникам ДПЛА.

По закону об обнаружении улик, обвинение обязано предоставлять адвокату защиты всю и любую информацию о вещественных и прочих доказательствах, уличающих его клиента. Это игра в одни ворота. Иначе говоря, защита заранее знает обо всех имеющихся у обвинения уликах — но при этом вовсе не обязана сообщать что бы то ни было обвинению. Обычно все подобные сведения передаются позднее, после официального запроса через суд, но Аарон хотел произвести на Кабаллеро впечатление нашей твердой позицией, надеясь, что клиентка бывалого адвоката все же захочет сотрудничать.

Кабаллеро прибыл в Центр Паркера повидать меня и следователей, узнать, какую сделку мы можем предложить его подзащитной. В соответствии с ранее достигнутой между нашим Офисом и ДПЛА договоренностью, мы заявили, что, если Сьюзен станет сотрудничать, мы, возможно, могли бы позволить ей признать себя виновной в убийстве второй степени. Иными словами, на суде мы не станем требовать вынесения смертного приговора и вместо этого ограничимся просьбой назначить подсудимой наказание в виде пожизненного заключения.

Кабаллеро поехал в “Сибил Бранд” и поговорил со своей клиенткой. Он позднее покажет: “Я описал ей проблему в общих чертах и те улики, которыми располагало обвинение, — в том виде, в каком мне были переданы эти сведения. Это включало дело об убийстве Хинмана (в котором она уже созналась представителям ОШЛА) и дело Тейт — Лабианка. В результате я обратил внимание подзащитной на то, что лично у меня нет ни малейших сомнений, что обвинение потребует для нее высшей меры наказания и что суд, вероятно, удовлетворит это требование. Я сказал ей: “У них достаточно улик, чтобы тебя осудили. И тебя осудят”.

Примерно в 21:30 Кабаллеро вернулся в ДПЛА. Сьюзен так и не решила, что ей делать. Похоже, она захочет дать показания перед большим жюри, но адвокат выразил личную уверенность, что на самом суде Аткинс наотрез откажется давать показания против остальных. Она все еще не освободилась от влияния Мэнсона и в любую минуту может передумать. Кабаллеро сказал, что даст мне знать сразу, как только Сьюзен Аткинс примет решение.

Так тому и быть. Хоть у нас и были обличавшие Аткинс показания Ховард — Грэхем, равно как и вещественное доказательство в виде отпечатка пальца Уотсона на месте убийства Шарон Тейт, все наше дело против Мэнсона и прочих висело на волоске. И только один человек решал теперь, оборваться ли волоску, — Сэди Мэй Глютц.


1 декабря 1969 года 


Раздавшийся в семь часов утра звонок Аарона застал меня дома. Только что звонил шериф Монтгомери. Если мы не получим ордера на арест в ближайшие два часа, он намерен освободить Уотсона.

Я поспешил в офис и отпечатал заявку. Мы с Макганном отнесли ее затем судье Антонио Чавезу, подписавшему ордер, и ДПЛА телетайпом отправил его шерифу Монтгомери — всего за несколько минут до истечения назначенного им срока.

Я также отпечатал и две другие заявки; одна касалась Линды Касабьян, другая — Патриции Кренвинкль. Как ДПЛА стало известно от ОШЛА, это последнее имя было настоящим именем Марни Ривз, тик  Кэти. Вслед за рейдом на ранчо Спана, отец Линды Джозеф Кренвинкль, страховой агент из Инглвуда, Калифорния, договорился о ее освобождении. Узнав об этом, сержант Нильсен позвонил Кренвинклю и спросил, где он мог бы разыскать его дочь. Мистер Кренвинкль объяснил, что Линда живет сейчас у родственников в городке Мобайл, штат Алабама, и дал Нильсену их адрес. Затем ДПЛА связался с шефом полиции Мобайла, Джеймсом Робинсоном, и попросил немедленно отправить людей на ее розыски. Судья Чавез подписал оба ордера.

Бак Комптон, первый заместитель окружного прокурора, позвонил мне, чтобы сообщить, что шефом полиции Дэвисом назначена пресс-конференция ровно на два часа дня. Мы с Аароном должны были прибыть в его офис в 13:30. “Бак, еще слишком рано! — сказал я ему. — У нас недостаточно улик, чтобы передать дело Мэнсона в суд, не говоря уже о вынесении окончательного приговора. Что до Кренвинкль и Касабьян, то мы ни за что не поймаем их, если сегодня газетчики раструбят всю историю. Может, нам удастся убедить Дэвиса подождать?” Бак обещал попробовать.

По меньшей мере частично моя озабоченность была напрасна. Патрицию Кренвинкль арестовали в Мобайле за несколько минут до нашего появления в офисе Комптона. Полиция Мобайла направила группу в дом ее тети, миссис Гарнетт Ривз, но Патриции там не оказалось. Сержант Уильям Маккеллар и его напарник уже возвращались по дороге, огибавшей дом, когда им навстречу попался спортивный автомобиль с парнем и девушкой. В тот момент, когда машины разминулись, Маккеллар “заметил, что пассажирка надвинула головной убор на глаза”. Убежденные, что она сделала это “с целью остаться не узнанной”, офицеры быстро развернулись и, включив сирену, заставили подозрительную машину остановиться на обочине. Девушка вполне подходила под переданное по телетайпу описание, но заявила, что ее фамилия Монтгомери (тот же псевдоним, которым пользовался Уотсон). Однако, доставленная в дом своей тети, она призналась, что ее зовут иначе. Молодого человека, проживавшего неподалеку, допросили и отпустили. Патриции же Кренвинкль зачитали ее права и поместили под стражу в 15:20 по местному времени.


Ровно в назначенный час Бак, Аарон и я встретились в кабинете шефа полиции. Я сказал Дэвису, что еле-еле сумел собрать достаточно улик против Кренвинкль и Касабьян, чтобы получить ордеры на арест обеих, — но все мои улики, по сути, были устными показаниями, которые никак нельзя представить в суде: показания Лесли Санкстон, данные Макганну; признания Сьюзен Аткинс в пересказе Виржинии Грэхем и Ронни Ховард. Большое жюри не примет нужное нам решение на базе таких скудных доказательств, заявил я ему, добавив напоследок: “Если Сьюзен Аткинс не захочет с нами сотрудничать, все рухнет”.

В полицейском конференц-зале собрались более двухсот репортеров и телеоператоров, с нетерпением ожидающих начала, отвечал Дэвис. Они представляют не только системы вещания и агентства, но и газеты со всего света. Уже ничто не может задержать грядущую сенсацию.


Перед самым началом пресс-конференции лейтенант Хелдер позвонил Роману Полански и полковнику Полу Тейту, сообщил им новости. Для полковника это известие означало конец его многомесячного частного расследования; вопреки его усердию, ему так и не удалось выяснить ничего, что могло бы оказаться полезным для нас. Но, по крайней мере, все его сомнения и подозрения были наконец разрешены.


14:00. Перед пятнадцатью микрофонами и несколькими дюжинами прожекторов шеф полиции Эдвард М. Дэвис объявил, что после 8750 человеко-часов напряженной работы сотрудникам ДПЛА удалось “раскрыть” дело об убийстве Шарон Тейт. Подписаны ордеры на арест трех человек: Чарльза Д. Уотсона, двадцати четырех лет, ныне находящегося под стражей в Маккинни, Техас; Патриции Кренвинкль, двадцати одного года, ныне находящейся под стражей в Мобайле, Алабама; и Линды Касабьян, возраст и настоящее местонахождение неизвестны. Предполагается, что в обвинительном акте, который представят на рассмотрение большому жюри округа Лос-Анджелес, дополнительно будут названы имена четверых или пяти человек (ни Чарльз Мэнсон, ни Сьюзен Аткинс на пресс-конференции не упоминались).

Эти лица, продолжал Дэвис, также замешаны в преступлении, повлекшем за собой смерть Розмари и Лено Лабианка.

Это заявление немало удивило большинство присутствующих, поскольку ДПЛА почти с самого начала решительно отрицал связь между двумя преступлениями. Несколько репортеров, хотя и подозревали о наличии такой связи, так и не сумели продать свои теории официальным представителям ДПЛА.

Дэвис продолжал: “Департамент полиции Лос-Анджелеса желает выразить глубокую благодарность за неоценимую помощь в получении необходимых сведений в ходе обоих расследований другим силам правопорядка, и в особенности — Офису шерифа Лос-Анджелеса”.

Дэвис ни словом не обмолвился о том, что ДПЛА лишь по прошествии двух месяцев решился потянуть за ниточку, которую офицеры ОШЛА предложили ему уже на следующий день после убийства Шарон Тейт и остальных.

Отвечая на вопросы репортеров, Дэвис объявил, что прорыв в следствии был обеспечен “кропотливым трудом следователей отдела убийств”. По его мнению, именно пытливость его подчиненных послужила основой для “выработки подозрения, приведшего их в район так называемого ранчо Спана, где им пришлось свернуть горы работы, осматривая местность и разговаривая с людьми, что в итоге и привело следствие туда, где мы находимся сейчас”.

Он не упомянул и о том памятном звонке, обошедшемся Ронни Ховард в десять центов.

Репортеры помчались к телефонам.


Кабаллеро позвонил Аарону. Он намеревался записать на магнитофон свою беседу со Сьюзен Аткинс, но не хотел делать этого в “Сибил Бранд”, где оставалась возможность, что о разговоре прознает еще кто-нибудь из девиц Мэнсона. Кроме того, он полагал, что Сьюзен окажется склонна к более свободной беседе в новых для нее условиях. Кабаллеро предлагал свой собственный кабинет в качестве подобной “смены обстановки”.

Хоть и необычная, просьба адвоката отнюдь не была беспрецедентной. Аарон изготовил разрешение на перемещение заключенной, которое подписал судья Уильям Кини, и тем же вечером Сьюзен Аткинс в сопровождении двоих помощников шерифа была доставлена в кабинет Кабаллеро, где тот побеседовал с ней в присутствии своего партнера, Пола Карузо. Беседа записывалась.

Цель записи была двоякой, заявил Аарону Кабаллеро. Адвокат хотел, чтобы пленка оказалась под рукой у психиатров на тот случай, если он в итоге сочтет необходимым настаивать на невменяемости клиентки. А если мы решим договориться, то Кабаллеро даст нам ее послушать прежде, чем мы представим дело на рассмотрение большого жюри.


2 декабря 1969 года 


Я  едва успел войти в свой кабинет, когда мне позвонили из ДПЛА. Все пятеро подозреваемых уже задержаны; Линда Касабьян только что добровольно явилась в полицейский участок в Конкорде, Нью-Хэмпшир. По словам ее матери, Линда призналась в том, что побывала в доме Тейт, но заявила, что никого не убивала. Похоже, она не собиралась противиться экстрадиции (передаче властям другого штата).

В Техасе приняли несколько иное решение.


Маккинни находился менее чем в тридцати милях к северу от Далласа и лишь в нескольких милях от Фармерсвилля, где Чарльз Уотсон провел детство и посещал школу. “Тем самым парнем из Фармерсвилля” прежде считался Оди Мерфи[106]. Теперь там появилась другая местная знаменитость.

Новости уже разнеслись по стране, когда Сартучи и Нильсен прибыли в Маккинни. Передовицы техасских газет описывали Уотсона как отличника в средней школе, прекрасного футболиста, баскетболиста и бегуна, до сих пор державшего рекорд штата в беге с препятствиями. Большинство местных жителей были потрясены и встретили новость с недоверием. “Чарльз просто парень, что живет по соседству”, — сказал один из них. “Во всем виноваты наркотики, — заявил дядя Чарльза репортерам. — Он начал принимать их в колледже, и там-то начались неприятности". Директор средней школы Фармерсвилля вроде бы сказал следующее: “Уже почти страшно отправлять детей в колледж”.

Адвокат Уотсона, Билл Бойд, запретил и близко подпускать лос-анджелесских следователей к своему клиенту. Шериф Монтгомери даже не позволил им снять с подозреваемого отпечатки пальцев. Сартучи и Нильсен, впрочем, все-таки повидали Уотсона, совершенно случайно. Пока они разговаривали с шерифом, Уотсон разминулся с ними на лестнице, направляясь в комнату для посещений. Если верить их докладу, он был хорошо одет, гладко выбрит и носил короткие, а не длинные, волосы. Казалось, он в прекрасной форме и выглядит как “образцовый учащийся колледжа".

Будучи в Маккинни, следователи выяснили, что Уотсон отправился в Калифорнию в 1967 году и не возвращался до ноября 1969 года, — немало времени спустя после убийств.

Сартучи и Нильсен вернулись в Лос-Анджелес, убедившись, что надеяться на взаимопонимание с местными властями нам не придется. И дело было не просто в родственных связях: каким-то образом сюда оказалась замешана политика штата!

Речь могла идти лишь о полном  “взаимонепонимании”.


Репортеры были заняты выслеживанием маршрутов кочевок “Семьи” и беседами с теми из ее членов, кто не был арестован. Я попросил Гейл сохранять газеты, зная, что записи этих бесед позднее могут оказаться полезны. Чарльз Мэнсон понемногу отвоевывал себе центральное место, хотя ему до сих пор так и не было предъявлено обвинение в убийствах. Сэнди: “Когда я впервые услышала, как он поет, это было, словно ангел…” Пищалка: “Он раздавал людям волшебство. И сам был, как оборотень из сказки. Всякий раз, когда я видела его, он был словно другой человек. Похоже, у него вовсе нет возраста…”

Кроме того, газеты размещали интервью со знакомыми и родственниками подозреваемых. Джозеф Кренвинкль вспоминал, как в сентябре 1967 года его дочь Патриция бросила квартиру на Манхэттен-бич, работу и автомобиль, чтобы последовать за Мэнсоном, не забрав даже чека с причитающимися ей деньгами. “Я убежден, что этот парень — нечто вроде гипнотизера”.

Кренвинкль не был единственным, кто высказывал ту же точку зрения. Адвокат Кабаллеро разговаривал с репортерами перед залом суда в Санта-Монике, где его клиентка только что объявила себя невиновной в убийстве Хинмана. Сьюзен Аткинс, по выражению Кабаллеро, пребывала под “гипнотическим внушением” Мэнсона и не имеет “ничего общего с убийствами”, хоть и находилась в домах Хинмана и Тейт.

Кабаллеро заявил прессе, что его подзащитная намерена предстать перед большим жюри и рассказать обо всем, что случилось. То было первое полученное нами подтверждение тому, что Сьюзен Аткинс согласна сотрудничать.


В тот же день офицеры ДПЛА беседовали с Барбарой Хойт, чьи родители убедили ее связаться с полицией. Барбара жила с “Семьей” с апреля 1969 года и, несмотря на то что не сопровождала “Семью” постоянно, побывала на ранчо Спана, Майерса и Баркера.

Рассказ миловидной семнадцатилетней девушки был скомкан и бессвязен; следователям пришлось еще неоднократно встречаться с ней. Из этих бесед мы почерпнули немало интересного.

Однажды вечером на ранчо Спана, примерно неделю спустя после рейда 16 августа, она услышала крики, доносившиеся, казалось, со дна ущелья. Они продолжались долго, минут пять-десять, и Барбара была вполне уверена, что слышала голос Коротышки.

На следующий день она слыхала, как Мэнсон говорил Дэнни ДеКарло, что Коротышка покончил с собой, “мы ему только чуть-чуть помогли”. Кроме того, Мэнсон осведомился у ДеКарло, можно ли с помощью извести избавиться от тела.

На ранчо Майерса, в начале сентября 1969 года, Барбара слышала, как Мэнсон жаловался кому-то (она не знала точно кому), что убить Коротышку оказалось по-настоящему трудно, едва тот “оказался во власти Теперь”. По словам Мэнсона, они огрели его по затылку обрезком трубы, затем каждый нанес по удару ножом, и, наконец, Клем отрубил Коротышке голову. После чего тело было разрублено на девять кусков.

Все еще оставаясь на ранчо, Барбара слышала, как Сэди рассказывала Уич об убийствах Абигайль Фольгер и Шарон Тейт. Позднее Уич призналась Барбаре, что ей известно еще о десяти убийствах, совершенных членами “Семьи”.

Немного времени спустя после этого разговора Барбара вместе с еще одной девушкой (Шерри Энн Купер, тик  Шерри из долины Сими) бежали из укрытия, обретенного “Семьей” в Долине Смерти. Мэнсон догнал их в Балларете, но, из-за присутствия посторонних, был вынужден отпустить восвояси, даже дал им двадцать долларов на автобус до Лос-Анджелеса[107].

Сильно напуганная, Барбара все же согласилась помочь нам.

Эта помощь едва не стоила ей жизни.


Приблизительно тогда же еще одна из девушек Мэнсона согласилась помочь полиции. Надо сказать, она была последним человеком, от которого я мог ожидать сотрудничества, — то была Мэри Бруннер, самая первая участница “Семьи” Мэнсона.

После освобождения из тюрьмы в марте 1967 года Чарльз Мэнсон направился в Сан-Франциско. Бывший сокамерник подыскал ему комнату за заливом, в Беркли. Мэнсон не спешил найти работу и, существуя на милостыню, либо прогуливался по Телеграф-авеню, либо посиживал на ступеньках у ворот Калифорнийского университета, играя на гитаре. И однажды появилась эта библиотекарша. Сам Чарли так вспоминал об этом, рассказывая Дэнни ДеКарло о первых месяцах существования Семьи”: “Она просто выгуливала собаку. Наглухо застегнутая блузка. Нос задран к небу, у ног семенит пудель. И тут к ней подходит старина Чарли, только-только из тюряги, и давай вешать ей лапшу”.

Мэри Бруннер, которой тогда было двадцать три года, закончила университет Висконсина в степени бакалавра исторических наук и теперь работала ассистентом библиотекаря в Калифорнийском университете. Она была малосимпатична, и, очевидно, Мэнсон стал одним из первых, кто счел ее стоящей внимания. Вспомнив, возможно, о своей былой жизни за счет Толстушки Фло.

“В общем, дело у них пошло на лад, — подытожил ДеКарло, — и он переехал к Мэри. Потом повстречал эту, вторую свою девицу. “Нет уж, ноги ее здесь не будет!” — говорит ему Мэри. Даже и думать об этом не хотела. А после того, как та поселилась у нее, Чарли привел еще двоих. Мэри говорит: “С одной девицей я еще могу мириться, но с тремя — никогда!” А где три — там и четыре, и пять, и так до восемнадцати. Во Фриско это было, и Мэри была первой”.

Так на свет появилась “Семья”.

К тому времени Мэнсон успел обнаружить Хейт. Если верить рассказу, которым Мэнсон частенько делился со своими последователями, однажды на улице незнакомый мальчик подарил ему цветок. “Я совсем обалдел”, — вспоминал Чарли. Расспросив подростка, он узнал, что в Сан-Франциско есть местечко, где бесплатно можно получить еду, послушать музыку, покурить травку, заняться любовью, — только руки подставляй. Мальчик отвел его в Хейт-Эшбери, рассказывал потом Мэнсон Стиву Александру, репортеру андерграундной газеты “Дитя вторника”: “И мы спали в парке, и мы жили на улицах, и у меня отросли волосы, и я начал играть свою музыку, и людям она нравилась, и они улыбались мне, и подходили ближе, и обнимали меня, — а я просто не знал, как реагировать. Просто крыша ехала. Я только тогда допер, что в мире есть люди, которые живут по-настоящему”.

Они также были молоды, наивны, им хотелось во что-то верить и (пожалуй, это самое главное) кому-то принадлежать. Там было более чем достаточно поклонников для любого гуру-самоучки. И потребовалось совсем немного времени, чтобы Мэнсон понял это. В мире андерграунда, на который он столь неожиданно наткнулся, даже тот факт, что Чарли побывал в тюрьме, придавал ему определенный статус. Выплескивая на своих слушателей длинные монологи давно заученной метафизической жвачки с примерами из жизни сутенеров, тюремными байками и сайентологическими рассуждениями, Мэнсон начал привлекать “учеников” — поначалу сплошь молоденьких девушек, но затем и нескольких ребят тоже.

“Типов вроде этого Чарли здесь бродит полным-полно”, — заметил Роджер Смит, офицер, наблюдавший за Мэнсоном после его условного освобождения, пока тот еще оставался в Сан-Франциско.

Но одна большая разница здесь все же имелась: где-то в процессе — я еще не был уверен как, где  или когда —  Мэнсон обрел над своими сторонниками столь всеохватный контроль, что теперь он мог просить их нарушить последнее, окончательное табу. Теперь он мог сказать им: “Убей”, — и те подчинились бы.

Многие могут посчитать, что здесь все дело только в наркотиках. Но доктор Дэвид Смит, неплохо узнавший “Семью” за время работы в Бесплатной медицинской клинике Хейт-Эшбери, считал, что “секс, а вовсе не наркотики, был общим знаменателем" внутри группы. "Каждая новая девушка, которая появлялась в “Семье” у Чарли, несла с собой определенную мораль среднего класса. И Чарли первым делом следил, чтобы эта скорлупа лопнула, развалилась. Таким образом, он получал возможность захватить в свои руки те рычаги, которые ранее управляли жизнями и поведением этих людей”.

Секс, наркотики… Разумеется, они были частью ответа, и уже вскоре я знал куда больше о том, как Мэнсон пользовался обоими, — но все-таки только частью. Здесь было что-то еще, что-то гораздо более важное.

Сам Мэнсон принижал значение наркотиков; по крайней мере, в отношении себя самого. Во время этого периода он сам впервые принял ЛСД. Позднее обмолвился, что это “просветило мой рассудок”, но тут же прибавил: “Я провел в тюрьме столько времени, что мой рассудок и так уже был вполне просвещен”. Рассудительный он был, этот Чарли.

Мэнсон заявил, что предвидел падение Хейт еще прежде, чем тот расцвел по-настоящему. Он предвидел проблемы с полицией, неудачные наркотические “приходы”, тяжелые “вибрации”, людей, отбирающих друг у друга последнее, погибающих от передозы прямо на улице. В течение знаменитого Лета Любви[108] (с его бесплатными рок-концертами, с раздаваемой Оусли[109] “кислотой” и с сотней новых молодых людей, каждый день прибывавших в город) Мэнсон раздобыл старый школьный автобус, погрузил в него своих последователей и отправился неведомо куда “разыскивать тихое местечко, где можно было бы спастись от человечества".

В итоге Мэри Бруннер бросила работу и присоединилась к странствующему каравану Мэнсона. По дороге у нее родился ребенок, Майкл Мэнсон, причем “Семья” в полном составе принимала роды, а Мэйсон лично перекусил пуповину.

Полиция нашла Бруннер в О-Клэре, штат Висконсин, куда Мэри уехала сразу после освобождения из-под ареста; она согласилась сотрудничать с полицейскими в обмен на гарантии неприкосновенности по делу об убийстве Хинмана. Она представила следствию многочисленные детали, касающиеся этого преступления. Она сказала также, что где-то в конце сентября 1969 года Текс Уотсон рассказал ей об убийстве Коротышки. Его тело они зарыли у железнодорожных рельсов на ранчо Спана, а машину Цыганка бросила в парке Канога у дома на Грэшем-стрит, где “Семья” останавливалась ранее. Руководствуясь этой информацией, полиция начала разыскивать тело и автомобиль.

Ясно, Мэри Бруннер могла бы стать крайне важным свидетелем на процессах по обоим делам, об убийствах и Хинмана, и Коротышки. Во время убийств Тейт и Лабианка она оставалась в заключении, но какое-то время я даже рассчитывал использовать ее как свидетельницу и на этом процессе, ведь она могла бы описать присяжным первые дни и месяцы существования “Семьи”. Но я так и не поборол своей опаски. По словам тех остальных участников “Семьи”, с которыми мне пришлось беседовать, ее преданность Мэнсону оставалась поистине фанатичной. Я просто не мог вообразить себе, как Мэри будет выступать в суде против отца собственного ребенка.


Произошедшие убийства имели огромный резонанс за рубежом; там гибель Шарон Тейт вызвала целую сенсацию, “перевесившую” даже инцидент в Чаппаквиддике[110]. Произведенные нами аресты привлекли к себе никак не меньшее внимание.

Из-за разницы во времени новости о “культе хиппи-убийц” достигли Лондона не ранее полуночи 1 декабря. На следующий день, как и в Соединенных Штатах, сенсационные репортажи забили своими заголовками первые страницы газет, опередив радио — и телевизионные выпуски новостей.

В одиннадцать часов утра горничная отеля “Талгарт” на Талгарт-роуд в Лондоне попыталась открыть дверь номера, снятого американским юношей по имени Джоэль Пью. Та была заперта изнутри. Менеджер отеля ждал до 18 часов, прежде чем отпереть ее с помощью универсального ключа. “Дверь приоткрылась примерно на фут, — рассказал он. — Казалось, ее подпирает какой-то тяжелый предмет”. Встав на колени и пошарив за дверью, “я нащупал нечто, похожее на руку человека”. И спешно вызвал полицию. Констебль участка Хаммерсмит прибыл через несколько минут и распахнул дверь сильным толчком. За нею лежало тело Джоэля Пью. Распростертый на спине, он был обнажен, не считая простыни, прикрывавшей нижнюю половину тела. Глотка Джоэля перерезана, дважды. На лбу — синяк, на обоих запястьях — резаные раны; в номере были обнаружены сразу две опасные бритвы, одна из которых лежала менее чем в двух футах от погибшего. Предсмертной записки так и не нашли, хотя на зеркале обнаружили какие-то “надписи” в зеркальном же отражении, заодно с “рисунками наподобие комиксов”.

По словам менеджера, Пью снял комнату 27 октября; его сопровождала юная леди, съехавшая три недели спустя. “Хиппи, судя по внешности”, Пью вел себя тихо, редко покидал отель и, казалось, не имел друзей.

Поскольку на теле не было обнаружено “ран, нанести которые самостоятельно погибший был бы не в состоянии”, ведшееся коронером расследование сделало вывод, что Пью “наложил на себя руки в момент временного помрачения рассудка”.

Хотя обстоятельства этой смерти, включая и характер самих ранений, равно или даже в большей степени согласовывались с версией убийства, полиция сочла случившееся обычной попыткой суицида. Никто не счел картинки или надписи на зеркале достаточно важными, чтобы сохранить, записать или сфотографировать их (позднее менеджер вспомнит лишь слова “Джек и Джилл”). Время наступления смерти установить также не пытались. Более того, никто не пробовал поискать в номере Пью отпечатки чужих пальцев — несмотря даже на то, что тот располагался на первом этаже, и проникнуть в него с улицы через окно не составило бы труда для любого более-менее ловкого злоумышленника.

В то время еще никто не связывал эту смерть с большой американской сенсацией из выпусков новостей. Если б не короткое упоминание о гибели Пью в частном письме более чем через месяц после того, мы, по всей вероятности, так и пребывали бы в неведении о том, что двадцатидевятилетний “Джоэль Дин Пью”, бывшим член "Семьи" и муж еще одной участницы этой группы по имени Сандра Гуд, пополнил собой быстро растущий список загадочных смертей, связанных с нашим делом.

Когда они с Пищалкой покинули свой номер в мотеле Индепенденса, Сэнди оставила кое-какие бумаги. Среди них — письмо от неизвестного бывшего участника “Семьи”, содержавшее строчку: “Я бы не хотел, чтобы со мной произошло то же, что случилось с Джоэлем”.


3 декабря 1969 года 


Около восьми вечера в тот день Ричард Кабаллеро принес в ДПЛА запись своего разговора со Сьюзен Аткинс. Он попросил не копировать ее; впрочем, мне было разрешено делать заметки. Кроме меня самого, ее прослушали лейтенанты Хелдер с Лепажем, а также еще четверо или пятеро следователей. Мы все хранили почти полное молчание, пока — с непринужденностью ребенка, описывающего день, проведенный в школе, — Сьюзен Аткинс не заговорила о зверских убийствах семи человек.

Голос принадлежал маленькой девочке. Но, кроме нескольких смешков (“И тогда Шарон испытала реальное потрясение [смех], самое реальное в ее жизни…”), голос был холоден, мертв, бесстрастен. Что же это за существо такое?  — думал я.

Вскоре я все узнаю. Кабаллеро согласился, чтобы, прежде чем представить дело большому жюри, я самолично побеседовал со Сьюзен Аткинс.

Запись длилась около двух часов. Нам еще предстоял монументальный труд доказательства вины подсудимых, но, когда лента оборвалась (обращенными к Сьюзен словами Кабаллеро “О’кей, теперь мы принесем тебе чего-нибудь поесть и немного мороженого”), мы наконец-то впервые точно знали, кто же все-таки участвовал в убийствах Тейт и Лабианка.

Хоть Мэнсон и подослал убийц в дом 10050 по Сиэло-драйв, сам он никуда не ездил. Вместо него это сделали Чарльз “Текс” Уотсон, Сьюзен Аткинс, Патриция Кренвинкль и Линда Касабьян. Один мужчина и три девушки, которые безжалостно застрелят и изрежут ножами пятерых ни в чем не повинных людей.

Впрочем, Мэнсон вошел в дом на Вейверли-драйв на следующий день, чтобы связать Розмари и Лено Лабианка. Затем он отправил туда Уотсона, Кренвинкль и Лесли Ван Хоутен, тик  Санкстон, дав им исчерпывающие инструкции: “Убейте обоих”.

Сама Сьюзен Аткинс не была в доме четы Лабианка. Она ждала снаружи, в машине, с Клемом и Линдой. Но она слышала — от Мэнсона, Кренвинкль и Ван Хоутен, — что именно происходило в доме.

Прослушанная нами запись прояснила кое-какие загадки, но многие из них так и не рассеялись. По-прежнему оставались отличия в версиях произошедшего. Так, например, Сьюзен признала, что пять или шесть раз ударила ножом высокого мужчину (Фрайковски), разумеется, “для самозащиты”, но ничего не сказала о том, как она убивала Шарон Тейт. Резко расходясь с признаниями, сделанными Виржинии Грэхем и Ронни Ховард, Сьюзен теперь заявила, что держала Шарон, пока Текс бил ее ножом.

По


убрать рекламу




убрать рекламу



возвращении в свой кабинет я сделал то, чем обычно занимаюсь после каждого разговора с подследственными: я превратил свои записки в список вопросов для дальнейших бесед. Мне было о чем поговорить с Сэди Мэй Глютц.


Линда Касабьян отказалась от формальностей экстрадиции и в тот же день прилетела обратно в Лос-Анджелес. Ее поместили в “Сибил Бранд” в 23:15. При этом присутствовали Аарон и адвокат Линды, Гари Флейшман. Хотя Флейшман разрешил ей попробовать опознать различных членов “Семьи” по принесенным Аароном фотографиям, он все же не позволил моему коллеге допросить Линду. Впрочем, Аарон осведомился, что она испытывает, и Линда ответила: “Облегчение и усталость”. У Аарона создалось впечатление, что сама Линда была бы вовсе не прочь рассказать обо всем, что знает, но Флейшман придерживал эту информацию, надеясь заключить с нами соглашение.


4 декабря 1969 года 

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

КОМУ:  ЭВЕЛЛУ ДЖ. ЯНГЕРУ, окружному прокурору

ОТ КОГО:  ААРОНА Г. СТОВИТЦА,

начальника судебного отдела

ТЕМА:  СЬЮЗЕН АТКИНС


Сегодня в офисе мистера Янгера состоялось служебное совещание, начавшееся в 10:20 и завершившееся в 11 часов утра. На совещании присутствовали: мистер Янгер, Пол Карузо, Ричард Кабаллеро, Аарон Стовитц и Винсент Буглиози.

Обсуждение касалось Сьюзен Аткинс и того, следует ли предоставить ей неприкосновенность в обмен на ее показания на слушании большого жюри и на последующем процессе. Было решено, что неприкосновенность не будет  ей предоставлена.

Мистер Кабаллеро поставил собравшихся в известность о том, что в настоящее время его подзащитная может не согласиться выступить на суде ввиду своей боязни физического присутствия Чарльза Мэнсона и других лиц, принимавших участие в убийствах Шарон Тейт и др.

Состоялась дискуссия, предметом которой послужила ценность показаний Сьюзен Аткинс. В результате достигнуто согласие по следующим пунктам:

1. Информация, переданная суду Сьюзен Аткинс, имеет жизненную важность для совершения правосудия.

2. Ввиду сотрудничества Сьюзен Аткинс в прошлом и при условии ее чистосердечных и правдивых показаний перед большим жюри обвинение не станет просить назначить ей наказание в виде смертной казни по любому из трех эпизодов, известных полиции в настоящее время, подразумевая убийство Хинмана, убийства Шарон Тейт и других, убийство четы Лабианка.

3. Мера, до которой Офис окружного прокурора будет содействовать стороне защиты в попытке добиться наказания в виде пожизненного заключения (за убийство не первой степени), будет зависеть от предела, до которого Сьюзен Аткинс будет продолжать сотрудничать со стороной обвинения.

4. В случае, если Сьюзен Аткинс не даст показаний на процессе или если сторона обвинения не воспользуется ею в качестве свидетеля, обвинение не станет использовать показания, данные ею перед большим жюри, против нее самой.


Кабаллеро добился для своей подзащитной замечательных условий. Если Сьюзен правдиво ответит на вопросы большого жюри, мы не станем требовать для нее высшей меры наказания на процессах убийц Хинмана, Тейт и Лабианка; более того, мы не воспользуемся ее показаниями против нее самой или против других подсудимых, когда дело дойдет до суда. Как позже выразится сам Кабаллеро, “она ничего не дала, а взамен получила все”.

Мне, в свою очередь, показалось, что нас здорово надули. Сьюзен Аткинс расскажет свою историю перед большим жюри. Мы получим решение о направлении дела в суд. И это будет все, что мы получим, — простой бумажный листок. Ибо Кабаллеро был убежден, что Сьюзен ни за что не согласится выступить на суде. Он уже сейчас беспокоился, как бы она не передумала.


Наша позиция потихоньку укреплялась. Днем ранее сержант Сэм Макларти из Департамента полиции Мобила снял отпечатки пальцев Патриции Кренвинкль. Получив копию этих отпечатков из Мобайла, сержант Фрэнк Марц из ДПЛА “опознал” один из отпечатков. Рисунок линий на мизинце левой руки Кренвинкль совпал с отпечатком, снятым офицером Боуэном с левой створки раздвижных дверей изнутри  спальни Шарон Тейт: с той забрызганной кровью двери, что вела наружу, к бассейну.

Теперь у нас появилась вторая вещественная улика, привязавшая еще одного подозреваемого к месту преступления.

Но самих подозреваемых у нас по-прежнему не было. Как и Уотсон, Кренвинкль намеревалась бороться против экстрадиции. Ее продержат взаперти, без наручников, четырнадцать дней — и ни днем больше. Если бумаги об экстрадиции не появятся в Мо-байле до истечения двух недель с момента задержания Патриции, ее отпустят на свободу.


Кабаллеро подвез меня к своему офису в Беверли-Хиллз. К нашему появлению там, примерно в половине шестого вечера, Сьюзен Аткинс уже была доставлена из “Сибил Бранд” на основании еще одного запроса, направленного Аароном. Это Кабаллеро предложил, чтобы Сьюзен поговорила со мной в спокойной обстановке его кабинета вместо официально-строгого специального помещения в “Сибил Бранд”; мы с Аароном и Миллер Ливи согласились с этим его доводом.

Успев открыться Виржинии Грэхем и Ронни Ховард, Сьюзен Аткинс впервые согласилась на разговор об убийствах Тейт — Лабианка с работником правоохранительных органов. Эта первая наша беседа станет и последней.

Двадцать один год, пять футов пять дюймов, 120 фунтов, длинные коричневые волосы, привлекательные черты лица… И при этом — отстраненное, пустое выражение на нем, схожее с тем, что я уже видал на лицах Сэнди и Пищалки, только еще более заметное.

Тогда я впервые встретился со Сьюзен Аткинс, но уже знал о ней кое-что. Родилась в Сан-Габриэле, Калифорния, выросла в Сан-Хосе. Мать Сьюзен умерла от рака, когда ее дочь была еще подростком, и после многочисленных ссор с отцом та бросила школу и перебралась в Сан-Франциско. Проститутка, танцовщица-стриптизерша, любовница гангстера — она перепробовала все еще до встречи с Чарльзом Мэнсоном. Мне определенно было жаль эту девушку. Я изо всех сил старался понять ее — но слишком много сочувствия она во мне не могла вызвать: я уже видел фотографии убитых на Сиэло-драйв, видел состояние их тел.

Когда Кабаллеро представил нас друг другу, я разъяснил Сьюзен ее конституционные права и получил разрешение на беседу.

Два заместителя шерифа — мужчина и женщина — сидели у дверей в кабинет Кабаллеро, внимательно следя за каждым движением Аткинс. Кабаллеро оставался в кабинете на протяжении почти всего интервью и выходил лишь для того, чтобы ответить на несколько телефонных звонков. Я попросил Сьюзен рассказать мне всю историю, с момента ее знакомства с Мэнсоном в Хейт-Эшбери в 1967 году до настоящего времени. Лишь изредка я прерывал ее монолог, чтобы задать вопрос-другой.

“В ночь убийства Шарон Тейт и остальных… не находились ли вы — ты, Текс или кто-то из остальных — под воздействием какого-нибудь наркотика, скажем ЛСД?”

“Нет”.

“А на следующую ночь, когда были убиты Лабианка?”

“Нет. Ни тогда, ни раньше”.

Что-то в Сьюзен меня озадачивало. Она могла очень быстро говорить несколько минут подряд, затем замолчать, слегка склонив голову набок — словно прислушиваясь к голосам, которые никто, кроме нее самой, не мог услышать.

“Знаете, — призналась наконец Сьюзен, — Чарли смотрит на нас прямо сейчас, он слышит все, о чем мы говорим”.

“Чарли сейчас сидит в Индепенденсе, Сэди”.

Она улыбнулась, уверенная в своей правоте: ведь я, посторонний, неверующий, никак не мог оказаться прав.

Глядя на нее, я думал: “Неужели это и есть наш основной свидетель? Неужели я буду строить доводы обвинения на показаниях этой очень, очень странной девушки?”

Она была сумасшедшей. В этом я не сомневался. Возможно, с точки зрения закона она вполне нормальна, но все равно сумасшедшая.

Как и на прослушанной мною записи, Сьюзен призналась в том, что била Фрайковски ножом, но отрицала свою прямую причастность к смерти Шарон Тейт. Я провел сотни допросов и бесед; имея такой опыт, начинаешь нутром чуять, лгут ли тебе. Я чувствовал, что именно Сьюзен  своими руками убила Шарон, но не хотела мне в этом признаться.


В тот же вечер мне пришлось расспросить еще полтора десятка других свидетелей — Винифред Чепмен, первых офицеров полиции, прибывших на Сиэло и Вейверли, Гранадо и людей из отделения дактилоскопии, Ломакса из “Хай-стандард”, коронера Ногучи и заместителя медицинского эксперта Кацуяму, ДеКарло, Мельчера, Якобсона… И с каждым — свои особые трудности. Винифред Чепмен была постоянно чем-то раздражена, недовольна; она не станет свидетельствовать о том, что видела какие-то тела, или кровь, или… Коронер Ногучи был известный болтун; его требовалось аккуратно направлять, чтобы он не “сворачивал в сторону” от конкретного предмета. Рассказ Дэнни ДеКарло не убедил присяжных на процессе против Бьюсолейла; мне нужно было сделать все, чтобы члены большого жюри поверили ему. Все это было необходимо не просто для того, чтобы услышать от совершенно разных свидетелей (многие из которых были специалистами в своей узкой области) именно те факты, которые имели отношение к делу, но и для того, чтобы в итоге из этих разрозненных кусочков получилась цельная картина.

Семь жертв, множество подсудимых: это дело не просто не имело (вероятно) прецедента, но и требовало многих недель подготовки. Из-за поспешности шефа полиции Дэвиса, стремившегося поскорее разнести весть о поимке подозреваемых, вместо недель у нас было лишь несколько дней.

Я смог закончить лишь в два часа ночи, но мне еще предстояло привести в порядок заметки, подготовить четкие и ясные вопросы. Эта работа была завершена в половине четвертого утра, но в шесть я уже был на ногах. Через три часа нам предстояло представить дела об убийствах Тейт и Лабианка перед большим жюри округа Лос-Анджелес.


5 декабря 1969 года 


“Простите. Никаких комментариев”. По закону, все процессуальные действия большого жюри содержатся в тайне, и ни Офис окружного прокурора, ни приглашенные свидетели, ни сами судьи не могут обсуждать факты, представленные на слушании, — но это не удержало журналистов от попыток что-то разузнать. В узкий коридор, куда выходят двери залов заседаний большого жюри, набилось не меньше сотни репортеров; некоторые вскарабкались на столы, и от этого казалось, что они упакованы штабелями до самого потолка.

В Лос-Анджелесе большое жюри состоит из двадцати трех человек, избранных жребием из списков имен, переданных каждым из судей Верховного суда. В тот день присутствовал двадцать один из них, причем согласия двух третей было бы достаточно для получения обвинительного акта. Обычно сами процессуальные действия много времени не занимают. Обвинение представляет лишь столько доказательств своей правоты, сколько необходимо для получения обвинительного акта, и не более. Хотя в данном случае слушание затянется на два дня, "главный свидетель обвинения" расскажет свою историю “за один заход”.

Адвокат Ричард Кабаллеро был первым свидетелем и показал под присягой, что он разъяснил своей подзащитной ее права. Вслед за этим Кабаллеро покинул зал: свидетелям не только не позволяется говорить в присутствии адвокатов, но и каждый свидетель выступает отдельно, не слыша других показаний.

Пристав: “Сьюзен Аткинс”.

Члены большого жюри, семеро мужчин и четырнадцать женщин, смотрели на нее с нескрываемым любопытством.

Аарон сообщил Сьюзен об имеющихся у нее правах, включая и право не оговаривать себя саму, но та отказалась от всех прав. Затем я перешел к опросу; продемонстрировав, что Сьюзен была знакома с Чарльзом Мэнсоном, я попросил ее вспомнить тот день, когда они встретились впервые. Это произошло более двух лет тому назад. Она жила в доме на Лион-стрит в Сан-Франциско, район Хейт-Эшбери, вместе со множеством других молодых людей, большинство из которых вовсю употребляли наркотики.

О.: "…Я  сидела в гостиной, когда вошел мужчина с гитарой, и сразу же его окружили девушки”. Мужчина уселся, стал играть и петь, “и песня, которая больше других привлекла мое внимание, называлась “Тень твоей улыбки”, и певец был будто ангел”.

В.: “Вы говорите о Чарльзе Мэнсоне?”

О.: “Да. И когда он закончил петь, мне захотелось привлечь его внимание, и я спросила, могу ли я сыграть на его гитаре… и он передал мне инструмент, а я подумала: “Я не умею на этом играть”, а он посмотрел на меня и сказал: “Ты сможешь сыграть, если захочешь”.

Ведь он же не слышал, как я говорю: “Я не умею на этом играть”, я только подумала. И когда он сказал мне, что я смогу, я остолбенела, потому что он побывал в моей голове, и я тут же поняла, что этот человек — тот, кого я искала… и я опустилась на колени и поцеловала его ноги”.

Днем или несколькими спустя Мэнсон вернулся в дом Сьюзен и предложил ей прогуляться. “Мы прошли пару кварталов до другого дома, и там он сказал, что хочет заняться со мною любовью.

Ну, я призналась, что тоже не прочь заняться любовью с ним, и он сказал мне снять одежду, и я сделала это, а в той комнате еще было большое зеркало, и он сказал мне подойти к нему и посмотреть на свое отражение.

Я не хотела, но он взял меня за руку и поставил перед зеркалом, но я отвернулась, и он сказал: “Повернись и посмотри на себя. В тебе нет ничего дурного. Ты прекрасна, и всегда была такой".

В.: “Что произошло затем?"

О.: “Он спросил меня, занималась ли я когда-нибудь любовью с собственным отцом. Я поглядела, вроде как хихикнула и говорю: “Нет”. А он спрашивает: “А ты когда-нибудь думала о том, чтобы сделать это?” Я говорю: “Да”. А он говорит: “Хорошо, в таком случае, когда будешь заниматься любовью… вообрази, что я — твой отец”. Я так и сделала, и это было просто замечательное переживание”.

Сьюзен сказала, что до встречи с Мэнсоном ей “чего-то не хватало”. Но затем “я отдала ему себя, а взамен он отдал мне меня. Он подарил мне веру в себя, способность признать в себе женщину".

Неделей (или около того) позже она сама, Мэнсон, Мэри Бруннер, Элла Джо Бэйли, Линетта Фромм и Патриция Кренвинкль, вместе с тремя-четырьмя парнями, имен которых Сьюзен не помнила, покинули Сан-Франциско в старом школьном автобусе, из салона которого они вынесли почти все сиденья, заменив их яркими цветными коврами и подушками. Следующие полтора года они странствовали — к северу до Мендосино, в Орегон, в Вашингтон; на юг до Биг-Сура, Лос-Анджелеса, Мехико, в Неваду, Аризону, Нью-Мексико; наконец, снова в Лос-Анджелес, где останавливались в разных домах в каньоне Топанга, в Малибу, в Венисе и в конце концов — на ранчо Спана. По дороге к ним присоединялись другие — некоторые оставались надолго, большинство лишь на время. Если верить Сьюзен, в пути они изменили свое отношение к жизни и научились любить. Девушки занимались любовью с каждым из парней и друг с другом. Но Чарли

— тот был абсолютной любовью. Хотя он не часто занимался с ней сексом — только шесть раз более чем за два года совместных странствий, — “он отдавал мне всего себя, без остатка”.

В.: “Ты очень любила его, Сьюзен?”

О.: “Я была влюблена в ореол света, и этот свет, о котором я говорю, исходил от Чарли Мэнсона”.

В.: “Существовала ли грань, за которой ты не подчинилась бы ему?”

О.: “Нет”.

Я закладывал фундамент для самой сути обвинений против Мэнсона: Сьюзен и все другие были готовы ради него на все, вплоть до убийства. Ему стоило лишь приказать.

В.: “Что же такое было в Чарли, что заставляло вас, девушек, любить его и делать все, чего бы он ни пожелал?”

О.: “Чарли — единственный мужчина, которого я когда-либо встречала… на этой планете… который был настоящим мужчиной. Он не позволил бы женщине возразить ему. Он не позволил бы женщине уговорить его сделать что-то. Он — мужчина”.

Чарли дал ей имя Сэди Мэй Глютц, чтобы “я полностью освободила сознание и тогда сумела бы забыть все, что было со мною в прошлом. Если требуется изменить личность, самый простой способ добиться этого — сменить имя”.

По словам Сьюзен, сам Чарли имел множество имен, называл себя Дьяволом, Сатаной, Душой…

В.: “Случалось ли, чтобы мистер Мэнсон называл себя Иисусом?"

О.: “Он сам никогда не называл себя Иисусом”.

В.: “Называли ли вы его Иисусом?” После вчерашней беседы я ожидал, что Сьюзен уклонится от прямого ответа. Так она и сделала.

О.: “Лично мне он казался человеком, напоминавшим Иисуса Христа”.

В.: “Считаете ли вы Чарли злым человеком?”

О.: “Если мы говорим о вашем стандарте зла, глядим на Чарли вашими глазами, то, пожалуй, да. Если же посмотреть на него с моей точки зрения, он столь же добр, как и зол, столь же плох, как и хорош. Такого человека нельзя судить”.

Сэди не сказала прямо, что считала Мэнсона Христом, но выводы можно было делать самостоятельно. В то время я сам толком не понимал этого, но уже тогда было крайне важно дать заседателям какое-то объяснение, сколь угодно неполное, абсолютного контроля Мэнсона над собственными последователями. Каким бы невероятным ни казалось услышанное заседателям, входившим в большинстве своем в верхний слой среднего класса и бывшим уже в возрасте, это не пойдет ни в какое сравнение с тем, что им еще предстоит узнать о тех двух кровавых ночах.

Я постепенно подводил к этому, попросив Сьюзен описать ранчо Спана и жизнь “Семьи” на этом ранчо; спросил, как они находили пропитание. Люди дарили им всякие вещи, отвечала Сьюзен. Кроме того, они побирались. И “супермаркеты по всему Лос-Анджелесу каждый день выбрасывают прекрасную пищу, свежие овощи, иногда картонки с яйцами, упаковки с сыром, на которых стоит штамп со сроком годности, но и после срока эти продукты остаются свежими, и мы, девушки, совершали такие “мусорные рейсы”.

ДеКарло рассказал мне об одном таком рейсе, когда, к изумлению служащих супермаркета, девушки подъехали к мусорным бакам на “роллс-ройсе”, принадлежащем Деннису Уилсону.

Они также занимались мелкими кражами — кредитных карточек, других вещей.

В.: “Это Чарли подсказал вам красть?”

О.: “Нет, я сама так решила. Я… мы были запрограммированы на подобные вещи”.

В.: “Программировал сам Чарли?”

О.: “Да, Чарли, но мне сложно это объяснить так, чтобы вы поняли… так, как я сама это понимаю. Слова, которые выходят изо рта Чарли, не идут изнутри него самого; [они] появляются из того, что я назвала бы Бесконечностью”.

И порой, по ночам, они выбирались “тайком-ползком”.

В.: “Объясните заседателям жюри, что вы подразумеваете под этим”.

О.: “Потихоньку красться, чтобы никто не увидел и не услышал… В темной одежде… ”

В.: “То есть забираться по ночам в чужие дома?"

О.: “Да”.

Они выбирали дом наугад, где-либо в Лос-Анджелесе, и проникали внутрь, пока хозяева спали; где на цыпочках, где — ползком, они тихонько обходили все комнаты, порой передвигая какие-то предметы, чтобы после пробуждения люди не нашли бы их на привычных местах — там, где оставили, ложась спать. У каждого был при себе нож. Сьюзен сказала, что занималась этим “потому, что в "Семье" этим занимался каждый", и ей был необходим опыт этих ночных вылазок.

Я был уверен, что члены жюри обязательно сочтут их экспедиции генеральными репетициями убийств.

В.: “У вашей группы есть какое-то название, Сьюзен?”

О.: “Между собой мы называем себя “Семья”. — Как сказала Сьюзен, “эта наша семья не похожа на любую другую”.

Кажется, я расслышал вздох кого-то из заседателей: “Слава тебе господи!"

В.: “Сьюзен, 8 августа 1969 года вы жили на ранчо Спана?” О.: “Да”.

В.: “Сьюзен, отдавал ли Чарли Мэнсон вам лично и любым другим членам “Семьи" какие-либо распоряжения в указанный мною день?”

О.: “Не припомню, чтобы я получала от Чарли какие-то другие распоряжения, кроме одного. Я должна была подыскать себе смену одежды и нож, а потом точно выполнять все, что мне скажет Текс".

В.: “Не указал ли Чарли, какую именно одежду вам следовало взять?"

О.: “Он сказал… надеть что-нибудь темное”.

Сьюзен опознала Уотсона, Кренвинкль и Касабьян по их фотографиям, а затем, глядя на фото старого “форда”, в котором все четверо покинули ранчо, подтвердила, что они поехали именно в этой машине. Чарли помахал им вслед, когда они выезжали с ранчо. Сьюзен не заметила точное время, но было уже темно. На заднем сиденье лежали кусачки для проволоки и веревка. У самой Сьюзен, а также у Кэти и Линды было по ножу; при Тексе был пистолет и, как показалось Сьюзен, еще один нож. Они уже выехали, когда, по словам Сьюзен, Текс сказал им, что они направляются “в дом на холме, принадлежавший Терри Мельчеру, и единственной причиной, по которой мы выбрали именно этот дом, было то, что Текс знал, в общих чертах, тамошнее расположение”.

В.: “Не сообщил ли Текс, зачем вы вчетвером едете в бывший дом Терри Мельчера?”

Ответ Сьюзен прозвучал деловито, без каких-либо эмоций: “Чтобы убить всех, кто там есть, и забрать все их деньги”.

В.: “Итак, кто именно находится в доме, не имело для вас никакой разницы; вы получили инструкции убить всех, кого увидите. Я прав?”

О.: “Да”.

Они заблудились по дороге, но в итоге Текс все-таки нашел нужный поворот и вырулил на вершину холма. Текс вышел, залез на телефонный столб и, пользуясь кусачками, перерезал провода (ДПЛА еще не поставил меня в известность о результатах тестовых надрезов, сделанных парой кусачек, найденных на ранчо Баркера). Когда Текс вернулся к машине, они съехали вниз, к подножию, и затем, прихватив с собою свертки с одеждой, поднялись вновь уже пешком. Они не сунулись на территорию усадьбы через ворота, “потому что подумали, они ведь могут быть под напряжением или сигнализация сработает”. Справа от ворот вниз уходил заросший кустарником пологий склон, и забор здесь был ниже. Сьюзен перекинула через него сверток, а затем перелезла сама, сжимая нож в зубах. Остальные последовали ее примеру.

Они складывали одежду в кустах, когда Сьюзен заметила огни подъезжавшего автомобиля. Он двигался по асфальтовой дорожке по направлению к воротам. “Текс сказал нам, девушкам, пригнуться и молчать как рыбы. А сам пошел на свет, и мы потеряли его из виду… Я слышала, как он сказал: “Стой!” Сьюзен слышала еще один, мужской, голос: “Пожалуйста, не надо этого делать, я ничего не скажу”. “А затем я услыхала выстрел, и еще один выстрел, и еще, и еще”… Четыре выстрела, а потом Текс вернулся и приказал следовать за ним. Когда они дошли до машины, Текс засунул руку в окно и выключил фары; потом они откатили машину подальше от ворот, по той же подъездной дорожке.

Я показал Сьюзен фотографию “рамблера”. “Да, очень похожа”. Затем я показал ей сделанную полицейскими фотографию сидящего за рулем Стивена Парента.

О.: “Эту самую штуку я и видела в машине”.

Члены большого жюри в голос ахнули.

В.: “Когда вы произнесли “штуку”, вы имели в виду человека"?

О.: “Да, человека”.

Жюри заглянуло в самое сердце Сьюзен Аткинс — и увидело там лед.


Они прошли по дорожке к дому, миновав гараж. Используя подготовленную мною схему, Сьюзен отметила, как именно они приблизились к окну столовой. “Текс открыл окно, забрался внутрь, и вскоре я уже увидела его стоящим на крыльце”.

В.: “Все три девушки вошли в дом одновременно?”

О.: “Вошли только две из нас, одна осталась снаружи”.

В.: “Кто же остался?”

О.: “Линда Касабьян”.

Сьюзен и Кэти присоединились к Тексу. На диване лежал мужчина (Сьюзен опознала в нем изображенного на фотографии Войтека Фрайковски). “Он проснулся и вытянул руки, потягиваясь. Мне кажется, он решил, что откуда-то в доме оказались его друзья. Он спросил: “Который час?”… Текс подпрыгнул к нему и ткнул в лицо пистолетом со словами: “А ну, тихо. Не двигайся, или ты — покоиник". Фрайковски сказал что-то вроде: "Кто вы такие и что вы тут делаете?”

В.: “Что на это ответил Текс, если вообще ответил?”

О.: “Текс сказал ему: “Я Дьявол, и у меня здесь свои дьявольские дела…”

После чего Текс приказал Сьюзен посмотреть, нет ли в доме еще кого-нибудь. В первой спальне она увидела женщину, читавшую книгу (по фотографии Сьюзен узнала в ней Абигайль Фольгер). “Она посмотрела на меня и улыбнулась, и я тоже поглядела на нее и улыбнулась ей”. И продолжала обход: В следующей спальне она увидела двоих — мужчину и женщину. Мужчина сидел спиной к заглянувшей в комнату Сьюзен, на краешке постели. Беременная женщина лежала в кровати (Сьюзен опознала Джея Себринга и Шарон Тейт по фотографиям). Оба были поглощены разговором и не заметили ее. Вернувшись в гостиную, Сьюзен доложила Тексу, что в доме находятся еще трое.

Текс передал Сьюзен веревку и приказал связать мужчину на диване. Когда она сделала это, Текс приказал привести остальных. Сьюзен вошла в спальню Абигайль Фольгер, “приставила к ее горлу лезвие ножа и сказала: “Вставай и иди в гостиную. Не задавай вопросов. Просто делай что сказано”. Вооруженная ножом Кэти взяла на себя Фольгер, в то время как сама Сьюзен присматривала за двумя остальными.

Никто не оказал сопротивления. У всех было одинаковое выражение на лице: “Шок”.

Войдя в гостиную, Себринг спросил у Текса: “Что вы здесь делаете?” Текс посоветовал ему заткнуться и приказал всем троим улечься на пол перед камином лицами вниз. “Ты что, не видишь, она беременна? — спросил Себринг. — Позволь ей сесть”.

Когда Себринг отказался “выполнять распоряжения Текса… Текс застрелил его”.

В.: “Вы своими глазами видели, как Текс стрелял в Джея Себринга?"

О.: “Да”.

В.: “Он стрелял из оружия, привезенного с ранчо Спана?”

О.: "Да".

В.: “Что произошло потом?”

О.: “Джей Себринг упал у камина, а Шарон с Абигайль вскрикнули”.

Текс приказал им молчать. Когда он спросил, есть ли у них деньги, Абигайль сказала, что в ее спальне лежит сумочка, в которой есть немного. Сьюзен сходила вместе с ней забрать наличные. Абигайль отдала ей семьдесят два доллара и спросила, не нужны ли ей кредитные карточки. Сьюзен отвечала, что не нужны. По их возвращении в гостиную Текс приказал Сьюзен раздобыть полотенце и заново связать руки Фрайковски; она так и сделала, сказала Сьюзен, но не сумела завязать узел по-настоящему крепко. Затем Текс взял веревку и затянул на шее Абигайль и Шарон.

Он перекинул свободный конец веревки через потолочную балку и потянул за него, “отчего Шарон и Абигайль пришлось подняться на ноги, чтобы не задохнуться…” После чего “я забыла, чей это был вопрос, но это спросила кто-то из жертв: “Что вы хотите сделать с нами?” — и Текс ответил: “Вы все умрете”. И тогда они стали молить нас о пощаде”.

В.: “Что случилось затем?”

О.: “Текс приказал мне подойти к Фрайковски и убить его”.

Когда Сьюзен занесла над ним нож, Фрайковски, сумевший высвободить руки, вскочил и “сбил меня с ног, а я вцепилась в него как могла крепко, и тогда мы оба начали сражаться за собственную жизнь.

Ему как-то удалось схватить меня за волосы, он с силой рванул их, и я крикнула Тексу, чтобы он помог мне, или хоть кто-нибудь, а Фрайковски — он тоже что-то кричал.

Он как-то сумел оказаться у меня за спиной, а у меня в правой руке был нож, и я… я… я не знаю, во что я попадала, но я размахивала ножом и, помню, ткнула во что-то, может, раза четыре или пять подряд, куда-то за спину. Я не видела, во что попадаю”.

В.: “Но вам показалось, что это был человек?”

О.: “Я прежде никогда не била ножом человека, просто нож втыкался во что-то — и все”.

В.: “Это “что-то” могло быть Фрайковски?”

О.: “Может, это был Фрайковски, или кресло, или еще что-то, — я не знаю, во что попадала”.

Сьюзен внесла в свой прежний рассказ заметные изменения. Во время моей беседы с ней и на сделанной адвокатом записи она признавала, что ударила Фрайковски “четыре-пять раз в ногу”. Кроме того, если она не лгала Виржинии, то ей было прекрасно знакомо чувство, возникающее, когда ударяешь человека (то бишь Гари Хинмана) ножом.

Фрайковски бежал к парадной двери, “вопя во всю глотку, чтобы кто-нибудь помог ему”. Текс догнал его и несколько раз ударил по голове “по-моему, рукоятью револьвера”. Позже Текс сказал Сьюзен, что разбил револьвер о голову Фрайковски, и теперь им уже невозможно пользоваться[111]. Очевидно, Текс держал наготове и нож, поскольку он начал бить им Фрайковски “изо всех сил, потому что тот продолжал сопротивляться”. В то же самое время “Абигайль Фольгер высвободилась из веревочной петли и боролась с Кэти, Патрицией Кренвинкль…”

Старшина жюри: “Одному из заседателей необходимо выйти на несколько минут”.

Был объявлен короткий перерыв. На скамье заседателей я видел не одно бледное лицо.


Сьюзен возобновила рассказ там, где он оборвался. По ее словам, она слышала чьи-то стоны. Текс подбежал к Себрингу, “наклонился над ним и с яростью принялся тыкать ножом ему в спину…

Я помню, как Шарон Тейт сражалась с веревкой”. Текс приказал Сьюзен утихомирить ее. Сьюзен рукой обхватила Шарон за шею и силой принудила ее опуститься на диван. Та умоляла о пощаде. “Я посмотрела на нее и говорю: “Мне не жаль тебя, женщина”. И я знала, что, произнося это, имела в виду себя саму, а вовсе не ее…”

В.: “Говорила ли Шарон о ребенке?”

О.: “Она сказала: “Отпусти меня, пожалуйста. Я только хочу родить ребенка”.

Там был такой переполох… Текс подскочил, чтобы помочь Кэти… Я видела, как Текс ударил ножом Абигайль Фольгер, и как раз перед ударом — наверное, за миг до того, как он ее ударил, — она посмотрела на него, опустила руки, обвела нас всех взглядом и сказала: “Сдаюсь. Делайте что хотите”.

Я спросил у Сьюзен, сколько раз Текс ударил ножом Абигайль. “Только однажды, — ответила Сьюзен. — Она прижала руки к груди и упала на пол”.

Затем Текс выбежал наружу. Сьюзен отпустила шею Шарон, но продолжала сторожить ее. Вернувшись, Текс бросил Сьюзен: “Убей ее”. Но, как рассказывала теперь Сьюзен, “я не м


убрать рекламу




убрать рекламу



огла”. Вместо этого, “чтобы Текс видел, что я не могу ее убить, я схватила ее за руку и держала за плечи, и тогда Текс ударил ее ножом в область сердца, в грудь”. Шарон упала с дивана на пол (Сьюзен сказала, что Текс лишь однажды ударил Шарон Тейт, между тем заключение патологоанатомов насчитывает шестнадцать ножевых ран. По словам Ронни Ховард, Сьюзен сказала ей: “Я просто втыкала в нее нож, пока та не перестала кричать”).

Сьюзен Аткинс показала, что следующая сцена, сохранившаяся в ее памяти, развернулась на газоне перед домом; она, Текс и Кэти были уже снаружи, и “я увидела Абигайль Фольгер, она согнулась пополам и повалилась на траву… Я не видела, как она вышла из дома… Текс подошел к ней и ударил ножом раза три или четыре — я не помню, сколько раз…” (У Абигайль Фольгер было двадцать восемь колотых ножевых ран.) “Пока Текс занимался этим, мы с Кэти искали Линду, которой нигде не было видно… и затем Текс подошел к Фрайковски и пнул его в голову”. Фрайковски лежал на газоне, чуть дальше от двери. Когда Текс пнул его, “тело не шевельнулось, и мне кажется, в то время он был уже мертв” (неудивительно: в Войтека Фрайковски дважды стреляли, тринадцать раз ударили тупым предметом по голове и нанесли ему пятьдесят одну колотую рану).

Затем “Текс приказал мне вернуться в дом и написать что-нибудь на двери кровью жертв… Он сказал: “Напиши что-нибудь такое, что потрясет мир”… Я и ранее участвовала кое в чем подобном [Хинман], видела там надпись “политическая свинка” на стене, и эта фраза запала мне в память…” Вновь войдя в дом, Сьюзен подняла то же самое полотенце, которым связывала руки Фрайковски, подошла к телу Шарон Тейт. И услыхала звуки.

В.: “Что это были за звуки?”

О.: “Такие… булькающие, когда кровь выливается из сердца в тело”.

В.: “Что вы сделали тогда?”

О.: “Я подобрала полотенце, повернула голову и коснулась ее груди, и увидела тогда, что она была беременна, и поняла, что внутри этого тела есть живое существо, и я хотела, но мне не хватило духу сделать это, достать его… И я намочила полотенце в крови Шарон Тейт, подошла к двери и этим полотенцем написала на ней слово "PIG".

Затем Сьюзен бросила полотенце в гостиную; она не видела, куда оно упало (полотенце оказалось на лице Себринга, породив слух о “колпаках”, еще долго обсуждавшихся прессой).

Вслед за этим Сэди, Текс и Кэти подобрали свертки с одеждой, спрятанные в кустах. Они вышли через ворота (Текс нажал кнопку) и поспешили вниз с холма. “Когда мы подошли к машине, Линда Касабьян включила зажигание, и Текс, подбежав к ней, рявкнул: “Чем это ты занимаешься? Лезь на пассажирское сиденье. Ничего не делай, покуда я тебе не прикажу”. Затем мы уехали”.

Они переоделись в машине — все, кроме Линды, которая не входила в дом и поэтому не запачкалась в крови. Когда они уже отъезжали, Сьюзен обнаружила пропажу своего ножа, но Текс решил не возвращаться.

Их путь лежал вдоль “Каньона Бенедикта, Малхолланд-драйв, я не знаю [что это была за улица]… пока не подъехали к огороженному участку, где с одной стороны — гора, а с другой — обрыв”. Они свернули на обочину и остановились, и “Линда сбросила всю грязную одежду с обрыва…” Оружие — ножи и револьвер — разбросали “в трех или четырех других местах, я точно не помню, в скольких”.

После чего Сьюзен описала ту часть поездки, о которой полицейским рассказывали Виржиния Грэхем и Ронни Ховард, — как они свернули на какую-то боковую улочку и воспользовались чьим-то садовым шлангом, чтобы смыть кровь. Из дома выскочили мужчина и женщина, угрожавшие вызвать полицию. “А Текс поглядел на них и говорит: “Ну, я извиняюсь. Я не думал, что дома кто-то есть. Мы просто гуляем тут и захотели попить водички. Мы не хотели разбудить вас или помешать”. Мужчина оглядел улицу и спросил: “Это ваша машина?” А Текс ему в ответ: “Нет. Я же сказал, что мы тут гуляем”. Мужчина возразил: “Я знаю, что это ваша машина. Забирайтесь-ка в нее и проваливайте отсюда”.

Они сели в машину, и мужчина, очевидно все-таки решивший задержать их, потянулся к ключам. Текс быстро включил зажигание, и они уехали.

Остановившись у станции техобслуживания на бульваре Сансет, они по очереди посетили уборную, проверяя, не осталось ли где "каких-то кровавых пятен", а затем поехали прямо на ранчо Спана и прибыли туда, как показалось Сьюзен, около двух часов ночи.

Когда машина подъехала к тротуару декораций старого ковбойского городка, Чарльз Мэнсон уже ждал их там. Он подошел к машине, сунул голову внутрь и спросил: “Что это вы заявились домой так рано?”


По версии Сьюзен, Текс пересказал Мэнсону “в общем, все, что мы только что сделали. Что все получилось идеально. Было много… ну, все случилось очень быстро… много паники, и он описал ее: “Ну, парень, настоящий Helter Skelter!” 

Еще на станции техобслуживания Сьюзен заметила следы крови на дверных ручках и на рулевом колесе. Сходив теперь на кухню ранчо, она принесла губку с тряпкой и стерла ими кровь.

В.: “Как реагировал Чарльз Мэнсон, когда вы вернулись на ранчо Спана?”

О.: “Чарльз Мэнсон меняется каждую секунду. Он может стать кем только захочет. В любой момент он может надеть любую маску”.

Патриция “вела себя очень тихо”. Текс “нервничал, словно только что перенес душевную травму”.

В.: “Что чувствовали вы, Сьюзен, после случившегося?”

О.: “Я почти потеряла сознание. Я чувствовала себя так, словно совершила самоубийство, чувствовала себя мертвой. Я и сейчас как мертвая”.

Почистив автомобиль, Сьюзен и остальные отправились спать. Ей кажется, она занималась с кем-то любовью, может, с Клемом, но это могло ей присниться.

В заседании жюри был объявлен полуденный перерыв.

На протяжении всех своих показаний Сьюзен называла жертвы по именам. После перерыва я довел до сведения жюри, что в то время Аткинс еще не знала имен и никогда прежде не встречалась ни с кем из этих людей. “…Когда я увидела их впервые, моей первой мыслью было: “Ого, должно быть, все они — прекрасные люди”.

Сьюзен впервые услышала имена погибших на следующий после убийств день, когда смотрела новости по телевизору, в трейлере у дома Джорджа Спана. Там были также Текс, Кэти и Клем; может быть, Линда тоже, но Сьюзен не была в этом уверена.

В.: “Пока вы слушали рассказ репортера, кто-нибудь из вас что-то говорил?”

Кто-то — Сьюзен показалось, что слова вышли из ее собственных уст, но она не была уверена, — сказал либо “Душа оттянулся по полной!”, либо “Душа постарался на славу”. Она вспомнила еще чьи-то слова: случившееся послужило нужной цели. Какой цели? — спросил я.

О.: “Вселить страх в истеблишмент”.

Я спросил у Сьюзен: знали ли какие-либо еще члены “Семьи” о том, что именно эти четверо совершили убийства Тейт и остальных?

О.: “Семья” была настолько едина, что ни о чем не говорили вслух. Мы все просто знали, что должен сделать или что уже сделал каждый”.

Теперь мы перешли ко второй ночи, с 9 на 10 августа.

В тот вечер Мэнсон вновь приказал Сьюзен взять лишний комплект одежды. “Я посмотрела на него и сразу же поняла, что ему нужно; я вроде как вздохнула, пошла и сделала все, что он велел”.

В.: “Он не говорил, что вам придется поехать куда-то и кое-что сделать?”

О.: “Он сказал, мы поедем и сделаем то же, что и прошлой ночью… только на сей раз сразу в двух разных домах… ”

Та же машина, те же исполнители (Сьюзен, Кэти, Линда и Текс) плюс еще трое: Чарли, Клем и Лесли. Сьюзен не заметила никаких ножей, только пистолет, который был при Чарли.

Они остановились перед домом, “где-то в Пасадене, по-моему”; Чарли вышел из машины, а остальные объехали квартал и, вернувшись на прежнее место, подобрали его. “Он сказал, что сквозь окно видел фотографии детей на стене, и не захотел заняться этим домом”. В будущем, как пояснил Мэнсон, детей, наверное, тоже придется убивать.

Они остановились перед еще одним домом, но увидели поблизости людей и поэтому оставались в машине, а еще несколько минут спустя отъехали. Где-то во время этой поездки Сьюзен, по ее словам, задремала. Когда она проснулась, они были в знакомом районе, рядом с домом, где примерно год тому назад они вместе с Чарли побывали на большой вечеринке с приемом ЛСД. Дом тогда занимал некто “Гарольд”. Сьюзен не смогла вспомнить фамилию.

Чарли вышел, но прошел по дорожке не к этому самому дому, а к соседнему. Сьюзен вновь задремала — и проснулась, когда Чарли уже вернулся. “Он сказал: “Текс, Кэти, Лесли — быстро в дом. Я связал хозяев. Они очень спокойно себя ведут”.

Он еще сказал что-то в том смысле, что прошлой ночью Текс дал людям понять, что они будут убиты, и это вызвало ненужную панику; поэтому, сказал Чарли, он успокоил хозяев улыбками и очень вежливо объяснил, что с ними не сделают ничего плохого… И тогда Текс, Лесли и Кэти выбрались из машины”.

Сьюзен опознала Текса, Лесли и Кэти на предъявленных ей фотографиях. Равно как и дом четы Лабианка, длинную подъездную дорожку и дом по соседству.

Я спросил у Сьюзен, чем еще напутствовал Чарли троицу? Она ответила: как ей “кажется” (но “может, это просто мое воображение”), “Чарли приказал им войти в дом и убить этих людей”. Она точно запомнила, однако, что он попросил “изобразить мрачную, жуткую картину, какую еще никому не приходилось видеть”. Он также сказал им, что после того, как они с этим покончат, домой на ранчо придется возвращаться автостопом.

Когда Чарли вернулся к машине, у него был с собой женский кошелек. Затем они просто “ездили кругами по району, где живут цветные”.

В.: “Что произошло затем?”

Сьюзен сказала, что затем они остановились заправить машину. Тогда “Чарли дал Линде Касабьян кошелек той женщины и попросил оставить в уборной; он надеялся, что кто-нибудь найдет его там вместе с кредитками, и, когда этот человек попробует купить что-нибудь, его арестуют и обвинят в убийствах… ”

Интересно, куда подевался кошелек? Ни одной из кредитных карточек Розмари Лабианка пока никто так и не воспользовался.

Когда они выехали с заправочной станции, сказала Сьюзен, она снова заснула: “Словно накачалась чем-нибудь”, хотя “в это время я не была на наркотиках”. Проснулась уже на ранчо.

(В то время мы не подозревали, что Сьюзен Аткинс сделала значительные купюры в показаниях перед большим жюри — включая еще три попытки совершить убийства той ночью. Если бы мы знали о них, то, вероятно, затребовали бы обвинительный акт и против Клема. Так или иначе, мы имели против него лишь показания Сьюзен: да, он был в той машине. И у нас еще брезжила слабая надежда на то, что брат Клема, с которым мы успели встретиться в Дорожно-патрульной академии, сумеет склонить его к сотрудничеству с нами.)

Сьюзен не входила в дом Лабианка. Впрочем, на следующее утро Кэти подробно рассказала подруге обо всем, что произошло внутри.

О.: “Она сказала, что, войдя, они сразу отвели женщину в спальню, положили на кровать, а Текса оставили в гостиной с мужчиной… Потом женщина услыхала, как убивают ее мужа, и начала кричать: “Что вы делаете с моим мужем?” А Кэти сказала, что тогда она начала втыкать в женщину свой нож… ”

В.: “Она не говорила, чем занималась Лесли, пока…”

О.: “Лесли помогала Кэти удерживать женщину, потому что та сопротивлялась до самой смерти…” Позже Кэти передаст Сьюзен последние слова, сказанные Розмари Лабианка, и заметит, что слова “Что вы делаете с моим мужем?” были последним, что заботило эту женщину на пороге вечности.

А потом, рассказывала Кэти, они написали "Смерть всем свиньям” на дверце холодильника или на входной двери и, по-моему, еще где-то — “Helter Skelter” и “Восстань”.

Потом Кэти вошла в гостиную из кухни, неся в руке большую вилку, “поглядела на живот лежащего мужчины, ткнула в него вилкой и смотрела, как ручка болтается из стороны в сторону. Она сказала, что была заворожена этой картиной".

Сьюзен еще заявила, что это “Кэти, кажется” вырезала слово “война” на животе мужчины.

Затем все трое приняли душ и, поскольку были голодны, направились в кухню и приготовили себе что-то поесть.


Если верить Сьюзен, Кэти также рассказала, что, кажется, у только что убитой ими пары были дети, и они, наверное, найдут тела, когда придут в субботу, то есть в тот же день, пообедать с родителями.

Выйдя из дома, “они засунули всю старую одежду в мусорный бак в нескольких кварталах, может с милю, от того дома”. Потом автостопом добрались до ранчо Спана и появились там к рассвету.

У меня оставалось всего несколько вопросов к Сьюзен Аткинс.

В.: “Сьюзен, Чарли часто пользовался словом “свинья” или "свиньи"?"

О.: “Да”.

В.: “А как насчет Helter Skelter?” 

О.: “Да”.

В.: “Надо полагать, он очень, очень часто использовал в речи эти слова — “свиньи” и Helter Skelter?” 

О.: “Ну, Чарли много о чем говорил… Helter Skelter  упоминался в нескольких написанных им песнях, и он часто рассуждал о Helter Skelter.  Мы все говорили о Helter Skelter”. 

В.: “Когда вы говорите “мы”, вы подразумеваете “Семью”?”

О.: “Да”.

В.: “Что означает слово “свинья” или “свиньи” для вас и для остальных членов “Семьи”?”

О.: “Слово “свинья” означало истеблишмент. Но вы должны понять, что для нас никакие слова не имели значения и что Helter Skelter  мне тоже объяснили”.

В.: “Кто объяснил?”

О.: “Чарли. Мне даже не хотелось бы утверждать, что именно он… скорее, эти слова исходили из его рта… в общем, Helter Skelter  станет последней войной на этой планете. Это будет такая война… словно все прошедшие когда-либо войны составлены друг на дружку, что-то такое, чего человек не в состоянии себе представить. Невозможно вообразить, как это будет, если каждый из живущих вынесет себе приговор и затем перенесет его на каждого человека, по всей земле”.

После еще нескольких вопросов я объявил, что Сьюзен Аткинс прекращает давать показания. Видя, с каким спокойствием девушка отходит от свидетельского места, члены жюри провожали ее недоверчивыми взглядами: Сьюзен ни разу не выказала даже намека на испытываемую вину, печаль или раскаяние.


В тот день выступили еще лишь четверо свидетелей. После того как Сьюзен Аткинс покинула зал заседаний, перед большим жюри появился Уилфред Парент, опознавший своего сына на фотографии выпускного класса школы. Опознав по фотографиям других убитых на Сиэло-драйв, Винифред Чепмен под присягой показала, что лично вымыла парадную дверь дома незадолго до полудня в пятницу, 8 августа. Это было важно, поскольку означало: чтобы оставить на двери отпечаток пальца, Чарльзу “Тексу” Уотсону необходимо было оказаться на территории усадьбы уже после того, как ее покинула (около четырех часов вечера) миссис Чепмен.

Аарон опросил Терри Мельчера. Тот описал свою первую встречу с Мэнсоном; рассказал, что Мэнсон был в машине той ночью, когда Деннис Уилсон подвозил Терри к дому 10050 по Сиэло-драйв. Мельчер описал также, очень кратко, оба своих визита на ранчо Спана: первый с целью прослушивания Мэнсона; второй — для того, чтобы познакомить с ним Майкла Дизи, имевшего передвижную студию звукозаписи и, как думал Мельчер, способного проявить больший интерес к записи песен Мэнсона, чем он сам[112].

По мнению многочисленных членов “Семьи”, Мельчер неоднократно давал Мэнсону обещания — но так ни одно и не выполнил. Мельчер отрицал это; в первый свой визит на ранчо Спа-на он отдал Мэнсону пятьдесят долларов — все деньги, какие были при себе, потому что “мне было жаль всех этих людей”. Деньги, однако, предназначались для покупки пищи, а не были выплачены в виде аванса по контракту на запись музыки; никаких обещаний Терри также не давал. Что же касается песенных талантов Мэнсона, он “не был настолько заинтересован, чтобы потратить время, необходимое" для подготовки и проведения записи.

Я хотел бы расспросить Мельчера подробнее (мне казалось, он о чем-то умалчивает) — но, как и большинство других свидетелей, он предстал перед большим жюри, чтобы исполнить свою небольшую роль, и с дальнейшими расспросами пришлось подождать.

Коронер Лос-Анджелеса Томас Ногучи дал показания касательно выводов, сделанных им после вскрытия пяти тел погибших в доме 10050 по Сиэло-драйв. По завершении его показаний заседание было прервано до понедельника.

То, что все происходящее на заседании должно было держаться в секрете, подготовило почву для многочисленных спекуляций, которые в ряде случаев представали перед общественностью не в качестве таковых, а выдавались за реальные факты. Так, заголовок первой полосы лос-анджелесско1 "Геральд экзаминер" в тот вечер гласил:

УБИЙЦЫ ШАРОН ТЕЙТ ОЗВЕРЕЛИ ОТ ЛСД. -

УСЛЫШАЛИ СЕГОДНЯ ЧЛЕНЫ БОЛЬШОГО ЖЮРИ

Это не было правдой; Сьюзен Аткинс говорила как раз обратное: никто из убийц не принимал наркотиков той ночью. Но миф уже был рожден и широко разошелся — возможно, оттого, что предлагал простейшее объяснение случившемуся.

Хотя, как мне предстояло вскоре выяснить, Мэнсон пользовался наркотиками в качестве одного из методов обретения контроля над своими последователями, в обе ночи кровавой резни наркотики даже не обсуждались — по весьма простой причине: Чарльз Мэнсон хотел, чтобы киллеры не теряли связи с реальностью и не повредили доверенный им транспорт.

Реальность — как и все, о чем она столь выразительно говорила, — оказалась куда страшнее, чем самые красочные мифы.


6–8 декабря 1969 года 


В субботу Джо Гранадо ездил в штрафной гараж в парке Канога, чтобы обследовать принадлежащий Джону Шварцу “форд” 1959 года выпуска, который стоял там с момента конфискации в ходе рейда на ранчо Спана, проведенного 16 августа. По словам Сьюзен Аткинс, именно этим автомобилем пользовались убийцы в обе ночи.

Гранадо получил положительную реакцию на бензидин в правом верхнем углу отделения для перчаток — это говорило о присутствии там крови, но ее оказалось недостаточно, чтобы определить, принадлежала ли эта кровь человеку или животному.

Когда я наконец получил от Джо письменный отчет, то не нашел там ни единого слова о крови. На мой недоуменный вопрос Джо ответил, что количество было столь незначительно, что он решил вовсе не упоминать о пятнышке. Я заставил Джо приготовить новый отчет, с упоминанием о найденных в машине следах крови. До сих пор собранные нами улики были по большей части косвенными, и в подобном случае даже ничтожные крупицы фактов идут в ход.


“Винс, я только что разговаривал с Гари Флейшманом, — сказал мне Аарон. — Он хочет, чтобы мы заключили договор с его подзащитной, Линдой Касабьян. Полная неприкосновенность в обмен на показания. Я сказал, мы подыграем, если Линда признает себя виновной в намеренном убийстве, но не сможем предоставить ей..

“Боже ты мой, Аарон, — прервал я его рассказ, — мне и без того тошно! Мы и так уже наобещали Сьюзен Аткинс больше, чем хотели! Посмотри на это иначе: Кренвинкль в Алабаме, Уотсон — в Техасе; насколько нам известно, мы можем не добиться экстрадиции прежде, чем начнется суд над остальными; а Ван Хоутен, к тому же, не ездила на Сиэло-драйв. Если мы “договоримся” с Аткинс и Касабьян, кого же мы станем обвинять в пяти убийствах? Одного Чарли? Обыватели не станут с этим мириться. Они шокированы и разозлены смертями. Поезди-ка по Бель-Эйру, посмотри сам: страх еще висит в воздухе, его сразу чувствуешь”.

По словам Флейшмана, Линда сама хотела дать показания. Он убеждал ее сопротивляться экстрадиции; она же наплевала на советы и вернулась в Калифорнию, потому что хотела поведать присяжным свою историю.

“Ладно, тогда о чем она расскажет? По словам Сьюзен, Линда даже не входила в дома Тейт и Лабианка. Насколько мы знаем, она не видела своими глазами ни одного из убийств — за возможным исключением убийства Стивена Парента. Более того, пока у нас есть Сьюзен, показания Линды даже не нужны, ведь обе проходят как подельницы. Ты и сам прекрасно знаешь — закон в этом отношении ясно гласит: показания подсудимого не могут быть использованы для подтверждения показаний другого подсудимого по тому же делу. А нам больше всего на свете нужно как раз подтверждение ”.

То была серьезная проблема, даже посерьезнее прочих. В некотором смысле даже не играло роли, кто станет нашим свидетелем; без подтверждения устных показаний уликами наша сторона проиграет дело — в глазах закона. Нам не просто требовалось найти подтверждение обвинения против каждого  из подсудимых, эти улики должны были предстать в суде как полностью независимые от показаний нашего свидетеля.

Аарон мельком видел Линду, когда ту регистрировали в “Сибил Бранд”. Я же никогда с нею не встречался. Насколько я мог судить, она, вероятно, была столь же безумна, как и Сэди Мэй Глютц.

“Короче, если Сьюзен вдруг переметнется на сторону Чарли, — сказал я Аарону, — и на суде мы останемся без основного свидетеля обвинения… а это вполне возможно… тогда мы сможем поговорить о договоре с Линдой. Честно говоря, Линда станет тогда нашей последней надеждой”.


Когда большое жюри вновь собралось в понедельник, мы быстро покончили с выступлениями остальных свидетелей. Сержант Майкл Макганн описал увиденное им на территории усадьбы 10050 по Сиэло-драйв утром 9 августа 1969 года. Сержант Фрэнк Эскаланте показал, что снял отпечатки пальцев Чарльза Уотсона 23 апреля 1969 года, когда тот был арестован за употребление наркотиков; Джерром Боен из ОНЭ описал, как им был снят отпечаток пальца с парадной двери дома Тейт; Гарольд Долан из того же ОНЭ показал, что им было проведено сличение этого оттиска с экземпляром отпечатков Уотсона, и что при этом он нашел восемнадцать совпавших точек (для идентификации ДПЛА требует лишь десять). Сержант Уильям Ли дал показания относительно деталей рукояти револьвера и пуль 22-го калибра. Эдвард Ломакс из “Хай-стандард” сравнил эти фрагменты с рукоятью выпускавшегося его фирмой револьвера 22-го калибра “лонгхорн” и привел статистические данные: ввиду небольшого количества выпущенных револьверов, данная модель может считаться “практически уникальной”. Грегг Джекобсон рассказал о том, как он представил Мэнсона Мельчеру. Гранадо дал показания относительно веревки, крови на деталях револьверной рукояти и найденного складного карманного ножа.

Большей частью все эти показания носили технический характер, и появление Дэниэла ДеКарло предложило заседателям долгожданную передышку, равно как и внесло в процесс слушаний своеобразный местный колорит.

Аарон спросил у Дэнни: “Имелись ли у вас особые причины для того, чтобы оставаться на ранчо?”

О.: “Там было полно красивых девиц”.

И как же протекало его общение с конкретными девицами — например, с Кэти?

О.: “Мы разговаривали и все такое, но я никогда ничего не делал. Знаете, я ведь не насиловал ее, ничего подобного”.

В.: “Клуб мотоциклистов, в котором вы состоите, из тех, чьи участники врываются в город на мотоциклах и распугивают всех?”

О.: “Да нет же, такое только в кино бывает”.

Внешний вид ДеКарло, впрочем, не просто должен был принести нотку комизма в ход достаточно напряженного заседания. Дэнни показал, что Мэнсон, Уотсон и другие, включая его самого, практиковались на ранчо в стрельбе по мишеням из револьвера “бантлайн” 22-го калибра. Он сказал, что видел это оружие в последний раз “ну, может, за неделю-полторы” до 16 августа — и никогда после того. Заседателям был представлен рисунок револьвера, выполненный ДеКарло для ДПЛА прежде, чем он узнал, что это — разыскиваемое ими орудие убийства. ДеКарло вспомнил также, как в июне 1969 года они с Чарли покупали трехжильную нейлоновую веревку (которую, поработав в береговой охране, он называл “концом”) в магазине “Джек Фрост” в Санта-Монике; увидев веревку, найденную на Сиэло-драйв, он счел ее "такой же".

После Сьюзен Аткинс наш “хулиган-мотоциклист” выглядел прямо-таки примерным гражданином.


Заместитель медицинского эксперта Дэвид Кацуяма, проведший вскрытие тел супругов Лабианка, занял свидетельское место вслед за ДеКарло. С этим свидетелем у меня и раньше возникало много проблем. Заседание большого жюри не стало исключением: Аарон собирался показать Кацуяме фотографию рук Лено Лабианка, связанных кожаным ремешком. Затем перед заседателями вновь должен был появиться ДеКарло, который рассказал бы им, что Чарли носил подобные ремешки повязанными вокруг шеи. Сержант Патчетт должен был выйти следом за ним, чтобы указать на ремешки, обнаруженные им в тюрьме Индепенденса среди вещей, принадлежащих Мэнсону. Он также был готов подтвердить, что эти ремешки “идентичны”.

Аарон показал Кацуяме фотографию и спросил, какой, по его мнению, материал был использован для того, чтобы связать руки Лено Лабианка? “Электрический шнур”, — отвечал тот не задумываясь. Я еле сдержал стон: электрический шнур был найден затянутым на шее четы Лабианка, а не на руках Лено. Не посмотрит ли свидетель на фотографию более пристально? Кацуяме вторично показалось, что это — электрический шнур. В конце концов мне пришлось предъявить ему его собственное заключение о вскрытии, где его собственным почерком было выведено: “Руки связаны вместе довольно узким ремешком из кожи”.

Рокси Лукарелли, офицер ДПЛА и близкий друг Лено, идентифицировал обоих Лабианка по фотографиям, поскольку и Сьюзен, и Фрэнк Стратерсы все еще были слишком потрясены случившимся, чтобы давать показания. Сержант Дэнни Галиндо рассказал об увиденном им в ночь с 10 на 11 августа 1969 года в доме 3301 по Вейверли-драйв и показал, что при тщательном осмотре дома полицейским обнаружить кошелек Розмари Лабианка не удалось.

Из пяти девушек, перевезенных в Лос-Анджелес из Индепенденса, лишь Кэтрин Шер (тик  Цыганка) отказалась давать показания, а Лесли Ван Хоутен мы не вызывали, поскольку не подозревали о том, что она была в числе убийц четы Лабианка. Три оставшиеся — Дайанна Лейк, тик  Змея; Нэнси Питман, тик  Бренда; Рут Энн Мурхаус, тик  Уич — как одна, отрицали, что им было известно о каких-либо убийствах.

Я это предвидел. Впрочем, у меня имелась еще одна причина для того, чтобы вызвать их в качестве свидетелей на слушание дела большим жюри. Если они появятся на суде в качестве свидетелей защиты, любые расхождения между их дальнейшими показаниями и тем, что они расскажут сегодня большому жюри, дадут мне возможность указать на “неискренность предыдущих показаний” и поставить под сомнение последующие.

В 16:17 большое жюри округа Лос-Анджелес удалилось на совещание. Ровно двадцать минут спустя эти люди вернулись со следующими обвинительными актами: Лесли Ван Хоутен — два убийства и сообщничество в убийстве; Чарльз Мэнсон, Чарльз Уотсон, Патриция Кренвинкль, Сьюзен Аткинс и Линда Касабьян — семь убийств и сообщничество в убийстве.

Мы получили обвинительные акты. Вот только кроме них у нас почти ничего не было.


9—12 декабря 1969 года 


Ни Аарон, ни я сам не регистрировали входящие звонки, но, как мне кажется, их ежедневно поступало около сотни — на большинство нам приходилось отвечать лишь: “Без комментариев”. Пресса словно взбесилась. Официальный текст обвинительных актов стал достоянием общественности, но стенограммы обоих заседании большого жюри остались "запечатаны"; их будут держать в тайне, пока не пройдет семь — десять дней после того, как последнему подозреваемому по делу будет предъявлено обвинение. Ходил слушок, будто некий журнал предлагал 10 тысяч долларов тому, кто позволит корреспонденту хотя бы посмотреть на копию.

Один из звонков был из Орегона, от офицера Томаса Драйнена. В 1966 году он арестовывал Сьюзен Аткинс, состоявшую в то время в банде налетчиков-грабителей. При ней был найден пистолет 25-го калибра; Сьюзен заявила тогда Драйнену, что, если б тот не вытащил оружие первым, она выстрелила бы и убила бы его. На данном этапе следствия подобная информация никак не могла мне помочь; впрочем, всегда оставался шанс, что она пригодится впоследствии, — так что я записал себе имя офицера и номер его телефона.

Мой кабинет во Дворце юстиции имеет размер 20 на 10 футов, а обстановка в нем состоит из разбитого письменного стола, продавленной раскладушки, принесенной сюда для короткого сна в час ленча, шкафа с папками, пары стульев и большого стола, обычно заваленного бумагами и вещдоками. Однажды репортер написал, что обстановка в моем кабинете напомнила ему о Чикаго тридцатых годов. И что мне еще повезло, поскольку остальным заместителям окружного прокурора приходится делить кабинеты друг с другом. Работай я в таких условиях, мне пришлось бы выгонять прочь всех присутствующих (и не всегда вполне дипломатично) всякий раз, как для собеседования ко мне приходил бы свидетель. Да, и не стоит забывать о телефонах, на звонки которых тоже приходилось отвечать самим: секретарей ни у кого из нас не было.

Каждый новый день приносил какое-то развитие. Пока что, хотя помощники шерифа перекопали заметный кусок ранчо Спана, ими не было замечено никаких следов останков Дональда “Коротышки” Шиа. Впрочем, проверяя информацию, предоставленную нам Мэри Бруннер, сотрудники ОШЛА обыскали район вокруг дома 20910 по Грэшем-стрит, парк Канога, где и нашли, за углом от бывшей резиденции “Семьи”, принадлежавший Шиа “меркури” 1962 года. Он был покрыт уличной пылью и испещрен подсохшими дождевыми потеками, — очевидно, простояв там, где его бросили, не менее нескольких месяцев. Внутри автомобиля обнаружилась коробка с личными вещами Шиа; проверив ее на отпечатки пальцев, специалисты ОШЛА обнаружили несколько оттисков ладони, позднее совпавших с отпечатками участника “Семьи" по имени Брюс Дэвис. Еще в машине были найдены ковбойские ботинки Шиа, покрытые коркой засохшей крови.

16:00, 9 декабря, Индепенденс, штат Калифорния. Чарльзу Мэнсону (тик  Иисус Христос; 32 года; без определенног


убрать рекламу