Название книги в оригинале: Фёдорович Одоевский Владимир. Пестрыя сказки

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Фёдорович Одоевский Владимир » Пестрыя сказки.





Читать онлайн Пестрыя сказки. Фёдорович Одоевский Владимир.

Владимир Фёдорович Одоевский

«Пестрыя сказки»

 Сделать закладку на этом месте книги


ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ,

съ тмъ, чтобы по напечатаніи представлены были въ Ценсурный Комитетъ три экземпляра. С. Петербургъ, Февраля 10 дня 1853 года.

Ценсоръ В. Семеновъ.

„Какова Исторія. Въ иной залетишь за тридевять земель за тридесятое царство.”

Фонъ-Визинъ съ Недоросл.






ОТЪ ИЗДАТЕЛЯ

 Сделать закладку на этом месте книги

Когда почтенный Ириней Модестовичъ Гомозейко, Магистръ Философіи и Членъ разныхъ ученыхъ обществъ, сообщилъ мн о своемъ желаній напечатать сочиненныя, или собранныя имъ сказки, — я старался сколь возможно отвратить его отъ сего намренія; представлялъ ему: какъ неприлично человку въ его званіи заниматься подобными разсказами; какъ съ другой стороны он много потеряютъ при сравненіи съ тми прекрасными историческими повстями и романами, которыми съ нкотораго времени сочинители начали дарить Русскую публику; я представлялъ ему, что для однихъ читателей его сказки покажутся слишкомъ странными для другихъ слишкомъ обыкновенными; а иные безъ всякаго недоумнія назовутъ ихъ странными и обыкновенными вмст; самое заглавіе его книги мн не нравилось; меня не тронули даже и ободренія, которыми журналы удостоили сказку Иринея Модестовича, напечатанную имъ для опыта, подъ именемъ Глинскаго,  въ одномъ изъ альманаховъ. Но когда Ириней Модестовичъ со слезами въ глазахъ обратилъ мое вниманіе на свой, пришедшій въ пепельное состояніе фракъ, въ которомъ ему уже нельзя боле казаться въ свт — единственное средство, по мннію Ириніея Модестовича, для сохраненія своей репутаціи — когда онъ трогательнымъ голосомъ расказалъ мн о своемъ непреодолимомъ желаніи купить послучаю продающуюся рдкую книгу: Joannes ab Indagine Introductiones apotelesmatic in Astrologiam naturalem, а равно и les Oeuvres de Jean Belot, cur de Milmonts, professeur s sciences Divines et Celestes, contenants la Chiromancie, Physiognomie, Trait de Divinations, Augures et songes, les sciences Steganographiques, Paulines Armadellest et Lullistes; Part de doctement precher et haranguer etc.


Тогда вс мои сомннія исчезли, я взялъ рукопись почтеннаго Иринея Модестовича и ршился издать ее.

Смю надяться, что и читатели раздлятъ мое снисхожденіе, тмъ более, что оно можетъ ободрить Иринея Модестовича къ окончаниію его собственной біографіи, а равно и историческихъ изысканій объ Искуств оставаться назади,  сочиненіе, которое, несмотря на недльное направленіе, данное ему авторомъ, содержитъ въ себ, по моему мннію, поучительные примры, ясно показывающіе чего въ семъ случа надлежитъ избгать и слдственно весьма полезные для практики.


Еще одно замчаніе: почтенный Ириней Модестовичъ, не смотря на всю свою скромность и боязливость, потребовалъ отъ меня, чтобы я въ издаваемой мною книг сохранилъ его собственное правописаніе, особенно же относительно знаковъ препинанія. — Надобно знать, что Ириней Модестовичъ весьма сердится за нашу роскошь на запятые и скупость на точки: онъ не можетъ понять зачемъ, вопреки дльнымъ замчаніямъ знающихъ людей, у насъ передъ каждымъ что  и который  ставится запятая, а передъ но  точка съ запятою. Вообще Ириней Модестовичъ предполагаетъ, что книги пишутся для того, дабы он читались, а знаки препинанія употребляются въ оныхъ для того, дабы сдлать написанное понятнымъ читателю; а между тмъ, по его мннію, у насъ знаки препинанія разставляются какъ будто нарочно для того, чтобы книгу нельзя было читать съ перваго раза — prima vista, какъ говорятъ музыканты; для избжанія, сего недостатка Ириней Модестовичъ старается наблюдать между знаками препинанія (, | —,— |; |.) логическую іерархію; для сей же причины онъ осмлился занять у Испанцевъ оборотный вопросительный знакъ, который ставится въ начал періода для означенія, что оному при чтеніи должно дать тонъ вопроса. О семъ пусть разсудятъ читатели, а люди боле меня занимавшіеся симъ дломъ потолкуютъ.


Нужнымъ считаю присовокупить что я на себя же взялъ изданіе давно общаннаго Дома Сумасшедшихъ;  сочиненіе, которое впрочемъ, сказать правду, гораздо больше общаетъ, нежели сколько оно есть въ самомъ дл.

В. Безгласный.

ПРЕДИСЛОВІЕ СОЧИНИТЕЛЯ

 Сделать закладку на этом месте книги




Почтеннйшій Читатель

Прежде всего я долгомъ считаю признаться вамъ, Милостивый Государь, въ моей несчастной слабости,  Что длать? у всякаго свой грхъ, и надобно быть снисходительнымъ къ ближнему; ето, какъ вы знаете, истина неоспоримая; одна изо всхъ истинъ который когда либо добивались чести угодить роду человческому, — одна, дослужившаяся до аксіомы; одна, по какому то чуду, уцлевшая отъ набга южныхъ варваровъ 18 вка, какъ одинокій крестъ на пространномъ кладбищ. И такъ узнайте мой недостаток, мое злополучіе, вчное пятно моей фамиліи, какъ говорила покойная бабушка, — я, почтенный читатель, — я изъ ученыхъ; т. е. къ несчастію не изъ тхъ ученыхъ, о которыхъ говорилъ Паскаль, что они ничего не читаютъ, пишутъ мало и ползаютъ много, — нтъ! я просто пустой ученый т. е. знаю вс возможные языки: живые, мертвые и полумертвые; знаю вс науки которыя преподаются и не преподаются на всхъ Европейскихъ каедрахъ; могу спорить о всхъ предметахъ, мн извстныхъ, и неизвстныхъ; а пуще всего люблю себ ломать голову надъ началомъ вещей и прочими тому подобными нехлбными предметами.


Посл сего можете себ представить какую я жалкую ролю играю въ семь свт. Правда, для поправленія моей несчастной репутаціи, я стараюсь втираться во вс извстные домы; не пропускаю ни чьихъ именинъ, ни рожденья, и показываю свою фигуру на балахъ и раутахъ; но къ несчастно я не танцую; не играю ни по пяти, ни по пятидесяти; не мастеръ ни очищать нумера, ни подслушивать городскія новости, ни далее говорить объ етихъ предметахъ; чрезъ мое посредство нельзя добыть ни мста, ни чина, ни вывдать какую нибудь канцелярскую тайну… Когда вы гд нибудь въ уголку гостиной встртите маленькаго человчка, худенькаго, низенькаго, въ черномъ фрак, очень чистенькаго, съ приглаженными волосами, у котораго на лиц написано: „Бога ради оставьте меня въ поко” — и который—, ради сей причины, — заложа пальцы по квартирамъ, кланяется всякому съ глубочайшимъ почтеніемъ; старается заговорить то съ тмъ, то съ другимъ; или съ благоговніемъ разсматриваетъ глубокомысленное выраженіе на лицахъ почтенныхъ старцевъ, сидящихъ за картами и съ участіемъ разспрашиваетъ о выигрыш и проигрыш; словомъ, всячески старается показать, что онъ также человкъ порядочный и ничего дльнаго на семъ свт не длаетъ; который между тмъ боится протягивать свою руку знакомому, что бы знакомый въ разсянности не отвернулся, — ето я, Милостивый Государь, я — вашъ покорнйшій слуга.


Представьте себ мое страданіе! Мн, издержавшему всю свою душу на чувства, обремененному многочисленнымъ семействомъ мыслей, удрученному основательностію своихъ познаній, — мн — очень хочется иногда поблистать ими въ обществ; но только что разину ротъ, — явится какой нибудь молодецъ съ усами, затянутый, перетянутый и перебьетъ мою рчь замчаніями о состоянии температуры въ комнатахъ; или какой почтенный мужъ привлечетъ общее вниманіе разсказомъ о тхъ непостижимыхъ обстоятельствахъ который сопровождали проигранный имъ большой Шлемъ; — между тмъ вечеръ проходитъ и я ухожу домой съ запекшимися устами.


Въ семъ затруднительномъ положеніи я заблагоразсудилъ обратиться къ вамъ, почтенный читатель, ибо —, говоря безъ лести —, я знаю что вы человкъ милый и образованный, и притомъ не имете никакого средства заставить меня замолчать; читайте, не читайте, закройте или раскройте книгу, а все таки печатныя буквы говорить не перестанутъ. И такъ волею, или неволею слушайте: а если вамъ расказъ мой понравится, то мн мыслей не занимать стать, я съ вами буду говорить до скончанія вка.

I

РЕТОРТА

 Сделать закладку на этом месте книги

Реторта — Cornue — Retorte  — Сосудъ перегонный; родъ бутыли съ круглымъ дномъ въ вид груши съ длинною шейкою…

Слов Хим. ч. з. с. 260.

…Положи амальгаму въ круглый стеклянный сосудъ; закупорь его и поставь въ золу, потомъ на легкой жаръ, прибавляя жару, пока сосудъ совсмь не разкалится, то ты увидишь вс цвты, какіе только на свт находятся…

Исаак Голландъ в книг о рук Филосоfов  — стр. 54.





ГЛАВА I.

Введенiе.

Въ старину были странныя науки, которыми занимались странные люди. Етихъ людей прежде боялись и уважали; потомъ жгли и уважали; потомъ перестали бояться, но все таки уважали; намъ однимъ пришло въ голову и не бояться, и неуважать ихъ. И подлинно, — мы на это імемъ полное право! Ети люди занимались — чмъ вы думаете? они отыскивали для тла такое лкарство, которое бы исцляло вс болзни; для общества такое состояніе, въ которомъ бы каждый изъ членовъ благоденствовалъ; для природы, — такой языкъ, котораго бы слушался и камень и птица, и вс елементы; они мечтали о вчномъ мир, о внутреннемъ ненарушимомъ спокопствіи царствъ, о высокомъ смиреніи духа! Широкое было поле для воображеиія; оно обхватывало и землю и небо, и жизнь и смерть, и таинство творенія и таинство разрушенія; оно залетало за тридевять земель въ тридесятое царство, и изъ етаго путсшествія приносило такія вещи, которыя ни больше, ни меньше, какъ перемняли платье на всемъ род человческомъ; такія вещи, которыя —, не знаю отъ чего, — нын какъ будто не встрчаются, или вс наши открытія разнеслись колесами паровой машины.


Не будемъ говорить о величественной древности: увы! она посоловла отъ старости; вы поврите на слово, что она мн извстна лучше, нежели адрессъ-календарь какому нибудь Директору Департамента, и что я бы могъ легко описаніемъ оной наполнить цлую книгу; нтъ, мы вспомнимъ недавнее:

Знаете ли, Милостивый Государь, что было время, когда вс произведенія природы годились только тогда, когда природа ихъ производила; цвты весною, плоды осенью; — а зимою — ни цвточка… Не правда-ли, что ето было очень скучно? Нашелся монахъ, по имени Албертъ; онъ предвидлъ какъ для насъ необходимо будетъ зимою устилать цвтами стны переднихъ и лстницъ, и нашелъ средство помочь этому горю, — и нашелъ его такъ, между дломъ, потому что онъ въ ето время занимался очень важнымъ предметомъ: онъ искалъ средства сотворять цвты, плоды и прочія произведенія природы, не исключая даже и человка.


Было время, когда люди на поединк бсились, выходили изъ себя, въ етомъ преступномъ состояніи духа отправлялись на тотъ свтъ и безъ покаянія, дрожа, кусая губы, съ шапкою на бекрень являлись предъ лице Миноса; монахъ Баконъ положилъ селитры съ углемъ въ тигель, поставилъ въ печь вмст съ другими приготовленіями для философскаго камня, и нашелъ хладнокровный порохъ, посредствомъ котораго вы можете — не сердясь, перекрестившись, помолившись и въ самомъ спокойномъ и веселомъ расположенин духа — положить передъ собою навзничь своего противника или сами разомъ протянуться, что не мене производить удовольствия.


Было время, когда не существовало — какъ бы назвать его? (мы дали етому снадобью такое имя, отъ котораго можетъ пропахнуть моя книга и привлечь вниманіе какого нибудь рыцаря веселаго образа, чего мн совсмъ не хочется) — когда не существовало то — то, безъ чего бы вамъ, любезный читатель, нечего было налить на вашу курильницу; старинному щеголю на свой платокъ и на самаго себя; безъ чего нельзя бы сохранять уродовъ въ Кунст-камер; нечмъ было бы Русскому человку развеселить свое сердце; словомъ то, что новые Латинцы и Французы назвали водою жизни.  — Вообразите себ какую переборку должно было произвести въ ето время открытіе Арнольда де-Виллановы, — когда онъ пустилъ по міру алкоголь, собирая въ тыкву разные припасы для сотворенія человка по своему образу и подобію.


Скажите, кого бы уморила ныншняя Медицина, если бы Господинъ Бомбастусъ Парацельзій не вздумалъ открыть приготовления минеральныхъ лкарствъ? чтобы стали читать наши почтенные родители, если бы Брюсъ не написалъ своего календаря? если бы Василій Валентинъ…


Но впрочемъ ето долгая исторія; всхъ не переберешь, а только вамъ наскучишь. Дло въ томъ, что вс открытія тхъ временъ производили такоеже обширное вліяніе на человчество, какое бы нын могло произвести соединеніе паровой машины съ воздушнымъ шаромъ, — открытіе, мимоходомъ будь сказано, которое поднялось было да и засло и, словно виноградъ, не дается нашему вку.


Не ужели въ самомъ дл вс ети открытия были случайныя? разв Автоматъ Алберта Великаго не требовалъ глубокихъ механическихъ соображеній? разв” antimonium Василія Валентина и открытія Парацельзія не предполагаютъ глубокихъ химическихъ свденій? разв ars magna Раймонда Луллія, могло выдти изъ головы непривыкшей къ труднымъ философскимъ исчисленіямъ; разв, разв… Да если бы ети открытія и были случайныя, то зачмъ ети случаи не случаются нын, когда не сотня монаховъ, разбросанныхъ по монастырямъ между дюжиною рукописей и костромъ инквизиціи, а тысяча ученыхъ, окруженныхъ словарями, машинами, на мягкихъ креслахъ, въ крестахъ, чинахъ и на хорошемъ жалованьи трудятся, пишутъ, вычисляютъ, вытягиваютъ вымриваютъ природу и безпрестанно сообщаютъ другъ другу свои обмрки? — Какое изъ ихъ многочисленныхъ открытій можетъ похвалиться, что оно столько же радости надлало на земномъ шар, какъ открытія Арнольда де Виллановы съ Компаніею?


А кажется мы смышлене нашихъ предковъ: мы обрзали крылья у воображенія; мы составили для всего системы, таблицы: мы назначили предлъ, за который не долженъ переходить умъ человческій; мы опредлили чмъ можно и должно заниматься, такъ, что теперь ему ужъ не нужно терять времени по пустому и бросаться въ страну заблужденій —


Но не въ етомъ ли бда наша? не отъ того ли что предки наши давали больше воли своему воображенію, не отъ того ли и мысли ихъ были шире нашихъ, и обхватывая бо льшее пространство въ пустын безконечнаго, открывали то, чего намъ ввкъ не открыть въ нашемъ мышиномъ горизонт.


Правда, намъ и некогда; мы занимаемся гораздо важнйшими длами: мы составляемъ системы для общественнаго благоденствия, посредствомъ которыхъ цлое общество благоденствуетъ, а каждый изъ членовъ страдаетъ —, словно медикъ который бы облепилъ все тло больнаго шпанскими мухами и сталъ его уврять что отъ того происходитъ его внутреннее здоровье; мы составляемъ статистическія таблицы — посредствомъ которыхъ находимъ что въ одной сторон, съ увеличеніемъ просвщенія уменьшаются преступленія, а въ другой увеличиваются, — и въ недоумніи ломаемъ голову надъ етимъ очень труднымъ вопросомъ; составляемъ рамку нравственной философіи для особеннаго рода существъ, которые называются образами безъ лицъ и стараемся подтянуть подъ нее вс лица съ маленькими, средними и большими носами; мы отыскиваемъ средства какъ бы провести цлый день, не пропустивъ себ ни одной мысли въ голову, ни одного чувства въ сердце; — какъ-бы обойтиться безъ любви, безъ вры, безъ думанья, не двигаясь съ мста, словомъ безъ всей етой фланели отъ которой неловко, шерститъ, беспокоить; мы ищемъ способа обдлать такъ нашу жизнь, чтобы ея исторію приняли на томъ свт за расходную книгу церковнаго старосты; — и должно признаться, что во всемъ етомъ мы довольно успли; a въ медицин? мы трудились, трудились — и открыли газы —, и замтьте въ то самое время, когда химикъ Беккеръ убилъ Алхимію, — разобрали вс металлы и соли по порядку; соединяли, соединяли, разлагали, разлагали; нашли желзисто-синеродный потассій, положили его въ тигель, расплавили, истолкли въ порошокъ, прилили водохлорной кислоты, пропустили сквозь сухой хлористый кальцій и проч. и проч. — сколько работы! — и посл всхъ етихъ трудовъ мы добыли наконецъ прелюбезную жидкость съ  прекраснымъ запахомъ горькаго миндаля, — которую ученые называютъ водосинеродною кислотою, acide hydrocyanique, acidum borussicum, a другіе acide prussique, — но которая во всякомъ случа гаситъ человка разомъ, духомъ, — какъ свчу, опущенную въ мефитическій воздухъ; мы даемъ ету жидкость нашимъ больнымъ во всякихъ болзняхъ и ни мало не жалемъ когда больные не выздоравливаютъ…


Етими то —, нкогда знаменитыми науками, — а именно: Астрологическими, Хиромантическими, Парспомантнческими, Онеиромантическими, Кабалистическими, Магическими и проч. и проч… я задумалъ, Милостивый Государь, заниматься, и нахожусь въ твердой увренности, что когда нибудь сдлаю открытіе въ род Арнольда Виллановы! — и теперь хотя я еще не далеко ушелъ въ сихъ наукахъ, но ужъ сдлалъ весьма важное наблюденіе: я узналъ какую важную ролю играетъ на свт философская калцинація, сублимація и дистиллація.


Я разскажу вамъ, любезный читатель —, если вы до сихъ поръ имли терпніе продраться сквозь тернистую стезю моей необъятной учености, — я разскажу вамъ случившееся со мною произшествіе и — поврьте мн — разскажу вамъ сущую правду, не прибавляя отъ себя ни одного слова; разскажу вамъ то что видлъ, видлъ, своими глазами видлъ…


ГЛАВА II.

КАКИМЪ ОБРАЗОМЪ СОЧИНИТЕЛЬ УЗНАЛЪ ОТЪ ЧЕГО ВЪ ГОСТИНЫХЪ БЬІВАЕТЪ ДУШНО.

Я былъ на бал; балъ былъ прекрасный; пропасть карточныхъ столовъ, еще больше людей, еще больше свчей, а еще больше конфетъ и мороженаго. На бал было очень весело и живо; вс были заняты: музыканты играли, игроки также, дамы искали, двушки не находили кавалеровъ, кавалеры прятались отъ дамъ: одни гонялись за партенерами, другіе кочевали изъ комнаты въ комнату; иные сходились въ кружокъ, сообщали другъ другу собранныя ими замчанія о температур воздуха, и расходились; словомъ, у всякаго было свое занятіе, а между тмь тснота и духота такая что вс были вн себя отъ восхищенія. Я также былъ занятъ: къ чрезвычайному моему удивленію и радости, отъ тсноты —, или такъ, по случаю, — мн удалось прижать къ углу какого-то господина, который только что проигралъ 12 робертовъ сряду; и я въ утшеніе принялся разсказывать ему: о поход Наполеона въ 1812 году, объ убіеніи Димитрія Царевича, о монумент Минину и Пожарскому, и говорилъ такъ краснорчиво, что у моего слушателя отъ удовольствия сдлались судороги и глаза его невольно стали поворачиваться со стороны на сторону; ободренный успхомъ, я готовь уже былъ приступить къ разбору Несторовой Лтописи, когда къ намъ приблизился почтенный старецъ: высокаго роста, полный, но блдный, въ синемъ фрак, съ впалыми глазами, съ величественнымъ на лиц выраженіемъ, — приблизится, схватилъ моего товарища за руку и тихо, таинственнымъ голосомъ проговорилъ: „вы играете по пятидесяти?” Едва онъ произнесъ ети слова, какъ и старецъ въ синемъ фрак и мой товарищь исчезли, — а я было только завелъ рчь о томъ что Несторъ списалъ свою лтопись у Григорія Арматолы… Я обернулся и удивленными глазами спрашивалъ у окружающихъ объяснения сего страннаго происшествія…


„Какъ вамъ не совстно было” сказалъ мн кто то „держать столько времени етаго несчастнаго? онъ искалъ партенера отыграться, а вы ему цлый часъ мшали……… 


Я покраснлъ отъ досады, но скоро утшилъ мое самолюбіе, разсудивъ что слова таинственнаго человка были не иное что какъ лозунгъ какого нибудь тайнаго общества, къ которому вроятно принадлежалъ и мой пріятель; признаюсь что ето открытіе меня ни мало не порадовало и я, размышляя какъ бы мн выпутаться изъ бды, и задыхаясь отъ жара, подошелъ къ форточк которую благодтельный хозяинъ приказалъ отворить прямо противъ разтанцовавшихся дамъ……

Къ чрезвычайному моему удивленію изъ отворенной форточки не шелъ свжій воздухъ, а между тмъ на двор было 20 градусовъ мороза, — кто ето могъ знать лучше меня, меня который пробжалъ пшкомъ изъ Коломны до Невскаго проспекта въ однихъ башмакахъ? — Я вознамрился разршить етотъ вопросъ, вытянулъ шею, заглянулъ въ форточку, смотрю: что то за нею свтится, — огонь не огонь, зеркало не зеркало; я призвалъ на помощь вс мои кабалистическія знанія, ну исчислять, разсчислять, допытываться и что же я увидлъ? за форточкою было выгнутое стекло котораго края, продолжаясь и въ верхъ и въ низъ, терялись изъ глазъ; я тотчасъ догадался что тутъ кто-то чудеситъ надъ нами; вышелъ въ двери — то же стекло у меня передъ глазами; обошелъ кругомъ всего дома, высматривалъ, выглядывалъ, и открылъ, — что бы вы думали? что какой то проказникъ посадилъ весь домъ, мебели, шандалы, карточные столы и всю почтенную публику, и меня съ нею вмст, въ стеклянную реторту съ выгнутымъ носомъ! Ето мн показалось довольно любопытно. Желая узнать чмъ кончится ета проказа, я воспользовался тою минутою, когда кавалеры съ дамами задремали въ мазурк, вылезъ въ форточку и осторожно спустился — на дно реторты; тутъ-то я узналъ отъ чего въ гостиной было такъ душно! проклятый Химикъ подвелъ подъ насъ лампу и безъ всякаго милосердія дистіллировалъ почтенную публику!..


ГЛАВА III.

ЧТО ПРОИСХОДИЛО СЪ СОЧИНИТЕЛЕМЪ, КОГДА ОНЪ ПОПАЛСЯ ВЪ РЕТОРТУ.

Долго я размышлялъ надъ симъ удивительнымъ явленіемъ, а между тмъ —, можете себ представить, почтенный читатель, каково мн было на дн реторты, надъ самымъ жаромъ; — мой новый, прекрасный черный фракъ началъ сжиматься и слетать съ меня пылью; мой чистый, тонкій батистовый галстукъ покрылся сажею; башмаки прогорли; вся кожа на тл сморщилась и самаго меня такъ покоробило, что я сдлался вдвое меньше; наконецъ отъ волосъ пошелъ дымъ; мозгъ закиплъ въ череп и ну выскакивать изъ глазъ въ вид малепькихъ пузырьковъ которые лопались на воздух; не стало мн силы терпть ету калцинацію; возвратиться опять въ комнаты уродомъ было бы слишкомъ обидно для моей чистоплотной репутаціи; къ тому же мн хотелось узнать: зачмь дистиллируютъ почтенную публику? — вотъ я и ршился пробраться къ узкому горлу реторты; съ трудомъ я докарабкался до него, уперся ногами и увидлъ сквозь тонкое стекло, — кого, вы думаете? Соображая въ ум древнія преданія, я ожидалъ, что увижу самого Господина Луцифера съ большими рогами, съ длиннымъ хвостомъ и растянутою харею; или хотя злобнаго старика, съ насмшливою миною, въ парик съ кошелькомъ, въ сромъ французскомъ кафтап и въ красномъ плащ; или покрайней мр Мефпстофеля въ Гишпанскомъ костюм; или наконецъ, хотя одного изъ тхъ любезныхъ молодыхъ людей—, которыхъ злоди Французы такъ хорошо рисуютъ на виньеткахъ къ своимъ романамъ, — въ модномъ фрак, съ большими бакенбардами, съ двойнымъ лорнетомъ. — Нтъ, милостивые государи, надъ почтеннейшею публикою потшался —, стыдъ сказать, — потшалось дитя; по нашему говоря, лтъ пяти; въ маленькой курточк; безъ галстука; съ кислою миною, съ крошечными рожками и съ маленькимъ, только что показавшимся хвостикомъ!..


Не обидно ли это?


Ужъ старые черти не удостаиваютъ и вниманія нашъ 19 вкъ!


Отдаютъ его на потху чертенятамъ!


Вотъ до чего мы дожили съ нашей паровою машиною, альманахами, атомистическою Химіею, піявками, благоразуміемъ нашихъ дамъ, Англійскою философіею, общипанными фраками, Французскою врою и съ уставомъ благочинія нашихъ гостиныхъ. Досада взяла меня: я ршился, призывая на помощь кабалистовъ всхъ вковь и всего міра, отмстить за нашъ 19 вкъ, проучить негоднаго мальчишку и съ симъ великодушнымъ намреніемъ сквозь узкое горло выскочилъ изъ реторты…


ГЛАВА IV.

КАКИМЪ ОБРАЗОМЪ СОЧИНИТЕЛЬ ПОПАЛЪ ВЪ ЛАТИНСКІЙ СЛОВАРЬ И ЧТО ОНЪ ВЪ НЕМЪ УВИДЛЪ.

„Суета, суета вс замыслы человческіе,” говоритъ, — кто бишь говоритъ? да я говорю, — не въ томъ сила. Ужъ сколько лтъ умышляются люди какъ бы на семъ свт жизнію пожить, а суету въ отставку выкинуть; — такъ нтъ, не дается; вдь кажется, суета не важный чиновникъ, а и подъ него умные люди умютъ подкапываться. Живешь, живешь, нарахтишься, нарахтишься, жить — не живешь, смерти не знаешь, умрешь и что же остается? сказать стыдно. Не ужели только? такъ ети вс прекрасныя слова: любовь, добро, умъ, все ето шутка? Нтъ, господа, извините; ужъ если кто ошибся, такъ скоре люди, нежели кто другой. Дло-то въ томъ, кажется, что люди также принимаются за жизнь, какъ я за средство выбраться изъ реторты: ищемъ какъ бы полегче; анъ не тутъ-то было!..


Едва я показалъ носъ изъ реторты какъ сатаненокъ стиснулъ меня въ щипцы, которыми обыкновенно Ентомологи ловятъ мошекъ; потомъ хвать меня за уши да и сунь въ претолстый Латинскій словарь —, ибо, вроятно извстно почтеннйшему читателю, что съ тхъ поръ какъ нкоторые черти, сидя въ бснующихся, ошиблись, разговаривая по Латын, — Луциферъ строго приказалъ чертямъ основательно учиться Латинскому языку; а черти—, словно люди, — учиться не учатся, а все таки носятся съ букварями.


Между тмъ мн было совсмъ не до Латыни; проклятый дьяволенокъ такъ меня приплюснулъ, что во мн вс косточки затрещали. Притомъ вообразите себ: въ словар холодно, темно, пахнетъ клемъ, плснью, чернилами, юфтью, нитками ржетъ лице, бока ломаетъ о типографскія буквы; признаюсь, что я призадумался. Долго не зналъ, что мн длать и что со мною будетъ, — горе меня взяло: еще никогда на семъ свт мн такъ тсно не приходилось.


Къ счастію Латинскіи словарь былъ переплетенъ на Англійскій манеръ, т. е. съ срзаннымъ задкомъ, — отъ етаго нитки прорвали листы, листы распустились и между ними сдлались довольно большія отверстія… вотъ вдь я знаю что длаю, когда крпко на крпко запрещаю переплетчику срзывать задки у моихъ книгъ; нтъ хуже етаго переплета, — между листовъ всегда можетъ кто нибудь прорваться.


Пользуясь невжествомъ чертей въ переплетномъ дл, я ну поворачиваться со стороны на сторону и головою, словно шиломъ, увеличивать отверстіе между листами и наконецъ —, къ велпчайшему моему удовольствію, я достигъ до того что могъ просунуть въ отверстіе голову. Едва удалось мн ето сдлать, какъ не теряя бодрости —, ибо издавна обращаясь съ нечистою силою, чертей гораздо меньше боюся, нежели людей, — я громкимъ голосомъ закричалъ сатаненку:


„Молодъ еще, братъ, потшаться надъ почтенною публикою — еще у тебя усъ не пробило… 


— Да ужъ хороша и потха, — отвчалъ негодный мальчишка —, въ другихъ мстахъ я таки кое что набралъ, а у васъ въ гостиныхъ льдины что ли сидятъ? кажется у васъ и свтло, и тепло, и пропасть свчей, и пропасть людей; а чтожъ на поврку? день деньской васъ варишь, варишь, жаришь, жаришь, а много много что выскочитъ изъ реторты нашъ же братъ чертененокъ, не вытерпвшій вашей скуки. Хоть бы попалась изъ гостиной какая нибудь закружившаяся бабочка! и того нтъ, только и радости, что валить изъ реторты копоть да вода, вода да копоть, — индо тошно стало. —


Я оставилъ безъ отвта слова дерзкаго мальчишки, хотя бы могъ отвчать ему сильно и убдительно, и въ етомъ случа — виноватъ — поступилъ по чувству егоизма которымь, вроятно, я заразился въ гостиной: — я замтилъ что сатаненокъ, по обычаю всхъ лнивыхъ мальчишекъ, навертлъ указкою пропасть дыръ на словар; я тотчасъ расчелъ что мн въ нихъ будетъ гораздо удобне пролезть, нежели въ отверстіе, оставшееся между листами, и тотчасъ я принялся за работу и ну протираться изъ страницы въ страницу.


Сіе многотрудное путешествіе которое можно сравнить разв съ путешествиями Капитана Парри между льдинами океана, было мн не безполезно; на дорог я встретился съ паукомъ, мертвымъ тломъ, колпакомъ, Игошею и другими любезными молодыми людьми которыхъ проклятый бсенокъ собралъ со всхъ сторонъ свта, и заставляла раздлять мою участь. Многіе изъ етихъ господь, отъ долгаго пребыванія въ сдовар, такъ облпились словами, что начали превращаться въ сказки: иной еще сохранялъ свой прежній образъ; другой совсмъ превратился въ печатную статью; а нкоторые изъ нихъ были ни то, ни сё: получеловкъ и полусказка…


Повривъ другъ другу свои происшествія, мы стали разсуждать о средствахъ избавиться отъ нашего заточенія; я представилъ сотоварищамъ планъ, весьма благоразумный, а именно: пробираясь сквозь дыры, наверченныя указкою изъ страницы въ страницу, поискать: не найдемъ ли подобного отверстія и въ переплет, сквозь который можно было бы также пробраться тихомолкомъ?


Но представьте себ мой ужасъ и удивленіе, когда —, пока мы говорили, — я почувствовалъ что самъ начинаю превращаться въ сказку: глаза мои обрат


убрать рекламу







ились въ епиграфъ, изъ головы понадлалось нсколько главъ, туловище сдлалось текстомъ, а ногти и волосы заступили мсто ошибокъ противъ языка и опечатокъ, необходимой принадлежности ко всякой книг…


Къ щастію въ ето время балъ кончился и гости, разъзжаясь, разбили реторту; сатаненокъ испугался и, схватя словарь подъ мышку, побжалъ помочь своему горю; но въ торопяхъ выронилъ нсколько листовъ своей дурно переплетенной книги, а съ листами нкоторыхъ изъ своихъ узниковъ — въ числ коихъ находился и вашъ покорный слуга, почтенный читатель!


На чистомъ воздух я употребилъ вс извстные мн магическіе способы, необходимые для того чтобы опять обратиться въ человка — не знаю до какой степени удалось мн ето; по едва я отлпился отъ бумаги, едва отеръ съ себя типографскія чернила, какъ почувствовалъ человческую натуру: схватилъ оброненныхъ сатаненкомъ моихъ товарищей, лежавшихъ на земл, и — вмсто того чтобы помочь имъ, расчиталъ что гораздо для меня будетъ полезне свернуть ихъ въ комокъ, запрятать въ карманъ и наконецъ — представить ихъ на благоразсмотрніе почтеннаго читателя…

II

СКАЗСКА

О МЕРТВОМЪ ТЛ, НЕИЗВЕСТНО КОМУ ПРИНАДЛЕЖАЩЕМУ

 Сделать закладку на этом месте книги

Правда, волостной писарь, выходя на четверенькахъ изъ шинка, видлъ, что мсяцъ, ни съ сего, ни съ того, танцовалъ на неб и уврялъ съ божбою въ томъ все село; но міряне качали головами и даже подымали его на смхъ.

Рудый Панько, въ Вечерахъ на Хутор.





По торговымъ селамъ Рженскаго узда было сдлано охъ Земскаго Суда слдующее объявленіе:

„Отъ Рженскаго Земскаго Суда объявляется, что въ вдомств его, на выгонной земл деревни Морковкиной-Наташино тожъ, 21 минувшаго Ноября найдено неизвстно чье мертвое мужеска пола тло, одтое въ срый суконный втхій шинель; въ нитяномъ кушак, жилет суконномъ краснаго и отчасти зеленаго цвта, въ рубашк красной пестрядинной; на голов картузъ изъ старыхъ пестрядинныхъ тряпицъ съ кожанымъ козырькомъ; отъ роду покойному около 43 лтъ, росту 2 арш. 10 вершковъ, волосомъ свтлорусъ, лицемъ бль, гладколицъ, глаза срые, бороду бретъ, подбородокъ съ просдью, носъ великъ и нсколько на-сторону, тлосложенія слабаго. Почему симъ объявляется: не окажется ли оному тлу бывшихъ родственниковъ или владльца онаго тла; таковые благоволили бы увдомить отъ себя въ село Морковкино-Наташино тожъ, гд и слдствіе объ ономъ, нензвстно кому принадлежащему тл производится; а если таковыхъ не найдется, то и о томъ благоволили бъ увдомить въ оное же село Морковкино.”

Три недли прошло въ ожпданіи владльцевъ мертваго тла; никто не являлся и наконецъ Засдатель съ Узднымъ Лкаремъ отправились къ помщику села Морковкина въ гости; въ выморочной изб отвели квартиру Приказному Севастьянычу, также прикомандированному на слдствіе. Въ той же изб, въ заклти, находилось мертвое тло которое на завтра Судъ собирался вскрыть и похоронить обыкновеннымъ порядкомъ. Ласковый Помщикъ, для утшенія Севастьяныча въ его уединеніи, прислалъ ему съ барскаго двора гуся съ подливой, да штофъ домашней желудочной настойки.

Уже смерклось. Севастьянычь, какъ человкъ оккуратный, вмсто того чтобъ по обыкновенію своихъ собратій, взобраться на полати возл только что истопленной и жарко истопленной печи, — разсудилъ за благо заняться приготовленіемъ бумагъ къ завтрешнему засданію, по тому боле уваженію что хотя отъ гуся осталися одн кости, но только четверть штофа была опорожнена; онъ предварительно поправилъ свтильню въ желзномъ ночник, нарочито для подобныхъ случаевъ хранимомъ старостою села Морковкина, — и потомъ изъ кожанаго мшка вытащилъ старую замасленую тетрадку. Севастьянычь не могъ на нее посмотрть безъ умиленія: то были выписки изъ различныхъ Указовъ, касающихся до земскихъ длъ, доставшіяся ему по наслдству отъ батюшки, блаженной памяти Подьячаго съ приписью —, въ город Рженск за ябды, лихоимство и непристойное поведеніе отставленнаго отъ должности, съ таковымъ впрочемъ пояснениіемъ, чтобы его впредь ни куда не опредлять и просьбъ отъ него не принимать, — за что онъ и пользовался уваженіемъ всего узда. Севастьянычь, невольно вспоминалъ, что ета тетрадка была единственный кодексъ которымъ руководствовался Рженскій Земскій Судъ въ своихъ дйствіяхъ; что одинъ Севастьянычь могъ быть истолкователемъ таинственныхъ символовъ етой Сивиллиной книги; что посредствомъ ея магической силы онъ держалъ въ повиновеніи и Исправника и Засдателей, и заставлялъ всхъ жителей околодка прибгать къ себ за совтами и наставленіями; почему онъ и берегъ ее какъ зеницу ока, никому не показывалъ и вынималъ изъ подъ спуда только въ случа крайней надобности; съ усмшкою онъ останавливался на тхъ страницахъ, гд частію рукою его покойнаго батюшки и частію его собственною, были то замараны, то вновь написаны разныя незначущія частицы, какъ то: не, а, и  и проч., и естественнымъ образомъ Севастьянычу приходило на умъ: какъ глупы люди и какъ умны онъ и его батюшка.


Между тмъ онъ опорожнилъ вторую четверть штофа и принялся за работу; но пока привычная рука его быстро выгибала, крючки на бумаг, его самолюбіе, возбужденное видомъ тетрадки, работало: онъ вспоминалъ сколько разъ онъ перевозилъ мертвыя тла на границу сосдняго узда и тмъ избавлялъ своего Исправника отъ излишнихъ хлопотъ; да и вообще: составить ли опредленіе, справки ли навести, подвести ли законы, войти ли въ сношеніе съ просителями, рапортовать ли начальству о невозможности исполнить его предписанія, — везд и на все Севастьянычь; съ улыбкою воспоминалъ онъ объ изобртенномъ имъ средств: всякой повальный обыскъ обращать въ любую сторону; онъ вспоминалъ какъ еще недавно такимъ невиннымъ способомъ онъ спасъ одного своего благопріятеля: етотъ благопріятель сдлалъ какое то дльцо, за которое онъ могъ бы легко совершить нкоторое не совсмъ пріятное путешествіе; учиненъ допросъ, наряженъповальный обыскъ, — но при семъ случа Севастьянычь надоумилъ спросить прежде всхъ одного грамотнаго молодца съ руки его благопріятелю; по словамъ грамотнаго молодца написали бумагу которую грамотный молодецъ перекрестяся подписалъ, а самъ Севастьянычь приступилъ къ одному обывателю, къ другому, къ третьему съ вопросомъ; „И ты тоже, и ты тоже?” да такъ скоро началъ перебирать ихъ что —, пока обыватели еще чесали за ухомъ и кланялись, приготовляясь къ отвту, — онъ усплъ ихъ переспросить всхъ до послдняго, и грамотный молодецъ снова, за неумніемъ грамоты своихъ товарищей, подписалъ перекрестяся, ихъ единогласное показаніе. Съ неменьшимъ удовольствіемъ вспоминалъ Севастьянычь какъ при случившемся значительномъ начет на Исправника, онъ усплъ вплести въ ето дло человкъ до пятидесяти, начетъ разложить на всю братію, а потомъ всхъ и подвести подъ милостивый Манифестъ. — Словомъ, Севастьянычь видлъ, что во всхъ знаменитыхъ длахъ Рженскаго Земскаго Суда онъ былъ единственнымъ виновникомъ, единственнымъ выдумщикомъ и единственнымъ исполнителемъ; что безъ него бы погибъ Засдатель, погибъ Исправникъ, погибъ и Уздный Судья и Уздный Предводитель; что имъ однимъ держится древняя слава Рженскаго узда, — и невольно по душ Севастьяныча пробжало сладкое ощущеніе собственнаго достоинства. Правда, издали —, какъ будто изъ облаковъ, — мелькали ему въ глаза сердитые глаза Губернатора, допрашивающее лице Секретаря Уголовной Палаты; но онъ посмотрлъ на занесенныя метелью окошки; подумалъ о трехъ стахъ верстахъ, отдляющихъ его отъ сего ужаснаго призрака; для увеличенія бодрости выпилъ третью четверть штофа и — мысли его сдлались гораздо веселе: ему представился его веселый Рженскій домикъ, нажитый своімъ умкомъ; бутыли съ наливкою на окошк между двумя бальзаминными горшками; шкапъ съ посудою и между нею въ средин на почетномъ мст хрустальная на фарфоровомъ блюдц перешница: вотъ идетъ его полная блолицая Лукерья Петровна; въ рукахъ у ней здобный крупичатый коровай; вотъ телка, откормленная къ Святкамъ, смотритъ на Севастьяныча; большой чайникъ съ самоваромъ ему кланяется и подвигается къ нему; вотъ теплая лежанка, а возл лежанки перина съ камчатнымъ одяломъ, а подъ периною свернутый лоскутъ пестрядки, а въ пестрядк блая холстинка, а въ холстинк кожаный книжникъ, а въ книжник сренькія бумажки; — тутъ воображеніе перенесло Севастьяныча въ лта его юности: ему представилось его бдное житье-бытье въ батюшкиномъ дом; какъ часто онъ голодалъ отъ матушкиной скупости; какъ его отдали къ дьячку учиться грамот —, онъ отъ души хохоталъ вспоминая, какъ однажды съ товарищами забрался къ своему учителю въ садъ за яблоками и напугалъ дьячка который принялъ его за настоящаго вора; какъ за то былъ высченъ и въ отмщеніе оскоромилъ своего учителя въ самую Страстную Пятницу; потомъ представлялось ему: какъ наконецъ онъ обогналъ всхъ своихъ сверстниковъ и достигъ до того что читалъ апостолъ въ приходской церкви, начинал самымъ густымъ басомъ и кончая самымъ тоненькимъ голоскомъ, на удивленіе всему городу; какъ Исправникъ, замтивъ что въ ребенк будетъ прокъ, приписалъ его къ Земскому Суду; какъ онъ началъ входить въ умъ; оженился съ своею дражайшею Лукерьей Петровной; подучилъ чинъ Губернскаго Регистратора, въ коемъ и до днесь пребываетъ, да добра наживаетъ; сердце его растаяло отъ умиленія и онъ на радости опорожнилъ и послднюю четверть обворожительнаго напитка. Тутъ пришло Севастьянычу въ голову что онъ не только что въ Приказ, но хватъ на вс руки: какъ заслушиваются его, когда онъ подъ вечерокъ, въ веселый часъ, примется разсказывать о Бов Королевич, о похожденіяхъ Ваньки Каина, о путешествіи купца Коробейникова въ Іерусалимъ — неумолкаемыя гусли, да и только! — и Севастьянычь началъ мечтать: куда бы хорошо было, если бы у него была сила Бовы Королевича и онъ бы смогъ кого за руку — у того рука прочь, кого за голову — у того голова прочь; потомъ захотлось ему посмотрть, что за Кипрскій такой островъ есть, который, — какъ описываетъ Коробейниковъ, — изобиленъ деревяннымъ масломъ и Греческимъ мыломъ, гд люди здятъ на ослахъ и на верблюдахъ, и онъ сталъ смяться надъ тамошними обывателями которые не могутъ догадаться запрягать ихъ въ сани; тутъ начались въ голов его разсужденія: — онъ нашелъ что или въ книгахъ неправду пишутъ, или вообще Греки должны быть народъ очень глупый, потому что онъ самъ разспрашивалъ у Грековъ —, прізжавшихъ на Рженскую ярмарку съ мыломъ и пряниками, и которымъ кажется должно было знать что въ ихъ земл длается, зачемъ они взяли городъ Трою —, какъ именно пишетъ Коробейниковъ, — а Царь-градь уступили Туркамъ? — и никакого толку отъ етаго народа не могъ добиться: что  за Троя такая, Греки не могли ему расказать, говоря что вероятно выстроили и взяли етотъ городъ въ ихъ отсутствие; — пока онъ занимался етимъ важнымъ вопросомъ предъ глазами его проходили: и Арапскіе разбойники; и Гнилое море; и процессія погребенія кота; и Палаты Царя Фараона, внутри вс вызолоченныя; и птица Строфокамилъ, вышиною съ человка, съ утиною головою, съ камнемъ въ копыт…

Его размышленія были прерваны слдующими словами которыя кто-то проговорилъ подл него:

„Батюшка Иванъ Севастьянычь! я къ вамъ съ покорнейшею просьбою”

Ети слова напомнили Севастьянычу его ролю Приказнаго и онъ по обыкновенію принялся писать гораздо скоре, наклонилъ голову какъ можно ниже, и не сворачивая глазъ съ бумаги, отвчалъ протяжнымъ голосомъ:

— Что вамъ угодно?

„Вы отъ Суда вызываете владльцевъ поднятаго въ Морковкин мертваго тла. 

— Та-акъ-съ —

„Такъ изволите видть — ето тло мое”—

— Та-акъ-съ. —

„Такъ не льзя ли мн сддать милость поскоре его выдать?”

— Та-акъ-съ. —

„А ужъ на благодарность мою надйтесь… "

— Та-акъ-съ; — Что же покойникъ-та крпостной что ли вашъ былъ?…… —

„Нтъ, Иванъ Севастьянычь, какой крпостной, ето тло мое, собственное мое… 

— Та-акъ-съ.—

„Вы можете себ вообразить каково мн безъ тла. — Сддайте одолженіе, помогите поскоре. "

— Все можно-съ, да трудновато немного скоро-то ето дло сдлать, — вдь оно не блинъ, кругомъ пальца не обвернешь; справки надобно навести, кабы подмазать немного……—

„Да ужъ въ етомъ не сомнвайтесь, — выдайте лишь только мое тло, а то я и пятидесяти рублей не пожалю… "

При сихъ словахъ Севастьянычь поднялъ голову, но не видя никого сказалъ:

„Да войдите сюда, что на мороз стоять.”

— Да я здсь, Иванъ Севастьянычь, возл васъ стою. —

Севастьянычь поправилъ лампадку, протеръ глаза, но не видя ничего, пробормоталъ:

„Тьфу къ чорту! — да что я, ослпъ что ли? — я васъ не вижу сударь.”

— Ничего нтъ мудренаго! какъ же вамъ меня видть безъ тла? —

„Я право въ толкъ не войду вашей рчи, дайте хоть взглянуть на себя.”

— Извольте, я могу вамъ показаться на минуту……… только мн ето очень трудно… —

И при сихъ словахъ въ темномъ углу стало показываться какое-то лице безъ образа; то явится, то опять пропадетъ —, словно, молодой человкъ въ первой разъ прихавшій на балъ, — хочется ему подойти къ дамамъ и боится, выставитъ лице изъ толпы и опять спрячется……

— Извините-съ — между тмъ говорилъ голосъ — сдлайте милость извините, вы не можете себ вообразить какъ трудно безъ тла показываться! — сдлайте милость, отдайте его мн поскоре, — говорятъ вамъ, что пятидесяти рублей не пожалю. —

„Радъ вамъ служить, сударь, но право въ толкъ не возьму вашихъ рчей… есть у васъ просьба?……”

— Помилуйте, — какая просьба? какъ мн было безъ тла ее написать? ужъ сделайте милость, вы сами потрудитесь. —

„Легко сказать, сударь, потрудиться, говорятъ вамъ, что я тутъ ни чорта не понимаю…”

— Ужъ пишите только, — я вамъ буду сказывать. —

Севастьянычь вынулъ листъ гербовой бумаги.

„Скажите, сдлайте милость: есть ли у васъ покрайней мр чинъ, имя и отчество? —

— Какъ же? — меня зовутъ Цвеерлей-Джонъ-Луи. —

„Чинъ вашъ сударь?”

— Иностранецъ. —

И Севастьянычь написалъ на гербовомъ лист крупными буквами:

„Въ Рженскій Земскій Судъ отъ иностраннаго недоросля изъ дворянъ Савелія Жалуева, объясненіе:

„Чтожъ дале?”

— Извольте только писать, — я ужъ вамъ буду сказывать; пишите: имю я… —

„недвижимое имнiе что ли?” спросилъ Севастьянычь.

— Нтъ-съ: имю я несчастную слабость… —

„Къ крпкимъ напиткамъ, что-ли? — о ето весьма непохвально…”

— Нтъ-съ: имю я несчастную слабость выходить изъ моего тла… —

„Кой чортъ!” вскричалъ Севастьянычь, кинувъ перо, „да вы меня морочите, сударь!”

— Увряю васъ, что говорю сущую правду, — пишите только знайте; пятьдесятъ рублей вамъ за одну просьбу, да пятьдесятъ еще, когда выхлопочите дло…… —

И Севастьянычь снова принялся за перо.

— Сего 20 Октября халъ я въ кибитк, по своей надобности, по Рженскому тракту, на одной подвод и какъ на двор было холодно, и дороги Рженскаго Узда особенно дурны…… —

„Нтъ ужъ на етомъ извините” возразилъ Севастьянычь, „етаго написать никакъ нельзя; ето личность, а личности въ просьбахъ помщать Указами запрещено…”

— По мн пожалуй; ну такъ просто: на двор было такъ холодно, что я боялся заморозить свою душу, — да и вообще мн такъ захотлось скоре прихать на ночлегъ…… что я не утерплъ… и, по своей обыкновенной привычк, выскочилъ изъ моего тла… —

„Помилуйте!” вскричалъ Севастьянычь. —

— Ничего, ничего, продолжайте, — чтожъ длать если такая у меня привычка… вдь, въ ней ничего нтъ противузаконнаго, не правдалт? —

„Та-акъ-съ” отвчалъ Севастьянычь „чтожъ дале?”

— Извольте писать: выскочилъ изъ моего тла, уклалъ его хорошенько во внутренности кибитки…… чтобы оно не выпало… связалъ у него руки возжами и отправился на станцію… въ той надежд, что лошадь сама прибжитъ на знакомый дворъ… —

„Должно признаться” замтплъ Севастьянычь, „что вы въ семъ случа поступили очень неосмотрительно. 

— Пріхавши на станцію, я взлезъ на печку отогрть душу…… и когда, по разчисленію моему…… лошадь должна была возвратиться на постоялый дворъ… я вышелъ ее провдать, но однакоже во всю ту ночь ни лошадь, ни тло не возвращались… на другой день утромъ я поспшилъ на то мсто, гд оставилъ кибитку… но уже и тамъ ее не было… полагаю что бездыханное тло мое отъ ухабовъ выпало изъ кибитки и было поднято прозжавшимъъ Исправникомъ, а лошадь уплелась за обозами… посл трехъ недльнаго тщетпаго искапія, я, увдомившись нын о объявленіи Рженскаго Земскаго Суда, коимъ вызываются владельцы найденнаго тла… покорнйше прошу оное мое тло мн выдать, яко законному своему владльцу…… причемъ присовокупляю покорнйшую просьбу дабы благоволилъ вышеписанный Судъ сдлать распоряженіе… оное тло мое предварительно опустить въ холодную воду, что бы оно отошло… если же отъ случившагося паденія есть въ томъ частоупоминаемомъ тл какой либо изъянъ… или оное отъ морозу гд либо попортилось…… то оное чрезъ Узднаго Лкаря приказать поправить на мой коштъ и о всемъ томъ учинить какъ законы повелваютъ въ чемъ и подписуюсь… —


„Ну, извольте же подписывать” сказалъ Севастьянычь окончивши бумагу.

— Подписывать! легко сказать! говорятъ вамъ, что у меня теперь со мною рукъ нту — он остались при тл; подпишите вы за меня, что за неимніемъ рукъ…—

„Нтъ! извините, возразилъ Севастьянычь, едакой и формы нть — а просьбъ писанныхъ не по форм, Указами принимать запрещено; если вамъ угодно: за неумніемъ грамоты… 

— Какъ заблагоразсудите! по мн все равно… —

И Севастьянычь подписалъ: „къ сему объясненію за неумніемъ грамоты, по собственной просъб просителя, Губернскій Регистраторъ Иванъ Севастьяновъ сынъ Благосердовъ, руку прпложилъ.”

— Чувствительнйше вамъ обязанъ, почтейнйшій Иванъ Севастьяновичъ! Ну, теперь вы похлопочите чтобъ ето дло поскоре ршили, — не можете себ вообразить какъ не ловко быть безъ тла!.. а я сбгаю покуда повидаться съ женою… будьте уврены, что я уже васъ не обижу… —

„Постойте, постойте, Ваше Благородіе, вскричалъ Севастьянычь, въ просьб противорчіе… — какъ же вы безъ рукъ уклались… или уклали въ кибитк свое тло?… тьфу къ чорту, ничего не понимаю.”

Но отвта не было. Севастьянычь прочелъ еще разъ просьбу, началъ надъ нею думать, думалъ — думалъ…

Когда онъ проснулся, ночникъ погасъ и утренній свтъ пробивался сквозь обтянутое пузыремъ окошко. Съ досадою взглянулъ онъ на пустой штофъ, предъ нимъ стоявшій… ета досада выбила у него изъ головы ночное произшествіе; онъ забралъ свои бумаги не посмотря и отправился на барскій дворъ въ надежд тамъ опохмлиться.

Заседатель, выпивъ рюмку водки, принялся разбирать Севастьянычевы бумаги и напалъ на просьбу иностраннаго недоросля изъ дворянъ…

„Ну братъ Севастьянычь” вскричалъ онъ прочитавъ ее „ты вчера на сонъ грядущій порядкомъ подтянулъ; екую околесную нагородилъ… послушайте-ка Андрей Игнатьевичъ,” прибавилъ онъ, обращаясь къ уздному Лкарю, „вотъ намъ какого просителя Севастьянычь предоставилъ,” и онъ прочелъ уздному Лкарю курьёзную просьбу отъ слова до слова, помирая со смху. „Пойдемте-ка, господа, сказалъ онъ наконецъ, вскроемте ето болтливое тло, да если оно не отзовется, такъ и похоронимъ его по добру по здорову, — въ городъ пора.”


Ети слова напомнили Севастьянычу ночное произшествіе —, и какъ оно ни странно ему казалось, — но онъ вспомнилъ о пятидесяти рубляхъ, общанныхъ ему просителемъ, если онъ выхлопочетъ ему тло, и сурьёзно сталъ требовать отъ Засдателя и Лкаря чтобъ тло не вскрывать, потому что етимъ можно его перепортить такъ что оно уже никуда не будетъ годится, — а просьбу записать во Входящій обыкновеннымъ порядкомъ.


Само собою разумется что на ето требованіе Севастьянычу отвчали совтами протрезвиться, тло вскрыли, ничего въ немъ не нашли и похоронили.

Посл сего происшествия, мертвецова просьба стала ходить по рукамъ, везд ее списывали, дополняли, украшали, читали, и долго Рженскія старушки крестились отъ ужаса, ее слушая.


Преданіе не сохранило окончанія сего необыкновеннаго происшествія: въ одномъ сосднемъ узд разсказывали что въ то самое время, когда лкарь дотронулся до тла своимъ бистуріемъ, владлецъ вскочилъ въ тло, тло поднялось, побжало и что за нимъ Севастьянычь долго гнался по деревн, крича изо всхъ силъ: „лови, лови покойника!”

Въ другомъ же узд утверждаютъ, что владлецъ и до сихъ поръ каждое утро и вечеръ приходитъ къ Севастьянычу, говоря: „Батюшка Иванъ Севастьянычь, чтожъ мое тло? когда вы мн его выдадите?” и что Севастьянычь, не теряя бодрости, отвчаетъ: „А вотъ собираются справки.” Тому прошло уже лтъ двадцать.

III

ЖИЗНЬ И ПОХОЖДЕНІЯ ОДНОГО ИЗЪ ЗДШНИХЪ ОБЫВАТЕЛЕЙ ВЪ СТЕКЛЯННОЙ БАНК,

или Новый Жоко

(классическая повсть.)

 Сделать закладку на этом месте книги

Il n'est point de serpent, ni de monstre
odieux,
Qui par I'art imit, ne puisse plaire
aux yeux.

Boileau.


Зми, чудовища, вс гнусныя
созданья
Плняютъ часто насъ въ искусствахъ
подражанья.

Переводъ Графа Хвостова.





„…Что касается до меня,” сказалъ мн одинъ изъ любезныхъ молодыхъ людей, то вс ваши несчастія — ничто передъ моими. Великая важность, что вы попали въ словарь! Сколько млекопитающихся желали бы добиться етой чести. Мн такъ напротивъ здсь очень хорошо: я такъ пообтерся о печатные листы, что —, сказать безъ самолюбія, — я никакъ не промняю теперешняго моего образа на прежній. Не будь я сказкою, — я бы ввкъ не понялъ что со мною случилось; — теперь по крайней мр, волею неволею, а долженъ ясно понимать вс обстоятельства моей жизни, быть готовымъ каждому отдать въ ней отчетъ, а ето право не бездлица. Вы горюете, Господа, о томъ, что попались въ Словарь! что бы сказали когдабъ, подобно мн, вы попались въ стеклянную банку и подвергнулись бы опасности быть съдену собственнымъ вашимъ родителемъ? Не удивляйтесь, Господа, я разсказываю сущую правду.


Но прежде, нежели я приступлю къ повствованію, я долженъ изъяснить вамъ мое недоумніе о предмет, котораго я и до сихъ поръ не поенимаю: зачемъ вы, Господа Человки, те рпите посреди себя злодевъ, которые только и дла длаютъ что снимаютъ черепа, разбираютъ мозгъ, растягиваютъ сердце на булавочкахъ, обрываютъ ноги, — злоди! которыхъ вы называете Природонаблюдателями, Естествоиспытателями, Ентомологами и проч. т. п. Зачемъ ети господа? зачемъ ихъ холодныя преступленія? на какую пользу? я до сихъ поръ етаго постичь не могу.


Вы улыбаетесь, — вы какъ будто хотите сказать, что я не пойму вашихъ объясненій. Такъ и быть, — я и на то согласенъ…

Слушайтежъ:

Я происхожу отъ рода древняго и знаменитаго Арахнидовъ или Аранеидовъ—, ибо до сихъ поръ паши лтописцы спорятъ о нашемъ наименованіи. Существуетъ предание, что мы родъ свой ведемъ отъ крокодиловъ; Египетскіе Гіероглифы, гд насъ или нашихъ еднноплеменниковъ изображаютъ вмст съ нашими праотцами и творенія Еліяна могутъ служить вамъ въ томъ порукою; вообще мы играли важную ролю въ древности: знаменитая Лидійская жена, гонимая Минервою, приняла нашъ образъ; Аристотель описывалъ наши древнія битвы съ ящерицами; Демокритъ уврялъ что мы употребляемъ наши сти какъ дикобразъ свои иглы: Плиній свидтельствовалъ что достаточно двухъ наскомыхъ, находящихся въ нашей внутренности для того чтобы истребить человка прежде его рожденія, и такова наша важность въ Природ, что надъ нашими колыбелями долго спорили ученые называть ли ихъ nymph ovifonnes!


Семейство наше прннадлежитъ къ славной Фамиліи Ктенизовъ и отецъ мой назывался Ликосъ , — слово, котораго высокое значеніе вы должны понять, если знаете по Гречески. Для нашихъ обиталищъ мы роемъ въ земл глубокія пещеры; ко входу укрпляемъ камни и дерево, которыя гордо поворачиваются на своихъ вереяхъ — отъ насъ люди заняли то, что они называютъ дверями. Сверхъ того —, говоря краснорчивыми устами нашихъ біографовъ, — Природа дала намъ: два четыресоставныя кусательныя острія, челюсти зубчатыя, снабженныя когтикомъ; но что всего важне, одарила насъ проворствомъ, хитростію, силою мышицъ и неукротимою храбростію. Увы! можетъ быть въ ней она положила зародишь и нашего злополучія!


Съ самыхъ юныхъ лтъ я боялся отца моего; его грозный видъ, его жестокосердіе устрашали меня; каждый взглядъ его, казалось, грозилъ мн погибелью; матери моей давно уже не было; вс братья мои стали жертвою его естественной лютости; уцллъ одинъ я, ибо мн удалось убжать изъ отсческаго дома; я скрылся среди дикихъ дебрей моей отчизны и часто, среди густыхъ кустарниковъ, съ трепетомъ смотрлъ какъ отецъ мой раскидывалъ сти пернатымъ, съ какимъ искусствомъ онъ заманивалъ ихъ, или съ какою жадностію истреблялъ себ подобныхъ. Между тмъ мн надобно было помыслить о своемъ пропитаніи; я ршился, по примру отца, сдлаться охотникомъ, разставлять сти; Природа помогла мн: слабыми мышцами я натянулъ верви, притаился и мн пощастливилось; пернатыя, хотя изрдка, но попадались ко мн; я питался ими. Такъ протекло долгое время, нсколько уже разъ свтлое теплое лто уступало мсто мрачной холодной зим и снова явилось и согрвало мое жилище; я возмужалъ: пламенныя страсти начали волновать меня и я сталъ искать себ подруги. Природа, моя руководительница, совершила мое желаніе; я нашелъ подругу; взаимная любовь укрпила связь нашу; — мы быстро пробгали съ нею высокія скалы; на легкихъ вервіяхъ спускались въ пропасти, вмст разставливали сти, вмст ловили пернатыхъ и весело раздляли послднюю каплю росы, посылаемой небомъ; вскор я увидлъ необходимость увеличить мое жилище, дале раскидывать сти: уже подруга моя чувствовала себя беременною, она уже боялась оставлять свое жилище, и я одинъ долженъ былъ доставлять ей пищу; съ какою радостію ходилъ я на охоту; природная ловкость и хитрость казалось во мн увеличились; я презиралъ опасности, смло нападалъ на враговъ нашихъ и во время зимы —, когда небо темно и когда тягостной сонъ налагалъ цпи на всхъ обитателей моей отчизны, — я въ тепломъ гнзд благословлялъ Природу. — Но увы! не долго продолжалось ето блаженство. Скоро наступили тяжкія времена! молва о могущества и лютости отца моего ежедневно увеличивалась; уже почти вс сосди мои или сдлались его жертвою, или оставили родину; каждый день владнія отца моего распространялись; отъ природы быстрый и сильный, онъ взлзалъ на высокія скалы, внимательнымъ глазомъ осматривалъ все его окружающее и какъ молнія низпадалъ на свою добычу. Уже отецъ мой приближался; къ моему жилищу; уже часто сти отца моего касались моихъ стей и стопы его потрясали мое убжище. Я въ ужас не оставлялъ ни на минуту моей подруги; къ счастію отецъ еще не примтилъ ее; но къ величайшему моему прискорбію часто онъ выхватывалъ добычу, попавшуюся въ мои сти, и вмсто прежней обильной пищи я принужденъ былъ раздлять лишь голодъ съ моею подругою. Еще я скрывалъ отъ нея весь ужасъ нашей участи; терпливо сносилъ, когда она упрекала меня въ бездйствіи, когда умоляла меня утолить ея голодъ; но наконецъ силы ея стали истощеваться; блдность начала разливаться по ней; вс мышцы ея пришли въ оцпененіе… въ грусти я вышелъ изъ моего жилища, — вижу: сть шевелится, еще, — уже въ мысляхъ ловлю добычу, несу къ моей возлюбленной, утоляю и ея и свой голодъ… таюсь, быстро бросаюсь къ своей цли… что же? отецъ пожираетъ добычу мн принадлежащую! отчаяніе овладло мною; въ порыв мщенія я ршился сразиться съ врагомъ моимъ, не смотря на превосходство его силы, — но въ ту минуту мысль о подруг — необходимой жертв врага посл моей погибели, ета мысль поразила меня; я удержалъ себя и скрпя сердце смотрлъ какъ отецъ мой утолилъ свой голодъ, изорвалъ сть, мною разкинутую, и гордый, спокойный, возвратился въ свои владнія. Между тмъ новыя намренія родились въ голов моей.


Близъ нашей родины находилась ужасная пропасть; границы ея терялись въ отдаленіи и глубины ея никто еще не ршался нзмрить; видно однакоже было что огромныя камни покрывали дно ее и мутный источникъ шумлъ между ними; нкоторые смльчаки ршались спускаться въ сію пропасть, но вс они пропали безъ всти, и носилась молва, что ихъ всхъ унесъ потокъ въ своемъ стремленіи. Не смотря на то, одинъ изъ моихъ сосдей —, по природ любившій путешествовать, — разсказывалъ мн, что за етою пропастью есть не только страны, подобный нашей, но что близко ихъ есть еще другія —, совсмъ отъ нашихъ отличныя, — гд царствуетъ вчное лто и гд дичи такъ много что стей почти не для чего раскидывать. До сихъ поръ я считалъ разсказы моего сосда баснею и совсмъ было забылъ о нихъ; но въ сію минуту они пришли мн въ голову, что же? подумалъ я: везд гибель неминуемая: или будемъ жертвою гнвнаго врага, или умремъ съ голода — ето врно; страшно и неизвстное, — но въ немъ есть всегда какой то призракъ надежды, испытаемъ! Сказано — сдлано; я прицпилъ легкую вервь къ вершин скалы и принялся спускаться; скоро достигъ я другой скалы которая служила подножіемъ первой и къ ней также прицпилъ веревку, потомъ къ третьей; наконецъ уже не было скалъ подо мною, я качался между небомъ и землею, и —, не смотря на подымавшийся втеръ, — любопытнымъ взоромъ осматривалъ все меня окружающее; уже близко былъ я къ земл; видлъ, какъ водяное море протекало между моремъ камней и примтилъ; что въ одномъ мст удобно было переправиться чрезъ него на другую сторону, гд какъ мн казалось, зеленлись такіяже роскошныя стремнины какъ и въ моей родин. Надежда моя воз


убрать рекламу







расла, и радость взволновала сердце, — какъ вдругъ веревка моя сильно закачалась, ето удивило меня, быстро поднялся я на верхъ и что же увидлъ? — отецъ мой гнался за моей подругой; въ мое отсутствіе онъ замтилъ ее, воспылалъ къ ней преступною страстію! нещастная собрала послднія силы и увидвъ веревку, опущенную въ пропасть, ршилась по ней спуститься; я поспшилъ ей помочь, уже мы были на половин пути, какъ вдругъ дунулъ порывистый втеръ, вервь оборвалась, и я очутился въ бурномъ поток; къ счастію берегъ былъ близко и я, не смотря на ослабвшія мои силы, выбрался на сушу; минута собственной опасности заставила меня позабыть о моей подруг, — ета минута прошла, грусть и недоумніе сжали мое сердце. Гд найти мою подругу, гд найти мое пепелище? Между тмъ вдругъ солнце затмилось, гляжу: дв,— не знаю какъ назвать, — дв двіжущіяся горы надо мною; небольшія рытвины, расположенные полукружіемъ покрывали ихъ и во внутренности съ шумомъ переливалась какая то красноватая жидкость; он приближаются, я слышу мрные удары какого-то молота, на меня пашетъ жаръ, отличный отъ солнечнаго; я сжатъ между двумя горами; не знаю что было со мною въ ету минуту, ибо я потерялъ чувства; когда же опомнился, то увидлъ себя въ какомъ то страшномъ жилищ, котораго великолпіе тщетно я бы хотлъ изобразить вамъ.


Вокругъ меня были блестящія, прозрачныя стны; въ первую минуту мн показалось что то были слившіяся капли росы; но они составлены были частію изъ кристальныхъ колоннъ, самыхъ разнообразныхъ, — частію изъ шаровъ, наполненныхъ воздухомъ, но столь плотно и искусно сжатыхъ что между ними едва замтны были отверстія; вскор солнце освтило мое жилище; тьмочисленныя краски заиграли на кристаллахъ; переливались радужные цвты и отражаясь на поверхности моего тла, безпрестанно производили во мн новыя, разнообразныя, сладкія ощущенія! — какъ описать ето величественное зрлище! еще прежде я любилъ смотрть когда солнце пораждало цвты на капляхъ росы, но никогда я не могъ вообразить чтобы лучей его достало украсить столь обширное жилище, какова была моя темница.


Темница — сказалъ я. Такъ! не смотря на все великолпіе, меня окружавшее, — я все дмалъ о прежнемъ моемъ жилищ, о моей подруг, о моей независимости. Хватаясь за оконечности кристалловъ, привязывая къ нимъ верви, я хотя съ трудомъ, но добрался до половины стны, — вдругъ что-то зашумло надъ моею головою, — новое чудо! — стадо пернатыхъ влетло въ мое жилище. Съ новымъ усиліемъ я продолжалъ подниматься, желая найти то отверстіе, въ которое влетли пернатые; „вокругъ меня сплошныя стны,  думалъ я — „ето отверстіе должно находиться вверху!” — но что увидлъ я, достигши до потолка? онъ былъ не что иное какъ сборъ произведеній почти изъ всхъ царствъ Природы, соединенныхъ между собою почти такъ же, какъ мы соединяемъ верви стей. Я не могъ довольно надивиться искусству того существа которое составило ету ткань; въ ней видны были остатки растеній, остатки наскомыхъ, минералы, все ето держалось чудною связью; какихъ усилій, какихъ трудовъ было надобно чтобы не только укрпить ето все между собою, но даже собрать съ разныхъ концевъ вселенной. Всего удивительнее показалось мн то что ета ткань плотно прилегала къ кристаллу, но однако не была къ нему привязана.

Лишь здсь удалось мн объяснить себ для какого употребленія могла быть ета чудная ткань; но и здсь еще я спрашиваю самаго себя ета драгоцнная ткань, не смотря на все свое великолпіе, можетъ ли быть столь же полезна какъ наши стпи — и не одинъ я; я знаю: многіе люди еще не ршили етаго вопроса.

Не нашедъ отверстія, я опустился внизъ и видя невозможность вырваться изъ моей темницы, — ршился въ ожиданіи удобнаго къ тому случая, воспользоваться дарами судьбы или мощнаго волшебника пославшаго мн пернатыхъ. Къ счастію мн ето не стоило большаго труда; вс он были весьма слабы и не попадали, а падали въ сти которыя я разставлялъ имъ.

Такъ прошло долгое время, солнце уже начинало скрываться, я приготовлялъ себ теплой уголъ на время зимы; но какъ изобразить мое удивленіе? едва сокрылось солнце, какъ явилось другое. Признаюсь, трепетъ обнялъ меня, когда я подумалъ до какой степени можетъ простираться власть чародевъ! Вызвать свое солнце — какъ бы въ насмшку надъ свтиломъ Прпроды! превратить ея порядокъ! до сихъ поръ я не могу вспомнить объ етомъ безъ ужаса! Правда, ето волшебное солнце только свтомъ напоминало о настоящемъ; не было у него теплоты; но не смотря на то, оно также какъ настоящее, раскрашивало стны кристалловъ меня окружавшія.


Въ то время какъ я разсматривалъ ето чудное явленіе, послышался далекій громъ — Ну, думалъ я, онъ разразитъ чародя за его преступленія, разрушить мою темницу и я восторжествую…


Чрезъ мгновеніе я замтилъ, что етотъ громъ былъ дйствіе самаго чародйства; онъ не походилъ на обыкновенный громъ Природы ибо продолжался безпрерывно; между тмъ жилище мое трепетало; не только каждый кристаллъ отзывался вншнимъ звукамъ, но даже вервь, на которой я находился, звучала; досел я не могу себ объяснить етаго страннаго дйствія: вроятно чародй, во власти котораго я находился, совершалъ въ ето время какое либо столь страшное таинство, что вс предметы имъ сотворенные вторили его заклинаніямъ; еще боле увряетъ меня въ етомъ то что трепетъ окружавшихъ меня предметовъ и на меня распространился; мало по малу вс мои мышцы стали приходить въ движеніе; чувство, подобное чувству любви, меня взволновало; невидимая сила приковала къ тому мсту, гд были слышне звуки и на меня нашло сладкое самозабвеніе; — не знаю долго ли продолжалось ето состояніе; когда я опомнился, тогда уже чародйская сила изсякла; звуки умолкли, ложное солнце погасло и мракъ облекалъ всю Природу.


Однажды, когда свтило дня сіяло во всемъ блеск и жаръ его усиливался, проходя сквозь шары, находившиеся въ стнахъ моей темницы, — снова я услышалъ шумъ, потолокъ приподнялся и какъ выразить мое восхищеніе? я увидлъ мою подругу, мое, гнздо; оставляю сердцамъ чувствительнымъ дополнить, что я чувствовалъ въ ету минуту; темница мн показалась чистой, свободной равниной, — и я можетъ быть только въ сію минуту оцнилъ вполн ея великолпіе; но не долго продолжался мой восторгъ — снова потолокъ зашевелился, и о ужасъ! мой отецъ спустился въ мою темницу.


Съ сего времени начались мои бдствія; въ великолпномъ замк негд было укрыться отъ отца моего; — пока еще были пернатые, я былъ спокоенъ; но извстна жадность отца моего; скоро онъ истребилъ всхъ пернатыхъ; новыхъ не являлось на ихъ мсто; голодъ представился намъ со всми терзаніями. Къ величайшей горести я въ тоже время сдлался отцемъ многочисленнаго семейства, потребности увеличились; разсказывать ли вс ужасы нашего положенія? — Уже многіе изъ дтей моихъ сдлались жертвою отца моего; въ страх, полумертвые бродили мы съ моею подругою по великолпнымъ кристалламъ; наконецъ природа превозмогла! однажды —, уже мракъ начиналъ распространяться, — вдругъ я замечаю что нтъ со мною подруги, собираю послднія силы, обхожу замокъ и увы! въ отдаленномъ углу подруга моя пожираетъ собственное дтище! въ ету минуту вс чувства вспылали во мн: и гнвъ, и голодъ, и жалость все соединилось, и я умертвилъ и пожралъ мою подругу.


Посл одного преступленія другія уже кажутся легкими: — вмст съ отцемъ моимъ мы истребили все, что было живаго въ темниц; наконецъ мы встретились съ нимъ на трепещущемъ тл моего послдняго сына; мы взглянули другъ на друга, измряли свои силы, готовы были броситься на смертную битву… какъ вдругъ раздался страшный трескъ, темница моя разлетлась въ дребезги и съ тхъ поръ я не видалъ боле отца моего…


Что скажете? — моя повсть не ужасне ли повсти Едипа, разсказовъ Енея?


Но вы сметесь, вы не сострадаете моимъ бдствіемъ!


Слушайтежъ, гордые люди! отвчайте мн вы сами уврены ли, убждены ли вы какъ въ математической истин, что ваша земля земля, а что вы — люди? что если вашъ шаръ, который вамъ кажется столь обширнымъ—, на которомъ вы гордитесь и своими высокими мыслями и смлыми изобртеніями, — что, если вся ета спсивая громада не иное что какъ гнздо непримтныхъ наскомыхъ на какой нибудь другой земл? что, если исполинамъ на ней живущимъ вздумается длать надъ вами —, какъ надо мною, — физическія наблюденія, для опыта морить васъ голодомъ, а потомъ прехладнокровно выбросить и васъ и земной шаръ за окошко? изрытыми горами вамъ покажутся ихъ пальцы, моремъ ихъ канавка, годомъ — ихъ день, свчка — волшебнымъ солнцемъ, великолпнымъ замкомъ — банка, покрытая бумагой, смиренно стоящая на окн и въ которой вы по тонкости своего взора замтите то, чего исполины не замчаютъ. — А! Господа! что вы на ето скажете?…”

Господинъ Ликосъ замолчалъ, — не знаю что подумали другіе, — но меня до смерти испугали его вопросы; испугали больше, нежели пугаютъ Гг. Критики, которымъ я смло отдаю на съденье моего мохноногаго Героя, — пусть они себ кушаютъ его на здоровье!

IV

СКАЗКА

О ТОМЪ, ПО КАКОМУ СЛУЧАЮ КОЛЛЕЖСКОМУ СОВЕТНИКУ ИВАНУ БОГДАНОВИЧУ

ОТНОШЕНЬЮ НЕ УДАЛОСЯ ВЪ СВТЛОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ПОЗДРАВИТЬ СВОИХЪ НАЧАЛЬНИКОВЪ СЪ ПРАЗДНИКОМЪ

 Сделать закладку на этом месте книги

Во свтлой мрачности блистающихъ

ночей

Явился темный свтъ изъ солнечныхъ

лучей.

Кн. Шаховской.





Коллежскій Совтникъ Иванъ Богдановичъ Отношенье —, въ теченіи 40-лтняго служенія своего въ званіи Предсдателя какой-то временной Коммиссіи, — провождалъ жизнь тихую и безмятежную. Каждое утро, за исключеніемъ праздниковъ, онъ вставалъ въ 8 часовъ; въ 9 отправлялся въ Комиссію, гд хладнокровно —, не трогаясь ни сердцемъ, ни съ мста, не сердясь и не ломая головы по напрасну, — очищалъ нумера, подписывалъ отношенія, помчалъ входящія. Въ семъ занятіи проходило утро. Подчиненные подражали во всемъ своему Начальнику: спокойно, безстрастно писали, переписывали бумаги, и составляли имъ реестры и алфавиты, не обращая вниманія ни на дла, ни на просителей. Войдя въ Коммиссію Ивана Богдановича можно было подумать что вы вошли въ трапезу молчальниковъ, — таково было ея безмолвіе. Какая-то тнь жизни появлялась въ ней къ концу года, предъ составленіемъ годовыхъ отчетовъ; тогда замтно было во всхъ чіновникахъ особеннаго рода движеніе, а на лиц Ивана Богдановича даже безпокойство; но когда по составленіи отчета Иванъ Богдановичъ подводилъ итогъ, тогда его лице прояснялось и онъ, — ударивъ по столу рукою и сильно вздохнувъ, какъ посл тяжкой работы, — восклицалъ: „Ну слава Богу! въ ныншнемъ году у насъ бумагъ вдвое боле противъ прошлогодняго!” и радость разливалась по цлой Коммиссіи и на завтра снова съ тмъ же спокойствіемъ чиновники принимались за обыкновенную свою работу; подобная же аккуратность замечалась и во всхъ дйствіяхъ Ивана Богдановича: никто ране его не являлся поздравлять начальниковъ съ праздникомъ, днемъ имянинъ или рожденья; въ Новый годъ ничье имя выше его не стояло на визитныхъ реестрахъ; мудрено ли, что за все ето онъ пользовался репутаціею основательнаго, дловаго человка и аккуратнаго чиновника. За то Иванъ Богдановичъ позволялъ себ и маленькія наслажденія: въ будни едва било 5 часа какъ Иванъ Богданович вскакивалъ съ своего мста, — хотя бы ему оставалось поставить одну точку къ недоконченной бмаг, — бралъ шляпу, кланялся своимъ подчиненнымъ и —, проходя мимо ихъ, — говорилъ любимымъ чиновникамъ — двумъ Начальникамъ Отдленій и одному Столоначальнику: „Ну… сегодня… знаешь?” Любимые чиновники понимали значеніе етихъ таинственныхъ словъ, кланялись и посл обда являлись въ домъ Ивана Богдановича на партію бостона; и аккуратнымъ поведеніемъ Начальника было произведено столь благодтельное вліяніе на его подчиненныхъ, что для нихъ — по утру явиться въ Канцелярію, а вечеромъ играть въ бостонъ, — казалось необходимою принадлежностію службы. Въ праздники они не ходили въ Коммиссію и не играли въ бостонъ, потому что въ праздничный день Иванъ Богдановичъ имлъ обыкновеніе посл обда —, хорошенько расправивъ свои Аннинскій крестъ, — выходитъ одинъ или съ дамами на Невскій Проспектъ; или заходитъ въ Кабинетъ восковыхъ фигуръ, или въ звринецъ, а иногда и въ театръ, когда давали веселую піесу и плясали по Цыгански. Въ семъ безмятежномъ счастіи протекло, какъ сказалъ я, — боле сорока лтъ —, и во все сіе время, — ни образъ жизни, ни даже черты лица Ивана Богдановича нимало не изменились; только онъ сталъ противъ прежняго немного подородне.


Однажды случись въ Коммисіи какое-то екстренное дло и, вообразите себ, въ самую страстную субботу; съ ранняго утра собрались въ канцелярію вс чиновники и Иванъ Богдановичъ съ ними; писали, писали, трудились, трудились и только къ 4 часамъ усили окончить екстренное дло. Усталъ Иванъ Богданович посл 9 часовой работы, почти обезпамятлъ отъ радости, что сбылъ ее съ рукъ и, проходя мимо своихъ любимыхъ чиновниковъ, не утерплъ, проговорилъ: „ну… сегодня… знаешь?” Чиновники ни мало не удивились сему приглашенію и почли его естественнымъ слдствіемъ ихъ утренняго занятія, — такъ твердо былъ внушенъ имъ канцелярскій порядокъ; они явились въ уреченное время, разложились карточные столы, поставились свчки, и комнаты огласились веселыми словами: Шесть въ сюрахъ, Одинъ на червяхъ, Мизеръ увертъ и проч. т: п.


Но ети слова достигли до почтенной матушки Ивана Богдановича, очень набожной старушки которая имла обыкновеніе по цлымъ днямъ не говорить ни слова, не вставать съ мста и прилежно заниматься вывязываніемъ на длинныхъ спицахъ фуфаекъ, колпаковъ и другихъ произведений изящнаго искусства. На етотъ разъ отворились запекшіяся уста ея и она, прерывающимся отъ непривычки голосомъ, произнесла:


„Иванъ Богдановичъ! А! Иванъ Богдановичъ! что  ты… ето?… вдь ето… ето… ето не водится… въ такой день… въ карты… Иванъ Богдановичъ!.. а!.. Иванъ Богдановичъ! что ты… что ты… въ едакой день… скоро заутреня… что  ты…”


Я и забылъ сказать что Иванъ Богдановичъ, тихій и смиренный въ продолжении цлаго дня, длался львомъ за картами; зеленый столъ производилъ на него какое-то очарованіе, какъ Сивиллинъ треножникъ; — духовное начало дятельности, разлитое Природою по всмъ своимъ произведеніямъ; потребность раздраженія; то таинственное чувство которое заставляетъ иныхъ совершать преступленія, другихъ изнурять свою душу мучительною любовію, третьихъ прибгать къ опіуму, — въ организм Ивана Богдановича образовалось подъ видомъ страсти къ бостону; минуты за бостономъ были сильными минутами  въ жизни Ивана Богдановича; въ ети минуты сосредоточивалась вся его душевная дятельность, быстре бился пульсъ, кровь скоре обращалась въ жилахъ, глаза горли и весь онъ былъ въ какомъ-то самозабвеніи.


Посл етаго не мудрено если Иванъ Богдановичъ почти не слыхалъ, или не хотлъ слушать словъ старушки: къ тому же въ ету минуту у него на рукахъ были Десять въ сюрахъ, — неслыханное дло въ четверномъ бостоп!


Закрывъ десятую взятку Иванъ Богдановичъ отдохнулъ отъ сильнаго напряженія и проговорилъ: „Не безпокойтесь, матушка, еще до заутрени далеко; мы люди дловые, намъ не льзя разбирать времени, намъ и Богъ проститъ — мы же тотчасъ и кончимъ.”


Между тмъ на зеленомъ стол ремизъ цпляется за ремизомъ; пулька растетъ горою; приходятъ игры небывалыя, такія игры, о которыхъ долго сохраняется память въ изустныхъ преданіяхъ бостонной лтописи; игра была во всемъ пылу, во всей крас, во всемъ интерес, когда раздался первый выстрлъ изъпушки; игроки не слыхали его; они не видали и новаго появленія матушки Ивана Богдановича, которая истощивъ все свое краснорчіе, молча покачала головою и наконецъ ушла изъ дома что бы пріискать себ въ церкв мсто по покойне.


Вотъ другой выстрлъ — а они все играютъ: ремизъ цпляется за ремизомъ, пулька ростетъ и приходятъ игрынпебывалыя.


Вотъ и третій, игроки вздрогнули, хотятъ приподняться, — но не тутъ то было: они приросли къ стульямъ; ихъ руки сами собою берутъ карты, тасуютъ, раздаютъ; ихъ языкъ самъ собою произноситъ завтныя слова бостона; двери комнаты сами собою прихлопнулись.


Вотъ на улиц гулъ колокольный, все въ движеніи, говорятъ прохожіе, стучатъ екипажи, а игроки все играютъ и ремизъ цпляется за ремизомъ.


„Пора-бъ кончить!” — хотлъ было сказать одинъ изъ гостей, но языкъ его не послушался, какъ то странно перевернулся и сбитый съ толку произнесъ: „Ахъ! что можетъ сравниться съ удовольствіемъ играть въ бостонъ въ Страстную субботу!”


— Конечно! — хотлъ отвчать ему другой — да что подумаютъ о насъ домашніе? — но и его языкъ также не послушался а произнесъ: „Пусть домашніе говорятъ что хотятъ, намъ здсь гораздо веселе.”


Съ удивленіемъ слушаютъ они другъ друга, хотятъ противоречить, но голова ихъ сама нагибается въ знакъ согласія.


Вотъ отошла заутреня, отошла и обдня; добрые люди —, а съ ними и матушка Ивана Богдановича, — въ веселыхъ мечтахъ сладко разговться, залегли въ постелю; другіе примриваютъ мундиръ, справляются съ Адресъ-Календаремъ, выправляютъ визитные реестры. Вотъ уже разсвло, на улицахъ чокаются, изъ каретъ выглядываетъ золотое шитье, трех-угольныя шляпы торчатъ на фризовыхъ и камлотныхъ шинеляхъ, курьеры на-весел шатаются отъ дверей къ дверямъ, суютъ карточки въ руки швейцаровъ и половину сютъ на улиц, мальчики играютъ въ битокъ и катаютъ яицы —


Но въ комнат игроковъ все еще ночь; все еще горятъ свчи; игроковъ мучитъ и совсть, и голодъ, и сонъ, и усталость, и жажда; судорожно изгибаются они на стульяхъ, стараясь отъ нихъ оторваться, но тщетно: усталыя руки тасуютъ карты, языкъ выговариваетъ Шесть и Восемь, ремизъ цпляется за ремизомъ, пулька ростетъ, приходятъ игры небывалыя.


Наконецъ догадался одинъ изъ игроковъ и, собравъ силы, задулъ свчки; въ одно мгновеніе он загорлись чернымъ пламенемъ; во вс стороны разлились темные лучи и блая тнь отъ игроковъ протянулась по полу; карты выскочили у нихъ изъ рукъ: Дамы столкнули игроковъ со стульевъ, сли на ихъ мсто, схватили ихъ, перетасовали, — и составилась цлая масть Ивановъ Богдановичей, цлая масть Начальниковъ Отдленія, цлая масть Столоначальниковъ и началась игра, игра адская, которая никогда не приходила въ голову сочинителя Открытыхъ таинствъ картежной игры.


Между тмъ Короли услись на креслахъ, Тузы на диванахъ, Валеты снимали со свчей, Десятки —, словно толстые откупщики, — гордо разхаживали по комнат, Двойки и Тройки почтительно прижимались къ стнкамъ.


Не знаю долго ли Дамы хлопали объ столъ несчастныхъ Ивановъ Богдановичей, загибали на нихъ углы, гнули ихъ въ пароль, въ досад кусали зубами и бросали на полъ…


Когда матушка Ивана Богдановича, тщетно ожидавшая его къ обду, узнала что онъ никуда не вызжалъ и вошла къ нему въ комнату, — онъ и его товарищи усталые, измученные, спали мертвымъ сномъ: кто на стол, кто подъ столомъ, кто на стул…


И по Канцеляріямъ долго дивились: отъ чего Ивану Богдановичу не удалось въ Свтлое Воскресеніе поздравить своихъ Начальниковъ съ праздникомъ?

V

ИГОША

 Сделать закладку на этом месте книги




Я сидлъ съ нянюшкой въ дтской; на полу разостланъ былъ коверъ, на ковр игрушки, а между игрушками я; вдругъ дверь отворилась, а никто не взошелъ. Я посмотрлъ, подождалъ, — все нтъ никого. „Нянюшка! нянюшка! кто дверь отворилъ?” —

— Безрукій, безпогій дверь отворилъ, дитятко! — Вотъ безрукій, безногій запалъ мн на мысль.

„Что за безрукій безногій такой, нянюшка?”

— Ну да такъ, — извстно что —, отвчала нянюшка, — безрукій, безногій. — Мало мн было нянюшкиныхъ словъ и я бывало какъ дверь ли, окно ли отворится — тотчасъ забгу посмотрть: не тутъ ли безрукій — и, какъ онъ ни увертливъ, врно бы мн попался, если бы въ то время батюшка не возвратился изъ города и не привезъ съ собою новыхъ игрушекъ, которыя заставили меня на время позабыть о безрукомъ.

Радость! веселье! прыгаю! любуюсь игрушками! а нянюшка ставитъ да ставитъ рядкомъ ихъ на столъ, покрытомъ салфеткою, приговаривая: „Не ломай, не разбей, по маленьку играй, дитятко.  Между тмъ зазвонили къ обду.

Я прибжалъ въ столовую, когда батюшка разсказывалъ отъ чего онъ такъ долго не возвращался. „Все постромки лопались,” говорилъ онъ „а не постромки такъ кучеръ то и дло что кнутъ свой теряетъ; а не то пристяжная ногу зашибетъ, бда да и только! хоть стань на дорог; ужъ въ самомъ дл я подумалъ, не отъ Игоши ли?”

— Отъ какого Игоши? — спросила его маменька. „Да вотъ послушай, — на завражк я остановился лошадей покормить; прозябъ я и вошелъ въ избу погрться; въ изб за столомъ сидятъ трое извощиковъ, а на стол лежатъ четыре ложки; вотъ они хлбъ ли ржутъ, лишній ломоть къ ложк подожатъ; пирога ли попросятъ, лишній кусокъ отрушатъ…

„Кому ето вы, врно товарищу оставляете, добрые молодцы?” спросилъ я.

— Товарищу не товарищу —, отвчали они, — а такому молодцу, которой обидъ не любитъ. —

„Да что же онъ такое?  спросилъ я.

— Да Игоша, баринъ —

Что за Игоша, вотъ я ихъ и ну допрашивать.

— А вотъ послушайте баринъ —, отвчалъ мн одинъ изъ нихъ, — лтось у земляка-то родился сынокъ, такой хворенькой Богъ съ нимъ, безъ ручекъ, безъ ножекъ, въ чемъ душа; не успли за попомъ сходить, какъ онъ и духъ изпустилъ; до обда не дожилъ. Вотъ длать нчего, поплакали, погорвали, да и предали младенца земл. — Только съ той поры все у насъ стало не по прежнему… впрочемъ Игоша, баринъ, малый добрый: нашихъ лошадей бережетъ, гривы имъ заплетаетъ, къ попу подъ благословенье подходитъ; — но если же ему лишней ложки за столомъ не положишь, или попъ лишняго благословенья при отпуск въ церкв не дастъ, то Игоша и пойдетъ кутить: то у попадьи квашню опрокинетъ, или изъ горшка горохъ повыбросаетъ; а у насъ или у лошадей подкову сломаетъ, или у колокольчика языкъ вырветъ, — мало ли что бываетъ —

„И! да я вижу Игоша-то проказникъ у васъ, сказалъ я — отдайте ка его мн и если онъ хорошо мн послужитъ, то у меня ему славное житье будетъ, я ему пожалуй и харчевыя назначу.

„Между тмъ лошади отдохнули, я отогрлся, слъ въ бричку, покатился: не отъхали версты — шлея соскочила, потомъ постромки оборвались, а наконецъ ось пополамъ, — цлыхъ два часа по напрасну потеряли. Въ самомъ дл подумаешь что Игоша ко мн привязался. 

Такъ говорилъ Батюшка; я не пропустилъ ни одного слова. — Въ раздумьи пошелъ я въ свою комнату, слъ на полу, но игрушки меня не занимали, — у меня въ голов все вертлся Игоша да Игоша. Вотъ я смотрю —, няня на ту минуту вышла, — вдругъ дверь отворилась; я по своему обыкновенію хотлъ было вскочить, но невольно прислъ, когда увидлъ что ко мн въ комнату вошелъ припрыгивая маленькій человчикъ въ крестьянской рубашк, подстриженный въ кружокъ; глаза у него горли какъ угольки и голова на шейк у него безпрестанно вертлась; съ самаго перваго взгляда, я замтилъ въ немъ что-то странное, посмотрлъ на него пристальне и увидлъ что у бдняжки не было ни рукъ ни ногъ а прыгалъ онъ всмъ туловищемъ. Смотрю, маленькій человчикъ прямо къ столу, гд у меня стояли рядкомъ игрушки, вцпился зубами въ салфетку и потянулъ ее какъ собаченка; посыпались мои игрушки: и фарфоровая моська въ дребезги, барабанъ у барабанщика выскочилъ, у колясочки слетли колеса, — я взвылъ и закричалъ благимъ матомъ: „что ты за негодный мальчишка! — зачемъ ты сронилъ мои игрушки едакой злыдень! да что еще мн отъ нянюшки достанется! говори — за чмъ ты сронилъ игрушки? "

— А вотъ зачемъ —, отвчалъ онъ тоненькимъ голоскомъ, — за тмъ —, прибавилъ онъ густымъ басомъ, — что твой батюшка всему дому валежки сшилъ, а мн маленькому —, заговорилъ онъ снова тоненькимъ голоскомъ —, ни одного не сшилъ, а теперь мн маленькому холодно, на двор морозъ, гололедица, пальцы костенютъ. —

„Ахъ жалкинький!” сказалъ я сначала, но потомъ одумавшись, да какіе пальцы, негодный, да у тебя и рукъ-то нтъ на что теб валежки?”

— А вотъ на что —, сказалъ онъ басомъ, — что ты вотъ видишь, твои игрушки въ дребезгахъ, такъ ты и скажи батюшк: „батюшка, батюшка Игоша игрушки ломаетъ, валежекъ проситъ, купи ему валежки.” —

Игоша не усплъ окончить какъ нянюшка вошла ко мн въ комнату; Игоша не простъ молодецъ, разомъ лыжи навострилъ; — а нянюшка на меня: „Ахъ ты проказникъ сударь! за чемъ изволилъ игрушки сронить? Вотъ ужо тебя маминька — "

— Нянюшка! не я уронилъ игрушки, право не я, ето Игоша —

„Какой Игоша сударь — еще изволишь выдумывать.”

— Безрукій, безногій — нянюшка. —

На крикъ прибжалъ батюшка, я ему разсказалъ все какъ было, онъ расхохотался —, изволь, дамъ теб валежки, отдай ихъ Игош — "

Такъ я и сдлалъ. Едва я остался одинъ какъ Игоша явился ко мн, только уже не въ рубашк, а въ полушубк. „Добрый ты мальчикъ,” сказалъ онъ мн тоненькимъ голоскомъ, — спасибо за валежки; посмотри-ка я изъ нихъ себ какой полушубокъ сшилъ, вишь какой славный!” — и Игоша сталъ повертываться со стороны на сторону и опять къ столу, на которомъ нянюшка поставила свой завтный чайникъ, очки, чашку безъ ручки, и два кусочка сахару, — и опять за салфетку и опять ну тянуть.


„Игоша! Игоша!” закричалъ я, погоди, не роняй — хорошо мн одинъ разъ прошло, а въ другой не поврятъ; скажи лучше, что теб надобно?”

— А вотъ что —, сказалъ онъ густымъ басомъ, — я твоему батюшк врой и правдой служу, не хуже другихъ слугъ ни чего не длаю, а имъ всмъ батюшка къ празднику сапоги пошилъ, а мн маленькому —, прибавилъ онъ тоненькимъ голоскомъ, — и сапожишковъ нтъ, на двор днемъ мокро, ночью морозно, ноги ознобишь… — и съ сими словами Игоша потянулъ за салфетку и полетли на полъ и завтный нянюшкинъ чайникъ, и очки выскочили изъ очешника, и чашка безъ ручки разшиблась, и кусочикъ сахарца укатился…


Вошла нянюшка, опять меня журить; я на Игошу, она на меня. „Батюшка, безногій сапоговъ проситъ” закричалъ я, когда вошелъ батюшка. — Нтъ шалунъ, сказалъ батюшка — разъ теб прошло въ другой разъ не пройдетъ; едакъ ты у меня всю посуду перебьешь; полно про Игошу-то толковать, становись-ка въ уголъ. —


„Не бось, не бось” шепталъ мн кто-то на ухо „я уже тебя не выдамъ.”

Въ слезахъ я побрелъ къ углу. Смотрю: тамъ стоитъ Игоша; только батюшка отвернется, а онъ меня головой толкъ да толкъ въ спину, и я очутюсь на ковр съ игрушками посредин комнаты; батюшка увидитъ, я опять въ уголъ; отворотится, а Игоша снова меня толкнетъ.


Батюшка разсердился. „Такъ ты еще не слушаться? сказалъ онъ — „сей часъ въ уголъ и ни съ мста.”

— Батюшка, ето не я — ето Игоша толкается. —

„Что ты вздоръ мелешь, негодяй; стой тихо, а не то на, цлый день привяжу тебя къ стулу.”


Радъ бы я былъ стоять, по Игоша не давалъ мн покоя; то ущипнетъ меня, то оттолкнетъ, то сдлаетъ мн смшную рожу — я захохочу; Игоша для батюшки былъ невидимъ — и батюшка пуще разсердился.


„Постой” сказалъ онъ — „увидимъ какъ тебя Игоша будетъ отталкивать” — и съ сими словами привязалъ мн руки къ стулу.


А Игоша не дремлетъ: онъ ко мн и ну зубами тянуть за узлы; только батюшка отворотится, онъ петлю и вытянетъ; не прошло двухъ минутъ — и я снова очутился на ковр между игрушекъ, по средин комнаты.


Плохо бы мн было, если бы тогда не наступилъ уже вечеръ; за непослушаніе меня уложили въ постель ране обыкновеннаго, накрыли одяломъ и велди спать, общая что завтра сверхъ того меня запрутъ одного въ пустую комнату.


Ночью, едва нянюшка загнула въ свинецъ свои пукли, надла коленкоровый чепчикъ, блую канифасную кофту, пригладила вис свчнымъ огаркомъ, покурила ладономъ и захрапла, — я прыгъ съ постели, схватилъ нянюшкины ботинки и махнулъ ихъ за окошко, проговоря въ полголоса: „вотъ теб Игоша.”

— Спасибо! — отвчалъ мн со двора тоненькій голосокъ.


Разумется, что ботинокъ на завтра не нашли —, и нянюшка не могла надивиться куда он двались.

Между тмъ, батюшка не забылъ общанія и посадилъ меня въ пустую комнату, такую пустую, что въ ней не было ни стола, ни стула, ни даже скамейки.

„Посмотримъ” сказалъ батюшка, что здсь разобьетъ Игоша!” и съ етими словами заперъ двери.

Но едва онъ прошелъ нсколько шаговъ, какъ рама выскочила и Игоша съ ботинкой на голов запрыгалъ у меня по комнат: „спасибо! спасибо” закричалъ онъ пискляво, вотъ какую я себ славную шапку сшилъ!”

— Ахъ! Игоша! не стыдно теб! я теб и полушубокъ досталъ и ботинки теб выбросилъ изъ окошка, — а ты меня только въ бды вводишь! —

„Ахъ ты неблагодарный,” закричалъ Игоша густымъ басомъ „я ли теб не служу” прибавилъ онъ тоненькимъ голоскомъ „я теб и игрушки ломаю, и нянюшкины чайники бью, и въ уголъ не пускаю и веревки развязываю; а когда уже ничего не осталось, такъ рамы бью; да къ томужъ служу теб и батюшк изъ чести, общанныхъ харчевыхъ не получаю, а ты еще на меня жалуешься. Правду у насъ говорится, что люди самое неблагодарное твореніе! Прощай же, братъ, если такъ, не поминай меня лихомъ. Къ твоему батюшк пріхалъ изъ города Нмецъ, докторъ, попробую ему послужить; я ужъ и такъ ему стклянки перебилъ, а вотъ къ вечеру посл ужина и парикъ подъ биліярдъ закину, — посмотримъ не будетъ ли онъ тебя благодарне… " 


Съ сими словами изчезъ мой Игоша и мн жаль его стало.

VI

ПРОСТО СКАЗКА

 Сде<hr><center><a target=_blank href=/premium>убрать рекламу</a><br /><br />
<!-- Yandex.RTB R-A-27845-7 -->
<div id="yandex_rtb_R-A-27845-7"></div>
<script type="text/javascript">
    (function(w, d, n, s, t) {
        w[n] = w[n] || [];
        w[n].push(function() {
            Ya.Context.AdvManager.render({
                blockId: "R-A-27845-7",
                renderTo: "yandex_rtb_R-A-27845-7",
                async: true
            });
        });
        t = d.getElementsByTagName("script")[0];
        s = d.createElement("script");
        s.type = "text/javascript";
        s.src = "//an.yandex.ru/system/context.js";
        s.async = true;
        t.parentNode.insertBefore(s, t);
    })(this, this.document, "yandexContextAsyncCallbacks");
</script></center><hr><br /><br /><center>
<script async src="https://pagead2.googlesyndication.com/pagead/js/adsbygoogle.js"></script>
<!-- read header -->
<ins class="adsbygoogle"
     style="display:block"
     data-ad-client="ca-pub-3560913519783077"
     data-ad-slot="8845389543"
     data-ad-format="auto"
     data-full-width-responsive="true"></ins>
<script>
     (adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
</script>
</center><br /><br /><hr>лать закладку на этом месте книги

Галлеръ прежде меня замтилъ что въ ту минуту когда мы засыпаемъ, но еще не совершенно заснули, все что для насъ было легкимъ очеркомъ, получаетъ образъ полный и определенный.

Жанъ-Полъ-Рихтеръ.





Лысый Валтеръ опустилъ перо въ чернильницу и заснулъ. Въ туже минуту тысячи голосовъ заговорили въ его комнат. Валтеръ хочетъ вынуть перо, по тщетно, — перо прицпилось къ краямъ чернильницы; въ досад онъ схатываетъ его обими руками, — все тщетно, перо упорствуетъ, извивается между пальцами словно змя, ростетъ и получаетъ какую-то сердитую физіогномію. Вотъ изъ узкаго отверстія слышится жалостный стонъ, похожій то на кваканье лягушки, то на плачъ младенца. — „Зачемъ ты вытягиваешь изъ меня душу?” говорилъ одинъ голосъ „она такъ же какъ твоя безсмертна, свободна и способна страдать.” —,Мн душно” говоритъ другой голосъ, — ты сжимаешь мои ребра, ты точишь плоть мою, — я живу и страдаю.”


Между тмъ дверь отворилась и Волтеровскія кресла, изгибая спинку и медленно передвигая ножками, вступали въ комнату и на Волтеровскикъ креслахъ сидлъ надувшись колпакъ; онъ морщился, кисть становилась ежемъ на его тем и онъ произнесъ слдующія слова: Ру, ру, ру! храпъ, храпъ, храпъ! усха, усха, усха! молчите слабоумные! отвчайте мн: слыхалили вы о вязальныхъ спицахъ? вашъ млкій умъ постигалъ ли когда нибудь чулочную петлю? Въ ней начало вещей и пучина премудрости; глубокомысленныя нити зародили петлю; петлю создали спицы; спицы съ петлею создали колпакъ, внецъ природы и искусства, альфа и омега вселенной, лебединая пснь чулочного мастера. Здсь таинство! все для колпака, все колпакъ и ничего нтъ вн колпака! 


Перо взъерошилось, чернильница зашаталась и хотла уже брызнуть на колпакъ своею черною кровію. Горе было бы колпаку, еслибъ въ самое то время не раздалось по комнат: „шустъ, шустъ клапъ, шустъ шустъ клапъ” и красная съ пуговкой туфля, кокетствуя и вертясь на каблук не прихлопнула крышечку чернильницы. — Чернильница принуждена была выпустить перо, а перо безъ его души, какъ мертвое, упало на столъ и засохло съ досады.


„Ру, ру, ру, моя красавица, скажи: какой чулочный мастеръ могъ создать такое чудо природы, такую красоту неописанную?”

— Шустъ, шустъ клапъ —, отвчала туфля, — меня создалъ не чулочный мастеръ, а тотъ, кто превыше чулочнаго міра, кто топчетъ чулки, отъ кого прячутся башмаки, и самые высокіе ботфорты трепещутъ; меня создалъ сапожникъ! —


„Какъ!” возразилъ колпакъ „кто нибудь кром чулочнаго мастера могъ такъ искусно выгнуть твою шкурку, такъ ловко спустить твою пятку? — храпъ, храпъ, храпъ! позвольте мн вамъ сдлать вопросъ, можетъ быть не скромный: на сколькихъ петляхъ васъ вязали?”


„Несчастный! какой туманъ затмваетъ твой разсудокъ! не уже ли ты подобно перьямъ, чернилицамъ, стульямъ и всмъ безсмысленнымъ тварямъ, никогда незнавшимъъ шила и колодки, неужели, — подобно имъ, ты не признаешь великаго сапожника? не уже ли спицы не дали теб понятія о чемъ то высшемъ, о томъ, безъ чего не могли бы существовать ни башмаки, ни колоши, ни самые ботфорты; чего не льзя утаить и въ самомъ млко связанномъ мшк, шустъ, шустъ клапъ! и что называютъ — шиломъ?”

Колпакъ смутился и поблднлъ; петли находились въ судорожномъ движеніи и шептали между собою: Што тамъ туфля шушукаетъ про сапошнаго мастера? што за штука? не ушъ ли онъ больше чулошнаго? —


Между, тмъ туфля сверкая блестящею пуговкою, вспрыгнула на креслы, нагнула носикъ колпачной шишечки и нжно затрогивая его каблучкомъ, говорила ему съ ласкою: „Храпушка, храпушка! шустъ шустъ клапъ, шустъ шустъ клапъ! обратися къ намъ, у насъ хорошо, у насъ небо сафьянное, у насъ солнце пуговка, у насъ мсяцъ шишечкой, у насъ звзды гвоздики, у насъ жизнъ сыромятная, въ вакс по горло, щетки не считаны…” —


Не совсмъ понималъ ее колпакъ, однако догадывался что въ словахъ туфли есть что то высокое и таинственное. — Еще долго говорили они, долго нжный лепетъ туфли сливался съ рукуканьемъ колпака; миловидность ея докончило то, чего не могло бы сдлать одно краснорчіе и колпакъ, прикрывая туфлю своею кисточкою, поплелся за нею, нжно припвая: „храпъ, храпъ, храпъ, ру, ру, ру.”


„Куда ведутъ тебя, бдный колпакъ?” закричала ему мыльница. „Зачемъ вришь своей предательниц? не душистое мыло ты найдешь у нее, тамъ ходятъ грубыя щетки; и не розовая вода, а каплетъ черная вакса! Воротись пока еще время, а посл — не отмыть мн тебя.”


Но колпакъ ничего не слыхалъ, онъ лишь вслушивался въ шушуканье туфли и слдовалъ за ней, какъ младенецъ за нянькою.


Пришли. Смотрятъ. Мудрено. На огромной колодк торчало шило; концы купались въ вару: рядами стояли башмаки, сапоги всхъ званій и возрастовъ, смазные, съ отворотами: колоши волочилисъ за ботинками и почтительно кланялись ботфортамъ, занимавшимъ первыя мста, и между тмъ огромныя щетки потчивали гостей ваксою!

Величественна было ета картина! она поразила колпакъ; все, что ни воображалъ когда либо нитяный мозгъ его не могло сравниться съ симъ зрлищемъ, и онъ невольно наклонилъ свою кисточку. Одни петли замтили что вс ботфорты и большая часть сапоговъ были пьяны; тщетно докладывали они о томъ колпаку, колпакъ въ пылу своихъ восторговъ не врилъ ни чему и называлъ предусмотрительное шушуканье петель пустыми прицпками.


Между тмъ туфля не дремала, она быстро подвела колпакъ къ колодк; колпакъ встревоженный, вн себя отъ восторга, думалъ что наконецъ близка минута его соединенія съ прекрасною туфлею… какъ вдругъ колодка зашевелилась, ботфорты попадали, колоши застучали, каблуки затопали, туфля захлопала; бшеное шило вертелось и кричало между толпою и чугунный молотокъ съ глупу хлопнулъ отъ радости по толстому брюху бутыли; рки ваксы полились на бдный колпакъ… и гд ты прежняя близна колпака? гд его чистота и невинность? гд то сладкое время, когда бывало колпакъ выходилъ изъ корыта, какъ Киприда изъ морской пны и солнце отражаясь на огромной лысин Валтера, улыбалось ему? вспомнилъ онъ слова мыльницы! несчетный рядъ воспоминаній пробудился въ душ колпака; угрызеніе совести толстыми спицами кололо его внутренность; онъ почувствовалъ весь ужасъ своего положенія, всю легкомысленность своего поступка; онъ узрлъ пагубныя слдствія своей опрометчивой доверенности къ втреной туфл, опрометью бросился онъ къ корыту: „Щелокъ спасетъ меня!” думалъ онъ „мыло! корыто! заклинаю васъ! поспшите ко мн на помощь, омойте меня отъ безчестія, пока не проснулся нашъ Валтеръ… 

Но колпакъ остался не вымытымъ, потому что въ ету минуту Валтеръ проснулся…

VII

СКАЗКА,

О ТОМЪ, КАКЪ ОПАСНО ДВУШКАМЪ ХОДИТЬ ТОЛПОЮ ПО НЕВСКОМУ ПРОСПЕКТУ

 Сделать закладку на этом месте книги

Какъ сударыня! вы уже хотите оставить насъ? — Съ позволенія вашего попровожду васъ. — „Нтъ не хочу чтобъ такъ учтивый господинъ потрудился для меня.” — Изволите шутить, сударыня.

Manuel pour la conversation, par Madame de Genlis, p. 375.





Однажды въ Петербург было солнце; по Невскому проспекту шла цлая толпа двушекъ; ихъ было одинадцать, ни больше ни меньше и одна другой лучше; да три маменьки, про которыхъ къ несчастію нельзя было сказать того же. Хорошенькія головки вертлись, ножки топали о гладкій гранитъ, — но имъ всмъ было очень скучно: он ужъ давно другъ друга пересмотрли, давно другъ съ другомъ обо всемъ переговорили, давно другъ друга пересмяли и смертельно другъ другу надоди: но все таки держались рука за руку, и не отставая другъ отъ дружки шли монастырь монастыремъ; таковъ уже у насъ обычай: — двушка умретъ со скуки, а не дастъ своей руки мущин, если онъ не иметъ счастія быть ей братомъ, дядюшкой, или еще боле завиднаго счастія — восьмидесяти лтъ отъ роду; ибо: „что скажутъ маменьки?” — Ужъ ети мн маменьки! когда нибудь доберусь я до нихъ! я выведу на свжую воду ихъ старинныя проказы! я разберу ихъ уставъ благочинія, я докажу имъ что онъ не природой написанъ, не умомъ скрпленъ! Мшаются не въ свое дло, а наши двушки скучаютъ, скучаютъ, вянутъ, вянутъ, пока не сдлаются сами похожи на маменекъ, а маменькамъ то и по сердцу! — Погодите! Я васъ!

Какъ бы то ни было, а наша толпа летла по проспекту и часто набгала на прохожихъ которые останавливались чтобы посмотрть на красавицъ; — но подходишь къ нимъ никто не подходилъ — да и какъ подойти? Спереди маменька, сзади маменька, въ середин маменька — страшно!


Вотъ на Невскомъ проспект новопрізжій искусникъ выставилъ блестящую вывску! — сквозь окошки свтятся парообразныя дымки, сыплются радужные цвты, золотистой атласъ льется водопадомъ по бархату и хорошенькія куколки —, въ пухъ разряженныя, — подъ хрустальными колпаками, казалось, киваютъ головою. — Вдругъ наша первая пара остановилась, поворотилась — и прыгъ на чугунныя ступеньки; за ней другая, потомъ третья и наконецъ вся лавка наполнилась красавицами. Долго он разбирали, любовались — да и было чмъ: хозяинъ такой быстрый, съ синими очками, въ модномъ фрак, съ большими бакенбардами, затянутъ, перетянутъ, чуть не ломается; онъ и говоритъ и продаетъ, хвалитъ и бранитъ, и деньги беретъ и отмриваетъ; — безпрестанно онъ разстилаетъ и разставляетъ передъ моими красавицами то газы изъ паутины съ насыпью бабочкиныхъ крылышекъ; то часы которые укладывались на булавочной головк; то лорнетъ изъ мушиныхъ глазъ, въ который въ одно мгновеніе можно было видть все что кругомъ длается; то блонду которая таяла отъ прикосновенія; то башмаки сдланныя изъ стрекозиной лапки; то перья сплетенныя изъ пчелиной шерстки; — то, увы! румяна которые отъ духу налетали на щечку. Наши красавицы цлой бы вкъ остались въ етой лавк, если бы не маменьки! — Маменьки догадались, махнули чепчиками, поворотили на лво кругомъ и вышедши на ступеньки благоразумно принялися считать, что-бы увриться, вс ли красавицы выйдутъ изъ лавки; — но по несчастію — (говорятъ ворона уметъ считать только до четырехъ), наши маменьки умли считать только до десяти; не мудрено же что он обочлись и отправились домой съ десятью двушками, наблюдая прежній порядокъ и благочиніе, а одинадцатую позабыли въ магазин.

Едва толпа удалилась, какъ заморскій басурманинъ тотчасъ дверь на запоръ и къ красавиц; все съ нея долой: и шляпку и башмачки и чулочки, — оставилъ только, окаянный, юбку да кофточку; схватилъ несчастную за косу, поставилъ на полку и покрылъ хрустальнымъ колпакомъ.


Самъ же за перочинной; ножичекъ, — шляпку въ руки — и съ чрезвычайнымъ проворствомъ ну съ нее срзывать пыль, налетвшую съ мостовой; рзалъ, рзалъ и у него въ рукахъ очутились дв шляпки, изъ которыхъ одна чуть было не взлетла на воздухъ, когда онъ надлъ ее на столбикъ; потомъ онъ также осторожно срзалъ тисненые цвты на матеріи, изъ которой была сдлана шляпка, — и у него сдлалась еще шляпка; потомъ еще разъ — и вышла четвертая шляпка, на которой былъ только оттискъ отъ цвтовъ: потомъ еще, — и вышла пятая шляпка простенькая; потомъ еще, еще — и всего набралось у него двенадцать шляпокъ; то же окаянный сдлалъ и съ платьецемъ и съ шалью и съ башмачками и съ чулочками, и вышло у него каждой вещи по дюжин, которыя онъ бережно уклалъ въ картонъ съ иностранными клеймами… и все ето, увряю васъ, онъ сдлалъ въ нсколько минутъ. „Не плачь красавица,” приговаривалъ онъ изломаннымъ Русскимъ языкомъ, — „не плачь! теб же годится на приданое!” — Когда онъ окончилъ свою работу, тогда прибавилъ: „теперь и твоя очередь, красавица!”


Съ сими словами, онъ махнулъ рукою, топнулъ; на всхъ часахъ пробило тринадцать часовъ, вс колокольчики зазвенли, вс органы заиграли, вс куклы запрыгали, и изъ банки съ пудрой выскочила безмозглая французская голова; изъ банки съ табакомъ чуткой нмецкій носъ съ ослиными ушами; а изъ бутылки съ содовой водою туго набитый английскій животъ. Вс ети почтенные господа услись въ кружокъ и выпучили глаза на волшебника.


„Горе!” вскричалъ чародй.

„Да! горе” — отвчала безмозглая французская голова — „пудра вышла изъ моды!”

„Не въ томъ дло,” проворчалъ Английскій животъ,” — меня словно пустой мшокъ за порогъ выкидываютъ.”

„Еще хуже” — просоплъ Нмецкій носъ, — „на меня верхомъ садятся, да еще пришпориваютъ. "

„Все не то!” возразилъ чародй — „все не то! еще хуже: Русскія двушки не хотятъ больше быть заморскими куклами! — вотъ настоящее горе! продолжись оно — и Русскіе подумаютъ, что они въ самомъ дл такіе же люди…”

„Горе! горе!” закричали въ одниъ голосъ вс басурманы.

„Надобно имъ навезти побольше романовъ мадамъ Жаилисъ.” говорила голова.

„Внушить имъ правила нашей нравственности” толковалъ животъ.

„Выдать ихъ замужъ за нашего брата” твердилъ чуткій носъ.

„Все ето хорошо!” отвчалъ чародй — „да мало! Теперь уже не то что было! На новое горе — новое лкарство; надобно подняться на хитрости!” Думалъ, долго думалъ чародй, — наконецъ махнулъ еще рукою — и предъ собраніемъ явился треножникъ, Маріина баня и реторта, и злоди принялись за работу.


Въ реторту втиснули они множество романовъ мадамъ Жанлисъ, Честерфильдовы письма, нсколько листовъ изъ Русской азбуки, канву, Итальянскія рулады, дюжину новыхъ контрадансовъ, нсколько выкладокъ изъ Англинской нравственной Ариметики, и выгнали изъ всего етаго какую-то безцвтную и бездушную жидкость. Потомъ чародй отворилъ окошко, повелъ рукою по воздуху Невскаго проспекта и захватилъ полную горсть городскихъ сплетней, слуховъ и расказовъ; наконецъ изъ ящика вытащилъ огромный пукъ бумагъ и съ дикою радостію показалъ его своимъ товарищамъ; то были обрзки отъ дипломатическихъ писемъ и отрывки изъ письмовника, въ коихъ содержались увренія въ глубочайшемъ почтеніи и истинной преданности; — все ето злоди, прыгая и хохоча, ну мшать съ своимъ бсовскимъ составомъ: французская голова раздувала огонь, нмецкій носъ размшивалъ, а англійскій животъ словно пестъ утоптывалъ.


Когда жидкость простыла — чародй къ красавиц: вынулъ бдную, трепещущую изъ подъ стекляннаго колпака и принялся изъ нея, злодй! вырзывать сердце. О! какъ страдала, какъ билась бдная красавица! какъ крпко держала она свое невинное, свое горячее сердце! съ какимъ Славянскимъ мужествомъ противилась она басурманамъ. — Уже они были въ отчаяніи, готовы отказаться отъ своего предпріятія; но на бду чародй догадался, схватилъ какой то маменькинъ чепчикъ, бросилъ на уголья: чепчикъ закурился и отъ етаго курева красавица одурла.


Злоди воспользовались етимъ мгновеніемъ, вынули изъ нея сердце и опустили его въ свой бсовскій составъ. Долго, долго они распаривали бдное сердце Русской красавицы, вытягивали, выдували, и когда они вклили его въ свое мсто, то красавица позволила имъ длать съ собою все что имъ было угодно. Окаянный басурманинъ схватилъ ея пухленькія щечки, маленькія ножки, ручки, и ну перочиннымъ ножемъ соскребать съ нихъ свжій Славянскій румянецъ и тщательно собирать его въ баночку, съ надписью: rouge vgtal;  — и красавица сдлалась бленькая, бленькая какъ копчикъ; насмшливый злодй не удовольствовался етимъ: маленькой губкой онъ стеръ съ нея близну и выжалъ въ сткляночку съ надписью: lait de coneombre,  и красавица сдлалась желтая, коричневая; потомъ къ наливной шейк онъ приставилъ пневматическую машину, повернулъ, — и шейка опустилась и повисла на косточкакъ; потомъ маленькими щипчиками разинулъ ей ротикъ, схватилъ язычекъ и повернулъ его такъ — чтобы онъ не могъ порядочно выговорить ни одного Русскаго слова; наконецъ затянулъ ее въ узкій корсетъ, накинулъ на нее какую-то уродливую дымку и выставилъ красавицу на морозъ къ окошку. — За симъ басурмане успокоились; безмозглая французская голова съ хохотомъ прыгнула въ банку съ пудрою; нмецкій носъ зачихалъ отъ удовольствія и поплелся въ бочку съ табакомъ; англійскій животъ молчалъ, но только хлопалъ по полу отъ радости и такъ же уплелся въ бутылку съ содовою водою; и все въ магазин пришло въ прежній порядокъ и только стало въ немъ одною куклою больше!


Между тмъ время бжитъ да бжитъ; въ лавку приходятъ покупщики, покупаютъ паутинный газъ и мушиные глазки, любуются и на куколокъ. — Вотъ одинъ молодой человкъ посмотрлъ на нашу красавицу, задумался, и —, какъ ни смялись надъ нимъ товарищи, — купилъ ее и принесъ къ себ въ домъ. Онъ былъ человкъ одинокій, нрава тихаго, не любилъ ни шуму, ни крику; онъ поставилъ куклу на видномъ мст, одлъ, обулъ ее, цловалъ ее ножки, и любовался ею какъ ребенокъ. — Но кукла скоро почуяла русскій духъ; ей поправилось его гостеприимство и добродушіе. — Однажды когда молодой человкъ задумался, — ей показалось, что онъ забылъ о ней, — она зашевелилась, залепетала; — удивленный онъ подошелъ къ ней, снялъ хрустальный колпакъ, посмотрлъ: его красавица кукла куклою. — Онъ приписалъ ето дйствію воображенія и снова задумался, замечтался; кукла разсердилась: ну опять шевелиться, прыгать, кричать, стучать объ колпакъ, — ну такъ и рвется изъ подъ него. — „Не ужели ты въ самомъ дл живешь?” говорилъ ей молодой человкъ, — „если ты въ самомъ дл живая, я тебя буду любить больше души моей; ну докажи же, что ты живешь, — вымолви хотя словечко!”

„Пожалуй!” сказала кукла, — „я живу, право живу.”

— Какъ! ты можешь и говорить? — , воскликнулъ молодой человкъ, — о какое щастіе! не обманъ-ли ето? дай мн еще разъ увриться, говори мн о чемъ нибудь! —

„Да объ чемъ будемъ мы говорить?” —

— Какъ объ чемъ? на свт есть добро, есть Искусство!.. —

„Какая мн нужда до нихъ!” отвчала кукла, — „ети выраженія не употребительны!”

— Что ето значитъ? Какъ не употребительны? — разв до тебя еще никогда не доходило что есть на свт мысли, чувства?.. —


„А, чувства! чувства? знаю,” скоро проговорила кукла, — „чувства глубочайшего почтенія и такой же преданности, съ которыми честь имю быть, милостивый государь, вамъ покорная ко услугамь……”

— Ты ошибаешься, моя красавица; ты смшиваешь условныя фразы которыя каждый день перемняются, съ тмъ, что составляетъ вчное, незыблемое украшеніе человка. —

„Знаешь ли, что говорятъ?” прервала его красавица, — „одна двушка вышла замужъ, но за нею волочится другой, и она хочетъ развестися. Какъ ето стыдно!”

— Что теб нужды до етаго? моя милая, — подумай лучше о томъ какъ многаго ты на свт не знаешь; ты даже не знаешь того чувства которое должно составлять жизнь женщины; — ето святое чувство которое называютъ любовью; которое проникаетъ все существо человка; имъ живетъ душа его, оно пораждаетъ рай и адъ на земли… —

„Когда на бал много танцуютъ, то бываетъ весело, когда мало, — такъ скучно” — отвчала кукла.

— Ахъ, лучше бы ты не говорила! — вскричалъ молодой человкъ, — ты не понимаешь меня, моя красавица! —

И тщетно онъ хотлъ ее образумить: приносилъ ли онъ ей книги, — книги оставались неразрзанными; говорилъ ли ей о музык души, — она отвчала ему Италіянскою руладою; показывалъ ли картину славнаго мастера, — красавица показывала ему канву.

И молодой человкъ ршился каждое утро и вечеръ подходить къ хрустальному колпаку и говорить кукл: „есть на свт добро, есть любовь; читай, учись, мечтай, исчезай въ музык; — не въ свтскихъ фразахъ, но въ душ чувства и мысли „…

Кукла молчала.

Однажды кукла задумалась и думала долго. — Молодой человкъ былъ въ восхищеніи, какъ вдругъ она сказала ему:

„Ну теперь знаю, знаю; есть на свт добродтель, есть Искусство, есть любовь, не въ свтскихъ фразахъ, но въ душ чувства и мысли. Примите, милостивый государь, увренія въ чувствахъ моей истинной добродтели и пламенной любви, съ которыми честь имю быть……”

— О! перестань, Бога ради —, вскричалъ молодой человкъ, — если ты не знаешь ни добродтели, ни любви, — то по крайней мр не унижай ихъ, соединяя съ поддльными глупыми фразами… —

„Какъ не знаю!” — вскричала съ гнвомъ кукла, — " на тебя ни какъ не угодишь, неблагодарный! — нтъ — я знаю, очень знаю: есть на свт добродтель, есть Искусство, есть любовь,  какъ равно и глубочайшее почтеніе, съ коими честь имю быть…”

Молодой человкъ былъ въ отчаяніи. Между тмъ кукла была очень рада своему новому пріобртенію; не проходило часа, чтобъ она не кричала: есть добродтель, есть любовь, есть Искусство,  — и не примшивала къ симъ словамъ увреній въ глубочайшемъ почтеніи: идетъ ли снгъ — кукла твердитъ: есть добродтель!  принесутъ ли обдать — она кричитъ: есть любовь!  — и вскор дошло до того что ети слова опротивли молодому человку. Что онъ ни длалъ: говорилъ ли съ восторгомъ и умиленіемъ, доказывалъ ли хладнокровно, бсился ли, насмхался ли надъ красавицею — все она никакъ не могла постигнуть какое различіе между затверженными ею словами и обыкновенными свтскими фразами; никакъ не могла постигнуть, что любовь и добродтель годятся на что нибудь другое, кром письменнаго окончанія. —

И часто восклицалъ молодой человкъ: „ахъ, лучше бы ты не говорила!”

Наконецъ онъ сказалъ ей: я вижу что мн не вразумить тебя, что ты не можешь къ завтнымъ, святымъ словамъ добра, любви, Искусства — присоединить другаго смысла, кром глубочайшаго почтенія и таковой же преданности…  какъ быть! Горько мн, но я не виню тебя въ етомъ. Слушай же: всякій на семъ свт долженъ что нибудь длать; не можешь ты ни мыслить, ни чувствовать; не перелить мн своей души въ тебя… — такъ занимайся хозяйствомъ по старинному Русскому обычаю, — смотри за столомъ, своди счеты, будь мн во всемъ покорна; — когда ты меня избавишь отъ механическихъ занятій жизни, я —, правда не столько тебя буду любить, сколько любилъ бы тогда, когда бы души наши сливались —, но все любить тебя буду…”


„Что я за ключница?” закричала кукла, разсердилась, заплакала, — „ разв ты затемъ купилъ меня? Купилъ — такъ ллй, одвай, утшай. Что мн за дло до твоей души и до твоего хозяйства! — Видишь: я врна теб, я не бгу отъ тебя, — такъ будь же за то благодаренъ; мои ручки и ножки слабы, я хочу и люблю ничего не длать, ни думать, ни чувствовать, ни хозяйничать, — а твое дло забавлять меня. — "


И въ самомъ дл такъ было. Когда молодой человкъ занимался своей куклой, когда одвалъ, раздвалъ ее, когда цловалъ ея ножки — кукла была смирна и добра, хотя и ничего не говорила; но если онъ забудетъ перемнить ея шляпку, если задумается, если отведетъ отъ нея глаза, — кукла такъ начнетъ стучать о свой хрустальный колпакъ, что хоть вонъ бги. — Наконецъ не стало ему терпнья: возметъ ли онъ, книгу, сядетъ ли обдать, ляжетъ ли на диванъ отдохнуть, — кукла стучитъ и кричитъ, какъ живая, и не даетъ ему покоя ни днемъ ни ночью; — и стала его жизнь — не жизнь но адъ. Вотъ молодой человкъ разсердился: несчастный не зналъ страданій, которыя вынесла бдная красавица, не зналъ какъ крпко она держалась за врожденное ей Природою сердце, съ какою болью отдала его своимъ мучителямъ, или учителямъ — и однажды, съ просонья, — онъ выкинулъ куклу за окошко; за ето вс проходящіе его осуждали; однако же куклы ни кто не поднялъ.


А кто всему виною? сперва басурманы, которые портятъ нашихъ красавицъ, а потомъ маменьки, которыя не умютъ считать дальше десяти. Вотъ вамъ и нравоученіе.

VIII

ТА-ЖЕ СКАЗКА ТОЛЬКО НА ИЗВОРОТЪ

 Сделать закладку на этом месте книги

Мн все кажется, что я предъ ящикомъ съ куклами; гляжу какъ движутся передо мною человчки и лошадки; часто спрашиваю себя, не обманъ ли ето оптической; играю съ ними, или, лучше сказать, мною играютъ, какъ куклою; иногда забывшись схвачу сосда за деревянную руку и тутъ опомнюсь съ ужасомъ.

Гёте Вертеръ — Переводъ Рожалина.





Хорошо вамъ, моя любезная, пишущая, отчасти читающая и отчасти думающая братія! хорошо вамъ на высокихъ чердакахъ вашихъ, въ тсныхъ кабинетахъ между покорными книгами и молчаливой бумагой! Изъ слуховаго окошка, а иногда —, извините, — и изъ передней вы смотрите въ гостиную; изъ нея доходитъ до васъ невнятный говоръ, шарканье, фраки, лорнеты, поклоны, люстры — и только; за что жь вы такъ сердитесь на гостиныя? смшно слушать! — вы —, опять извините за сравненіе, право не я виноватъ въ немъ, — вы вмст съ лакемъ сердитесь зачемъ баринъ здитъ четвернею въ покойной карет, зачемъ онъ просиживаетъ на бал до четырехъ часовъ утра, зачемъ изъ бронзы вылитая Стразбуржская колокольня считаетъ передъ нимъ время, зачемъ Рафаель и Корреджіо висятъ передъ нимъ въ золотыхъ рамахъ, зачемъ онъ говоритъ другому вжливости, которымъ никто не вритъ; — разв въ томъ дло? Господи, Боже мой! Когда выйдутъ изъ обыкновенія пошлыя нжности и приторныя мудрованія о простомъ, искреннемъ, откровенномъ семейственномъ круг, гд къ долгу человечества причисляется: вставать въ 7 часовъ, обдать въ 2 и ложиться спать въ 10? еще разъ скажу: разв въ томъ дло? Что можетъ быть отвратительне невжества, когда оно начинаетъ вамъ поврять тайны своей нелпости? когда оно обнажаетъ предъ вами все свое безобразіе, всю низость души своей? — Что можетъ быть несносне какъ видть человка, котораго приличіе не заставляетъ скрывать свою щепетильную злость противъ всего священнаго на свт; который не стыдится ни своей глупости ни своихъ безчестныхъ разчетовъ, словомъ который откровенно глупъ, откровенно золъ, откровенно подлъ и проч. и проч? Зачемъ нападаете вы на то состояніе общества, которое заставляетъ глупость быть благоразумною, невжество — стыдливымъ, грубое нахальство — скромнымъ, спсивую гордость — вжливою? которое многолюдному собранію придаетъ всю прелесть пустыни, въ которой спокойно и безсмысленно журчатъ волны ручья, не обижая души ни рзко нелною мыслію, ни низко униженнымъ чувствомъ? Подумайте хорошенько: вс ети вещи, заклейменныя названіемъ приличій,  можетъ быть, не сами ли собою родились отъ непрерывающагося хода образованности? не суть ли он дань уваженія, которую посредственность невольно приноситъ уму, любви, просвщенію, высокому смиренію духа? Он не туманъ ли предъ свтомъ какого-то новаго міра, который чудится царямъ людскихъ мнній, какъ нкогда —, въ другіе вки, — чудились имь открытіе новой части земнаго шара, обращеніе крови, паровая машина и надъ чмъ люди такъ усердно смялись?


Нтъ, Господа, вы не знаете общества! вы не знаете его важной части — гостиныхъ! вы не знаете ихъ зла и добра, ихъ Озириса и Тифона. И отъ того: достигаютъ ли ваши епиграммы своей цли? Если бы вы посмотрли какъ смются въ гостиныхъ смотря мимоходомъ на ваши сраженія съ какимъ-то фантомомъ! смотря какъ вы плачете, вы негодуете, до истощенія издваетесь надъ чемъ-то несуществующимъ! О! если бы вы положили руку на истинную рану гостиныхъ, — не холодный бы смхъ васъ встртилъ; вы бы грустно замолкли, или бы отъ мраморныхъ стнъ понесся плачъ и скрежетъ зубовъ!

Попались бы вы въ уголокъ между двумя диванами, гд дуетъ сквозной перекрестный студеный втеръ, — отъ котораго стынетъ грудь, мерзнетъ умъ и сердце перестаетъ биться! Хотлъ бы я посмотрть, какъ-бы вы вынесли ету простуду! — достало ли бы у васъ въ душ столько тепла, чтобы замтить какъ какая-нибудь картина Анжело, купленная тщеславіемъ, сквозь холодную оболочку приличій невзначай навяла поезію на душу существа по видимому безцвтнаго, безчувственнаго; какъ аккорды Моцарта и Бетговена и даже Россини проговорили утонченнымъ чувствамъ ясне вашихъ нравоученій; какъ въ причуд моды перенеслись въ гостиную семена какой нибудь новой мысли только что разгаданной человчествомъ, — какъ будто въ цвтк, которую пришлецъ изъ странъ отдаленныхъ небрежно бросилъ на почву и самъ не ожидая того обогатилъ ее новымъ чудомъ природы…


Но гд я?… простите меня, почтенный читатель; я общалъ вамъ сказку и залетлъ въ какія-то заоблачныя мудрованія… то-то привычка, точно она хуже природы, которая сама такъ скучна — въ описаніяхъ нашихъ стихотворцевъ и романистовъ! Простите и вы меня, моя любезная пишущая братія! я совсмъ не хотлъ съ вами браниться; напротивъ, я началъ ети строки съ намреніемъ сказать вамъ комплиментъ —, дернулъ же меня лукавый —, простите, Бога ради простите: впередъ не буду…


Я началъ, помнится, такъ: хорошо вамъ, моя любезная пишущая братія, на высокихъ чердакахъ вашихъ, въ теплыхъ кабинетахъ, окруженная книгами и бумагами и проч., и проч.; вслдъ за симъ я хотлъ сказать вамъ елдующее:


Я люблю васъ и люблю потому, что съ вами можно спорить; положимъ что мы противныхъ мнній, — ну, съ вами —, разумется за исключеніемъ тхъ, съ которыми говорить запрещаетъ благопристойность, — съ вами потолкуешь, поспоришь, докажешь; вы знаете что противъ Логики спорить нельзя — и концы въ воду, — вы согласитесь; въ гостиныхъ не то; гостиная какъ женщина, о которой говоритъ Шекспиръ, что съ нею бьешься три часа, доказываешь, доказываешь — она согласилась — вы кончили, вы думали убдить ее? — ничего не бывало: она отвчаетъ вамъ и что же? — опять то жь, что говорила сначала; начинай ей доказывать съ изнова! такая въ ней постоянная мудрость. — Въ подобныхъ случаяхъ, вы сами можете разсудить, — спорить невозможно, а надлежитъ слпо соглашаться. Такъ поступилъ и я; лукавый дернулъ меня тиснуть предшедшую сказку въ одномъ альманах и еще подъ чужимъ именемъ, нарочно что бы меня не узнали; такъ нтъ, сударь, догадались! если бы вы знали какой шумъ подняли мои дамы и что мн


убрать рекламу







отъ нихъ досталось! хоромъ запли мн: „мы не куклы; мы не хотимъ быть куклами; прошло то время, когда мы были куклами; мы понимаемъ свое высокое назначеніе; мы знаемъ что мы душа етаго четвероногаго животнаго, которое называютъ супругами.” — Ну такъ, что я хоть въ слезы — однако жь въ слезы радости, мой почтенный читатель! — Етаго мало: вывели на справку всю жизнь красавицы, не хуже моего Ивана Севастьяныча Благосердова, собрали —, едва ли не по подписк,— слдующую статью и приказали мн пріобщить ее къ таковымъ же; нчего длать — должно было повиноваться; читайте, но уже за нее браните не меня, а кого слдуетъ; потому что мн и безъ того достанется за мои другія сказки; увы! я знаю, не пощадятъ причудъ воображенія за горячее неподкупное чувство. — Читайтежъ:

ДЕРЕВЯННЫЙ ГОСТЬ

ИЛИ

СКАЗКА ОБЪ ОЧНУВШЕЙСЯ КУКЛ И ГОСПОДИН КИВАКЕЛ

 Сделать закладку на этом месте книги


И такъ бдная кукла лежала — на земл, обезображенная, всми покинутая, презрнная, безъ мысли, безъ чувства, безъ страдания; она не понимала своего положенія и твердила про себя что она валяется по полу для изъявленія глубочайшаго почтенія и совершенной преданности… 

Въ ето время проходилъ прародитель Славянскаго племени, тысячелтній мудрецъ, пасмурный, сердитый на видъ, но добрый —, какъ всякій человкъ обладающій высшими знаніями. Онъ былъ отправленъ изъ древней Славянской отчизны — Индіи къ Сверному полюсу по весьма важному длу: ему надлежало вымрять и математически определить много ли въ продолженіи посддняго тысячелтія выпарилось глупости изъ скудельнаго человческаго сосуда и много ли прилилось въ него благодатнаго ума. Задача важная, которую давно уже ршила моя почтенная бабушка, но которую Индійскіе мудрецы все еще стараются разршить посредствомъ долгихъ наблюденій и самыхъ утонченныхъ опытовъ и исчисленій; — не на что имъ время терять!

Какъ-бы то ни было, Индійскій мудрецъ остановился надъ бдною куклою, горькая слеза скатилась съ его сдой ресницы, канула на красавицу и красавица затрепетала какою-то мертвою жизнію, какъ обрывокъ нерва, до котораго дотронулся галваническій прутикъ.

Онъ поднялъ ее, овялъ гармоническими звуками Бетговена; свелъ на лице ея разноцвтныя краснорчивыя краски, разсыпанныя по созданіямъ Рафаеля и Анжело; устремилъ на нее магическій взоръ свой въ которомъ, какъ въ безконечномъ свод отражались вс вковыя явленія человческой мудрости; — и прахомъ разнеслись нечестивыя цпи иноземнаго чародйства вмст съ испареніями стараго чепчика; — и новое сердце затрепетало въ красавиц, высоко поднялася душистая грудь, и снова свжій Славянскій румянецъ вспыхнулъ на щекахъ ея; наконецъ Мудрецъ произнесъ нсколько таинственныхъ словъ на древнемъ Славянскомъ язык который иностранцы называютъ Санскритскимъ; благословилъ красавицу Поезіей Байрона, Державина и Пушкина; вдохнулъ ей искусство страдать и мыслить, и — продолжалъ путь свой.

И въ красавиц жизнь живетъ, мысль пылаетъ, чувство говоритъ; вся Природа улыбается ей радужными лучами; нтъ Китайскихъ жемчужинъ въ нити ея существованія, каждая блещетъ свтомъ мечты, любви и звуковъ…

И помнитъ красавица свое прежнее ничтожество; съ стыдомъ и горемъ помышляетъ о немъ, и гордится своею новою прелестію, гордится своимъ новымъ могуществомъ, гордится что понимаетъ свое высокое назначеніе.

Но злоди — которыхъ чародйская сила была поражена вдохновенною силою Индійскаго мудреца, не остались въ бездйствіи. Они замыслили новый способъ для погубленія Славянской красавицы.

Однажды красавица заснула; въ поетическихъ грзахъ ей являлись вс гармоническія виднія жизни: и причудливые хороводы мелодій въ безбрежной стран Еира; и живая кристаллизація человческихъ мыслей, на которыхъ радужно играло солнце поезіи съ каждою минутою все боле и боле яснющее; и пламенные, умоляющіе взоры юношей; и добродтель любви; и мощная сила таниственнаго соединенія душъъ. То жизнь представлялась ей тихими волнами океана которыя весело разскала ладья ея, при каждомъ шаг вспыхивая игривымъ фосфорическимъ свтомъ; то она видла себя объ-руку съ прекраснымъ юношею, котораго, казалось, она давно уже знала; гд-то въ незапамятное время, какъ будто еще до ея рожденія, они были вмст въ какомъ-то таинственномъ храм безъ сводовъ, безъ столповъ, безъ всякаго наружнаго образа; вмст внимали какому-то торжественному благословенію; вмст преклоняли колна предъ невидимымъ алтаремъ Любви и Поезіи; ихъ голоса, взоры, чувства, мысли сливались въ одно существо; каждое жило жизнію другаго, и гордые своей двойною гармоническою силою, они смялись надъ пустыней могилы, ибо за нею не находили предловъ бытію любви человческой…


Громкій хохотъ пробудилъ красавицу, — она проснулась, — какое-то существо, носившее человческій образъ, было предъ нею; въ мечтахъ еще неулетвшаго сновиднія ей кажется что ето прекрасный юноша который являлся ея воображенію, протягиваетъ руки — и отступаетъ съ ужасомъ.

Предъ нею находилося существо которое назвать человкомъ было бы преступление; брюшныя полости поглощали весь составъ его; раздавленная голова качалась безпрестанно какъ-бы въ знакъ согласія; толстый языкъ шевелился между отвисшими губами не произнося ни единаго слова; деревянная душа сквозилась въ отверстія занимавшія мсто глазъ и на узкомъ лб его насмшливая рука написала: Кивакель. 

Красавица долго не врила глазамъ своимъ, не врила чтобы до такой степени могъ быть униженъ образъ человческій… Но она вспомнила о своемъ прежнпемъ состояніи; вспомнила вс терзанія ею понесенныя; подумала что черезъ нихъ перешло и существо предъ нею находившееся; въ ея сердц родилось сожаленіе о бдномъ Кивакел и она безропотно покорилась судьб своей; гордая искусствомъ любви и страданія, которое передалъ ей Мудрецъ Востока, она поклялась посвятить жизнь на то чтобы возвысить, возродить грубое униженное существо доставшееся на ея долю, и тмъ исполнить высокое предназначеніе женщины въ етомъ мір.

Сначала ся старанія были тщетны: что она ни длала, что ни говорила — Кивакель кивалъ головою въ знакъ согласія — и только: ничто не достигало до деревянной души его. Посл долгихъ усилій красавиц удалось какъ-то, механически скрепить его шаткую голову — но что же вышло? она не кивала боле, но осталась совсмъ неподвижною какъ и все тло. Здсь началась новая, долгая работа: красавиц удалось и въ другой разъ придать тяжелому туловищу Кивакела какое-то исскусственное движеніе.

Достигши до етого, красавица начала размышлять какъ бы пробудить какое нибудь чувство въ своемъ товарищ: она долго старалась раздразнить въ немъ потребность наслажденія, разлитую Природой по всмъ тварямъ; представляла ему вс возможные предметы, которые только могутъ разшевелить воображеніе животнаго; — по Кивакель уже гордый своими успхами, самъ избралъ себ наслажденіе: толстыми губами стиснулъ янтарный мундштукъ и облака табачнаго дыму сдлались его единственнымъ, непрерывнымъ, поетическимъ наслажденіемъ.

Еще безуспшне было стараніе красавицы вдохнуть въ своего товарища страсть къ какому-нибудь занятію; къ чему нибудь объ чемъ бы онъ могъ вымолвить слово; почему онъ могъ бы узнать что существуетъ нчто такое что называется мыслить; — но гордый Кивакель самъ выбралъ для себя и занятіе; лошадь сдлалась его наукою, искусствомъ, поезіею, жизнію, любовью, добродтелью, преступленіемъ, врою; онъ по цлымъ часамъ стоялъ устремивши благоговейный взоръ на ето животное, ничего не помня, ничего не чувствуя, и жадно впивалъ въ себя воздухъ его жилища.

Тмъ и кончилось образование Кивакеля; каждое утро онъ вставалъ съ утреннимъ свтомъ; пересматривалъ восемьдесять чубуковъ, въ стройномъ порядк предъ нимъ разложенныхъ; вынималъ табачный картузъ; съ величайшимъ тщаніемъ и сколь можно ровне набивалъ вс восемьдесять трубокъ; садился къ окошку и молча, ни очемъ не думая, выкуривалъ вс восемьдесять одну за другою: со рокъ до и со рокъ посл обда.

Изрдко его молчаніе прерывалось восторженнымъ, изъ глубины сердца вырвавшимся восклицаніемъ, при вид проскакавшей мимо него лошади; или онъ призывалъ своего конюшаго, у котораго посл глубокомысленнаго молчанія, съ важностію спрашивалъ:

„Что лошади?”

— Да ничего. —

„Стоятъ на стойл? не правда ли?” продолжалъ Господинъ Кивакель.

— Стоятъ на стойл. —

„Ну — тото же…”

Тмъ оканчивался разговоръ и снова Господинъ Кивакель принимался за трубку, курилъ, курилъ, молчалъ и недумалъ.

Такъ протекли долгіе годы и каждый день постоянно Господинъ Кивакель выкуривалъ восемьдесять трубокъ и каждый день спрашивалъ конюшаго о своей лошади.

Тщетно красавица призывала на помощь всю силу воли, чувства, ума и воображенія; тщетно призывала на помощь молитву души — вдохновение; тщетно старалась плнить деревяннаго гостя всми чарами искусства; тщетно устремляла на него свои магнетическіи взоръ, чтобы имъ пересказать ему то, чего не выговариваетъ языкъ человка; тщетно терзалась она; тщетно рвалась; ни ея слова, ни ея просьбы, ни отчаяніе; ни та горькая, язвительная насмшка которая можетъ вырваться лишь изъ души глубоко оскорбленной; ни т слезы которыя выжимаетъ сердце отъ долгаго, безпрерывнаго, томительнаго страданія — ничто даже не проскользило по душ Господина Кивакеля! —

Напротивъ обжившись хозяиномъ въ дом, онъ сталъ смотрть на красавицу какъ на рабу свою; горячо сердился за ея упреки; не прощалъ ей ни одной минуты самозабвенія; ревниво слдилъ каждый невинный порывъ ея сердца, каждую мысль ея, каждое чувство; всякое слово непохожее на слова имъ произносимыя, онъ называлъ нарушеніемъ законовъ Божескихъ и человческихъ; и иногда —, въ свободное отъ своихъ занятій время, между трубкою и лошадью, — онъ читалъ красавиц увщанія, въ которыхъ восхвалялъ свое смиренномудріе и охуждалъ то, что онъ называлъ развращеніемъ ума ея…

Наконецъ мра исполнилась. Мудрецъ Востока научившій красавицу искусству страдать, не передалъ ей искусства переносить страданія; истерзанная, измученная своею ежеминутною лихорадочною жизнію, она чахла, чахла… и скоро бездыханный трупъ ея Кивакель снова выкинулъ изъ окошка.

Проходящіе осуждали ее больше прежняго…

ЕПИЛОГЪ

 Сделать закладку на этом месте книги

„…И все мн кажется, что я передъ ящикомъ съ куклами; гляжу какъ движутся передо мною человчки и лошадки; часто спрашиваю себя, не обманъ ли ето оптической; играю съ ними, или, лучше сказать, мною играютъ, какъ куклою; иногда забывшись схвачу сосда за деревянную руку и тутъ опомнюсь съ ужасомъ… 





убрать рекламу













На главную » Фёдорович Одоевский Владимир » Пестрыя сказки.