Название книги в оригинале: Галданов Виктор. «Джамп» значит «Прыгай!»

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Галданов Виктор » «Джамп» значит «Прыгай!».



убрать рекламу



Читать онлайн «Джамп» значит «Прыгай!». Галданов Виктор.

Виктор Галданов

«Джамп» значит «Прыгай!»

 Сделать закладку на этом месте книги

Все события, о которых рассказывается в этой книге, полностью вымышлены, имена героев взяты произвольно, а всякое совпадение может быть лишь случайным.

Абельмановская застава. Москва, Россия. 10 августа 199… года. 5:23

 Сделать закладку на этом месте книги

Перезвон трамваев на Рогожке разбудил Валерия Барского. Наверное, опять пробка подумал он. И как ей не быть, с одной стороны ползут фуры с Волгоградского и Рязанского проспектов, с другой – грузовики с шоссе Энтузиастов, и эта артерия, соединяющая три крупнейших транспортных магистрали вечно переполнена. А тут еще и трамваи… Однако все эти соображения спросонок вскоре были вытеснены осознанием того, что звонки слишком уж длительны и настойчивы для трамвайных. Стало быть, кто-то с утра пробивается. Непорядок.

Он взял трубку телефона.

– Валерк, ты? – он сразу узнал голос коллеги Мишки Цыпкина.

– Ну, – буркнул он в трубку.

– Чэпэ у нас.

– Ну ясно, по хорошему поводу ты не позвонишь.

– Юрка Кокорев сыпанулся.

– Да ты что?

– И к тому же со скандалом. Подробности, как говорится, письмом. То бишь, в газетах. Судя по всему, «Таймс» сегодня выйдет с передовицей, и с Юркиной физией на полполосы.

– На чем сыпанулся-то, не говорят?

– Точно не знаю, но, опыт подсказывает, по идее, на бабе…

Мимо жена прошлепала босыми ногами в туалет. Затем обратно.

– …а эта Джейн ему жучка в багажник подбросила, он с ним и ездил на встречу…

– Ладно. Встретимся на работе, поговорим.

– Думается, наш Жоффрей сегодня будет рвать и метать.

Из детской раздался рев. Маришка отчаянно не хотела идти в садик.

– Должность у него такая.

Барский повесил трубку и проследовал на балкон. Рогожка была до отказа забита транспортом, в трели трамвайных звонков вплетались сигналы машин. Морозец мигом охватил его снаружи, при первом же вздохе забрался и внутрь. Сделав несколько дыхательных упражнений, он начал плавные движения китайского гимнастического комплекса. Снаружи это, наверно смотрелось несколько комично. Барскому было за сорок, сидячий образ жизни и любовь к хорошей кухне при высоком росте породили кеглеобразную фигуру с объемистым брюшком, сбросить которое не могли никакие тренажеры, и круглой физиономией, на которой выделялись живые синие, чуть навыкате глаза. Короткая стрижка «ежиком» довершала картину.

– Папа, а можно и я с тобой? – на балкон высунулась конопатая Вовкина рожица.

– Давай-давай, вперед! – усмехнулся Валерий.

С криком «иии-йй-яяя» его восьмилетний сынишка выпрыгнул на балкон и встал в каратэистскую стойку. Однако первая же его атака едва не закончилась печально для солений, которыми был уставлен угол балкона. Выскочив на балкон, жена загнала мальчишку в комнату, досталось и отцу.

Стоя в ванной, он сосредоточенно скоблил физиономию «шиком», безрадостно размышляя о том, что пятый десяток лет в его жизни продолжается не лучше, чем все предыдущие. Правда, сейчас он как никогда близок к смене работы. И все шло к тому, что не он ее поменяет, а она его. До сих пор все в его жизни складывалось так, что не столько он стремился к своей должности, сколько она к нему. Должность выбрала его на заводе, куда его сопливым пацаненком привел отец – немного повкалывал, а там армия, и спецвойска. При дембеле произошла беседа с замполитом – и соответственное предложение – получить высшее образование. Затем должность избрала его на работу в органы и как-то так само собой получилось, что в это время происходил набор в Высшую школу. Все в его жизни шло по накатанной колее. До последнего момента она была относительно предсказуемой, и вдруг… Эта проклятая Работа, та самая, на которой становятся трудоголиками, она подчиняла людей себе, заставляла просиживать ночами в душных тихих кабинетах, до хрипоты накуриваться «явой» – она, бывшая единственной отдушиной в беспросветной этой жизни, неожиданно стала показывать характер. Сначала вообще возникли сомнения в ее целесообразности. Затем Работа внезапно стала избавляться от многих его друзей и соратников, и таких, на которых все-то и держалось в этой Работе. Затем вопросы о собственной нужности стали закрадываться и в его собственную круглую, коротко стриженную голову. Ну ладно, он-то старый служака, давно попривык, но когда на той неделе, на двадцатилетнем юбилее Шурка, родная жена, вдруг напилась вдрызг и при всех закатила ему скандал… Впрочем, и ее можно понять – сколько еще годков ей осталось молодиться да хорошиться? Да и много ли счастья видела она за эти годы?

Только недавно в жизни Барского закончился длительный период его близости с очаровательной женщиной – хозяйкой ресторана. Ее родная сестрица исключительно ловко воспользовалась им для устроения своих личных дел. В итоге девушки переселились – одна в Индонезию, другая в Штаты, несколько авторитетов криминального мира перекочевали в Бутырскую тюрьму, некоего инженера из столицы перевели в Сибирь, а Барский вернулся в свою семью – и приняли его так, словно он никогда из нее и не уходил.

Ожесточенно расчесав начавшие редеть волосы, Барский смочил их лосьоном и крикнул жене:

– Шур, я пошел заводить машину, спускай спиногрызов.

8:47

 Сделать закладку на этом месте книги

Роскошный черный «мерседес-600» проехал по Новому Арбату, свернул к Белому дому. Сопровождали машину приземистый белый милицейский «шевроле» с мигалкой, позади вплотную держался джип «GMC-блейзер» с четырьмя ребятами в черной коже с помповыми ружьями и автоматами. Регулировщик движения на площади при виде этой кавалькады откозырял, хотя его никто об этом не просил. И человек, сидящий на заднем сиденье «мерседеса» слегка наклонил голову, хотя этого движения никто не мог видеть.

Однако толпа людей, загородившая подходы к центральному подъезду заволновалась. Стоявшая по периметру пикетчиков охрана крепче взялась за автоматы.

У служебного подъезда автомобиль затормозил. Некоторое время из него никто не выходил, пока выскочивший из машины охранник не открыл заднюю дверцу. Тогда же четверо из джипа выбрались наружу, образовав живой коридор. Лишь после этого из машины вышел худощавый брюнет лет сорока с красным румяным лицом и голубыми глазами. Одет он был в черное кашемировое пальто, на шее повязан белоснежный шарф тончайшей шерсти.

И тут же толпа разразилась свистом и улюлюканьем, об асфальт неистово застучали каски.

– Сво-лочь! Сво-лочь! Вер-ни день-ги! – скандировали пикетчики.

Наблюдавший за всей этой картиной из окна второго этажа правого крыла здания блондин с растрепанными волосами скрипнул зубами и произнес одно слово:

– Kurva!

Лично он, Ингмар Берзиньш, занимай он место третьего (а фактически второго) лица в государстве, и уворуй он у народа столько денег, просто постеснялся бы показывать на люди свою физиономию. Удрал бы на Багамские острова, или отсиживался бы на побережье Касабланки, или в альпийской деревушке посасывал бы пиво в компании с немецкими студентками, сменив и имя, и фамилию и национальность – когда денег такое количество, можно сменить не только это, но и пол, и возраст, и даже цвет кожи.

И уж он-то никогда не ездил бы в таких длинных черных лимузинах в сопровождении такого количества вооруженных балбесов. Нет, он раскатывал бы по городу в красном сигарообразном «альфа-ромео», в спортивном костюме и лыжной шапочке с помпоном. Сколько он себя помнил, Берзиньш любил перемены. Командировки, пикники, новые обои, новые женщины, новые рестораны – все это было в той, другой жизни. Та жизнь была создана такими, как он, для таких же, как он. Простой трудовой народ в этой жизни тоже присутствовал, но в основном в качестве фона, этакой бурлящей приветственными красными флагами массы, дружно аплодирующей тем, кто стоял на трибунах. Но когда в мире начались настоящие перемены, выяснилось, что по натуре Берзиньш глубокий консерватор. Но его мнения никто не спрашивал, а когда спросили, то вопросы оказались настолько неудобными и каверзными, что Берзиньшу пришлось в спешном порядке покинуть родную Латвию, которая наконец-то стала свободной, но не для него. Для него она грозила стать тюрьмой – на очень и очень долгие годы.

Хотя, в общем-то он и здесь неплохо устроился. Он всегда как-то устраивался. Однако ежеутренне встречать этого надменного типа в карденовском костюме с иголочки, принимать от него шляпу, в которую он однообразными движениями бросает белые перчатки, терпеть его шуточки и…

Ровно в девять часов утра вице-премьер по вопросам финансов и экономики Игорь Корсовский был на рабочем месте. Берзиньш принял от него шляпу и перчатки, повесил в уголок и проводил его в кабинет.

– Утренняя почта, – произнес он спустя десять минут, стоя в дверях, в которые предварительно почтительно трижды стукнул костяшками пальцев. Совершенно бессмысленный обряд, который он наблюдает в этих стенах уже почти девять месяцев. И каждое утро хозяин кабинета поднимает нос от страниц свежего «Коммерсанта» и произносит одну и ту же фразу:

– Тащи ее, подлую, сюда!

Садовое кольцо. 7:42

 Сделать закладку на этом месте книги

– Та-та! – сигналили легковушки, «жигулята», «опели» и «тойоты». – Ту-ру-ру! – подхватывала двадцатиметровая фура-рефрижератор с надписью «Шмитц» через весь прицеп. – Уууу-ау! – осаживала их сирена гаишного белоснежного красавца «форда», выползшего на обочину. Гаишники сложа руки стояли поодаль, индифферентно разглядывая пробку, растянувшуюся по Садовому кольцу.

Маришка с увлечением корчила рожицы афганской борзой, которая встревоженно глазела на нее из окна соседского «фиата». Вовка тараторил вовсю, что-то о том, что он поспорил, что быстрее: «ламборджини» или машины «Формулы-1». Барский же, скрипя зубами, продумывал маневр, который позволит ему юркнуть влево и попытаться, повиляв среди двориков, проскочить к маришкиному детскому садику.

– А я и говорю, пап, ведь на плакате у «ламборджини» триста написано. Чего триста?

– Да подожди ты! – заорал Барский водителю фуры. – Осади назад! – и принялся выкручивать руль.

В этот момент мимо промчалась угольно-черная приземистая сигарообразная машина с затемненными стеклами. И бампер «шестерки» оказался как раз на ее пути.

– Ой, «ламборджини», – изумился Вовка.

– Да ну, хватит тебе, обычный «понтиак», – раздраженно бросил Барский, открывая дверцу и выглядывая из машины.

Хотя он прекрасно сознавал, что «понтиак»-то «понтиак», да не совсем обычный, а прошлогоднего выпуска, номерной, таких и в Европе не так уж много бегает. Да и стоит такая тачка тысяч восемьcот, не меньше, не включая растаможку, если, конечно, не угонная.

Из машины вышли двое (ну и рожи, подумал он, без скандала не обойтись) в одинаковых рыжих кашемировых пальто и белых шарфах, убийственными взглядами поглядели на «шестерку», затем уставились на длинную полосу, прочерченную ее резиновым бампером.

Барский вышел из машины.

– Мужики, кто же так ездит, – сказал он. – Вы мне чуть бампер не своротили.

– Ах ты, сука! – изумился стриженый молодой человек с бычьей шеей. – Да я сейчас этот бампер тебе знаешь куда засуну?

– Только не при детях, ребята.

– Да я счас твой х… бантиком завяжу, чтоб не мог больше ублюдков своих строгать! – рявкнул тот, что повыше, и ухватив Барского за шиворот, занес кулак. Второй умудрился весьма чувствительно ударить Валерия по ребрам.

В том моментально проснулась Работа. В конце концов он мог быть прав или не прав в этом ДТП, мог быть сильнее или слабее своих противников, но сейчас они осмелились поднять руку на работника Системы, которую никто еще не смог сокрушить. К ним уже направлялись гаишники, предвидя хороший куш, высунулись из окон стоящие в пробке водители, и перед глазами общественности и органов правопорядка Валерий не мог ударить в грязь лицом.

Жестом, отработанным в сотнях спаррингов, он перехватил несущийся к нему кулак и выкрутил его за спину громиле. Следующим был удар по затылку кулаком. Этот удар отозвался ответным ударом – лба противника о ребро крыши «понтиака». «Лоб» соскользнул, оставив на поверхности ощутимую вмятину.

Тем временем первый, который попался Барскому под левую ногу, стал разгибаться и полез во внутренний карман пальто.

Без лишних слов, не отпуская заломленной руки второго, Валерий выхватил из подмышечной кобуры пистолет и приставил его ко лбу первого.

– Стой, стой, падла! – закричали ему со стороны.

В это время из стоявшего неподалеку джипа «паджеро» выскочили три человека с пистолетами и помповыми ружьями, направленными на него. Затем открылась и задняя дверца черного «понтиака» и из нее с трудом вылез бородатый мужчина цыганского вида, лет под шестьдесят, с буйно курчавой головой. Одет он был в алую рубашку, на плечи была наброшена волчья шуба.

– Ша, мазурики! – рявкнул он на своих. Потом, переведя взгляд на Барского спросил: – Ты откель такой будешь сам, паря?

– Пскопские мы, – буркнул тот сквозь зубы.

– А-а-а… – протянул мужчина. – А мы вот, муромовские. Приехали Москву-матушку поглядеть, себя показать.

– Да, – с чувством сказал Барский. – Таких в Москве оч-чень не хватает.

– Будем знакомы. – тот протянул руку. – Заботой меня кличут. Слыхал такого Илью Заботина? Да отпусти ты козлов этих. Ни хрена вести себя не умеют. Где ты так драться-то выучился?

– На работе.

Подоспевшие гаишники, глянув на его документы, схватились за рации.

– Так ты грушник! – присвистнул Забота, заглянув через плечо гаишника. – Ну ладно. Ша, мужики, трезвонить, базара нет. Не хер было правила нарушать, морда козлиная! – Он вдруг с силой ударил своего водителя ногой по голени. Тот согнулся от боли. – А ты, мужик, – сказал он Барскому, – оченно мне пондравился. На, держи картёнку. – Он небрежно сунул в руку Валерию золоченую визитку с голограммой. – И не потому только, что морды чистить могёшь, но и держать себя умеешь сурьёзно.

Валерий скосил глаза на визитку. На ней значилось: «Заботин Илья Захарович. Мэр города Муромова. Депутат областной думы».

– Смотри, если вдруг хлеба гэбэшные несладкими покажутся, ты только свистни, тут же тебя к себе начальником охраны возьму.

– Спасибо, – сказал Барский, пряча ствол в кобуру. – Надеюсь, что мы с тобой друг без друга обойдемся.

Но надеждам его не суждено было сбыться.


* * *

К одиннадцати Корсовский прочел и продиктовал ответы на тридцать два письма, требующих его личного внимания, поговорил по телефону с министром финансов, маршалом авиации и неким лидером профсоюзов. К двенадцати он прокомментировал планы развития дорог и погашения задолженности по зарплате в атомной промышленности, дал оценки двух оборонных проектов, причем общая сумма, связанная со всеми этими хлопотами, составляла сто тридцать миллиардов рублей. Если считать, что голос России – один из решающих в Совете Безопасности ООН, и признать как аксиому, что состояние дел в стране – это точное отражение ее финансов, если поверить, что обороноспособность страны неотделима от ее бюджета, и если учесть, что бюджет страны верстался именно в стенах этого кабинета, то остается согласиться и с тем, что одним росчерком пера этот сухопарый брюнет определял судьбы мировой политики. Ровно в одну минуту первого он подписал последнюю папку и закрыл ее.

– Думаю, все пока идет вполне нормалёк, хотя вскорости нам потребуется хренова туча бабок. – Корсовский попытался вложить в свой голос все достоинство, которое дали ему годы деятельности в Большой Политике, но в среде Власть Имущих голос его звучал, сродни рязанской балалайке, по ошибке затесавшейся в камерный оркестр. Он не был интеллигентом и никогда не смог бы им стать. Как он ни следил за своей речью, жаргонные словечки так и соскакивали с его языка, приводя в щенячий восторг журналистов и давая обильную пищу карикатуристам и сценаристам кукольного полит-шоу.

Но, памятуя, что «короля делают подданные» Берзиньш держался с ним, как с принцем крови, не откликаясь на фамильярности и шуточки и опасаясь даже отвечать ему в тон.

Корсовский оттолкнул папку и откинулся в своем кресле, чувствуя слабую боль, которую теперь причиняло ему даже малейшее усилие: слишком много конференций, слишком много решений, которые надо принять, слишком много воспоминаний, и одно из них в особенности тревожило его. Он быстро выбросил из головы последнюю мысль и потянулся к коробке с сигарами, протянутой ему секретарем.

– Благодарю вас, Берзиньш.

Несмотря на это тяжелое для языка имя, он заставлял себя произносить его, как бы подчеркивая свое уважительное и доброжелательное отношение к секретарю. Он взял сигару и самолично отрезал кончик массивной серебряной гильотинкой. Берзиньш поднес к ней зажигалку. Знал бы эта козлина белобрысая, что с гораздо большим удовольствием он затянулся бы «беломором», особенно с травкой, но… Ему нельзя даже думать об этой запретной привычке. Пронюхай кто, хоть враги, хоть друзья, что Корсовский балуется травкой (достаточно даже запаха) – и хана ему. Он не удержится в своем кресле и минуты.

Поэтому он глубоко затянулся кубинской «короной» и на секунду прикрыл глаза.

Этим кончался некий ритуал, который говорил, что на сегодня утренняя работа завершена. Выпустив первый клуб дыма, вице-премьер нетерпеливо ожидал, когда секретарь соберет бумаги и на полчаса оставит его наедине со своими мыслями – единственное время, когда он позволял себе отдаваться им.

– Извините. Мне крайне неприятно тревожить вас из-за чего-то, возможно, несущественного, но…

Ингмар Берзиньш говорил, как всегда, медленно и осторожно, тщательно пытаясь справиться с акцентом. Он уже два года жил в России, но все еще был осторожен в разговорах. С цифрами у него было все в порядке, как, конечно же, и с балансовыми отчетами, он мог читать их, как романы, ведь цифры на всех языках складываются одинаково. Но составление фраз, а также точный смысл слов и их произношение еще не всегда ему давались, и он вынужден был говорить с оглядкой, так, будто от этого зависела его работа, кстати, возможно, так и было. Его работодатель не переносил недоумков. Человек, слабо знакомый с русским языком, по его мнению, мало отличался от шизофреника.

– Что такое, Ингмар?

Корсовский опять затянулся сигарой, глядя, как голубовато-серый дымок воспарил к потолку, подобно следу прожитых лет, которые привели его к высочайшей из мыслимых чиновных вершин. Да, всегда вверх, с каждым годом все выше и выше: комсомольский босс, зампредисполкома, директор преуспевающего модельного, затем и рекламного агентства, затем директор концерна, замминистра, председатель двадцати комитетов, и наконец вице-премьер правительства, правая рука Самого…

– По Интернету для меня что-либо приходило?

– Да, есть последняя корреспонденция, но…

Берзиньш помедлил.

– Мне, конечно, не хотелось это читать, но вы мне сами велели, чтобы я просматривал всю корреспонденцию.

Корсовский на вращающемся кресле резко повернулся к компьютеру. На плоском жидкокристаллическом мониторе размером с приличный телевизор плавали виртуальные рыбки.

– Как я уже говорил, возможно, это просто розыгрыш, но мне кажется, вам стоит взглянуть.

– Разумеется.

Компьютер был постоянно подключен к Интернету. Корсовскому оставалось только нажать стрелочку курсора, стоявшую на «почтовом ящике».

Корсовский медлил, разглядывая крошечный конвертик с надписью рядом:

«Москва, Кремль, г-ну И.М.Корсовскому.»

В письме значилось: «Если дорожите работой, не раскрывайте файл и дайте ему прочитать самому».

Возле последней строчки была нарисована скрепочка. Так прикреплялся текст основного сообщения.

– Весьма любопытно, Ингмар, – сквозь зубы процедил Корсовский, но не шевельнул и мизинцем в доказательство того, что этот файл хоть как-то его заинтересовал.

– В конце концов, вы ведь не обязаны лично отвечать на каждое письмо. Полагаю, это написал псих, лунатик или обнищавший гений. Сколько таких посланий мы получили за последний месяц? Семнадцать тысяч, насколько мне помнится. Планы переустройства мира, всеобщего благоденствия, справедливого перераспределения ресурсов… Дурачков и блаженных в этом мире предостаточно.

С этими словами Берзиньш сделал два шага вперед, не стараясь, впрочем заглядывать в монитор.

Корсовский медленно, словно нехотя поводил «мышью» по коврику.

– А откуда послано вы не установили? Постарайтесь сменить наш логин прямо сегодня. Вообще, идиотизм какой-то: кто хочет может запросто подключиться к закрытой правительственной линии…

Берзиньш сделал движение рукой, и на лице его отразилось странное замешательство.

– Тем не менее, на вашем месте я бы его не читал, а сразу же удалил бы его. Знаете, что-то во всем этом мне не нравится. Мне кажется, тут может содержаться что-то нехорошее. Возможно, отправитель испытывает сильную ненависть к вам…

– Вы действительно так думаете, Берзиньш? Очень интересно. В таким случае мне это тем более необходимо знать. – Корсовский слабо улыбнулся. – Ваша забота о моем благополучии, делает вам честь, но что вы предполагаете найти в этом файле? Виртуальное дуло виртуальной пушки, направленной мне прямо в лоб? Виртуальную бомбу, которая взорвется? Отравленную иголку, которая уколет мне палец? Увы, какой бы убийца там не таился, оружие его виртуально и реально повредить мне не смо…

Он дважды «кликнул» кнопкой «мыши» и начал читать раскрывшийся файл.

Секретарь смотрел, как Корсовский уставился в появившиеся на мониторе строчки, из которых сложилась совершенно идиотская фраза. Над разгадкой этой фразы его секретарь, который все же прочел сообщение загодя, бился уже два часа.

Корсовский все еще улыбался.

И вдруг разом, внезапно и без какого-либо предупреждения с его лицом что-то произошло. Улыбка сошла с его точеных, академических черт, и они начали оплывать. Глаза стали стеклянными, тонкий рот открылся, и раздался глубокий вздох. С полминуты он сидел, уставившись на экран, а затем так, словно это было самым трудным и важным в его жизни, схватился за клавиатуру и принялся помечать и уничтожать одно сообщение за другим. И, глядя на отражение в мониторе, Корсовский вдруг, казалось, увидел собственное лицо. Оно таяло и оплывало прямо на глазах….

– Господи Боже! – совершенно отчетливо для стоящего рядом Берзиньша проговорил он. – Боже! Боже! Боже! О, Боже!.. – повторял он снова и снова.

Затем комната потускнела и покачнулась, что-то похожее на стальное острие начало проникать в центр его груди, и он упал на пол.

Мясницкая улица. 19 июня 199… года. 12:09

 Сделать закладку на этом месте книги

В этот день в родном Управлении царила особенная тишина. После утренней пробки, драки и разбирательства с гаишниками и бандитами, Валерий чувствовал себя здесь, как в некоем оазисе стабильности и определенности, всего того, чего ему так не хватало в окружающем мире. Паркетные полы тихих и длинных коридоров были застелены дорожками. На стенах висели вставленные в овальные гипсовые медальоны портреты великих разведчиков и контрразведчиков прошлого. Кузнецов, Абель, Лонсдэйл, Филби – они смотрели на него теплыми сочувственными взорами, словно провожая на очередное задание ради блага мирового пролетариата. Обычно в здании царила тишина, которую время от времени нарушала механическая дрожь – от проносившегося глубоко под землей поезда метро. Но дрожь эта еще более оттеняла гулкую тишину здания.

Войдя в приемную, Барский с интересом поглядел на адъютанта своего шефа, тридцатилетнего Вадика. Тот по-дирижерски замахал руками. Барский кивнул – он и сам услышал, как из-за плотно закрытых двойных дверей кабинета начальника Пятого отдела управления внешней разведки доносятся звуки «Полета валькирий». Это было явно не к добру.

Вернувшись к себе в кабинет, он приготовился ждать. Годы перестройки не прошли бесследно для Конторы. Выброшенными на улицу оказались десятки тысяч работников региональных и центральных органов. Так Контора отреагировала на приказ Кремля сократить штаты и всячески перестроить работу. На самом же деле уволены были лишь балластные личности, партийные выскочки и любимчики всяких бонз. Система не только выжила в годы перестройки, но и окрепла, стала более динамичной, активнее проникающей во все отрасли повседневной жизни. Бывшие осведомители, топтуны, спецагенты, киллеры, обладавшие недюжинными связями, пронизали все структуры нового общества.

Официально Барский уже несколько лет не работал в Конторе, и возглавлял некое частное охранное предприятие под гордым названием «Эгида». Но на его имя до сих пор был открыт счет, на который время от времени капали какие-то зарплаты и премии. Такая двойная жизнь его не тяготила. В конце концов, он ведь был дипломированным тайным агентом, и не имело никакого значения, работал ли он в родной стране или в какой-либо иной. Он работал на благо родины – хорошей она была или плохой.


* * *

Генерал Генрих Эдуардович Кравцов терпеть не мог немцев, но обожал немецкую классическую музыку. Он полусидел, полулежал в большом кресле у окна, глядя на громаду «Детского мира», напрочь перечеркивающую весь вид из его окна, на людской муравейник, суетящийся у его подножия и ползающий по этажам, и хотя лицо его выражало чистейшее удовольствие, он не улыбался. Хирурги сделали несколько пластических операций на его лице, но при холодном ветре оно все еще в какой-то мере деревенело. С другой стороны просторного кабинета, выдержанного в сталинских интерьерах (плюш, позолота, дубовые панели), одна из первых отечественных стереосистем марки «Ригонда», не сохранившаяся даже в редких комиссионках, удивительно шумно воспроизводила «Полет валькирий» Вагнера, и правая нога Кравцова отбивала ритм. Левая (навеки неподвижная) была вытянута перед ним. Она была изготовлена по специальному заказу из легких сплавов – настоящая была погребена много лет назад под руинами Сталинграда. На груди его тускло выделялись орденские планочки, говорившие о ряде высших наград государства, а на плечах красовались генеральские погоны, но для Кравцова не это было важно. Важным была пластиковая карточка в кармане, где он значился главой Пятого отдела, той секции ФСБ, которая занималась Западной Европой.

Хор добрался до финальной кульминации, и проигрыватель умолк. С удивительной ловкостью для своих шестидесяти четырех лет и изуродованного тела, Кравцов оттолкнулся от кресла и подошел к телефону, стоявшему на рабочем столе. Вместо звонка телефон был снабжен лампочкой (Кравцов ненавидел ненужный шум), и последние три минуты лампочка непрерывно мигала. Он знал об этом, но и не подумал прерывать исполнение любимой мелодии.

– А, это ты, Валер, – проговорил он, поднимая трубку. – Да, хотелось бы повидать тебя… Так, ничего особенного, лясы почесать захотелось.

Шрам под его глазами набух. Он уже ждал этого звонка и, судя по заблестевшим глазам генерала, от разговора с собеседником многое зависело.

– Да, зайди… Когда? Да, прямо сейчас. Я вот чайку поставлю.

Он положил трубку на место и буркнул односложную фразу по селектору. Через тридцать секунд в комнате появился молчаливый собранный адъютант с подносом, уставленным чашками, сахарницей, розеточками с вареньем и тихо и аккуратно поставил все на стол. Генерал кивком отпустил его и потянулся к чашке. При этом он тихо напевал мелодию «Полета» и, помешивая сахар в чашке, походил на доброго веселого старичка-отставника без каких-либо забот или неприятных мыслей.

Через минуту в комнату вошел Барский и откозыряв, направился к столу.

– Привет, Валер, – радушно встретил его хозяин кабинета. – Заходи, садись. Как семья, в порядке? Хорошо.

Кравцов придвинул ему чашку и указал на сахарницу:

– Угощайся, тебе сколько?

Барский усмехнулся:

– Ну вот, сейчас начнутся традиционные страдания русской интеллигенции.

– Как это? – изумился генерал.

– В гостях, – пояснил Барский, – наш интеллигент кладет в чай три кусочка сахара. Дома – один кусочек. А хочет класть – два!

Оба рассмеялись. Потом генерал помрачнел.

– Н-да, сынок, влипли мы с Юркой. Капитально влипли.

– Говорят, у него неприятности? – осторожно поддержал беседу Барский. – С кем не бывает.

– У нас такого быть не должно! – рявкнул генерал, ударив кулаком по столу и словно для верности пристукнув ногой по полу. – Не неприятности, а сыпанулся, и не просто сыпанулся, а как козел. Как фрайер македонский, как вахлак! В центре Лондона его тормознул констебль за неправильную парковку, а он с ним давай спорить! Слово за слово, дело доходит до драки, и наш Юрка попадает в участок, где ему шьют дело.

– Может, спровоцировали пьяную драку-то? – с надеждой спросил Валерий.

– Угу, спровоциров


убрать рекламу




убрать рекламу



али. Виски с темным пивом спровоцировали. Ну вот, а в машине нашли спецмикрофон. А в кармане – спецчасы с микропленкой. На беду оказалось все к одному. И начальник полицейского участка приболел, так его зам выслужиться решил, еще бы, шпиёна поймал. Короче, пока прискакали люди от «Интеллидженс сервис», тот уже вовсю давал интервью газетчикам.

– Кто, Юрка или зам?

– И тот и другой

– Ну, дела…

Привычным движением Кравцов перелил чай в блюдечко и, подув, с шумом втянул в себя чай. На столе перед ним лежала пухлая папка, которую он поднял и какое-то время подержал в руке.

– Конечно, черт с ними, с неприятностями. Все бы ничего, если бы не эта статья.

– Что, уже в «Таймсе» появилось?

– Да не в «Таймсе», а в нашем сегодняшнем «Сексомольце». Полили грязью сверху донизу. Совершенно идиотская постановка вопроса – если мы не собираемся воевать с Англией, то зачем засылать туда шпионов? Так-то, может, еще удалось бы спустить дело на тормозах, а теперь нашим мидовцам придется искать какой-то ответный ход, выдворять англичан из страны. Насилу уговорил их не высылать военного атташе британского посольства. Битый час вдалбливал этим уродам, что на такой должности и должны быть резиденты что нашей, что ихних разведок. Так и называется «узаконенный шпион». Ну да ладно, – Кравцов махнул рукой и философски заключил: – Провалом больше, провалом меньше.

Барский согласно кивнул головой. Система работала как большая и хорошо отлаженная машина. В ней мог проржаветь и отвалиться один какой-то нерадивый винтик, но об этом сразу становилось известно машинисту, и на место выпавшего вкручивали новый…

– Не жалко мне Юрку, пойми ты! – Кравцов резко развернулся на стуле лицом к Барскому. – Дурак он, ваш Юрка, комсомольский выкормыш. Считай, что он и там неплохо устроится. Дадут ему лет семь, отсидит три в комфортабельной английской тюряге, останется в Англии и будет книжки писать. Мне за престиж нашей державы обидно. Что же получается, ни за хрен собачий нашего агента берут прямо на улице, отбирают спецсредства, в тюрягу его… Да так завтра они любого другого могут схватить! Тебя, меня…

«Уж тебя-то они точно с удовольствием поимеют, старый мерин, – без злобы подумал Барский. – Много ты им кровушки империалистической попил за свою жизнь. Да только тебя в Лондон и калачом не заманишь».

– Словом, – продолжал Кравцов, – мы с товарищами посовещались и решили, что столь наглое поведение англичан напрямую связано с бездарным экономическим курсом нашего с тобой, Валер, правительства. Покамест мы тихо-плавно сползаем в пропасть, но завтра это сползание превратится в лавину. И в такой момент ни ты, ни я, ни один патриот не может оставаться в стороне от грядущих событий.

«Та-та-та, – подумал Барский, вопросительно глядя на генерала. – Что-то мне в твоем голосе знакомые обороты и интонации слышатся. Не у бывшего ли ты премьера нашего сегодня с утреца в гостях был, и не потому ли «Валькирий» весь день слушаешь? Уж не задумал ли ты чего, товарищ генерал, со своими старперами-собутыльниками?»

– И, разумеется, в такой сложной политической обстановке от нашего внимания не должны ускользать первые лица нашего государства. Агенты зарубежных разведок так и вьются вокруг них, пытаясь извлечь какую-то выгоду из их, зачастую безответственного поведения. Компромат, брат, в наши дни – великая сила. Скомпрометированный министр, опасаясь отставки и расследования, может по приказу зарубежного резидента разрушить целую народно-хозяйственную отрасль. – Пронизывающий взгляд генерала, казалось, норовил проникнуть в самую душу Барского. – Поэтому каждый раз, когда в наших руках оказывается что-либо компрометирующее первых лиц государства, мы обязаны оградить их от посягательства шантажистов.

Он сделал паузу, словно дожидаясь ответа, но Барский задумчиво изучал ложечку в чайном стакане, терпеливо ожидая продолжения. И дождался.

– Наш интерес вызвала фигура вот этого человека. – Генерал раскрыл папку, вынул из нее и протянул Барскому фотографию человека, которого дружно ненавидела вся страна.

– Я сейчас сообщу тебе детали, но сначала мне хотелось бы узнать твое мнение. Говорят, что ты хороший физиономист, можешь определить характер человека по его лицу. Скажи мне так, словно видишь его впервые, что ты думаешь об этом человеке? Что можно прочитать на его лице?

– Ну что ж, попытаюсь, товарищ генерал, но я не волшебник.

Барский взял фотографию и поднес ее поближе к свету. На фотографии был высокий мужчина в отлично скроенном костюме, стоявший перед столом с кипой книг. На его худом лице с черными глазами на выкате особенно выделялся большой орлиный нос. Черные гладкие волосы спускались прядью наискось лба. Фотограф очень постарался, придать широкой, но искусственной улыбке искренность и убедительность.

– Да, ничего не скажешь, очень ушлый парень.

Барский тихо барабанил пальцами по столу, изучая фотографию.

– Лицо уверенного в себе человека ближе к сорока пяти-пятидесяти. Сейчас раздался, но до недавнего времени был, по-видимому, очень худощав. Был неплохим спортсменом. Он привык к власти, но власть его, я бы сказал, не распространялась на людей, а осуществлялась через них. Привык быть на вторых ролях, привык работать в команде, не выбивается в капитаны, но на своем месте играет первую скрипку. Высококвалифицированный чиновник и прохиндей до мозга костей. Есть в его лице также что-то такое, чему я не могу доверять. Я бы сказал, что он все время что-то скрывает.

– Отлично, Валерий. – Голос Кравцова звучал, как у учителя, у доски похвалившего отличника. – Ну, а теперь скажи мне, можно поставить этого человека на колени?

– Может ли он быть сломлен?

Барский слегка поднял брови.

– Да, конечно. Как вы знаете, любой может быть сломлен, если найти нужный пресс. Тем не менее…

Он покачал головой и продолжал изучать фотографию.

– Не думаю, что этот человек быстро сломается. А почему он нас интересует, Генрих Эдуардович?

– Дело в том, что, как тебе известно, именно этот пройдоха осуществляет экономическую политику нашей страны. Президент и премьер едят у него из рук, как он повернет, так они и поступают.

– Ну, это известно каждому, – заявил Барский.

– А теперь скажи мне, может ли этот человек чего-либо бояться?

– Журнал «Форбс» в прошлом месяце поместил его в первую десятку богатейших людей мира… – задумчиво пробормотал Барский.

– Ты прав, более того, добавлю, что через него (и контролируемые им фирмы и банки) ежемесячно за рубеж перекачивается свыше миллиарда долларов.

– Он может бояться опалы, отставки… – задумчиво пробормотал Барский.

– Со стороны президента? Никогда! На той неделе он подарил супруге президента замок в Шотландии, а его сынишке – самый настоящий парусный корабль. Трехмачтовую яхту. На день рождения, так сказать.

– Он может бояться огласки чего-то такого… Может быть у него не все в порядке на сексуальной почве?

– Глупости, он чуть ли не официальный педераст и главный попечитель гей-клуба «Блю-Драгонс». Что, впрочем, не мешает ему иметь супругу. По слухам, у нее не все в порядке с головой.

– А что если он опасается суда за уголовку?

Генерал с сочувствием посмотрел на Барского и подытожил:

– Наверное, всем в стране, кроме тебя, старикаша, известно, что он начинал как «торпеда» в Муромской преступной группировке, пять раз привлекался к уголовной ответственности за отмывку денег мафии, вышел в уголовные авторитеты на торговле «живым товаром», продавал в немецкие и ближневосточные бордели русских девчонок. Всего через руки его агентства прошло свыше пяти тысяч баб, о пятистах из которых с тех пор ни слуху ни духу.

– В таком случае он может быть связан с зарубежными разведцентрами…

Генерал сердито махнул рукой, прерывая его.

– Разве ты не помнишь, что именно он два года назад совершенно открыто передал президенту США списки наших резидентов за рубежом, так сказать, в знак наступления «эры дружелюбия»? По сравнению с ним Пеньковский выглядит просто патриотом.

– Черт побери, но как такой человек может руководить государством?! – воскликнул Барский.

– Да ты еще совсем мальчишка, – насупился Кравцов. – Неужели ты думаешь, что на совести Андропова, Брежнева, Хрущева, Сталина, да и того же Ленина было меньше воровства и крови? Но они вместе с тем боролись за светлейшие, самые прекрасные идеалы человечества, и отдельные их проступки не отражались на общем курсе государства. Капиталисты боялись нас как огня, союзники пресмыкались перед нами, народ день в день получал зарплату…

«На которую нечего было купить», – подумал Барский.

– … и пусть в отдельных регионах страны порой встречались отдельные случаи дефицита…

«…масла, муки, мыла, мяса, сигарет, спичек, белья, зерна, колбасы…»

– Однако в целом народе жило стремление к лучшему будущему. Сейчас же по вине Корсовского и иже с ним господ-дерьмократов мы скатились в такой тупик, что потребуются десятилетия на то, чтобы вновь выстроить все нарушенные экономические связи. Как могут честные порядочные люди не вмешаться в этот хаос? Впрочем, я отвлекся. Да будет тебе известно, что сейчас этот человек оказался на крючке у шантажиста. Причем у настолько влиятельного шантажиста, что наш вице-премьер действительно испугался и готов есть у него из рук. И любим мы его или нет, мы обязаны оградить его от посягательств… Ты себе представь, что если этот шантажист по совместительству работает… даже не на ЦРУ, а на любую из зарубежных разведок – нашей стране грозит катастрофа.

– По-моему, – проронил Барский, – Корсовского в том году уже пугали семью чемоданами с компроматом. И он не испугался.

– Зато теперь он трясётся от ужаса, – улыбнулся Кравцов и вдруг стал похож на кота, который знает, что мышь близко. – Он настолько напугался, что давеча его увезли в больницу с сердечным приступом. Больше того, мне известно, что он чем-то напуган настолько, что от паники почти лишился рассудка. И если мы сможем узнать, что его так напугало… то уверен, что мы… э-э-э… сможем избавить страну от нависшей над ней угрозы.

Улыбка сошла с его лица, и он снова стал просто профессиональным следователем, излагающим факты своему помощнику.

– А факты таковы. В окружении Корсовского есть человек по имени Берзиньш, – продолжил он. – Ингмар Берзиньш, латвийский стукач и бывший наш сексот, улизнувший оттуда во время их «революции». Благодаря его стараниям в свое время в тюрьмы были отправлено столько народу, что на родине ему оставалось только выбирать между расстрелом и виселицей. Он постарался вывезти и семью тоже, хотя и другим маршрутом, но их вовремя перехватили. Они все еще в Латвии, из-за чего наш герой очень расстроен. Короче говоря, этот сука обосновался у нас и получил у Корсовского место секретаря. Он по профессии экономист, работал в Минфине и еще до перестройки контачил со своим нынешним шефом по службе, наезжал в командировки. А наш Корсовский из тех, кто скорее наймет на это место умного эмигранта, чем своего бездарного соотечественника. Во всяком случае, Берзиньш работает у Корсовского уже девять месяцев. На этом кончаются факты, которые мы можем проверить. В остальном приходится доверять Берзиньшу на слово. Где-то с неделю назад он звонил в латвийское посольство и говорил с их военным атташе. Он передал ему, что имеет важные сведения относительно своего шефа, которые он хотел бы продать. Ценой будет разрешение его семье покинуть Латвию. И хоть звонил он по телефону-автомату, но наши слухачи засекли его, наружка проводила, установила личность, но… – генерал опять тепло улыбнулся, – дальше этого кабинета информация не пошла

– И что же поведал соотечественникам этот сексот?

– Он сказал, что последние шесть недель Корсовский получает cообщения, которые очень похожи на попытку шантажа. Во всяком случае, он ими запуган. Первого из них было достаточно, чтобы вызвать небольшой сердечный приступ. Берзиньш очень ярко описал процесс чтения. Он сказал, что Корсовский выглядел дьяволом, слишком долго пробывшим в огне – не правда ли, весьма образное сравнение. Когда он прочел сообщение, то смог лишь стереть его и потерял сознание.

– Неужели?

Барский искоса поглядел на бумагу.

– Интересно, что же такого было в этом письме? Как я уже говорил, мне кажется, этого человека не так просто сломить.

– Не в письме, Валер, а в сообщении. Дело в том, что Корсовский, как и многие теперь, пасётся в Интернете. Он имеет там свою секретную анонимную страничку. Разумеется, написать ему может каждый, кто… имеет к ней доступ, знает пароль, код… Полагаю, что так с ним общаются его биржевые маклеры, агенты, которые скупают ему недвижимость по всему миру, может быть, политические деятели.

– А у нас есть ее код?

– Код ее может быть изменен в любой день по желанию владельца. Знать его в точности может лишь оператор сервера, расположенного в Белом доме. Но с этой стороны он надежно прикрыт.

– И все же…

– И все же кто-то проник на страничку экселенца Корсовского и написал там гадости. Более того, если верить Берзиньшу, он сейчас сломлен. После первого пакостного письма было еще три, и Корсовский развалился на части: почти не ест, плохо спит и сидит на лекарствах, которые едва-едва поддерживают его… Нет, пока нет никаких требований денег, – не дожидаясь вопроса заявил Кравцов. – Берзиньш почти уверен, что его шефу даже не известен автор этих писем. Конечно, он не может в этом поклясться, но полагает, что лишь в последнем письме был какой-то намек на адрес.

– В последнем письме! Вы хотите сказать…

Барский даже подался вперед.

– Да, мы получили его. Берзиньш наложил на него руку два дня назад, но не отдал шефу. Он скопировал его, стер из компьютерной памяти и вручил его нам, как доказательство своей лояльности, хотя и удалил адрес. Адрес он даст в обмен на свою семью.

– Но ведь вы сказали, что он связывался с посольством…

– Ой, какой ты непонятливый. Все верно, но на следующий день ему позвонил один человек и на чистом латвийском языке представился сотрудником посольства, офицером разведки и предложил встретиться. Теперь Берзиньш, если ему надо связаться со своими, звонит сюда, в кабинет напротив моего. Там дежурит пресловутый «офицер», тридцать лет проработавший в бывшей «братской республике». А теперь… – Кравцов вынул из своей папки половинку листа бумаги. Вручая его Барскому, он казался несколько озадаченным.

– Это звучит безумно, но мы должны быть уверены. Конечно, очень велика вероятность того, что это всего лишь обман со стороны Берзиньша, но мы обязаны знать точно.

– Да, в нашей работе порой приходится покопаться в чужом белье.

Барский взял бумагу. На ней был стилизованный рисунок виселицы, выполненный средствами компьютерных значков и всего две строчки, написанные стандартным шрифтом. Рисунок изображал фигуру человечка рядом с виселицей. Над фигурой была петля, и под рисунком – надпись: «Я все еще думаю о цыганке, которая погубит тебя».

– Цыганка, ну-ну! И вот этой херни, оказалось достаточно, чтобы вызвать у великого финансиста сердечный приступ? Я был о них лучшего мнения.

– О ком, о цыганках?

– Нет, о финансистах.

Барский еще раз глянул на фотографию.

– Интересно, что ты об этом думаешь? Мне действительно интересно…

– Будем рассуждать логически – что нам даст раскрутка этого дела? – проговорил Барский. – Это или обман со стороны Берзиньша или нечто вроде мрачной шутки, которая действительно способна заарканить Корсовского. Помните английскую поговорку? «У каждого есть мертвец в сундуке». Похоже, именно такой сундук наш прибалт у своего шефа и обнаружил. Нет, я не думаю, что это обман. Если бы этот стукач решил что-то нам навесить на уши, он сделал бы это тоньше. Показывали вы это нашим специалистам?

– Конечно, вот отчет. Графологам тут, конечно, делать нечего. Впрочем, стилисты определили, что записка написана старым человеком с плохим здоровьем. Автор, вероятно, мужчина, хотя стилисты и не уверены. Зато они уверены в типе того, кто это писал. Кто бы он ни был, Валер, но это тип психически ненормальный…

– И как они это определили? – Барский бегло просмотрел отчет. – Да это надо в КВН послать или в наши времена посылали в «Крокодил» в раздел «Нарочно не придумаешь» – «слова «все еще» выражают внутреннюю неуверенность автора в своих силах, что свойственно пожилому человеку…». «Человек с уравновешенной психикой написал бы, скорее, не «погубит», а «убьет» или что-то более определенное…» Кому и за что вы платите деньги, товарищ генерал?

– И тем не менее они клянутся, что психологический портрет писавшего именно таков.

– Итак, шантаж – работа шизика. Кстати, почему хваленая служба безопасности БиДэ не засекла, откуда поступила сия депеша?

– Из ниоткудова, Валера. Да-да. Как мне объяснили наши яйцеголовые (сам-то я в этой чертовщине ни шиша не смыслю), тот, кто послал это, врезался прямо в кабель и эксплуатировал чужой телефонный номер. Засечь его компьютер пока не получается.

– Ничего себе шизик! – присвистнул Барский. – Либо я чего-то в этой жизни недопонимаю, но шизофрения и компьютер – это разные вещи. Шизофреника можно представить за роялем, мольбертом, письменным столом, даже за пишущей машинкой, но не за клавиатурой компьютера. Общение с компьютером предполагает наличие сколько-либо связного логического мышления. Однако Бог с ним, с этим ненормальным. Я не понимаю другого, почему это задание поручили нашему отделу. Ведь наш профиль – зарубежка.

– Вот именно потому, друг мой! Никто и не подумает, что Корсовского может разрабатывать наш отдел. Разумеется, этим шантажистом уже занимаются. Другие. Знай, что у самого Корсовского одна из самых сильных служб безопасности в мире. Его агенты (кроме бандитов) набраны из числа отставников ФСБ, не исключено, что у него есть осведомители и из числа наших сотрудников. Ему ежедневно докладывается обо всем, что делается у нас, в милиции, РУОПе, что, кстати, помогает ему предупреждать своих подельников о готовящихся против них операциях. Наш отдел в этом отношении его совершенно не интересует. Информацию о нас он имеет тогда, когда она уже прошла по каналам Главного управления. Кстати, учти, его хорошо прикрывают и внутри и снаружи, стреляют его ребята без предупреждения. Это ощутил на своей шкуре недавно один авторитет из малаховских, когда попытался подрезать его на своем «паджеро», его машину изрешетили и спустили под откос.

– Вот поэтому-то мы и вспомнили про твое детективное агентство, и ты под его прикрытием начинай тихо-тихо вести собственное расследование. Узнай, кто шантажирует нашего вице-премьера, как и почему. А чтобы тебе было не скучно, дадим мы напарничка… – При этих словах Кравцов положил на свою стол тяжелую сильную руку с медленно гнущимися пальцами, которая призвана была выполнить любую работу, каковы бы ни были обстоятельства.

– Генрих Эдуардович, мне в таких делах помощники, а тем более со стороны не нужны.

– Э, нет, Валер, таковы условия игры, на этом настаивает один важный и оч-чень сурьёзный человек, который эту игру затеял и опасается, как бы мы с нашим компроматом через нос его не прокинули. Тебе придется полностью доверять этому человеку, но до некоторых пределов. Ты вовсе не обязан посвящать эту даму во все детали операции. Все равно руководить ею будешь ты. Ты понимаешь, Валерий?

– Понимаю.

– Кстати, ввиду того, что официально ты у нас не работаешь, то можешь прямо сейчас отказаться от этого задания. Тебя никто за это не осудит.

Барский посмотрел на него, и сразу же слегка циничное выражение слетело с лица Кравцова, и он стал похож на то, чем и был на самом деле – машиной или, по крайней мере, частью машины. Рычаг, придуманный во времена насилия и запускаемый в действие, когда это понадобится конструктору, чтобы выполнить задачу или быть уничтоженным. Политика может изменяться так же, как и политики, но служба разведки не менялась, как и люди вроде Кравцова. Он был старым большевиком, фанатично преданным идеям Ленина и Сталина. Он был твердо уверен, что их учение всесильно ибо оно верно и ради достижения главной цели готов был затаиться, прилюдно поносить и бывших вождей, и «годы застоя» (что он частенько делал на собраниях), но в тайне проводить свою стратегию в жизнь.

– Пожалуй, выбор может быть только один?

– Ты угадал, Валерий Арнольдыч, хотя лично я очень сожалею, что вынужден отрывать тебя от твоей частной розыскной работы.

Хотя они были старыми друзьями, Барский прекрасно понял замаскированную угрозу. За восемьдесят истекших лет Контора не изменилась. За годы перестройки и демократии могла измениться мораль и нравственность общества, экономика и политика, враги могли стать партнерами, а вчерашние друзья злейшими врагами, но Машина, сконструированная ушлыми механиками еще во времена борьбы за «мировую революцию» работала равномерно, отлаженно и по своим правилам.

Зазвонил телефон без диска. Генерал взял трубку и сказал:

– Все нормально, он согласен, – и, положив, трубку на рычаги, вновь обернулся к Валерию.

– Когда начинать? – спросил Барский.

– Что тебе на это сказать? – Кравцов усмехнулся, пожал плечами и протянул ему пухлую папку с личным делом вице-премьера. – Прямо сейчас и начинай. И ты уж гляди, того – не посрами чести мундира. Думай о семье, о детях своих, которые тобой гордиться будут.

– Да, уж, наверное, только при правнуках это дело рассекретят, – усмехнулся невесело Барский.

Хотя секретный агент сохранял за собой право в любой момент отказаться от выполнения задания, даже провалить его (с кем не бывает), но и Контора в таком случае сохраняла за собой право в любой момент растереть в порошок и его и всех его близких. За любой провал или предательство будет заплачено по самой высокой ставке. Таковы были правила игры, и Барский прекрасно их сознавал, когда совсем еще зеленым юнцом (о, как давно это было) подавал рапорт о переводе его на службу в органы госбезопасности.


* * *

В это время дверь открылась, и в кабинет Кравцова вошли трое мужчин – три ключевые фигуры, стоящие у основных пружин деятельности государства: председатель Конторы Мартьянов, заместитель главы администрации президента Худолев и глава Агенства службы информации Зубарин. Вошли они не той дверью, через которую в этот кабинет входили все смертные, пройдя по коридору на глазах у всех, а дальней, спрятанной за портьерами и, очевидно, пройдя сюда дорогой, по которой их никто не видел. При их появлении Кравцов почтительно встал и указал рукой за стол. В здании Конторы было много таких архитектурных излишеств, иначе она не была бы Конторой.

Государственные мужи расселись за столом. Кравцов заковылял было к кнопке, но Мартьянов предупредительным жестом поднял руку.

– Нет, Генрих Эдуардович, мы сюда не чаи гонять пришли, а посмотреть на твоего молодого человека, в последний раз прикинуть и оценить наши возможности.

Он внимательно поглядел в глаза Барскому и сказал:

– Вы, наверное, удивлены тем, почему такие люди, как мы заинтересованы в том, чтобы найти этого мелкого пакостника-шантажиста. Дали бы ему спокойно сделать свое черное дело, попил бы он денег из нашего вице-премьера или отправил бы его в отставку – да и дело с концом! Или до него бы самого добрались люди Корсовского и закопали бы его так, чтобы никто и никогда о его могилке не узнал. И поделом ему, нечего наших премьеров шантажировать. Но на самом деле все обстоит гораздо серьезнее. Наша цель – не свалить Корсовского, а обуздать его.

– Времени терять нельзя ни минуты, – заявил Зубарин. – По нашим данным Корсовский только что утащил из бюджета очередной миллиард долларов и рассовал его по своим западным банковским счетам. Но через неделю наступает срок платежей по ГКО, и от того, как поведет себя наше правительство, зависят очередные западные кредиты.

– Я, откровенно говоря, – смущенно признался Барский, – во всей этой экономике ни бэ ни мэ.

– А чего тут понимать-то? – злобно фыркнул Худолев. – Эти ублюдки решили надуть весь мир, выплачивая по обязательствам двести процентов годовых. В то время, как во всем мире платят не более пяти процентов. И разумеется при таком раскладе любой обыватель, что наш, что западный, с удовольствием давал нашему правительству деньги под залог его вшивых обязательств. Чем и был вызван временный рост экономики. Но теперь нашей обнищалой стране уже нечем платить такие астрономические проценты! Поймите меня правильно, никто не против обогащения в разумных пределах, но ведь заводы же стоят, народ на грани голодного бунта! Не сегодня-завтра начнется гражданская война.

«И потому вы решили вместо нее ограничиться тихим, маленьким, карманным дворцовым переворотом. И не переворотом даже, а перетасовкой», – подумал Барский.

– Речь, разумеется, не идет о перевороте или прочих каких-то глупостях, – генерал Кравцов строго взглянул на Барского. – Просто некая инициативная группа решила использовать некие рычаги нажима на неких лиц с тем, чтобы предотвратить сползание рубля в пропасть, выплатить задержанные зарплаты бюджетникам, вернуть деньги из-за рубежа. И ведь такие возможности имеются и могли бы успешно сработать, если бы не личность этого человека… – он стукнул тяжелым кулаком по фотографии Корсовского.

– Даже Госдума сегодня не в состоянии повлиять на позицию правительства, – негромко сказал Худолев. – У министров самостоятельности меньше, чем у школьников на диктанте. Переворот сейчас делать – милости просим, народ проголосует за любой ГКЧП. Впрочем, переворот совершать сейчас – совершенно нереально, против нас восстанет все мировое сообщество. У нас есть единственный шанс исправить положение к лучшему – взять за шкирку Корсовского и велеть ему делать то-то и то-то и не делать того-то и того-то.

– Пригласите нашего сотрудника, – распорядился Мартьянов.

И в комнату вошла девушка – очаровательное создание с белокурыми коротко стрижеными под мальчика волосами, серой юбке, на четыре пальца короче колен, довольно скромной блузке. При виде ее рот Барского непроизвольно открылся и оставался в таком положении несколько дольше, чем обычно – на вид девица была явно школьной (или около того) поры.

– Прошу любить и жаловать – это Штурмина Елена Андреевна, – проскрипел Мартьянов, – племя, так сказать, «младое, незнакомое». Новое поколение нашей Конторы. Свежая, так сказать, кровь. Последний выпуск нашей Вышки. Спецкурсы и общеобразовательные предметы – на отлично. Очень политически грамотный и соответственно подкованный товарищ. Думаю, она сработается с вашим сотрудником, Генрих Эдуардович.

– Уверен, что так и будет, – заулыбался Кравцов, – Валерий Арнольдыч у нас человек общительный и коммуникабельный.

– Поймите нас, молодые люди, – негромко сказал им Худолев, сурово озирая их своими по-рачьи выпуклыми глазами. – На эту операцию мы пошли вовсе не от хорошей жизни и не из желания затеять этакую мышиную возню при дворе. Положение в стране настолько тяжело, что только врожденное русское добродушие и тяжесть на подъем уберегают страну от гражданской войны. Но плохо даже не то, что страна разворована, разграблена, расхищена, плохо то, что полностью отсутствуют пути к спасению – если, разумеется, сохранится сегодняшнее положение вещей. Пока Корсовский и его прихлебатели разворовывают страну, пока президент и его родня принимают из рук его эти уворованные у народа дары, пока Дума, лениво потявкивая, принимает все законопроекты, подготовленные этим подонком Корсовским, мы будем сползать в эту пропасть.

– До каких же пор? – осведомился Барский.

Глаза четырех стариков воззрились на него с недоумением.

– Меня просто интересует степень нашего падения, – пояснил он. – Ну, что нам грозит – оккупация силами НАТО, военный коммунизм, переход правления под контроль международных сил или еще чего похуже?

– По прогнозам наших специалистов, – ответил Зубарин, – действительный голод начнется по весне с присоединением к нам Белоруссии. Нам придется буквально взывать о гуманитарной помощи к развитым странам Запада. Под залог зерна и мяса те потребуют передачи им в управление 75 процентов акций основных государственных компаний-производителей сырья и энергии. Под контроль Запада перейдут Газпром, РАО ЕЭС, под контролем «Эссо», «Шелла», «Рура» будут добываться руда, нефть и уголь. В недрах ЦРУ-НАТО уже готов план, согласно которому к осени следующего года произойдут выборы в местные органы самоуправления, в результате чего власть на местах перейдет под контроль западных компаний-монополистов в данном регионе. Регионы еще больше обособятся один от другого, к зиме ожидается введение национальных сибирских, дальневосточных, среднерусских и южнорусских валют, к весне произойдет демаркация границ регионов и отход Калининградской области к Германии и Курил с Сахалином и Камчаткой к Японии. Примерно через год и три месяца, к лету ожидается раздел России на 24 государства, из которых одна лишь Москва будет поделена на три свободные экономические зоны… Вот в общем-то и все – печально улыбнулся он. – Хотя, признаюсь, это наш самый пессимистический прогноз. Все это лежит под спудом, наподобие снеговой массы в горах. Но достаточно произойти лишь одному выстрелу… Начало этим процессам будет положено, если только в нашей стране произойдет очередной банковский кризис и обвал банковской системы, подобный тому, какой произошел в «черный вторник». Очередного финансового кризиса страна просто не выдержит.

– Ну почему же? – продолжал настаивать Барский. – Выдержали же обмен денег, замораживание облигаций, мораторий на выдачу банковских вкладов…

– Господи, я не могу, ну объясните ему вы, Леночка, – сказал директор Агентства.

Леночка взглянула на Барского своими невинными изголуба-синими глазами, слегка подведенными зеленым карандашом.

– Экономика государства работает по принципу сообщающихся сосудов, – пояснила


убрать рекламу




убрать рекламу



она. – Государство получает налоги от работающих предприятий и выплачивает народу деньги в виде зарплат и пенсий, которые народ частично оставляет в банках. Из банковских денег государство вновь субсидирует сельское хозяйство и предприятия, которые вновь зарабатывают деньги и вновь платят налоги. И нормальная работа этого цикла – залог процветания любого государства. Но стоит этому циклу нарушиться, допустим, люди разом возьмут и прекратят вкладывать деньги в банки, начнут скупать иностранную валюту и складывать ее под подушку – и государство не сможет субсидировать производителей. Те – не смогут производить ни зерна, ни ткани. Сам же народ давно отучился пахать и сеять. Значит настанет голод. Он обязательно настанет, поверьте мне.

– Ну… не знаю, – Барский развел руками. – Я отчего-то всегда считал что голод возможен только в городах, а русский крестьянин сам себя прокормит.

– Вы жестоко ошибаетесь, – заметил Худолев. – В городах-то голода как раз и не будет, поскольку основная гуманитарная помощь будет направляться именно в них. А вот деревня вымрет. Поскольку русский крестьянин давно разучился производить что-либо, кроме навоза. Как вы думаете, в чем причина нынешнего неурожая? Да в том, что западные производители зерна заключили с нашими колхозами договора на поставку зерна и заранее проплатили нашим крестьянам весь будущий урожай до последнего зернышка. И «добросовестно» забили в договора пункт об отсутствии претензий в случае если зерно неуродится по причине засухи или других стихийных бедствий. И что же вы думаете сделали наши пейзане с этими миллионами долларов? Председатели колхозов понакупили себе «мерседесов» с «джакузи», стали строить себе дворцы с пластиковыми крышами, крестьяне же как валялись на печках, посасывая самогонку, так и продолжали валяться – а поля так никто даже и не засеял! Напротив, распродали все семенное зерно! Ну и, разумеется, заготовили по осени справочки от метеостанций, что в течение года выдались исключительно тяжелые погодные условия. Только никто за этими справочками так и не явился. Господам-капиталистам оказалось достаточно того, что наша страна оказалась без своего хлеба – они вдвое взвинтили цены на зерно и за валюту продали его нашим же крестьянам.

– Гениальная экономическая диверсия, – только и смог развести руками Барский.

– Между прочим, – вставил генерал Кравцов, – разработанная экономическим отделом разведцентра бундесвера и предложенная на прошлогодней сессии министров сельского хозяйства ЕЭС. Мы об этой готовящейся операции докладывали, но нас никто не захотел слушать.

– Таким образом, – Барский покачал головой, – мы присутствуем при очередном витке холодной войны.

– Ошибаетесь любезнейший, – заметил Зубарин. – Наш прогноз звучит несколько по иному. Как вы думаете, Леночка?

– Специалисты западных спецслужб, – сказала девушка, взглянув на Барского своими дивными глазищами, – полагают, что третья мировая война будет не войной бомб и ракет, а войной разведок и экономик. Эти приемы были удачно апробированы на примере Сербия-Босния, Сербия-Косово и Ирак-Кувейт, США-Ирак, где войска и несколько выпушенных ракет являлись лишь демонстрацией военной силы, а основные победы достигались при помощи политики и экономики. Третья мировая война уже идет. Для того, чтобы развалить СССР военными методами странам НАТО потребовалось бы четыреста триллионов долларов; можно было бы заранее списать на жертвы ядерных бомбардировок около пятидесяти миллионов человек (европейцев и американцев), и итоговый результат ожидался более чем сомнительный. Для того же, чтобы профинансировать результаты Беловежских соглашений потребовалось не более 10 миллиардов долларов, причем совершенно бескровных. Следующий этап войны – развал России на 24 суверенных государства, каждое из которых в действительности станет сырьевой колонией какой-либо западной державы. И этот этап также станет бескровным и не особенно финансово обременительным. Такие как Корсовский продадут нас Западу за ничтожную сумму и совершенно не будут мучиться совестью.

Барский почувствовал себя не совсем в своей тарелке, он самому себе казался школьником на педсовете, где обсуждались направления развития воспитательного процесса.

«Ладно, думал он, шибко вы все умные. А я – обычный агент, звезд с неба не срываю. Война? – говорите вы. Ладно, на войне, как на войне».

– Напоследок я хочу сказать, – произнес Мартьянов, – что на вас, молодые люди, возложена оч-чень важная и оч-чень тайная миссия. От вашей слаженной и чёткой совместной работы зависят судьбы всего государства. Больше того, всего нашего народа. Всего человечества… Есть еще какие-нибудь соображения по этому поводу?

– Да я вот думаю… – пробормотал Барский, – если нашей страной правят такие отпетые мошенники, то, может, разумнее было бы их – того?.. Ликвидировать, так сказать, проблему.

Высокопоставленные лица при этих словах встрепенулись и переглянулись

– Ни в коем случае! Что угодно, только не убийство, – затараторил Худолев.

– Еще одного супервора наша страна не переживет! – вторил ему Зубарин.

– Вы что, хотите, чтобы к власти пришли Обжировский, Зюзюев или Вампиров? – напрямую спросил Барского Мартьянов.

– Ей-Богу, нет! – поклялся тот.

– А генерал Уткин, этот псевдо-миротворец, подписавший капитуляцию на Кавказе, – тот вообще не пользуется поддержкой ни в народе, ни в армии. Нет, товарищ э-э-э… – он заглянул в папочку, – Барский, мы в этом деле должны пользоваться методами наших врагов – действовать решительно и быстро. Но одновременно и по-нашенски, по-советски – бескровно и безболезненно.

С этими словами он поднялся. Следом за ним поднялись и его спутники и вышли из комнаты, предварительно обменявшись рукопожатиями с Кравцовым. Незаметно исчезла и Лена.

– Товарищ генерал, – сказал Барский, вставая и собираясь прощаться. Следующая фраза вылетела из него буквально против его воли: – А когда же зарплата будет? Ведь с марта не платят.

Кравцов встал и протянул ему руку, потом похлопал его по плечу и сказал:

– Потерпи, сынок, мы твою семью не бросим. Своих мы не бросаем. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Стоя, он наблюдал за направившимся к двери Валерием. Когда тот уже собирался выйти, он позвал его обратно.

– Полковник, возможно, это будет охота за черной кошкой в темной комнате, но, возможно, и нет. Запомни одно: всё самое ценное люди хранят в сейфах. Но сейфами могут быть и большие стальные гробы и оловянные коробочки, а могут – тайники в цементных сводах, но у всех есть одно общее: дверь и ключ от нее. И мне от тебя нужен ключ, Валера. Я хочу знать все об этой чертовой цыганке, которая является ключом ко всей нашей экономике. Мне все равно, как ты это сделаешь, но найди мне этот ключ… Мы же позаботимся о твоей семье. А теперь прощай. Удачи тебе.

Он смотрел, как за человеком, посланным, возможно, на смерть, закрылась дверь, а затем вернулся к своему столу и, открыв ящичек стола, налил себе стаканчик из пузатой бутылки. При этом взгляд его упал на клочок бумаги и маленький рисунок. Он улыбнулся и поднял стакан над бумажкой.

– Ну-с, дражайший Игорь Михайлович, пью за цыганку, которая вас погубит.


* * *

Девушка ждала в его кабинете. В Конторе до сих пор сохранялась за ним эта конурка, может быть, чтобы не забывал, откуда вышел, может быть, чтобы мог кого надо вызвать и допросить. Стол с лампой, старомодный телефон, похожий на черного жука-навозника и два стула по разные стороны стола. Лена села со стороны допрашиваемого, сомкнула вместе свои аккуратные угловатые коленки, руки на них сложила – и вся обратилась в олицетворение покорности.

– Ну что мне вам сказать, мадам, – начал Барский, закуривая.

– Мадемуазель… – обронила девушка.

– Простите, что вы сказали?

– Если вы решили обращаться ко мне по-французски, то правильнее будет сказать «мадемуазель», поскольку я не замужем.

– Угу, понятно, – Барский перебросил сигарету в другой угол рта. – То есть, пардон.

– Сильвупле, – еле слышно выдохнула та.

– Гхым… – Барский прокашлялся. – Вы, я вижу, хорошо владеете французским.

– В основном разговорным, меня вообще-то для Канады готовили.

– Да? А меня для скандинавских стран, стажировался в Голландии.

– Правда? – зажглась она. – Обожаю Скандинавию, Швецию, АББУ, лыжи, хоккей и вообще все северное и холодное.

– Я-то тоже думал, что придется померзнуть, а меня глава концерна сразу же услал на Суматру…

«Где ты свалился с тепловым ударом, господин Барский, подумала Лена. Что, впрочем, не помешало тебе разведать планы строительства там голландского завода по выпуску химического оружия. А затем ты сам же спланировал и организовал провокации, в результате которых голландцев оттуда вышибли, оборудование попортили, а суда с реагентами арестовали. О, браво-брависсимо, Зорро ты наш, герой моего сердца, чемпион моей мечты!»

– Сколько вам годков-то, мадемуазель, не сочтите за праздное любопытство.

– Двадцать три, мусью, в этом году в декабре месяце будет двадцать четыре.

– Это что же, прям со школьной скамьи да в Вышку?

– Нет, что вы, еще полгодика в армии отслужила, в войсках ВДВ.

На столе лежала тощая папочка, он открыл и лениво перелистал ее – личное дело Штурминой Елены Антоновны, родом из Саратова. Английская спецшкола. По межшкольному обмену ездила в Англию, где прожила три года – до своего шестнадцатилетия. Старший сержант воздушно-десантных войск. Ей двадцать три, скоро будет двадцать четыре года, незамужем, детей нет. Ого, мастер спорта по гимнастике, кандидат в мастера по тхеквондо, двадцать пять парашютных прыжков, по стрельбе из табельного оружия – зачет «отлично».

«Нет, в наши времена, таких котят в Вышку не брали, – думал между тем Барский. – На курс шли люди с опытом, с устоявшимися убеждениями, какими-то нравственными критериями, закаленные и проверенные. А тут – дети малые, сплошной детсад…»

«Деды сиволапые, песок с ушей сыплется, – с предупредительной улыбкой глядя на него, думала Лена, – такие вот ящеры как ты и довели страну до ручки».

– Вы курите, товарищ э-э-э…

– Лейтенант, – отозвалась она. – Никак нет, товарищ полковник.

– Хм. А я вот, курю.

Барский запустил сигарету в рот, зажег, жадно затянулся.

– Ну-с, милая барышня, давайте прикинем, чем мы располагаем?

– Слушаюсь, товарищ полковник. – Она скрестила ножки и положила на стол папочку. – Для работы нам выделяется офис на Якиманке с обстановкой, телефоном, факсом, компьютерами. Вот адрес… Внешний вид. Проходные дворы. Предусмотрен вход и выход через подвал. Один автомобиль «москвич» – для меня, у вас, кажется, есть свой, два мобильных телефона, спецрадиопередатчик. Вы можете временно снять для себя квартиру в частном секторе – не дороже трехсот долларов в месяц. Нам выделяются также суточные – по пятьдесят девять рублей в день.

– Негусто, – пробубнил Барский.

– Кроме того нам из спецфонда выделены средства в размере пяти тысяч долларов. В случае необходимости можете получить их.

Барский спросил, стараясь сохранять небрежно шутливый тон:

– А я могу на эти деньги пригласить вас в какой-нибудь ресторанчик?

– Разумеется можете, – отвечала та без тени улыбки. – Только вам придется сочинить в этот вечер рапорт о том, куда вы потратили эти деньги, и отчет с обоснованием этих трат. Кстати, и мне – тоже.

День спустя

 Сделать закладку на этом месте книги

Можно было только догадываться о том, какие силы включились в борьбу против всесильного временщика и орудием которых стал выступать Валерий Барский, отставной полковник разведки, ныне генеральный директор частного охранного предприятия «Эгида». Судя по тому, что к делу прикалывались ежедневные отчеты обо всех передвижениях и встречах Корсовского, тут явно не обошлось без Службы внешнего наблюдения, всезнающей «наружки», некогда могучей и широко разветвленной, а теперь изрядно поредевшей, но сохранившей навыки и хватку.

К тексту прилагались фотоматериалы. Вскоре он изучил всю схему службы охраны вице-премьера, основную физическую силу коих составляли боевики муромской преступной группировки, а интеллектуальный потенциал состоял из отставных агентов госбезопасности.

Утром следующего дня Валерий отправился на свое основное место работы.

Подъезд выходил в маленький переулочек, который после поворота выскакивал на Садовое кольцо. На солидной металлической обитой кожей двери висела полированная латунная табличка, на которой значилось «Экспортно-импортное предприятие ЗАО «Эгида». С нами вы всегда в порядке».

Валерий позвонил, дверь открылась. Внутри было чистенько, свежепокрашено, евроотремонтированно, глазастый человек мог бы побиться об заклад, что последний плинтус прибит полчаса назад.

Миловидная девушка, стучавшая на компьютере, при виде него встала и протянула руку, из-под очков блеснули живые задорные глаза.

– Здравствуйте, Валерий Арнольдович. Я на сегодня буду вашим доктором Ватсоном.

– Скорее мисс Марпл, – пошутил Барский и проследовал в небольшой, но уютный собственный кабинет с черной мебелью, креслами, обтянутыми черной кожей и изрядных размеров столом, на котором лежало не особенно толстое личное дело господина Корсовского.

Задымив сигаретой, Барский вновь проглядел подшитые в дело документы. Они совершенно не вдохновляли его на подвиги, в отличие от изящной, прекрасно сложенной девушки, которая вела себя так, словно проработала у него в офисе всю последнюю пятилетку.

«До чего же работа портит людей», – подумал он, когда это миниатюрное воздушное создание появилось с подносом в руках. На подносе стояли чайные принадлежности. Чай умеренной крепости с одной ложечкой сахара, соленые крендельки и стакан чуть побольше чайной чашки и чуть поменьше пивной кружки, какие он предпочитал. Тогда же он обратил внимание на то, что в отличие от вчерашнего дня юбка у нее была недопустимо короткой, не скрывавшей прекрасно выточенных ножек – довольно рискованно обнаженных.

– Что-нибудь еще? – осведомилась Лена.

«Интересно, если я попрошу ее сейчас задрать юбку, – подумал он, – она и это выполнит?»

Он взглянул ей в глаза и прочел недвусмысленное:

«Ага. Конечно. Причем немедленно. Заодно и сосочки посолю».

Он махнул рукой, поблагодарил и, глядя вслед завораживающей игре ее икр и бедер произнес:

– Кстати, Лена, попрошу вашей консультации.

Она остановилась у двери и с интересом посмотрела на него.

– Да?

– Кого, по-вашему, может бояться в наши дни мужчина, которому в этом мире всё вообще, как говорится, до фени. Ну, то есть полностью упакованный, обеспеченный, ни от кого не зависимый, ничего не боящийся…

– Ясное дело кого, – немедленно ответила Лена, – жены, разумеется.

– Ну нет, жена тут отпадает, жена, говорят, у него давно свихнулась.

– Тем более, – ответила девушка. – Ко мне всё? Тут к вам факс ползет с отчетом о прослушивании линий этого вашего «бесстрашного».

«А ведь по большому счету она не так уж не права со своей бабской логикой, – подумал Барский, вспомнив скандал, разразившийся нынче вечером и ночью и про-должившийся с утра, когда супруга узнала, что он на некоторое время вынужден будет уехать в командировку, и что ей, между прочим, тоже имеет смысл срочно с детьми уехать к маме в Тернополь, при этом не оставляя подругам адреса и ни с кем не связываясь по телефону.

Шура выдала ему сполна и от чистого сердца поведала ему обо всем, что накипело у нее на душе за годы полуголодной малообеспеченной жизни.


* * *

Из личного дела Корсовского явствовало, что за годы своей примерной жизни ни он, ни его родители и родственники до седьмого колена не совершили абсолютно ничего противозаконного, не сидели, не имели родственников за границей, к уголовной ответственности ни как подследственные, ни в качестве свидетелей не привлекались. Впрочем не имели и орденов, медалей, правительственных наград и поощрений. Не владели иностранными языками, не выезжали в Израиль, не имели невозвращенных кредитов. Ни прокуратура страны, ни ФСБ, ни налоговая полиция не имели к семейству Корсовских абсолютно никаких претензий. На счету вице-премьера в Сбербанке лежало чуть больше трех тысяч рублей, квартира и дача были служебными, автомобиль «ваз-восьмёрка» был куплен на заводе за копейки.

– В таком случае мне остается предположить, что в журнале «Форбс» сидят круглые идиоты, если решили, что у этого человека одно из самых богатых состояний в мире, – заорал Барский в телефонную трубку.

– Ну Валера, ты прям как дитя малое! – обиженным голосом ответил ему начальник аналитического отдела Дробилин. – «Форбс» пользуется информацией своей спецагентуры, которая шныряет по швейцарским банкам и вынюхивает где что плохо лежит. Мы же не можем давать тебе непроверенную информацию. Мы аналитический отдел, а не помойка, куда сваливают все протухшие сплетни и слухи.

– А мне нужны именно протухшие сплетни! – разозлился Барский. – Мне нужно знать имена его любовников, кличка его кошки, и сколько раз в день он пукает. И мне насрать на какой помойке ты будешь все это выискивать, а то я немедленно пишу рапорт о безобразном сборе сведений об объекте.

Затем появился курьер из отдела маттехснабжения с объемистым пакетом.

Валерий открыл его. Прислали заказанные им тридцать или около того удостоверений на все случаи жизни. Конечно, схалтурили, только часть из них были такими, какие он заказывал – ветхими, потрёпанными, заляпанными чернилами и пятнами от воды, а примерно с десяток были новенькими, только что из типографии – как такие совать в нос проверяющему? Несколько примитивных жучков, которых не найдет разве что слепой, пара скрэмблеров чтобы надевать их на телефонную трубку во время разговора.

– Они, видимо, забыли, что мы живём в век сотовой связи, – скептически сказала Лена. – Господи, сейчас же есть микрофоны-булавки – воткнул в воротник и слушай себе спокойно. Сейчас есть такие спецсредства!

– Наша Контора работает по старинке, – пояснил Барский.

– А это еще что? – спросила Лена, берясь за толстую неброскую авторучку с надписью «Рапид» на крышечке.

– Осторожнее, не дергай за скобку, – предупредил Барский. – Это плевательница.

– Чего?

– Ну, допустим тебе надо что-то поджечь, а оно не загорается. Хороший коктейль наподобие «молотовского», но на фосфорной основе. Можно запалить даже металл или камень.

– Для чего?

– Наверное для того, чтобы подавать сигналы. Впрочем, с расстояния полметра может обжечь кому-нибудь морду, – Он небрежно сунул авторучку во внутренний карман пиджака.

– А вы не опасаетесь, что эта э-э-э… физиономия может быть вашей? – скептически осведомилась девушка

– Нет, потому что для этого колпачок надо покрутить вправо.

Он не упомянул о том, что если покрутить его влево, то выстрелит стержень с оперённым кончиком, и очень острый шприц, вонзившись в плоть, произведёт мгновенную и совершенно безболезненную инъекцию смертоносного препарата на основе яда «кураре» – незаменимое средство против собак. Негуманно, конечно, но Барский предвидел, что кроме двуногих врагов в этом деле у него могут найтись и четвероногие.


* * *

Поступивший факс был из электронного отдела. Володька Саломахин, главный компьютерщик Управления, писал на жутчайшем канцелярите, из коего следовало, что неизвестный хакер, фигурирующий под условным обозначением Х. проник в компьютерную сеть Белого Дома по каналам Интернета, напрямую связался с правительственным сервером, который известен всему миру и не только не скрывается, но напротив, широко рекламируется, ибо по нему сам президент общается с миром в редкие минуты своего посещения Интернета. И на сервере имелось несколько почтовых ящиков, в которые имели право писать всё что им вздумается все шизофреники мира. И лишь доверенные лица предваряли свои сообщения несложным кодом, благодаря которому их письма попадали именно к тем лицам, которые в этих сообщениях были заинтересованы. У шантажиста этот код был.

Далее делом техники было его вычислить. После второго сообщения служба безопасности нашла передаточный сервер, через который шло сообщение. Это оказались обычные провайдеры, которые показали стопки карточек своих клиентов, большая часть которых не имела не только адресов и паспортных данных, но даже имен-фамилий и ограничивалась логинами-кличками. У провайдеров отняли лицензию и штрафанули, но, очевидно, зазря.

И хотя технически оставалось возможным выяснить, кто послал такое-то письмо во столько-то минут и столько-то секунд вчерашнего дня, но и тут с бедолагами-провайдерами могли связаться через три-четыре сервера, как грамотные хакеры и поступают, путая следы.

И если западная компьютерная полиция научилась вычислять своих хакеров, и то не сразу, а по неделям просиживая за мониторами, то у нас это проблема проблем.

Словом, единственной возможностью установить адрес компьютера, с которого отправлялись послания, было вновь получить его письмо (ибо теперь-то все были начеку) или засечь телефонный номер, к которому был подключен модем.

Барский походил по кабинету, посвистывая, и засунув руки в карманы и решительно набрал номер телефона.


* * *

Совешание проводилось на шестнадцатом этаже здания концерна «Росс-Петролеум», одной из трех крупнейших нефтяных компаний, которой владела муромская братва и ее полномочный представитель, вице-премьер Корсовский. Здание из полированного красного гранита с черно-зеркальными окнами в два человеческих роста красовалось на Бульварном кольце и было прозвано в народе «крематорием». Однако для того, чтобы подольше не платить федеральный налог, задняя половина здания была окружена забором, на ней высились строительные леса.

– Что за херня?! – изумление в голосе вице-премьера граничило не просто с раздражением, но с яростью. – Я набирал свою службу безопасности из профессионалов высшего класса, а теперь вижу, что тут собрались сплошные лохи, которые не в состоянии вычислить какого-то сраного гондона, который собрался угрожать мне! Мне, в натуре, мля…

Уголовное прошлое и долгое сотрудничество с блатными авторитетами ощутимо сказывалось на лексиконе. Корсовский знал за собой эту слабость и потому не любил выступать на публике и особенно перед газетчиками, но перед своими можно было не стесняться.

Отставной генерал госбезопасности Виктор Сергеевич Солдатов задрал вверх густые кустистые брови и раскрыл было рот, но ничего не сказал. Однако Корсовский заметил это движение и перевел на него взгляд.

– Тут проблема чисто техническая, – сообщил генерал. – И мы этого компьютерщика вычислим. Уже по сетям вычисляем. С ЦРУ мы уже связались, там у них есть доки по этой части…

– Отставить, – хмуро пробормотал Корсовский. – Это дело не Запада, это наше, внутреннее гавнецо, сами с ним разберемся.

Напротив стола сидел крупный сутулый мужчина, абсолютно лишенный волос. На нем был щегольский офицерский мундир, какие обычно носят на парадах. Скучающее, чуть отсутствующее выражение лица придавало ему вид упитанного торговца, но впечатление было обманчивым. Звали его Андреем Трубенковым, он был отставным полковником и первым заместителем Солдатова. При этих словах он сделал пометку в блокноте. В данный момент он был весьма доволен собой.

– Для пользы дела, – невинно промолвил генерал, – не мешало бы нам знать, с кем мы имеем дело – с шизофреником или с гением?

– Че-ево? – поморщился вице-премьер.

– Сами посудите, одно дело, если этот текст с цыганами он выдал просто так, вроде бы для подъ. бки. Но как он подъ…бывает, чем и почему? С другой стороны, может, эти цыгане у него вроде навязчивой идеи или устойчивой мании…

– А вот давайте-ка мы его поймаем и у него все это подробно выспросим. Еще новости?

– Наши агенты из Конторы докладывают, – сообщил полковник Трубенков, – что там также перехвачена эта информация и ведется проработка.

– Что еще за проработка? – вскипел Корсовский. – Соедините меня с директором Конторы.

Спустя несколько минут, вырвавшись из селектора, комнату заполнил густой бас Анатолия Мартьянова.

– Как живете-можете, Игорь Михайлыч!

– Вашими молитвами, Анатолий Лукич, – отвечал тот.

– Здоровье-то как?

– Вы насчет позавчерашнего? Пустяки, перекурил. Врачи советуют переходить на более легкие сорта табака.

«После того, как ты всю страну посадил на махорку…» – устало подумал Трубенков. Ему было откровенно противно все в этом кабинете, и болван Солдатов, всю жизнь занимавшийся диссидентами и ставший его начальником на посту службы безопасности вице-премьера, и явно уголовные личности, которые были в его окружении, да и делишки, которые проворачивались на этом этаже, персональном этаже вице-премьера.

– … просто я узнал, что кое-кто в твоей конторе чересчур интересуется моим грешным здоровьем, – продолжал вице-премьер.

– С чего бы это? – удивился Мартьянов. – Я вроде бы такой установки не давал.

– А ты енто… дай, дай, Лукич, установочку! – хрипло пролаял Корсовский. – Оченно интересно мне знать, кто это из твоих сексотов пасти меня вздумал. Так им и передай – роги поотшибаю, мля, на хрен!

Он бросил трубку и жадно закурил «Яву», сорт, к которому прикипел сызмальства, и к которому прибегал в кругу своих, забывая про сигары.

И вновь зазвонил звонок – телефона, возглавлявшего орду телефонных аппаратов, сгрудившихся на боковом столике. На его диске сиял золотом свежеотчеканенный двуглавый орел, лишь недавно сменивший герб СССР.

– Привет, Владя, – ласково сказал в трубку Корсовский.

– Игоряша, это какой-то кошмар, – едва не прорыдал в трубку юный премьер-министр, которого они с таким трудом втащили в премьерское кресло.

– Ну, тише, тише ты, успокойся. В чем дело? – спросил Корсовский, постаравшись придать голосу вальяжные покровительственные нотки, но он уже по голосу понял, что сегодняшняя встреча с главой Международного валютного фонда окончилась провалом.

– Они не дают нам больше денег! – в отчаянии воскликнул премьер. – Нам через неделю платить по всем счетам, а нам негде больше взять денег! Нам нужны сотни миллиардов долларов!

– Да не переживай ты так!.. – начал было Корсовский, но премьер резко его перебил.

– А ты со мной как с младенцем не сюсюкай! Думаешь, я не знаю, зачем вы меня в это кресло усадили? Чтобы показать всем мальчика для порки? Не на того напали, Игоряша! Если меня отдадут под суд, я молчать не буду! Всех вас сдам, сволочей.

Звонкий зуммер впился в ухо вице-премьера. Он отдернул трубку и тоже швырнул ее на рычаги. В глазах у него двоилось, голова раскалывалась. Именно он пять лет назад придумал принцип кредитной чехарды, согласно коему и просуществовало все эти годы это многострадальное государство. Кредиты хватались отовсюду согласно графику и без оного, так, чтобы очередной кредит перекрывал предыдущий и оставалось еще достаточно, чтобы подкупить себе еще замков, особнячков на курортах мира или перевести миллиончик-другой долларов в оффшорные банки. Однако в последний год даже доверчивым америкашкам стало ясно, что все их деньги идут не на развитие или стабилизацию промышленности, а прямиком в карманы высших чиновников правительства. И тогда пришлось распродавать на корню самые рентабельные отрасли промышленности. Но этого хватило ненадолго. Наконец и кредиты стали хвататься без всякого разбора всеми губерниями, кому было не лень, под залог целых городов и областей, и приостановить эту вакханалию банкротств не мог уже никто. Хотя нет, мог. Никто иной, как он, Игорь Корсовский. Для этого требовался некий неординарный шаг. Как скажем, тогда, со списком наших агентов. Отправив в американские тюрьмы с полсотни собственных резидентов, страна заручилась колоссальными кредитами. Тогда на открытии нового дворца Корсовского на Багамах пела сама американская супердива Лайза Сейерз… Он и теперь мог еще что-то придумать… Мог бы, если бы не этот проклятый хакер…

По мановению его руки все присутствующие покинули зал заседаний. Остались лишь трое. Корсовский поднял глаза, поглядев на подсевших к нему поближе пожилого Василия Трофимыча по кличке Трофим, огромную тушу Сережки Быкова по прозвищу Бычок и быстрого и тощего Юры Самойлова по кличке Саман.

– Какой-то ты смурной в последние дня ходишь, – с усмешкой кинул пробный шар Трофим.

– Ты, блин, Игоряш, будь поближе к народу, – предложил ему Саман, затягиваясь мерзкой на запах «Примой», – а то все вокруг на тебя уже внимание обращать стали. Скажи, Бык?

– Ё… мля… – промычал Бык. – В натуре.

Корсовский подозревал, что это были единственные слова, которые он умел произносить.

– Все в порядке, мужики, – сказал Корсовский, откидываясь в кресле и тем самым как будто проводя незримую грань между собой и ими, его соглядатаями и телохранителями, которых братва приставила контролировать каждый его взгляд и вздох.

– Мужики на поле пашуть! – оборвал его Трофим. – Что за херня тут творится? Какой еще хрен тебе угрожает?

– Если б я знал…

– А рази не знашь? – прищуренный глаз Трофима проникал как будто прямо в душу вице-премьера.

– Я? – Корсовский усмехнулся. – Знаю. За мной есть много чего. Да лишь вас троих достаточно заснять здесь, разговорчик наш записать, и мне готова отставка.

– Ну, батяня тебя так просто думцам на съедение не сдаст, – попытался успокоить его Саман.

– А при чем тут батя? – Корсовский развел руками. – Деньги-то ведь мне не он дает, а высокоморальная Америка. И стоит сенаторам узнать, что я имею дело с…, пардон, мафиози…

– Ты, во-первых не звизди! – заорал на него Саман. – Какая мы тебе, на хер, мафия


убрать рекламу




убрать рекламу



. Мы, мля, – друзья твои. Братва твоя, понял? Скажи, Бык.

– Ё… бля… – проревел Бычок.

– А америкашки, на хер, пусть лучше приглядывают, кто там у ихнего президента отсасывает.

– Вы иронизируете… господа, – как можно ровнее постарался сказать Корсовский, – а между прочим, если Билла отстранят от власти, наша страна окажется на грани голода…

– И так уже вся страна зарплаты не получает, – буркнул Трофим.

– … и гражданской войны, – закончил вице-премьер.

– Не боись, мы при любой войне выживем, – криво ухмыльнулся Саман.

– А на войне мародеров ставят к стенке, – резюмировал Корсовский. – И не забывайте, ублюдки, если бы я не привел старика в президентское кресло, если бы я не собрал на все это бабок, не скупил бы на Билловы баксы всех и вся, вы бы все, братва моя ненаглядная, поисчезали бы еще два года назад.

– Что значит, «поисчезали»? – насупился Саман.

– А то и значит. Пропали бы без вести так, как могут пропадать люди только в нашей стране. Без единого звука. Скажи, Трофим.

Старый бандит, насупив брови, покивал головой и пробубнил:

– Так мы что ж, Игорь Михалыч. Мы ж так… Может, думаем, помощь требуется.

– Разумеется, требуется! – подхватил Корсовский. – Вы же не просто мои «братки». Вы – будущие губернаторы, генералы, министры страны Российской. Никто не спасет нашу державу, кроме братвы. В вас я вижу великое будущее нашей страны. Но сейчас мы должны приложить все силы, чтобы вывести ее из тяжелейшего положения.

– Ты, блин, только скажи! – воодушевился Саман. – Мы за тебя любого порвем, скажи, Бык!

– Ё-о-о! Мля-а-а! – возликовал громила, в восторге тряся своими ручищами милостиво протянутую ему вице-премьерскую конечность.

«Если бы всеми мировыми политиками можно было управлять при помощи демагогии, – мечтательно подумал Корсовский, – я поистине мог бы создать Четвертый Рим».


* * *

Подозревая, что если его начнут вычислять, то справятся с этим в два счета, тем более, что стукачей с избытком имелось и в его Управлении, Барский снял комнату в маленькой квартирке недалеко от Белорусского вокзала, заплатив за нее несусветные с его точки зрения деньги. Утешало его то, что квартплата шла из кармана налогоплательщиков. Он принял ванну и побрился перед тем, как приступить к делу, потому что привык перед началом любого мероприятия выглядеть солидно, к тому же торопиться не было необходимости. Московские офисы не закрываются раньше пяти, и нужный ему человек все еще на работе. Точно через четверть часа Барский должен выйти на улицу и отыскать нужную ему телефонную будку.

– Управление монтажно-наладочных работ 1122, – четко и безлико раздался из телефонной трубки хорошо тренированный голос.

Прелесть этой телефонной будки состояла в том, что при всем напряжении прослушивающих устройств, разговор, ведущийся из нее, представал в виде ровного однообразного гудения, чего не могла дать мобильная связь. Больше того – абонента не удавалось засечь никакими силами.

– Могу я поговорить с господином Ингмаром Берзиньшом?

– Господин Берзиньш, – по слогам повторил голос. – Вы не знаете номер его личного телефона?

– Нет, боюсь, что нет, но вы можете его найти. Он личный помощник…

– Понимаю, одну минуточку.

Телефон замолк, и затем раздался другой голос:

– Не могли бы вы представиться?

– Скажите ему, пожалуйста, что это по поводу контракта «Юкос-Шелл».

Почти сразу же после этих слов раздался третий голос.

На этот раз Барский без сомнения попал на нужного ему человека – у того был прибалтийский акцент, он говорил медленно и тщательно и явно боролся со своими эмоциями. Даже по телефону Барский чувствовал в этих тщательно произносимых словах надежду, возбуждение и страх.

– Берзиньш слушает. Да, я ожидал вашего звонка и очень хотел бы обсудить условия контракта как можно скорее. Вам подошло бы послезавтра утром?

– Да, это вполне меня устраивает. В десять минут десятого утра.

Барский посмотрел на часы.

– Благодарю вас. Буду вовремя.

Он заглянул в записную книжку, сделал там пометку и положил трубку. Пока все идет, как надо. Словом «утро» в их шифре обозначался вечер, послезавтра надо было читать как «сегодня». Значит первая встреча состоится сегодня вечером, а затем все пойдет по плану. Через час он получит клочок бумаги с адресом, который ему нужен. Он проникался уверенностью, что история Берзиньша подлинная, это подсказывало едва уловимое возбуждение голоса в трубке. Он открыл дверь и вышел из будки.


* * *

Ирландский бар «Св. Брендан» находился на углу монолитного здания в районе Остоженки, и, когда Барский подошел к нему, двери были открыты. Он взял со стойки у входа газету и затем проследовал в салон за разномастной, большей частью молодой публикой, заказал кружку пива и унес его в один из кабинетов, располагавшихся вдоль стены. Берзиньш будет здесь только через несколько минут, так что у него было время полистать газету. Он лениво просмотрел заголовки, слегка при этом улыбаясь.

«Корсовский выступает на конференции МВФ. Вице-премьер России заявляет о просчетах прошлого российского руководства. Эксперты обещают кризис в России. Мэр Москвы метит в президенты».

Ему вспомнился очерк, вычитанный недавно в книге о «Ста великих казнях». О том как триста пятьдесят лет тому назад честный и порядочный офицер шотландской гвардии Фельтон заколол палашом премьер-министра Англии Джорджа Вильерса. Того самого герцога Бэкингема, по которому так сохла французская королева, что отправила ему в подарок двенадцать брильянтовых подвесков, про которые пронюхал кардинал Ришелье, за которыми в погоню кинулся удалой шевалье д’Артаньян, про которого так увлекательно написал Александр Дюма-отец, который… У которого в книге была масса неточностей. Или скажем так, вольного подтасовывания истории. Офицер Фельтон в его описании предстает легковерным влюбленным, которого охмурила коварная миледи, а герцог Бэкингем – благородным и бескорыстным подвижником, борцом за счастье трудового народа Англии. На самом же деле история была гораздо более прозаическая и гораздо более циничная, как это всегда и бывает в действительной истории. На самом деле Бэкингем, пользуясь попустительством короля, разворовал пол-страны, народ довел до полного обнищания, армию – до абсолютного разорения, и, видя все это, честный и порядочный морской офицер решил избавить от него страну. И избавил. Человек этот моментально стал национальным героем Англии. Люди заказывали в его честь благодарственные молебны и пили в кабаках за его здоровье. На полгода только о Фельтоне говорили в обществе, писали в газетах, судачили на рынках. А кончилось все это плахой и палачом. Хотя объективно в Англии того времени не нашлось бы ни одного человека, который хотел бы этого. Исключая разве что короля, который имел на этот счет особое мнение. Это-то особое мнение в свое время, спустя почти 20 лет после описываемых событий, привело на плаху и самого короля (и об этом также с блеском написал великий романист, так что, сдается, история служит лишь для того, чтобы господа-романисты могли на ее древе вольготно паразитировать).

Он подумал, что квалификация вполне позволила бы ему организовать вполне профессиональное убийство господина Корсовского. Заминировать его машину, встретиться с ним в подъезде или подкараулить на крыше с винтовкой. Однако история показывает, что заказные убийства до сих пор не решили еще ни одной глобальной проблемы. Разве что добавили хлопот их организаторам. Человеческая личность слишком ничтожна в масштабе истории, чтобы своим присутствием повернуть ее вспять. Вспомнилось, как на спецкурсах они разбирали самые громкие вмешательства иностранных разведок в ход исторического процесса и то, что произошло в результате их – провал революций в Чили и Никарагуа, изгнание иранского шаха, афганская война.

Горы сворачивают нагромождения случайностей, которые в итоге становятся объективной и целенаправленной силой. Такими случайностями стали знакомство Ленина с резидентом германской разведки, решение Кастро и Че начать революцию с Кубы, начатая с благими целями антиалкогольная компания, которая привела к краху режим Горбачева, а затем и к развалу державы.

Барский отбросил газету и посмотрел на других посетителей. Ирландский бар изо всех сил пыжился, стараясь производить впечатление кусочка Дублина, но нигде в Ирландии на одном пятачке не смогло бы собраться столько нуворишей, бандитов и проституток одновременно. Там бизнесмены не ходят в бары в кроссовках и спортивных штанах, шлюхи не одеваются в платья от Дживанши, а воры не носят на шеях золотые цепи. Правда, несколько человек сидели в одиночестве, склонившись над кроссвордами или газетами, но большинство стояло группами вдоль стойки бара, обсуждая проблемы спорта, погоду или состояние дел в чужих карманах. Барский поднял свой бокал и мысленно чокнулся с ними.

«Пью за вас, милые мои, за славный народ мой, который не понимает, что сидит на пороховой бочке, – подумал он. – Вас не интересует заявление президента. Вас интересует как сыграет «Спартак» сегодняшний матч с «Реалом». Вас не интересует сегодняшняя встреча премьер-министра с главой МВФ (от чего будет зависеть ваш завтрашний уровень жизни), вас интересует новый роман модной певички, которая и так трахается с кем ни попадя. Вон кто-то рассуждает о том, что через полгода доллар вырастет в тридцать раз, и смеется так, как будто это не коснется его самого, его жены и детей. Я салютую вам, дорогие сограждане, ибо вы избрали наилучшую модель взаимоотношений с этим четырежды безумным миром – вам глубоко насрать на всё, что в нем происходит!»

Дверь открылась, и он увидел вошедшего.

Ингмар Берзиньш был одет не так безвкусно, как остальные в этом баре, и выглядел совсем иначе. Он стоял в дверях и оглядывался вокруг. На вид ему могло быть от тридцати до пятидесяти лет, и он мог относиться к любой национальности. Типичным было лишь выражение лица, лишенного возраста и национальной принадлежности, оно несло отпечаток цинизма, усталости и, в то же время, сентиментальности, фатализма и полного приятия зла. Это было лицо уроженца Прибалтики.

Они встретились глазами. Берзиньш подошел к его столу.

– Господин Берзиньш?

Барский протянул было ему руку, затем приостановил ее на полпути и указал на кресло напротив. Что-то в глазах этого человека говорило ему, что тот его руки не примет.

– Садитесь, пожалуйста. Что будете пить?

– Что угодно, абсолютно что угодно.

Берзиньш взглянул на стакан и пожал плечами.

– Здесь подают явно разбавленный водой «Гиннес» и разбавленное спиртом виски. Так виски?

– Со льдом. Это вполне подойдет.

Он посмотрел, как Барский пошел к бару, затем вынул из кармана пачку сигарет и закурил.

– Скажите, – проговорил он, когда Барский снова оказался рядом. – Боюсь, я не уловил по телефону вашего имени. Вы служите в посольстве или прямо из Латвии?

– Ни из посольства, ни из Латвии. Меня зовут Валерий Барский, и прибыл я из Москвы.

Рядом никого не было, и они могли говорить свободно.

– Из Москвы!? – сигарета отвисла во рту Берзиньша. – Так значит, наши люди…

– Продали ваш секрет нам. Это означает, что нас заинтересовала ваша история и ничего более, хотя мы готовы обсудить все дело. С другой стороны, если то, что вы сказали, окажется правдой, если мы сможем найти того, кто шантажирует Корсовского, если нам удастся получить достаточно сведений, то вашей семье позволят покинуть историческую родину. В этом я даю вам свое слово.

– Ваше слово, – в глазах господина Берзиньша вспыхнула ненависть.

– Мое честное и благородное слово, господин Берзиньш, коим я не привык бросаться. Боюсь, у вас нет иного выбора, как только верить мне. Мы, в конце концов, не звери.

– Вот как, вы не звери? – В его голосе, несомненно, было презрение. – Ах да, вы всего лишь – простые русские лью-уди!

– Да, мы – русские, господин Берзиньш. – Барский отвернулся от застывшего лица и скрипнул зубами. Игра рушилась в самом ее начале. Если Берзиньш не пойдет на контакт, задание можно считать проваленным. – Почему-то в добрых старых семидесятых годах вы не стеснялись сотрудничать с нами и жать нам руки. У нас до сих пор хранятся несколько доносов за вашей подписью. К чему же сейчас такая меркантильность? Я такой же человек, как и вы, и выполняю свою работу. И, если вам это интересно, у меня тоже есть семья. Ну, так как? Будете иметь с нами дело? Если нет, вам следует лишь встать и уйти, я не буду вас останавливать. Но все ваши сослуживцы будут очень разочарованы. И пленка с записью ваших переговоров с латвийским посольством завтра же окажется на столе у главы службы безопасности вашего шефа. А где после этого окажетесь вы, господин Берзиньш?

На его собеседника было жалко смотреть. Нарисованная Валерием картина окончательно доконала его. Он представил себя в руках громил Корсовского, наглую ухмылочку Самана, прищуренный глаз Трофима и окончательно струхнул.

– Простите, но я ничего такого не имел в виду. Я… я все это делал ради своей семьи…

– Как я уже говорил, вопросом возвращения вашей семьи наше ведомство займется вплотную. И нам ваши гэбэшники не смогут отказать. И сказать вам почему? – Барский засмеялся и позволил себе слегка расслабиться. – Да потому что все мы – одна шайка-лейка, учились за одной партой, списывали друг у друга конспекты и прикрывали друг дружку во время самоходов. По-вашему, мой друг и собутыльник Йонас, с которым мы во время учебы в Вышке вылавливали внештатных шалав в «Интуристе» и имели их на соседних койках в служебном номере, откажет мне в просьбе сделать выездные визы вашим папе с мамой, или там жене с детьми? Да никогда! Существует этакое всемирное братство разведчиков… Мы работаем на разные ведомства, но тем не менее сохраняем уважение друг к другу. Без взаимопомощи мы – никто. Ну так вы согласны?

– Я согласен. – Берзиньш полез в карман и достал клочок бумаги. – Вот интернетовский адрес, через который велась прошлая передача, его предложил шантажист для связи. Это, конечно, не Бог весть что, но с помощью вашей огромной организации… – он едва шептал, – …вы вполне сможете выследить его.

– Благодарю.

Барский лишь раз глянул на номер и сразу запомнил, затем поджег обрывок зажигалкой и положил его в пепельницу. Как бы в задумчивости он раздавил в пепельнице окурок и растер остаток пепла в порошок.

– Да, я думаю, это будет не трудно. Однако скажите мне еще вот что. Как вы думаете, знает ли этот адрес Корсовский?

– Конечно же нет, – замахал руками Берзиньш. – И то, что вы об этом спрашиваете, доказывает, что вы слишком мало о нем знаете. Это – четвертое послание, пришедшее в офис, и Корсовский его не видел, а в трех других ничего не определялось. Я в этом совершенно уверен, так как иначе это сообщение не было бы послано. Посылавший их был бы уже мертв.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что Корсовский убил бы его или добился бы, чтобы его убили. Да, он попытался бы именно убить его. Я видел, какое действие эти письма на него оказывали. Если бы он смог добраться до того, кто их посылал, он убил бы его, испытывая не больше угрызений совести, чем я, убивая крысу.

– А теперь расскажите мне все, что вы знаете об Игоре Корсовском. Вообще все, как вы познакомились, кто вас ввел в его окружение, как достигли своего поста и прочие мелочи.

Ингмар слушал его, откинувшись на спинку стула, а когда Барский закончил, он поднял свой бокал и в первый раз выпил.

– Понятно. И вы хотите сказать, что всего этого не знаете? В таким случае мне остается только гадать, с кем же я вообще имею дело. Да, я действительно оказался на крючке у ГБ в весьма нежном возрасте. Сказать из-за чего? Из-за анекдота про то, как Брежневу «расширяли грудь». И я действительно вынужден был стучать на сво-их друзей. Но когда я приехал в Москву на ПМЖ, то помогли мне здесь именно связи в ФСБ. Благодаря полковнику Пиотровскому я познакомился с Трубенковым, затем с Корсовским. Если вы не знаете всего этого, то что же за ведомство вы представляете?

– Друг мой, ведомство наше весьма обширно, – терпеливо объяснил ему Барский, – и в то время как одни его сотрудники могут вас поить водкой и сватать на теплое место, другие не преминут взять вас в разработку и установить слежку.

Ингмар передернул плечами.

– В конце концов, это ваше дело. По законам Паркинсона любая бюрократия пожирает в итоге самоё себя. Вы знаете теперешнее положение моего шефа, его влияние на экономику страны, комиссии и комитеты, которые он возглавляет. Их великое множество… Да, мой шеф участвует во множестве подобных организаций, он очень влиятельный человек в кремлевской иерархии. Я думаю, ему очень нужно это влияние. Он жаждет его, как другие жаждут выпивки, наркотиков или власти. У него же навязчивое стремление другое – убеждать людей в своей правоте. Возьмите хотя бы эту конференцию в Вашингтоне: премьер-министр следует каждому его совету, и Корсовскому это очень нравится. В конце концов дело доходит до анекдота: американский президент демонстрирует нашему премьеру красоты «Метрополитен-музея» в то время как его министр финансов обсуждает с Корсовским размеры и очередность траншей огромного кредита.

– Понимаю. Некий своеобразный вид власти над чужими умами.

Слушая, Барский припомнил собственные слова, которые он говорил, рассматривая фотографию в кабинете Кравцова: «Он привык к власти, но власть передается через людей, а не проявляется над ними».

– Да, власть, но лишь в каком-то смысле. Я думаю, что, собственно, ему нужны похвала и одобрение. Он нуждается в том, чтобы его считали надежным. Я у него чуть меньше года, но почувствовал это в первый же день. Я почти слышал его мысли: «Вот бедный беженец из Прибалтики. Я облагодетельствовал его, дав ему работу. Поэтому он будет служить мне верой и правдой, чувствуя себя всем обязанным мне».

– Хм, одобрение?

Барский вдруг почувствовал себя спокойно и почти комфортно, так как наконец началась работа, которая ему нравилась. Он чувствовал себя уже не вражеским агентом на чужой территории, а обычным следователем, допрашивающим свидетеля.

– Странно. Ведь он считается ученым, крупным экономистом, а это, как правило, самые независимые люди на свете. И все же Игорь Корсовский жаждет чужого влияния и одобрения. Вы пришли к какому-нибудь выводу, господин Берзиньш?

– Полагаю, что да.

Берзиньш нахмурился, и Барский понял, что характер Корсовского восхищал его.

– Я полагаю, что под всей этой внешней благополучностью Корсовский очень неуверен в себе и, возможно, напуган. Мне кажется, что только удерживая свое влияние на людей и получая их одобрение, он обретает нужную ему безопасность. Все эти комитеты, где он заседает, и доклады, которые он сочиняет, усиливают его уверенность в себе, как у богача, который работает по двенадцать часов в сутки, так как боится бедности. Каждая акция в банке, каждая нефтяная скважина, которой он владеет, словно барьеры, ограждающие его от этого наваждения нищеты, которой, возможно, он так никогда не испытает. Вот почему я сказал, что Корсовский убил бы автора этого письма, господин Барский. Я видел его лицо, когда он открыл первое письмо, и это было лицо убийцы. Его безопасность под угрозой, а это – главное в его жизни.

– Это не может быть угрозами со стороны какой-нибудь преступной группировки?

Берзиньш небрежно махнул рукой.

– Бандиты служат ему верой и правдой. Никогда преступные авторитеты не чувствовали себя настолько в безопасности, как сейчас, при нем. В конце концов, этот человек почти что узаконил мафию. Да Забота за него казнит любого авторитета, каким бы трижды коронованным он ни был.

– Забота? Это не главарь ли муромовской группировки?

– Он же главарь всего преступного мира России. Но даже они с ног сбились, разыскивая этого неведомого шантажиста.

– И что же, как вы думаете, так напугало Корсовского?

Голос Барского-следователя не выражал ничего, кроме вежливого любопытства.

– Понятия не имею, но это нечто конкретное. Мне кажется, что когда-то Корсовский сделал или его заставили сделать нечто, о чем он никогда не сможет забыть. Он хочет отгородиться от этого работой, одобрением важных персон, но оно все время где-то на задворках его сознания. Затем однажды он глядит в монитор своего компьютера, и наваждение всплывает на свет.

– Понимаю.

На минуту Барский сосредоточился. Человек до смерти напуган. Человек влиятельный и окруженный могущественными друзьями, заседающий в комиссиях и управляющий финансами страны, а значит и самой страной. Он боится, что нечто страшное всплывет наружу.

«Что же могло вызвать у него такой страх? – думал Барский. Воображаемый детский ужас, невроз, начавшийся очень давно? Нет, это, очевидно, было бы медицинской проблемой и здесь явно неуместно. Эти письма говорят о том, что страх реален. Угроза насилия или наказание за неосмотрительность в прошлом? Нет, ничего подобного, ибо человек, подобный Корсовскому, знал бы, как справиться с подобными угрозами». Барский вспомнил отчет стилистов: «Написано очень старым человеком с психическими отклонениями».

Но «в прошлом» – это, вероятно, верно. Что-то произошло очень давно, когда Корсовский был мальчишкой или молодым человеком. Нечто, до сих пор приводящее его в ужас: «Цыганка, которая тебя погубит».

Да, Цыганка. Возможно, это относится вовсе не к человеку, а к какой-то вещи… Что еще? Нечто, случившееся много лет назад, все еще настолько серьезно, что может заставить влиятельного вице-премьера плакать и кричать в ужасе, скелет в шкафу, мертвец в сундуке, нечто, замурованное в подвале, что никогда не должно увидеть свет.

– Как я понял, – продолжал Барский, – существует всего четыре послания и, поскольку последнего он не видел, других больше не появится. И как Корсовский теперь?

– Внешне он вернулся к норме, но только внешне. Но внутри, могу вас уверить, он совершенно больной человек.

Берзиньш поднял лежащую на столе газету.

– Взгляните сами. Это сделано вчера.

– Благодарю.

Барский взял газету, которую Берзиньш открыл на финансовой странице. Над рыночными ценами были заголовки: «Уолл-стрит ждет ответа из Кремля», а под заголовками – то же лицо, что он видел в кабинете Кравцова, но теперь Корсовский выглядел совершенно иначе. Худое академическое лицо казалось еще более осунувшимися, и в глазах не было улыбки. Он все еще выглядел могучим и сильным, но теперь это была мощь в обороне: лицо Паулюса после Сталинграда.

– Да, я вижу, но скажите, что вы знаете о личной жизни Корсовского? Есть ли у него семья, например, или любовница?

– Я думаю, любому известно, что он гомосексуалист, хотя лично у меня связи с ним нет, – сказал Берзиньш, слегка покраснев. – Однако в целях соблюдения норм приличия у него имеется официальная жена, я ее однажды видел.

Берзиньш немного выждал, словно это воспоминание было важным, закурил и продолжал:

– Это случилось нынешней зимой. У меня была пара срочных бумаг для подписи Корсовскому, и мне пришлось в одну из суббот отвезти их к нему домой… Да, именно так. Вероятно, это было в конце февраля, как раз после того, как он меня нанял. У него особняк на Рублевке. Очень хорошо помню эту поездку. Плоская равнина, леса, убегающие прямо за горизонт, и повсюду эти элитные кирпичные домики с башенками, как корабли, уплывающие вдаль. Я добрался до ближайшей деревушки уже в сумерках. Это место называется Первишино-7. Несколько избушек в стиле «модерн» вокруг бревенчатой церквушки под Кижи да кафе-стекляшка. Словом, натуральная потемкинская деревня. Там все такие, чтобы взгляды из правительственных кортежей не оскорблялись зрелищем русской глубинки. Я остановился выпить и спросить дорогу. Помню, было очень холодно, и из пустых полей поднимался туман. В стекляшке мне указали путь, и я доехал до его дома. Дом был в четырех километрах от деревушки, надо около указателя свернуть на лесную дорогу. С первого взгляда он выглядел совершенно не таким, каким я ожидал его найти. Сейчас же среди нуворишей принято строить этакие рыцарские замки: высокие, красного кирпича, со шпилями, башенками, я думаю, этот стиль они называют «новорусским». Здесь же высилась просто огромная изба, кирпичный ангар, совершенно безвкусный, правда со всей атрибутикой нынешнего купечества – пластиковыми стеклопакетами, крышей из металлочерепицы, американскими поднимающимися воротами, телекамерами и фотоэлементами. В сумерках он выглядел гротескно. Но на самом деле мне он показался странным. Корсовский – богатый человек, среди прочего председатель Комиссии по культурному наследию, и все же дом был в ужасном состоянии, в углу высилась горка набросанного кирпича, где-то еще – строительный мусор, доски, водосточные трубы болтались, ни одной клумбы во дворе, ни кустика, лишь несколько деревьев. Такое впечатление, что в дом вселились, даже не подумав его благоустроить. Как бы то ни было, я подошел к новомодной двери (из салона шведской мебели) и позвонил. Открывшая мне тетка оказалась столь же нелепой, как и сам дом. Это была пожилая женщина, можно даже сказать, старуха в длинном платье и ветхом, неделями не стиранном фартуке, сгорбленная и, я бы сказал… – он подыскивал слово, – покореженная.

– Вы хотите сказать покалеченная?

– Я хотел сказать «скрюченная какой-то болезнью», может быть ревматизмом. Калека и, как я говорил, очень старая и грязная. Она как-то не очень подходила дому главы правительства. Конечно, дом 24 часа в сутки охраняли, а это была домработница. Она впустила меня и велела подождать в вестибюле. Говорила она как параноик, язык у нее явно заплетался. Холл был простенький, совершенно серый: дешевый паркет, по стенам – ковры, да, пять или шесть ковров, кстати, неплохих, с развешанным на них оружием, всякими там шашками и чеченскими кинжалами. Но были и современные пистолет-пулеметы и автоматы. На полу полинявший коричневый ковер и уродливая румынская мебель, lа Луи XIV, которую покупают лишь от недостатка ума и избытка денег. Вы понимаете? Я ждал узреть полотна Тициана, статуэтки Челлини, античные геммы… На худой конец – подлинные рыцарские доспехи. А оказался в жилище разбогатевшего зеленщика. Хотя тут жил человек, который в любой момент мог подписать чек на миллион баксов. Ведь западные банкиры только под его честное слово выдали нам весенний кредит в пять миллиардов долларов. И знаете почему выдали? – голос Берзиньша моментально упал до шепота.

Барский уставился на него немигающим взглядом.

– Потому что им отлично известно, что личное состояние Корсовского, – продолжал шептать Берзиньш, – достигает по меньшей мере четырех миллиардов долларов и целиком находится на Западе. Давая деньги под его слово, Запад ничем не рискует, поскольку в случае его банкротства господа-капиталисты смогут в любой момент наложить арест на его имущество и забрать назад свои денежки.

– Понимаю. Вы меня заинтриговали. И вы познакомились с его женой?

– Нет, не совсем, хотя я ее видел. Корсовский вышел и подписал бумаги. Он сделал это очень поспешно и, хотя они были важными, у меня осталось впечатление, что он был недоволен тем, что я привез их. Хотя он сам сказал мне, чтобы я их привез. Затем, уже уходя, я взглянул вверх и увидел женщину, стоявшую на верху лестницы. Думаю, это была его жена, поскольку, когда она позвала его и спросила, как долго он задержится, она обращалась к нему «дорогой»… Да, это была его жена и, как и дом, и служанка, она тоже казалась тут неуместной: женщина не первой молодости, вероятно, лет под пятьдесят, но очень молодящаяся, лицо, густо намазанное косметикой, примерно как у вокзальной проститутки, с крашенными перекисью почти белыми волосами и в мини-юбке, годной разве что пятнадцатилетке. Впрочем, своей дочери я бы такую надеть не позволил. Картину довершали черные сетчатые чулки. Чулки очень короткие, были видны резинки, тянущиеся к поясу. Когда она подошла поближе, я увидел лицо поблекшей потаскухи: мертвенно-белое, с пятнами грима, как сургучные печати на конверте.

– Но вы не говорили с ней?

– Нет, я поздоровался, конечно. Корсовский был недоволен ее появлением, он моментально меня оттеснил от нее и дал мне понять что мне пора идти. Я больше ни разу не был в этом доме. У него есть квартира на Ордынке и большую часть свободного времени он проводит в ней. – Берзиньш допил свой бокал и загасил сигарету. – Вот и все, что я могу сказать о его личной жизни. У него, по-видимому, нет пороков и весьма мало интересов вне работы.

– А гомосексуальные связи?

– Вы считаете это пороком? Имея подобное чудовище в роли жены, трудно проникнуться нежными чувствами к женскому полу. Сразу становится ясно, что с ним станется после двадцати лет интенсивного использования. А ведь этот человек работает по двадцати часов в сутки, спасая эту несчастную страну…

У Барского возникло желание продолжить эту фразу словами «которую он сам же и разорил», но он подавил ее в себе. В конце концов, не его было время откровенничать.

– У шефа иногда появляются сексуальные фантазии, и тогда он находит себя дружка в гей-клубе на Остоженке, они проводят вместе ночь и расстаются навсегда.

– А как относятся к этому его дружки-мафиози? Ведь по их «понятиям» гомосексуализм – это позорно.

Берзиньш позволил себе усмехнуться.

– Уважаемый господин гэбист, учитывая, какое место занимает Корсовский в блатной иерархии, он мог бы себе позволить есть на обед маленьких детей, ему бы и тогда никто из воров в законе слова против не сказал. Столько делая в интересах мафии, он в ее глазах небесное существо без страха и упрека.

– Возможно, это действительно так. Тем не менее, в свое время он должен был иметь один очень постыдный порок или одну пагубную страсть, это несомненно. У него есть постоянный партнер или друг?

– Друзья у таких людей… Впрочем, он при мне несколько раз звонил в салон


убрать рекламу




убрать рекламу



этого модного светила Викентия Солержицкого.

– Парикмахера?

– Сейчас их называют «стилистами». Звонил и договаривался на вечер поужинать или встретиться на какой-нибудь презентации. Судя по интонациям они довольно близки. Кажется, сегодня вечером они также встречаются.

В оттенке его голоса Барский неожиданно для себя уловил нотки ревности.

– Кстати, за что вы его недолюбливаете, господин Берзиньш?

– Как вам сказать… Все-таки он многое для меня сделал, взял на работу… Впрочем, да, я его недолюбливаю. Не могу сказать, почему. Во многих отношениях он хороший босс, но иногда в нем появляется некая холодность, которая заставляет чувствовать, что ты для него вовсе и не человек. Будь иначе, не думаю, что мы бы с вами сейчас разговаривали. Даже ради моей семьи я бы вряд ли пошел на это.

– Ой ли, господин Берзиньш? Но, тем не менее, вы разговариваете со мной, и разрешите мне сказать чисто ирландский тост? – И не спрашивая, хочет ли он еще выпить, Барский встал и вновь наполнил бокалы. – Давайте выпьем за то, – проговорил он, – чтобы вы соединились с женой и детьми.

– Ирландцы не говорят тостов в барах и не чокаются виски, – сказал Берзиньш. – Но за это я с удовольствием выпью. – Он поднял свой стакан, и лицо его вдруг озарила надежда. – Значит, вы мне поверили? Их отпустят ко мне?

– Боюсь, что пока – нет. Это значит лишь, что я склонен вам верить, потому что не считаю, что вы сами смогли бы придумать столь неправдоподобную историю. Если вы сказали правду и автор письма действительно существует, то ваша семья прилетит в Москву с первым же самолетом. Они готовы и ждут. Мое ведомство уже договорилось с латвийской охранкой. Вашу семью держат под домашним арестом с упакованными чемоданами. Да, если все пойдет хорошо, – добавил он, – вы очень скоро их увидите. Если же, с другой стороны, вы нас обманули, то боюсь, им придется долго оставаться под арестом. – Он встал. – Ну а пока – до свидания, господин Берзиньш. И не беспокойтесь. Я буду держать вас в курсе событий.

Он официозно, чопорно откланялся и, не говоря больше ни слова, покинул бар.


* * *

Было темно. На улицах было пасмурно и холодно с намеком на снег с востока, и лампы уличных фонарей во влажном воздухе были похожи на апельсины. Барский поднял воротник и пошел вперед, глядя на яркие витрины. Еще только начало осени, а казалось, что лето уже навеки ушло и никогда не вернется.

И где-то в этом обширном, расползшемся городе обитал псих-хакер, насмерть испугавший почтенного Игоря Корсовского, перед которым трепетало все правительство, на которого точила зуб вся Госдума, которого объявила врагом народа компартия и которого побаивался Госбанк. Этот шизоид знал причину его убого-роскошного дома-избы-ангара, искалеченной служанки и жены с лицом увядшей шлюхи и одетой так, как не позволил бы одеться своей дочери Ингмар Берзиньш.

Итак, латвийский жулик с прошлым записного стукача. Барский нахмурился, вспоминая первые слова, которые были, как плевок в лицо:

– Нет, вы не животные… Вы – русские.

Сука… Ты еще попомнишь эти слова. Барский искренне не понимал за что русских не любят чехи, поляки, прибалты… Он полагал, что русских должны любить азербайджанцы и чеченцы – за то, что Россия предоставила им на веки вечные подряд на торговлю овощами, нефтью и криминальные операции, правда не афишируя этого. Скажем прямо, у кавказцев всё это лучше получалось, так же как и трахать русских баб, не в пример соотечественникам, которые больше тянулись к бутылке. И за все эти блага «хачикам» всего лишь приходилось терпеть хамство ментуры, обыски и проверки документов по три раза на день да еженедельные облавы. Однако прибалты были совсем другим делом. Разве латышские стрелки не были предметом обожания русских на протяжении добрых семидесяти лет? Разве эстонские фильмы не собирали полные залы? Разве не Литву русские в период социализма со вздохами зависти называли «маленькой Америкой»? Нет, Барский категорически отказывался понимать, за что его соотечественников терпеть не могли их бывшие соседи по СССР и соцлагерю.

Тем не менее, Берзиньш сказал правду. В этом он был уверен. Что-то в далеком прошлом Корсовского было очень грязным, и ему предстояло это выяснить. А времени было в обрез. Через неделю Корсовский улетит на сессию стран «Восьмёрки», а к этому времени он уже должен будет плясать под патриотическую дудку и каждый свой чих ему придется консультировать с Лубянкой.

Вдруг Барский остановился и посмотрел на здание, которое выросло перед ним. Теперь он покинул район магазинов и некоторое время шел по опустевшим, тускло освещенным деловым кварталам. И на этом тусклом фоне здание казалось взрывом света, исходящего от прожекторов и игравшего на высящихся этажах из стекла и мрамора. Вывеска над бронзовыми дверями гласила: «Росс-Петролеум».

Да, Корсовский – председатель этой компании, упомянул Берзиньш, а это совсем не вяжется со всем остальным. Этакий фасад богатства и власти не подходит человеку, который не позаботился даже о внешнем облике своего дома… Пора браться за работу. Барский вынул из кармана мобильник и набрал несколько цифр.

– Мне пожалуйста отдел монтажа и наладки, пятьдесят один, девяносто один, – сказал он усталой барышне на телефоне.

Рабочие часы давно кончились, но телефон в конторе ответил. Эта контора была всегда открыта для тех, кому действительно нужно было дозвониться.

– Чем могу служить? – тихий голос на другом конце линии явно имел иностранный акцент. Барский сообразил, что это никто иной, как парень, который сидел в кабинете напротив генерала Кравцова на связи с Берзиньшем и старательно разыгрывал из себя служащего латвийского посольства.

– Пятьдесят один, – проговорил он. – Девяносто один.

Как только он это сказал, тотчас же раздался голос, который он так хорошо знал; громкий, веселый – он сделал его менее одиноким.

– Привет, Мишук, это Валерий. Как какой? Барский. Как ты, дружище? Хорошо, я очень рад. Видел пару дней назад твою новую тачку – ты процветаешь.

Он услышал, как Мишка Цыпкин добродушно закудахтал и заскрипело кресло, когда он начал более удобно прилаживать в нем свое грузное, массивное тело.

– Да, я знаю, наш Жоффрей попросил тебя помочь мне, но я не хотел тревожить наших ребят больше, чем это требуется. Чем, как говорится, могу?

– В данный момент мне нужны всего две вещи. Первое, я хочу знать все о девице, которую подключили ко мне работать… Верно, Лена Штурмина… Понимаю, она работает на Мартьянова уже два года, близкая подруга его дочери и вполне надежна. Прекрасно, по крайней мере, в этом я могу быть спокоен.

Он зажмурил левый глаз и припомнил номер, который ему дал Берзиньш.

– И еще я хочу, чтобы ты пробил для меня один адресок интернетовский. Хэ-тэ-тэ-пэ двоеточие косая-косая тройное дабл-ю ревендж собака кенгару-ру. Нет, не «кен-га-ру», а «кенгару-точка-ру».

– Попробую, Валер, – отвечал Цыпкин, – хотя если он взял себе такой логин «ревендж», что значит «месть», то прекрасно понимает, что его будут искать. Звякни мне завтра, старикаша, я переговорю с нашими яйцеголовыми.

– Извини, Миша, но боюсь, что ты, мля, не вполне меня понял, – у Барского несколько отвердел голос: – Да, я знаю, что уже поздно, но из любви ко мне ты, сука, вытащишь из кресла свою жирную жопу и отправишься туда, куда нужно, чтобы отловить для меня того, кого мне нужно, понял… твою мать? Да, мне действительно нужно срочно кое-что выяснить. Это в самом деле очень важно… И на всякий случай пошли прямо сейчас по нему сообщение, приглашающее на встречу сегодня в одиннадцать ночи на почтамте, что на Тверской у «Макдоналдса». Хорошо, старикаша, я знал, что могу на тебя положиться… Вот и чудненько. Благодарю, Мишуня. Да, ответ мне необходим сегодня вечером, и я буду очень удивлен, если его не получу. Мое удивление ты живо почувствуешь на своей жирной шкуре. Еще раз благодарю и до свидания.

Он посмотрел на часы. Ровно девять. Барский улыбнулся и захлопнул трубку. Все шло гладко и по плану. Еще немного удачи – и у него будет то, к чему он так стремится. И тогда ему предстоит покопаться в больной психике человека, который знает, как напугать Игоря Корсовского, а через него группа патриотов сумеет распространить власть на всю страну, а там – кто знает, может быть, жизнь и переменится к лучшему?.. Всесильный временщик в их руках повернет страну новым курсом, щедрой рекой польются удержанные (а по сути дела уворованные) у стариков пенсии, зарплаты учителей и врачей…

А пока… Он измерил взглядом сверкающий огнями небоскреб с вращающейся подсвеченной эмблемой на самой верхотуре и прогулочным шагом побрел вдоль него. Почему бы не посмотреть, чем дышит почтенный финансист?


* * *

Охранники у центрального входа проводили его скучающими взорами. Рабочий день уже три часа как закончился. Все нормальные служащие разъехались по домам, ушли даже уборщицы. И лишь всякие праздношатающиеся туристы шляются где попало… Зайдя за угол, Валерий обнаружил, что к зданию сооружается пристройка. Она была обнесена забором. Ни на минуту не задумываясь, он перемахнул через забор и направился к зданию.

– Эй, тебе что здесь нужно?

Валерий обернулся. Толстый охранник подходил к нему, поигрывая дубинкой.

– Извиняйте, – заискивающе заулыбался Валерий, – я тут значится по нужному делу… до есть до ветру… то есть, туалета нигде нету, вот и приходится так сказать искать…

– Проваливай отсюда, козлина! – Охранник повелительно взмахнул дубинкой перед самым носом у Валерия. В следующее мгновение он получил ощутимый удар носком ботинка в пах и второй – своей же дубинкой по загривку. Валерий решил не добивать бедолагу, зацепил охранника его же наручниками вокруг столба и затолкал в рот вместо кляпа его же собственную фуражку.

Пристройка напрямую сообщалась с основным зданием, и в скором времени он уже поднимался по крутым лестницам запасного хода. Около пожарного щита он обнаружил карту-схему небоскреба и убедился, что весь генералитет располагался на двадцать втором этаже. Придется вызывать лифт.

Он медленно и осторожно шел по коридорам двадцать второго этажа. Толстый ковролин скрадывал шаги. Полированные двери кабинетов были заперты. И только дойдя до торцовых дверей, Валерий прислушался. Внутри кто-то был. Человек говорил по телефону. Валерий расслышал только слова «в десять часов в баре «Блю-Драгонс» на Ленинском». Он только собрался нырнуть в какой-нибудь соседний кабинет, как дверь отворилась. Валерий встал за стилизованную колонну и стоял за ней, гадая, не соберется ли вышедший заглядывать за нее.

Очевидно тот был чем-то расстроен, поскольку, захлопнув дверь, чуть ли не бегом бросился к лифту, на ходу нахлобучивая широкополую супермодную шляпу.

Валерий не стал преследовать Корсовского, полагая, что проще будет понаблюдать за ним в баре. Вместо этого он решил изучить его рабочий кабинет. Третья по счету отмычка подошла к замку.

Роскошь кабинета била в глаза. На стенах висели картины работы старых фламандских мастеров. Вдоль стен под стеклом красовались яйца работы Фаберже, несколько шкатулок и табакерок, а также громоздкие старинные часы, похожие на луковицы. Резная мебель производила впечатление новой, хотя ей определенно было уже не одно столетие – сейчас так не делают. На полированном столе черного дерева, с гнутыми ножками, с инкрустацией ценными породами дерева и перламутром непривычно смотрелся открытый ноутбук. Под одной из картин Валерий обнаружил сейф с довольно сложным кодовым замком. Без динамита и дрели с алмазным сверлом и думать нельзя было его вскрыть.

Валерий подошел к ноутбуку, по экрану которого летали многоугольники и нажал клавишу пробела. На экране загорелась надпись «Введите пароль». Неужели придется прихватывать компьютер с собой? Может, головастые ребята с Лубянки разберутся?

В это мгновение Валерий услышал звук пришедшего на этаж лифта. Потом в коридоре послышались торопливые шаги двух человек.

«Идиот, – сказал он себе, кинувшись к двери. – Гуманизм надо проявлять после работы.»

Он распластался по дверному полотну. В двадцати сантиметрах от него стояли два охранника. Один, приготовив пистолет, стоял в дверях, другой, подняв ствол наизготовку, – притаился возле стены.

– А здесь никого не… – начал тот, что стоял в дверях, сделал шаг вперед – и не успел закончить фразу.

Валерий кинулся на него, заломил руку за спину и рывком развернул лицом ко второму охраннику. Тот машинально произвел три выстрела, прежде чем осознал, что убил своего. А затем прозвучал выстрел, который избавил его от сомнений и угрызений совести.

«Грубо работаете старикаша, – с упреком бормотал себе под нос Барский, сбегая по лестницам черного хода. – Техничней надо быть».

На двадцать втором этаже он услышал торопливый топот нескольких пар ног, опять взлетел наверх, на двадцать третий, там выскочил в холл и нажал на кнопку вызова лифта.

В кабине он нажал кнопку первого этажа, но оказался на техническом этаже, откуда выбрался прямиком в подземный гараж. Он едва успел спрятаться за колонну, как мимо него проехал угольно черный «линкольн-таункар», не очень длинный, но очень стильный, с неожиданно круглыми фарами и кожаным откидным верхом.

«Интересно, подумалось Барскому, этот ему тоже преподнесли на заводе-изготовителе? А впрочем, старикаша, хватит тебе мудрствовать лукаво, из этого места пора выбираться.»

Из десятка припаркованных в гараже автомашин Барский выбрал «опель» с затемненными стеклами и нашарил в кармане универсальную отмычку, способную открыть любой автомобильный замок. Затем из десятка имевшихся у него проездных бланков он выбрал наиболее убедительный – с салфетку размером, трехцветный, с золотым двуглавым орлом и надписью «Госдума России» и прилепил на ветровое стекло. При виде такой блямбы охрана привыкла машинально открывать шлагбаум.


* * *

Клуб «Блю-Драгонс» оказался мрачной дырой, притоном наркоманов и, судя по тому, как ласково на него посмотрел ражий вышибала в предбаннике, гомосексуалистов. Валерий улыбнулся ему и подмигнул. У того сразу отпали все вопросы. Несмотря на то, что было уже три минуты одиннадцатого, Корсовского в баре не было. Внутри на площадке под звуки песни, которую исполнял какой-то патлатый юноша в балахончике, танцевали три мужских пары и одна женская.

Валерий заказал в баре стакан «Кровавой Мэри» и направился к столику у стены, за которым удобно было оглядывать весь зал.

Он прекрасно запомнил походку вышедшего из кабинета человека. Пусть даже это и не Корсовский, он его все равно узнает, даже по росту. В баре сидели человек семь откровенных педерастов-проституток. В зале за одним столиком резвилась похохатывающая молодежь, две или три лесбийские пары, двое мужчин целовались взасос, лысый мужчина беседовал с немолодой дамой в черном, два старичка курили трубки, трое парней в кожаных куртках и с железными цепями и браслетами на руках и шеях глушили коктейли, еще мужчина разговаривал с другим мужчиной, одетом в женское платье. Двое сидевших рядышком мужчин затем поднялись, держась за руки и направились в мужской туалет.

– Ты не танцуешь, детка?

Один из троих в кожанке подошел к нему развязной походкой и перекрыл весь зал.

– Не перекрывай мне, пожалуйста, ландшафт, котик, – ответил Валерий. – Я жду тут своего очень близкого друга.

– Тогда, может, все-таки потанцуем, пока его нет, – настаивал молодой человек.

– Спасибо, нет. Мой друг очень ревнив.

Двое его друзей подошли в двух сторон.

– Аркашеньке нельзя отказывать, – назидательно сказал один. – От расстройства у него может затянуться оргазм.

– И тогда у тебя на заднице вырастут мозоли, – добавил второй.

– Хватит выступать, – окрикнул их мужчина-официант(ка) в платье и с кружевной диадемой на парике. – Идите в туалет и там разбирайтесь.

Двое с обоих сторон подскочили к Валерию и, схватив его за руки, выволокли его из-за стола. По пути он пытался вырваться, но держали его крепко.

При виде них из туалета резво выскочила какая-то женщина.

– Ставь его к умывальнику и спускай штаны! – ко-мандовал Аркашенька.

Он стоял прямо перед Валерием с широко расставленными ногами, и грех было упускать такую удобную позицию. Валерий с силой ударил его снизу вверх по промежности. Затем, сделав сальто назад, вывернулся из рук державших его подонков и обрушил на них град ударов. У одного из них сразу же хлынула носом кровь. Второй после сильнейшего удара в переносицу покатился по грязному кафелю пола, ударился головой о батарею и затих. Валерий в ярости подошел к скорчившемуся Аркашеньке и, схватив его за шею, принялся колотить его головой об стену, об писсуар, об раковину, об дверцы кабин. Одна дверца распахнулась – и Валерий встретился глазами с немигающим взглядом человека, сидевшего на унитазе. Валерий узнал его, это был тот самый лысый дяденька, который сидел за дальним столиком с дамой в черном. Только теперь в центре его лба красовалась аккуратное черное отверстие, из которого сочилась кровь.

Ночное приключение грозило слишком затянуться и привести к непредсказуемым последствиям. Валерий бросил еле живого Аркашеньку на пол и быстрым шагом вышел из бара. Он едва брел по улице. До чего же он устал, чертовски устал. Выйдя на оживленную улицу, он сориентировался и пошел к станции метро и своему ночному пристанищу. Дойдя до угла, он открыл свою трубку и, связавшись с ближайшим отделением милиции, сообщил о трупе в клубе. Имя подозреваемого, он решил пока не сообщать.

Главный почтамт

 Сделать закладку на этом месте книги

Накануне вечером на город пролился дождь, а закатное солнце так и не пробилось из-за туч. Так в столицу пришла ранняя осень. Пока она еще позолотила древесной листвы, но дыхание ее уже явственно ощущалось.

Лена Штурмина стояла на углу Тверской улицы и смотрела на почтамт. Это невысокое и мало презентабельное здание, могло претендовать разве что только на прилагательное «Главный». Пока что внутрь здания не пускали в связи с пересменкой. Девушка стояла здесь уже четверть часа, и в любой момент двери здания могли открыться. К боковому входу и из него подъезжали и выезжали фуры и почтовые фургоны, и через заиндевелое стекло окон, выходящих на улицу, она видела движущиеся фигуры. Барский сказал, чтобы она пришла ровно ко времени открытия, но ей больше нравилось приходить на место встречи пораньше, такой уж у нее был характер. К тому же она была любопытна. Он позвонил в половине десятого и дал инструкции, но сказал лишь, что надо делать, но не почему. В его негромком отрывистом голосе не было и намека на какие-либо чувства или эмоции. Потом она должна будет позвонить и доложить о результатах.

Но наконец двери открылись. Со вздохом облегчения, так как ноги у нее превратились в ледышки, Лена перешла дорогу и вошла внутрь почтамта, замечая при этом расположение его окошек: направо – посылки, переводы и пенсионные выплаты – в центре, слева – марки и письма. Она купила конверт с марками и, отойдя в сторону к столику, вынула блокнот и начала сочинять длинное и совсем ненужное письмо к подруге. Выбранная позиция позволяла ей наблюдать за дверью.

Но, что бы Барский ни говорил ей, человек, за которым она должна была следить, казалось, вовсе не спешил. На почте царила повседневная сонная вечерняя суета: гости с Кавказа дожидались переговоров, какой-то командировочный носился с листком бумаги от окошка к окошку, умоляя отправить факс, но ему терпеливо объясняли, что факс на почтамте работает только с восьми до шести и ни минутой дольше; кто-то лаялся из-за чересчур громоздкой посылки. Лишь один человек вызвал у нее подозрение, и Лена какое-то время следила за ним. Высокий встревоженный мужчина, он что-то гневно бормотал себе под нос. Затем он двинулся к окошечку, заплатил за телефонные переговоры и удалился, все еще что-то бормоча.

Простояв полчаса у стойки, Лена написала уже два письма, и служащий за одним из окошек начал с любопытством поглядывать на нее. Она не обращала на него внимания и, вырвав из блокнота еще листок, начала третье:

«Дорогая Лида!

Кажется, прошла уже целая вечность, как я не получала от тебя ни строчки и надеюсь, что все…» – Она резко остановилась посреди фразы и уставилась на дверь.

Может быть, именно этот человек был им нужен? Перед ней медленно ковылял мужчина, и она сосредоточилась, вспоминая описание, которое дал ей Барский: «Несомненно, интеллигент-компьютерщик, возможно, мужчина, может быть больным, пожилым, нервозным или дрожащим».

Да, это был мужчина в возрасте под пятьдесят. Она почти не видела его лица, скрытого надвинутой фетровой шляпой и снизу замотанного толстым коричневым шарфом. Явно не богат, во всяком случае, не следит за собой. Но медлительность движений и одеревенелая походка говорили о возрасте, а сгорбленное тело намекало на болезнь. Далеко не новый плащ, делал его похожим на обычного нищего… Но нет, плащ удлиненный, длинный шарф два раза обмотан вокруг шеи, шляпа с несколько широковатыми полями заломлена несколько набекрень – шарм пятидесятых годов, все признаки престарелого стиляги-недоинтеллигента.

Но пока еще рано было праздновать победу. Всего лишь мужик в рванье, может, обычный бомж, или даже «бич» (что по остроумной народной аббревиатуре означает «бывший интеллигентный человек») забрел на почту. В Москве могли ютиться тысячи и миллионы таких стариков. И все же, когда он проходил мимо нее, она, казалось, почувствовала вокруг него какую-то особую атмосферу, странную ауру, столь же сильную, как физический запах. У нее возникло такое чувство, как у библиофила, склонившегося над старым фолиантом, который он никогда не видел в каталогах, а некий внутренний голос, шепчет ему с пожелтевших страниц: «Купи меня».

Она была почти уверена, что ее первое предчувствие правильно, и это как раз тот человек, который был нужен Барскому. В конце концов у них был специальный курс по развитию интуиции. Она по нему получила пятерку. «Диагностика кармы», «сверхчувственное восприятие», «предчувствие», «предвидение» – все это было романтическими понятиями лишь для простолюдинов, да в миру служили обогащению нескольких тысяч шарлатанов. Для выпускников же Высшей школы Конторы это были одни из множества спецпредметов, наряду с шифровальным делом, рукопашным боем, криминалистикой, иностранными языками, радиосвязью… На холодрыге шестое чувство работало слабовато (Лена жалела, что не надела теплые колготки под брюки), однако оно безошибочно подсказало, что прошедший мимо нее человек – само олицетворение горести, отчаяния, неудачи. Он нес на себе отчетливый отпечаток родового проклятия. Не только он сам, но и все мужчины в его роду на протяжении последних десяти поколений были неудачниками, портили жизнь себе и своим бабам, жили плохо, хоть и недолго, постоянно болели, вечно ютились в нищете. Аура вокруг него была (Лена оглянулась и моментально сощурилась) желтовато-горчичного цвета, какая-то бледная немочь, такая аура, лишь коснувшись любой другой, уже плохо на нее влияет. По лицу видно, что явный Стрелец и Тигр (знаки друг для друга губительные…)

Неожиданно старик обернулся и поглядел на нее (Лена похолодела и не стала отворачиваться). Взгляд его бесцветных водянистых глаз был пристальным и безгранично злобным. И самое страшное – от него исходил беспросветный, ничем не согреваемый холод. Человек этот по сути своей был давно мертв. Единственное, что согревало его в этой жизни, была ненависть. Исчезни объект ее – и он умрет, потеряв стимул к дальнейшей жизни.

Между тем мужчина отвернулся и прошелся по залу, поглядывая то на одного, то на другого. Сделав круг, он вернулся и вновь поглядел на то место, где стояла Лена, но она уже переместилась и наблюдала за своим объектом в отражении витрины. Так, он пошел на выход.

Лена вышла на улицу из другой двери и подошла к краю тротуара. Сейчас он ее засечет. Тут спрятаться негде. Задание можно считать проваленным. Останется лишь издали преследовать его, а переулочков в Москве много.

– Ну ты, лахудра, хули ты тут пасешься? – окликнула ее прогуливавшаяся мимо девица.

– Уё отседова, желторотая, пока Витос не подошёл, – предупредила Лену её подруга. – Мало не будет.

– Девочки, я же просто такси ловлю, – попыталась оправдаться Лена.

– Да не звезди ты, сучонка! – отрезала первая. – Ты уже с полчаса тут ошиваешься. На почтамте клиентов поискала и теперь снова на панель вышла. А ну конай на вокзал, срань ты болотная!

Неожиданно возле нее лихо притормозил джип «исузу-трупер».

– Ба, робяты! – раздался изумленный голос из джипа. – Я вроде бы всех своих тёлок наперечет знаю, а эта, блин, новенькая.

– Вот и повенчаем, – отозвался его сосед за рулем, – а то думали, кого сегодня на субботник возьмем.

– Извините, ребята, вы меня не за ту приняли, – отрезала Лена, отворачиваясь, но тут же она краем глаза увидела выходящего из дверей почтамта старого хрыча. Стоя на освещенном месте, он с интересом наблюдал за происходящей сценкой и раскуривал сигарету.

– Ну-ну, не ссы, профура, – похожий на борова в кожаном плаще Витос сгреб ее обеими руками и буквально зашвырнул на заднее сиденье. – Мы тебя бить не будем, наоборот, накормим тебя во все дырки – довольна будешь. Сиди и не пикай.

На заднем сиденье Лена оказалась между двумя амбалами в кожаных куртках. Она попыталась сопротивляться, но тут же ей справа приставили к горлу остро отточенный нож и негромкий голос произнес:

– Тебе же сказали – не брыкайся.

Второй, сидевший слева, тут же стал расстегивать штаны.

– Витос, я ей дам? – полуутвердительно спросил он

– Я тебе дам! – огрызнулся Витос. – Не видишь, что ли, лягаши нам на хвост сели.

– Так это ж наши.

– Ну и что же, что наши? Все равно отстегнуть придется.

И тот, кого называли Витосом, широким шагом направился к машине патрульно-постовой службе, которая остановилась неподалеку от них.

Они обменялись несколькими словами. Затем милиция, включив мигалки и оглушительно ухнув сиреной заехала в совершенно темный маленький дворик. Туда же проследовал и джип.

Милицейский «жигуленок» остановился у плохо освещенной одинокой лампочкой двери с побитой вывеской «опорный пункт». Двое патрульных в серой форме поднялись по лесенке и вошли в дверь. Лену выволокли из джипа.

– Знач так, лярва, – сообщил ей Витос. – Сейчас ты этих двух ребят обслужишь по полной программе и чтоб не заикалась про бабки. Ясно?

Лена кивнула. У нее зуб на зуб не попадал то ли от холода, то ли от страха.

– И чтоб старалась! – наказал ей сидевший слева. – Чтоб каждую капельку выпила, каждое яичко облизала. Поняла?

– Да-да, конечно… – пробормотала Лена.

– Пшла! – велел ей Витос. – Бегом, сука! Ты нас ещё должна будешь обслужить.

– А потом я буду лично обучать тебя оральному сексу, – заявил сидевший слева.

Она, слегка пошатываясь, поднялась по лестничке и вошла в дверь.

– А-а, новенькая на прописку пришла, – заулыбался усатый сержант. – Ну, проходи, садись. Водочки хлебнёшь или сразу прописываться будем?

– Я должна вам сообщить, товарищ сержант, – стараясь сохранять официальный тон, но с некоторым оттенком приветливости сказала Лена, – что вас ввели в некоторое заблуждение. Дело в том, что я – не проститутка.

– Вот как? – всплеснул руками сержант, с любопытством поглядев на своего долговязого напарника, чья приплюснутая голова с прилизанными волосами навевала воспоминания о регбийском мяче, угодившем в лужу. – А что же вам, милостивая государыня, одной на Тверской в начале одиннадцатого потребовалось? Причем аккурат в самом злачном месте.

Он встал и обошел ее, критическим взглядом оценивая ее наряд.

– Да и одежка у вас, милая моя – того-с. Приличные дамы так не одеваются.

– Одеваюсь как могу, – отрезала Лена. – Да будет вам известно, что я – секретный агент…

– А я – папа римский! – подхватил сержант.

В следующую секунду сильнейший удар по спине швырнул девушку на пол.

– А ну-ка, скажи мне – кто ты? – издевательски осведомился сержант.

– Я… сотрудник эф-эс-бэ… – пролепетала Лена.

– Таких мы еще не тянули, скажи, Попцович?

Яйцеголовый ощерил свои гнилые зубы и стал раздеваться.

– Да ну, что ты снимаешься! – упрекнул его сержант. – Я ее прямо вот так, стоя, раком, не отходя от кассы, сейчас отымею, и все тут.

– Я так не могу, – застенчиво ухмыльнулся Попцович, – я привык, чтобы лежа, чтобы прижаться.

– Да ну, еще им удовольствие доставлять! – злобно фыркнул сержант и концом дубинки поднял Ленин подбородок. – Ты только посмотри на эту выдру – так и шипит, глазенки так и блестят… А ну на колени, сука! Кому сказал, тварь! Сосать!

Наступил как раз тот случай, когда, как предупреждала их преподаватель по психологии поведения, незабвенной памяти Клара Соломоновна по кличке Мама-Клара, «в один прекрасный момент вашему мужчине покажется, что он ваш царь и Бог. Женщины долгое время добивались того, чтобы мужчины считали их слабым полом и в результате настолько вбили это в голову, что и сами в это поверили. На самом же деле, девчонки, – вещала им дряхлая, беспрестанно чадящая папиросой Мама-Клара, – сильным полом в нашем симбиозе являемся мы. Просто нам удобно прикидываться слабыми. Порой мы сами не отдаем себе в этом отчета. Женщины всего лишь более эмоциональны и духовно ранимей противоположного пола. Поэтому мы позволяем этим… (пауза) мюжщынам обращаться с собой как с ничтожествами. Мы сознательно идем на это, хотя вооружены более холодным рассудком, не хуже их владеем приемами рукопашного боя, не страдаем излишней чувственностью. И когда мужчина начинает подавлять вас своей грубой силой, вспомните


убрать рекламу




убрать рекламу



в таком случае единственное слово – Дело. Возведите его во главу угла. Выстройте вокруг него частокол табу, оградите его от всех иных мыслей, чувств, сомнений и переживаний, и скажите себе: «вначале Дело, а остальное потом». И вы станете настоящими агентами. И старой клизме Маме-Кларе не придется вас стыдиться на склоне лет. Дело – важнее семьи, детей, любви, секса, надежд, ибо семья распадется, дети вырастут, любовь пройдет, после секса подмоетесь, надежды пролетят – а в конечном итоге судить вас будут по выполненному вами Делу. И будущее ваше зависеть будет от того, насколько вы сохраните то дивное качество, которое мужики зовут мужеством, и которое на самом деле является истинной женственностью».

Самым трудно было мгновенно психологически перестроиться от девочки с панели до человека на службе у Дела. Моментально перегруппироваться и морально и физиологически и превратиться в сжатую пружину, из последних сил сдерживаемую в нейтральном положении.

– Сержант, – прошептала Лена, – вы, кажется, совершаете самую серьезную в вашей жизни ошибку.

– Ах ты дрянь! – заорал сержант, замахнувшись «демократизатором», и в ту же секунду согнулся в три погибели, застонал, рухнул на колени, поскольку удар носком ноги, обутой в изящный сапожок, раздробил ему простату, потом захрипел, когда повернувшись, словно в изящном балетном пируэте, носок второй ноги разбил ему гортань, и рухнул, ударенный каблучком в затылок.

А сержант Попцович сдуру схватился за пистолет. Он, бедняга, не знал, куда стрелять, когда эта танцующая шлюха неожиданно прошлась по комнате колесом и, вставши на руки на столе, взбрыкнула по особенному ногами. Одного удара острым каблуком по челюсти ему хватило, чтобы этой челюсти лишиться и втемяшиться лбом в батарею центрального отопления, которая моментально ответила столбами пара и фонтаном брызнувшего кипятка…

А потом эта девочка-стервочка показалась на пороге пункта, поправляя прическу и, стуча каблучками, подошла к ораве битюгов, собравшихся возле джипа.

– Ну что, ребятки, – сказала она с легкой улыбкой. – Как насчет субботника?

– А быстро ты с ними управилась, – одобрительно сказал Витос.

– Ага, – согласилась Лена. – С вами я тоже быстро управлюсь.

И с размаху стукнула острым каблуком по Витосовой туфле, пробив насквозь и ее, и ступню, отчего громила завыл зверем и рухнул в лужу. А затем и специалист по оральному сексу влетел прямиком в ветровое стекло джипа, а дурачок, который держал давеча нож у ее горла, опять его вынул, но отделался открытым переломом руки в двух местах. Но хуже всего пришлось шоферу, который вообще-то был смирным парнем и всю дорогу сидел на своем месте и ни во что ни вмешивался – от влетевшего в ветровое стекло «специалиста» сработала противоудар-ная система, надулись подушки безопасности, беднягу-шофера вдавило в кресло, и он скоропостижно скончался от инфаркта миокарда.

А затем Лена неторопливым шагом вышла из подворотни и вновь направилась на перекресток, где прогуливавшиеся ночные барышни уже ни слова ей не сказали. Более того, не прошло и пяти минут после ее повторного появления, как вообще все дамочки известного поведения с Тверской улицы исчезли, как и их сутенеры.


* * *

«Раз уж вы, девчонки пришли сюда, чтобы заниматься Делом, то им-таки надо заниматься, – вещала Клара Соломоновна. – И если уж вы настроились на него, то делайте ваше Дело до конца».

Прогуливаясь по улице, Лена полностью отдалась сверхчувственному восприятию. Она шла буквально по наитию. Она же недаром пришла за несколько минут до открытия, и хорошо натренированная зрительная память подсказала ей, что где-то в темноте маячила эта дурацкая шляпа, залихватски сбитая набекрень… и что когда ее повезли в джипе, шляпа тоже направилась куда-то в темноту… Лена углубилась в темный, слабоосвещенный переулочек. Она убедила себя, что ей совершенно некуда торопиться. Во-первых ей нравятся прогулки по ночной Москве, а во-вторых… она жила предчувствием встречи.

Начал моросить дождь. Она шла легко, неслышно ступая сапожками по мостовой (когда хотела, она могла совершенно не цокать каблучками и ставить их очень легко и бесшумно, этому были посвящены несколько специальных занятий), неторопливо прогуливаясь. И вдруг… А впрочем, тут не было никакого вдруг, она была бы гораздо более удивлена, если бы не увидела эту «шляпу».

Барский сказал ей, что его план был отчасти азартной игрой и зависел от того, приведет ли этот тип ее к себе домой. Все, что она должна была делать дальше, зависит от ее наития, а ведь этот старик мог быть кем угодно: старым пенсионером, бомжем, иногородним командированным, срочно извещающим жену о приезде. Если она пойдет за ним, тот, кого они в действительности ждут, может прийти позже, и у нее ничего не получится. В конце концов, хакер, которому Цыпкин послал приглашение, мог вообще не явиться, и она могла преследовать сейчас совершенно невинного человека. Некоторое время Лена медлила идти за ним, а затем вдруг напряглась и была уже уверена, что не ошиблась, и готова была побиться в этом об заклад. Она чувствовала это по ауре, окружавшей его, и это была не нервозность или болезненность, как предполагал Барский, а нечто гораздо более простое. Это было главное качество, снедавшее и превалировавшее в каждом шантажисте – чистейшая злоба и ненависть, ибо она вспомнила, когда он открывал дверь, лицо его чуть обернулось к ней, и она взглянула ему в глаза. Красные, старые, мешковатые, испещренные венами и морщинами, они, источали больше злобы и яда, чем можно было представить в человеческом взгляде, это был взгляд разъяренной кобры. Она следовала за ним по улице, не представляя себе, во что все это может вылиться.

Началась долгая и медленная прогулка. Во время обучения она получила отличную оценку по курсу слежки, но кто бы знал, чего ей это стоило! Старик шел по мокрому тротуару очень осторожно, словно боясь упасть, и останавливался на каждом углу.

Неожиданно замурлыкал телефон. Лена вынула и раскрыла трубку.

– Как у тебя дела? – спросил Барский.

– Кажется я его вычислила. Сейчас иду за ним.

– Где ты? Моя помощь не нужна?

– Пока обхожусь.

– Не приближайся к нему.

«Обойдемся и без тебя», упрямо подумала она, но ничего не сказала. Пусть пока полагает, что он главный в их тандеме.

На людных улицах с магазинами и спешащими пешеходами преследовать его для Лены, конечно же, особого труда не составляло – она просто останавливалась вместе с ним и делала вид, что рассматривает витрину. Но вскоре они вышли на длинный участок транспортной магистрали, по которой в центр въезжали потоки самых разнообразных машин. Магазинчиков здесь не было, и тротуары опустели. Она шла далеко позади него. Делала она это очень медленно и, молилась про себя, чтобы он не обернулся.

Теперь они были уже почти у реки. Опоры моста высоко нависали над ними, словно волшебные замки, и с противоположного берега она слышала рев въезжающих на мост автомобилей, приглушенный влажным воздухом. Старик на минутку остановился перед мостом, свернул направо и сошел по лестнице на дорожку вдоль набережной.

Вода стояла высоко, почти подступив к каменной облицовке берега. Когда они шли по узенькому тротуарчику под мостом, буксир протянул целую цепочку барж, а вниз по течению Лена слышала отдаленный вой сирены. Москва-река вдруг стала враждебной, цвета тусклого свинца с большой масляной полосой, плывущей в середине течения и белыми блестками сонных уток. Она держалась близко к стенам, следуя за этой медлительной, закутанной в шарф фигурой и вдруг почувствовала себя как никогда одинокой.

И вновь зазвонил телефон. И хоть она поставила звонок на самый тихий звук, но все равно боялась, как бы преследуемый не услышал его. Она моментально раскрыла трубку и отвернулась от старика.

– Ну?

– Где вы сейчас?

– На набережной. У моста.

– С какой стороны? Со стороны гостиницы?

– Да.

– Ничего не предпринимай, я еду к тебе.

Старик остановился и, вытащив что-то из кармана, стал это рассматривать. Затем он повернулся и пошел назад, прямо к ней. Лена остановилась, встала у парапета и зажгла сигарету, склонившись над серой водой, глядя, как буксир, тянущий баржи, скрывался за поворотом. На дороге над ней сквозь неоновые огни чернели кусты, и всполохи фар проезжавших автомобилей казались военными прожекторами, выискивающими вражеские самолеты в ночном небе. Неожиданно у нее заколотилась сердце. Она была в центре столицы России, не слишком поздно, и все вокруг было совсем обычным и привычным, так чего же она боится? Почему она чуть не окаменела, когда эти медлительные шаркающие шаги начали приближаться к ней? Она вдруг почувствовала себя совсем одной, когда темная рука оказалась рядом с ней на парапете. Лена работала в одной из самых крутых организаций в мире, ее обучали быть жесткой и несгибаемой. Тем не менее она вдруг почувствовала себя запуганным ребенком, стоило этому старику взглянуть на нее, и она ощутила окружающую его желто-горчичную ауру, как нечто вполне материальное.

– Ну-с, деточка моя, может быть, нам с вами немного потолковать, а? Почему вы меня преследуете?

Глухой, невнятно приглушенный голос отметал в сторону ее протесты, и, когда он заговорил, шарф соскользнул и она наконец увидела это лицо. На нем не было ни шрама, ни какого-то пятна, но оно напоминало ночной кошмар, крысиную морду, лишенную шерсти. Старая-старая крыса – ветеран канализационных труб, ухмылялась перед тем, как вцепиться в жертву когтями и зубами. Сквозь плоть и кости этого лица Лена ясно видела ненависть и накопившуюся озлобленность, превратившие его в нечто ужасное.

– Ну-ну, не отнекивайтесь, вы преследовали меня, – продолжал он. – Я видел вас на почтамте и пошел сюда, чтобы убедиться в этом. К тому же я в достаточной мере готов к беседе. Ваш наниматель вполне разумный человек, но, видимо, я не в полной мере его оценил. Вначале я думал, что он решил пойти на разумный компромисс и удовлетворить мои скромные материальные запросы. Отличная идея, мы можем перестать играть в прятки. Мне хотелось бы подержать вашего шефа в подвешенном состоянии еще некоторое время, но теперь это уже не имеет значения… Нет, уже не имеет.

Улыбка стала шире, как и более явной стала открывающаяся за ней злоба.

– Сколько же вам заплатили, хотел бы я знать? Сколько можно получить за то, чтобы оказать помощь такому великому человеку? Он обещал вам тысячу долларов? Пять? Десять? Глупости, деточка, вы можете потребовать в десятки, сотни раз больше. У вас же есть такие выдающиеся, несвойственные ему достоинства, как молодость, красота, волосы натуральной блондинки. Больше того, в вас сохранились понятия о чести, совести, порядочности, давно неведомые вашему господину. Ну что же я принимаю все это от него как первый взнос…

И в тот же самый момент его лицо начало приближаться к ней. Все ближе и ближе, ее обдало зловонное дыхание, и сухие скорюченные пальцы подняли ее подбородок. И, глядя в эти безумные глаза, Лена уже ясно осознала, что сейчас произойдет, так же, как и то, что она не ничего не сможет с этим сделать: ни бороться, ни убежать, ни позвать на помощь. Ее честь и оскорбленное достоинство женщины ничего здесь не значили, значило только Дело, а посмей она лишь вскрикнуть – и все будет кончено.

– Ну, а теперь ты заплатишь мне, милочка, – проскрипел старик. – Тебе надо сообщить своему хозяину, что ты хорошенько заплатила за информацию, которой он так домогался.

Теперь рука его была на плече, но она не сопротивлялась, даже не пыталась сопротивляться, хотя все было, как конец света. Пока рука сжималась, она просто тихо и пассивно стояла, а его лицо коснулось ее, медленно, но настойчиво серый, крысиный рот нашел ее губы.

Она застонала и вяло попыталась отстраниться, но неожиданно сильная крысиная лапа сжала ее челюсти, и скрипучий голос прокаркал:

– А теперь ты, милочка, надеюсь не заставишь меня грозить тебе пистолетом?

Она и так его видела у своего лица, газовый 8-миллиметровый «вальтер», переделанный под стрельбу малокалиберными патронами. Очень слабая собачка. Чуть пошевелишь пальцем, и маленькая злобная пулька вырвется из ствола и разрушит хрупкую костную перегородку ее виска.

– Но все равно, какое это имеет значение, если ты и без того решила доставить удовольствие бедному старичку?

Он расстегнул брюки и полез рукой в ширинку, ствол пистолета с силой уперся в ее висок.

«Хорошая разведчица, – поучала их незабвенная Клара Соломоновна, – должна уметь во время полового акта шифровать донесение, и мужчина даже не догадается, что она может думать о чем-то ином, кроме как о получаемом от него наслаждении. Запомните, милые мои, чересчур серьезное и трепетное отношение к сексу делает женщин самками, зависящими от произвола своих партнеров. Наслаждаясь процессом сексуальной близости, вы тем не менее не должны забывать о Деле, и благодаря этому ваши ощущения будут еще более обострены…»

– …Надеюсь ты, душечка, не особенно обиделась на меня за эту шалость. Что мне сказать в свое оправдание? У стариков, как говорится, свои причуды…

И вновь она не смогла сделать ничего, буквально ничего, чтобы, уничтожить этого гада, размазать его по стенке, утопить, придушить – тысячи казней придумывала она, глядя в холодный глазок пистолета, а затем и глядя ему вслед, сознавая, что задание, на которое она пошла с таким рвением и которое выполняла так старательно оказалось ею капитально проваленным.


* * *

Выйдя из бара, Корсовский нырнул в черный «линкольн», обслуживавший его по ночам и торопливо бросил:

– К Вике.

Водитель и охранник, сидевшие на переднем сиденье не шевельнули даже единым мускулом лица по поводу того, что их хозяин очутился рядом с ними в непривычном обличье. Он снял черный парик, быстро стер грим с лица, стянул черное платье… В конце концов он был одним из могущественнейших людей на нашем с вами грешном шарике и имел право на некоторые причуды.

Он заканчивал туалет, повязывая атласный кушак на смокинг, когда зазвонила трубка.

– Н-да… – односложно бросил он.

– Он… готов, – сказал полковник Трубенков. – На редкость чистая работа.

Эти слова потешили самолюбие Корсовского так, словно его, школьника, у доски похвалил учитель.

– Знаете, мне пришла в голову еще одна мысль. Мне кажется, что все это нити одного разветвленного заговора и ведут они в одно место. Я сейчас попробую отвлечь Вику, а вы обыщите его квартиру и офис…

– Вы понимаете, о ком я говорю?

– Ну еще бы!

В этом развратном городе мог проживать лишь один-единственный мужчина по имени Вика, он же Викочка, Виконт, порой – Викарий, а в миру Викентий Солержицкий, стилист по профессии и педераст по призванию.

К полуночи салон Вики был еще ярко освещен. В нем играла музыка, подавались напитки. Парикмахеры и визажисты обслуживали с два десятка томных дам, которые заскочили к Вике «почистить перышки» перед тем, как ехать в ночной клуб или загородный ресторан. Провинциалу Вике за короткий срок удалось сколотить этакий интимный кружок общения, в который стремилась проникнуть любая дама московского бомонда, для нее записаться «к Вике» означало перейти некий рубеж, отделяющий ее от простых смертных, и оказаться в элизиуме среди небожительниц. Известно было, что Вика брался обслуживать далеко не всех, он выбирал себе подходящие лица и фигуры, а уж самолично обслуживал лишь единиц. Известно было, что за право оказаться в нежных руках Вики любая женщина могла бы пожертвовать хоть честью, хоть репутацией. Но известно было и то, что Вика ни за что бы не принял этой жертвы, ибо он был горячо любим другой половиной человечества и ни за что не променял бы ее.

В его салон Корсовский вошел с черного хода, воспользовавшись своим ключом и не снимая надвинутой на самые глаза шляпы, которая до некоторой степени спасала его от пристальных глаз. Подойдя к заветной двери кабинета мэтра, он заглянул внутрь. Комната была поделена пополам старомодной ширмой. Он на цыпочках прошел к ширме и заглянул внутрь.

Перед Викой лежало немолодое грузное тело дамы, которую иначе и не называли, кроме как Великой Певицей (оба слова с большой буквы).

– Человек – меньше, чем стиль, милая моя, – заявлял Вика, втирая ароматное масло в тело дамы. – Ибо человек – всего лишь человек, а стиль – это целое направление в сотнях и тысячах жизней. Я бы сказал так – вам не стоило бы вносить диссонансы в ваш стиль жизни.

Вика был худеньким изящным молодым человеком двадцати семи лет с красивым лицом, на котором выделялись полные чувственные губы. На предплечье его в свою очередь выделялась цветная татуировка: алая роза, оплетенная колючей проволокой.

– Ты что имеешь ввиду? – осведомилась певица. – Что я позавчера опять перебрала? Ну так моя днюха же.

– Я всего намекаю вам, что вам не стоило бы связываться с тем златозубым ресторанным лабухом.

– Это с Юрцом, что ли? – удивилась певица. – А тебе-то какое дело, Вик? Ведь он меня трахает, а не тебя. Или ты, может, ревнуешь?

– Душечка, поверь мне, – проворковал Вика, – поимей тебя хоть сам черт, я бы не возражал, особенно если бы он сделал где-нибудь в укромном месте. Но ты уже вывела в люди нескольких «певчих пташек», так что народ уже прозвал тебя «крестной мамашей» нашей эстрады. Вот и сейчас ты закрутила роман с не менее яркой личностью, восходящей эстрадной звездой. Можешь мне поверить, это самым кошмарным образом действует на твой имидж. Почему бы тебе, если у тебя действительно существует такая потребность, не потрахаться с боксерами, штангистами, борцами, дв со всей сборной России по баскетболу – все это было бы более оправдано, чем столь дерзкий вызов общественному мнению.

– Ну ладно, ладно, – хмуро пробормотала певица, – мы с ним будем встречаться пореже. Где-нибудь на даче.

– И желательно подъезжайте на разных машинах. Весь этот месяц тебе стоит носить синее и все оттенки фиолетового. Грим соблюдай в прохладных тонах. Отныне и на весь месяц твой камень аметист. Читай три мантры: утром, днем и вечером. Медитируй не менее двадцати минут каждый вечер…

Он уже заметил в зеркало своего визитера и указал пальцем на боковой кабинетик, смежный с этой комнатой. Пока дама одевалась, он посидел там, пережидая. Затем вошел Вика, и они поцеловались.

– Не обижайся, но ты на редкость не вовремя, – заявил Вика. – У меня несколько очень важных клиенток…

– На тебя, кажется, работают несколько визажистов.

– Да, но ведь ты знаешь, что все предпочитают обслуживаться у меня…

– Позвони им завтра и назначь дополнительный сеанс, – бесцеремонно заявил Корсовский.

– Ну, знаешь!

– Что?

И вновь между ними произошел поединок взглядов, перед которым Вика не мог устоять. Такой же поединок произошел и в кабинете Корсовского в провинциальном городке Муромово добрых двенадцать лет тому назад, когда этот юноша явился в нему, чиновнику исполкома, за разрешением открыть частный салон-парикмахерскую. Улыбнувшись, Корсовский вышел из-за стола, сделал два шага к двери, повернул ключ в замке, а затем взглянул на него как-то по особенному, требовательно и настойчиво. Этот человек буквально раздавил его своим грозным цепким взглядом, загнал его под собственный чиновный стол и там изнасиловал в извращенной форме. Он умел подавлять и уничтожать чужие амбиции. Но зато и благодарил за услуги щедро. Салон Вики два года гремел в провинции, а когда Корсовский перебрался в столицу, все его окружение, семья, любовники и домочадцы перебрались туда же, в щедрые столичные вотчины.

И проклиная все, а наиболее всего собственную слабость и зависимость, Вика пошел следом за ним в черный «линкольн», а буквально по его следам в кабинет визажиста вошли люди полковника Трубенкова и начали методично обыскивать все шкафы, столы и стулья, простукивать стены и исследовать половицы.


* * *

«Линкольн» въехал в особняк на Масловке. В здоровенной пустынной руине уже который год никто не жил, там велся усиленный, капитальный и на редкость основательный ремонт. Хозяин был прямо заинтересован в этой основательности, поскольку сам же сочинил закон по которому ничего не платил за дом пока тот ремонтируется. Городской мэрии по этому поводу оставалось только бессильно скрежетать зубами. Створки ворот захлопнулись за машиной так же бесшумно, как и распахнулись, но стрелки в амбразурах и патрульные на постах напряглись. Впрочем, особенно расслабляться им и не доводилось. По приказу Корсовского бесшумному отстрелу подвергались не только забредавшие на стройку бомжи, но и кошки с собаками.

В городе было несколько вице-премьерских резиденций, но в этой Вика еще не бывал ни разу. На первом этаже, где высоченные потолки навевали мысли о самолетных ангарах, валялись ведра с краской, горы песка и строительного мусора, высились какие-то стропила и козлы, было сумрачно и пустынно. Лишь одинокая лампочка на тонком проводе раскачивалась на ветру под самым потолком.

Они вошли в лифт, который, как ни странно, оказался новейшей конструкции и поразительно быстро и плавно доставил их на верхний этаж. Там Вика был искренне поражен атмосферой всеобщей нарядной музейности. Если бы он не прибыл сюда пять минут тому назад в черном лимузине и не ехал бы по городу Москве до того еще двадцать минут, а оказался бы тут во сне или перенесся сюда по мановению волшебной палочки, то подумал бы, что неожиданно оказался при версальском дворе середины семнадцатого века. Или в кино про Анжелику. Иначе откуда бы тут взялся роскошнейший наборный паркет, шандалы со свечами, лакеи в белых напудренных париках, древние китайские вазы, картины Брейгеля и Босха на стенах, а на особых покрытых стеклами столиках с гнутыми ножками – роскошные коллекции камей, перстней, миниатюр разных времен и народов.

– Бог ты мой, Игоряша – откуда сие роскошество? – пробормотал изумленный Вика.

– Ах, Бог ты мой, Вик, – в тон отвечал тот. – Имею же я право на частную жизнь.

– Да, но насколько мне известно, ты суперсовременный человек, аскет и ни хрена не понимаешь в искусстве.

– Ну, насчет аскета ты несколько того, – загадочно улыбнулся Корсовский, – насчет современности – одно другому не помеха, а насчет искусства – это самый лучший способ отмывки денег изо всех известных мне на сегодня. Во-первых, на аукционах, что Кристи, что Сотби, все покупки совершенно анонимны, во-вторых, что ни год возрастают в цене, в-третьих, деньги списываются абсолютно законно. Ну а раз уж я этим занялся, то поневоле надо во всем этом дерьме как-то разбираться и обставлять каким-то антуражем…

А затем последовало совершенно упоительное переодевание в кринолины и фижмы, и кофе с коньяком и Игоряшей в роли и наряде короля Людовика.

– Это – поразительно! – шептал изумленный Вика. – Я чувствую, что переношусь в галантный восемнадцатый век – век Шереметевых, Разумовских, Меньшиковых. Я чувствую себя на какой-то совершенно дивной петровской ассамблее.

– То был Третий Рим, – с усмешкой пробормотал Игорь. – Я же мечтаю создать четвертый.

– Ты шутишь?

– Отнюдь. Для этого требуется не так уж много. Несколько сотен миллирдов зелени, несколько урожайных лет. Парочка стихийных бедствий… Наша беда, Вика, состоит в том, что мы боимся будущего. Наши чиновники стараются урвать как можно больше, прежде чем их уволят, и поэтому разворовывают страну на корню. Они живут в нестабильной стране и сами раскачивают ее. Несколько лет стабильности – и они наворуются и успокоются. А стабильность стране могу дать только я, один лишь я. Я заселю Сибирь трудолюбивыми китайцами, я перенесу столицу в родной Муромов, разгрузив Москву от излишнего количества чиновников, я повелю строить прекрасные города, я пошлю армию уголовников на строительство дорог – и тогда эта злосчастная страна станет поистине четвертым Римом.

– Браво, браво! – аплодировал Вика. – Ваше величество – я покорнейшая из ваших подданных.

А затем их ждала брачная королевская постель – огромное лежбище с шелковым златотканым балдахином на резных столбиках. Правда, в разгар любовных игрищ раздался звонок мобильного телефона, и Корсовский, выслушав сообщение, бросил в телефон:

– Немедленно несите все это сюда.

Затем он надел халат и вышел из комнаты. В коридоре его ждал Трубенков в черном плаще и казавшийся совершенной вороной в мире напудренных париков и канделябров.

– У него в комнате мы нашли замаскированную видеокамеру и еще фотокамеру в основании больших настольных часов. В тайниках имеется компромат на всех ведущих политических деятелей и представителей мира искусства… в том числе и на вас…

Трубенкову стало страшно смотреть на этого человека. Он как будто моментально постарел на двадцать лет и осунулся.

– Грязная шлюха, – пробормотал он, разрывая на части собственные фотоснимки в развратных позах, – и это за все то, что я сделал для тебя… Пусть им займется Рахимка.

– Слушаюсь.

Когда в их ночное гнездышко ворвались напудренные лакеи и заковали его в наручники, Вика вначале решил, что с Игорем внезапно случился очередной приступ садизма, и он продолжает любовную игру. Когда затем его швырнули на дно микроавтобуса и повезли в неизвестном направлении, он подумал, что произошло какое-то недоразумение. Но когда в комнату с бетонными стенами и полом вошел суетливый старичок, представился как «Рахим-ака» и осмотрел его, как мясник на рынке осматривает принесенную ему тушу, Вика всерьез испугался и закричал – но было уже поздно.


* * *

– Извини, Лена, дорогая, мне действительно очень жаль.

Валерий Барский вел машину к дому, лужи под колесами «жигуля» превращались в фонтаны. Девушка была в состоянии близком к критическому. Ощущая тошноту и истерику в ее голосе, Валерий старался говорить как можно мягче.

– Иногда в нашей работе встречаются очень неприятные моменты, но, боюсь, с этим ничего не поделаешь. Я очень тебе благодарен, за то, что ты ему не сопротивлялась, это могло бы все испортить… Ты сможешь его опознать при встрече или по фотографии?

– Я эт-того гада… по гроб жизни…

– И не волнуйся. Ты вскоре забудешь и этот случай, и всю эту гадость, Лена, но обещаю, что этот тип не скоро позабудет то, что я с ним сделаю.

Они заехали в огромный двор, образованный четырьмя шестиэтажными домами старой постройки.

Поднявшись на шестой этаж и войдя в небольшую квартирку, Лена сразу же попросилась в ванную. Просидела она в ней минут двадцать, словно отмывая с себя всю грязь и накипь ночного города, осевшую на ее душе за этот вечер.

Вышла она одетая в махровый халат Валерий и убедилась, что на столе ее ждет чашка кофе, рюмка коньяка и два бутерброда, в один из которых она, еще не сев, запустила зубы.

– Это и есть ваша холостяцкая берлога? – спросила Лена, оглядев обстановку а ля «угар НЭПа», «славянский шкаф» и комод с толпою слоников мал-мала-меньше.

– Осталось от хозяйки.

– А почему вы не выбросите всю эту рухлядь?

– Пробовал, – односложно отреагировал Валерий. – Клопы назад притаскивают. – И, увидев, как она почти суеверно вздрогнула, успокоил ее: – Это шутка.

– В самом деле?

– Мадемуазель, здесь двое сутки бились лучшие гвардейцы лучшей фирмы по борьбе с насекомыми. Они истратили на эту утлую квартирку две тонны химикатов. После этого здесь не только клопы и тараканы, даже я жить не могу.

– А где же ваша семья? – продолжала спрашивать Лена.

– На отдыхе во-первых, на другой квартире, во-вторых. К любовнице я езжу сам дважды в неделю. Собак не люблю, предпочитаю лошадей, и то лишь тех, что на ипподромах.

– А чего вы так на меня окрысились? – изумилась Лена. – Можно подумать, что я виновата, что вы упустили этого…

– Кого? Хакера? Разве мы его упустили? Нет, нисколько. Разработка идет строго по плану. Мы теперь знаем все его координаты. Стоит ему теперь высунуть нос наружу, как мы будем знать и его адрес. Я боюсь другого, как бы его адрес раньше нас не установил никто другой. А теперь… – Барский оглядел пустой стол, на котором не осталось ни крошки съестного и ни капли напитков, – полагаю, нам пора и на боковую. Могу вам предложить убогую холостяцкую постель. Сам я с вашего позволения готов поспать в кресле. Правда, оно жутко скрипит.

Оглядев постель критическим взором, Лена заметила:

– Могла бы предложить вам альтернативный вариант: вы спите рядом со мной, но спиной к спине и забудете все эти ваши понятия о «хозяйском мужском долге».

Барский помотал головой:

– Существуют вечные инстинкты, над которыми человек не властен. Предпочитаю кресло.

Он погасил свет и Лена уже начала было засыпать, когда услышала совершенно отчетливое слово «сволочь».

– Это вы кому? – шепотом спросила она.

– Себе. Я все про нашего клиента. Скажите мне, чем можно шантажировать человека, про которого широко известно, что он – самая большая сволочь на свете? Что он взяточник, казнокрад, развратник, предатель, чуть ли не шпион – и все ему сходит с рук! Но он боится, что что-то этакое с рук ему не сойдет… Что? Где мертвец в сундуке?

– Вопрос мне кажется не в том, где сундук и где мертвец, а в том, когда его туда положили, – сонно прошептала Лена и крепко уснула.

Сквозь сон она услышала, как Валерий набрал номер на своей трубке и негромко сказал:

– Мне, пожалуйста, Заботу.


* * *

– Что вы от меня хотите? – спросил Валерия в морге небритый патологоанатом, прихлебывая чай с плюшкой. – Насчет трупа могу сказать одно: убили его пулей в голову.

– Меня интересует любая информация о личности покойного.

– На вид пятьдесят пять-пятьдесят восемь лет. Плохое сердце. Зарубцевавшаяся язва желудка. Пишу принимал часа за три до смерти. В крови незначительное содержание алкоголя. Что еще?

– Ей-богу не знаю, доктор. Но для меня любые данные будут очень ценными. – Барский пожал плечами. – Может, у него в глазах что-нибудь отпечатал


убрать рекламу




убрать рекламу



ось?

– Фантастику почитываете, – доктор хмыкнул. – Ладно, хотя его и привезли из бара для гомосексуалистов, но он вовсе не гомосексуалист. Во всяком случае, не из пассивных – у тех в определенные местах после интенсивной половой жизни наступают необратимые изменения. А кроме того, у него обручальное кольцо на пальце.

Юрий Кубарев, молодой следователь ведущий дело об убийстве неизвестного в баре «Блю-Драгонс», встретил Барского настороженно.

– Карманы его тщательно вывернули после смерти. Единственная улика осталась в голове. – И он бросил на стол небольшой свинцовый цилиндрик. – Пуля от пистолета зарубежного производства калибра 7,62 мм.

– Я могу осмотреть его одежду?

– Ради Бora.

Вскоре принесли одежду человека, убитого в баре этой ночью.

– У него был еще плащ, – сказал Валерий.

– Не может быть.

– Абсолютно точно.

– Пахомов! – заорал Кубарев. – Пахомов, немедленно зайдите ко мне.

И наконец-то светлый, не очень новый, но прекрасно сохранившийся плащ был доставлен хмурым Пахомовым, который удалился, расстроенно бормоча, что невесть кто невесть что сюда доставляет, а ему потом приходится отвечать. Карманы плаща оказались дырявыми. Валерий обрадованно отодрал подкладку и вместе с горкой семечек и двумя медяками выудил оттуда билет на электричку.

– Ни фига себе! – изумился Кубарев. – Здорово. Только я вам его оставить не могу, я должен буду отправить его на экспертизу.

– А я могу у вас на правах первооткрывателя получить пять минут на собственную экспертизу? Прекрасно. – Барский немедленно набрал номер телефона транспортной милиции и попросил некую Машеньку.

– Милая! – проникновенным голосом сказал он. – Постарайся забыть про все то, что мы друг другу наговорили в прошлый раз. Я был пьян и не отдавал отчета в своих действиях.

– Ты – старый негодяй. Ну да я тебя прощаю, поскольку с той поры прошло больше года, и я уже успела выйти замуж, – отвечала ему Машенька. – Ладно, что там у тебя?

– Ты сможешь по билету определить с какого вокзала его прибила касса?

– Конечно. Говори номер билета… Это с Павелецкого.

– Послушай, а может тебе удается определить и до куда он был взят?

– Разумеется, называй цену… Билет взят до Москвы. И взяли его в городе Муромове. Больше того, я даже скажу тебе, что человек, взявший его, был старше 18 лет и моложе 60. Это относительно здоровый человек, не студент и не работает в Mоскве.

– А это ты как узнала? – опешил Барский.

– Те, кто моложе 18 не берут билеты потому что надеются проехать зайцем, пенсионеры и инвалиды пользуются льготами, студенты имеют проездные, а работающие в Москве – сезонные билеты. Где ваши дедуктивные способности, маэстро?

– Послушайте, – сказал ему Кубарев, когда Барский положил трубку. – Может быть вы поделитесь со мной информацией – кто по-вашему мог убить этого человека. Вы ведь явно что-то знаете обо всей этой истории.

– Конечно знаю, молодой человек, – подтвердил Барский. – И значительно больше вас. Но мне по службе запрещено оказывать давление на следственные органы. Могу вам посоветовать только одно – ищите убийцу среди постоянных клиентов клуба. – Он иногда одевается в черное дамское платье и носит вуаль. И сумочку – как раз такую чтобы в нее поместился пистолет с глушителем.


* * *

Ближе к двенадцати дня редакционный комплекс только-только начинал просыпаться. Красная книжечка магически подействовала на вахтера, и Барскому удалось застать Егора Пузикова в отделе политической жизни, дремлющим на стульях. При виде Барского тот встрепенулся и мигом согнал с себя сон. Был он бородат, волосы его были пожизненно взъерошены и глаза из-под очков смотрели пронзительно и въедливо.

– Будешь кофе? – живо предложил он.

– Накапай.

– Какие новости в верховьях власти?

– Ты что всерьез думаешь, что я прискакал к тебе с информацией?

– Никогда не поверю, что вы обратитесь за информацией к газетчикам. Насколько я знаю, у вас свои каналы.

– Каналы эти меня доканали. Ладно, – Барский взъерошил волосы и открыл свой кейс. – Услуга за услугу. Предлагаю сделать добровольный и равноценный обмен. Вот здесь у меня личное дело некоего господина, который по некоторым причинам живо заинтересовал наше ведомство. Предлагаю обменяться сведениями об этом типе. Предупреждаю, то, что этот интерес вообще существует – уже само по себе представляет государственную тайну и в случае разглашения может стоит и тебе и твоей газетёнке пару тысяч минимальных окладов.

– Однако… – продолжил Егор, – если вы раскрутите это дело…

– То первое же интервью возьмешь ты. Клянусь тебе в этом честью офицера.

– Насколько я знаю, ты в отставке, ну да ладно, что там у тебя, показы…

Прочитав фамилию на досье, Егор осекся и весь углубился в чтение.

– Вот уж не знал, что он причастен к поставкам оружия в Чечню… – пробормотал он лишь раз. Потом он дочитал до конца и иронически хмыкнул. – До чего же обеднело наше ФСБ, если на первое лицо в стране у него столь тощее досье.

– Я не имею права афишировать свой интерес, – терпеливо пояснил ему Барский. – Можешь считать, что я веду частное расследование. Итак, что ты к этому можешь добавить?

– Ну, первое, что Корсовского, конечно, нельзя считать главным уголовником страны, но их делегатом – это безусловно. Прежде всего, говорит ли тебе что-либо имя Заботин? Илья Заботин, он же просто Забота.

– По-моему, я что-то читал о нем в газетах. Причем недавно.

– Ну конечно, это тот самый глава Муромской преступной группировки, который недавно избран главой местной администрации.

– Ты хочешь сказать, что между ними прослеживается какая-то связь?

– И самая непосредственная. Корсовский его зять.

– Не может быть! – Барский был всерьез расстроен. – Как же наши ослы это прошляпили.

– Этому делу уже лет двадцать. Дочка Заботы – Тася, кажется, ага, Анастасия, не от законного брака, а от какого-то морганатического, ведь истинным ворам в законе западло вступать в официальный брак, а Забота понятия блюдет строго. Насколько я прослеживаю, есть непосредственная связь между этим браком и быстрым выдвижением Корсовского вначале в исполком, а затем и в политические лидеры. Когда пошел передел собственности, мы полагаем, что весь план своей приватизации Корсовский согласовывал с ведущими воровскими авторитетами, и в результате надул их всех. Львиная доля ваучеров оказалась в руках муромовской братвы и тех, которые добровольно, выражаясь воровским языком «легли под них». Таким образом, у всех подонков России сейчас есть повод быть недовольными Корсовским. Однако муромский клан сейчас заправляет столицей, а значит и всей страной, поэтому открыто им никто не возражает. Что тебе еще рассказать? Кто дает Корсовскому взятки?

Барский закурил и отрицательно покачал головой.

– По-моему, ты об этом открыто пишешь в своей газете.

– Вот именно. Поэтому нас и закрывают каждый месяц.

– Что-нибудь о его личной жизни?

– Что еще? – Егор развел руками. – Жена его после этого случая умом тронулась…

– Какого случая.

– У них был ребенок, который пропал во младенчестве. Тогда же в их злосчастном городе пропало три или четыре младенца. Маньяка вскоре поймали. Но на жену Корсовского это произвело роковое впечатление. Ну а насчет того, что сестра его – даун, ты, надеюсь, и сам знаешь.

Барский покачал головой.

– А знаешь, старикаша, ведь мне подсунули не досье, а липу. С этаким досье не человека расшифровывать, а характеристику на звание почетного колхозника стряпать.

– Переходи работать в газету, – посоветовал ему Егор, – у нас если копают под человека, то всю подноготную вытаскивают.

– Черт тебя побери, Егорушка, как ты только не боишься своей работы?

Тот хмыкнул.

– Как же мне не бояться? Разумеется боюсь. Меня уже и избивали, и стреляли, и бомбу подкладывали.

– Тогда на кой хрен тебе все это надо?

Егор Пузиков постучал его по плечу и сказал:

– Спроси у себя, дружище. Тебе-то должно быть гораздо страшнее, чем мне. Меня он просто пужает, а тебя, если он узнает, что ты под него копаешь, он точно прикончит.

Барский отпил еще кофе и выпустил из ноздрей две струи дыма.

– Если откровенно, то мне кажется, что у меня уже сложилось какое-то личное отношение к этому предмету. Мне кажется, что этому подонку давно пора перекрыть кислород.

– Вот-вот и у меня в точности такое же мнение, – засмеялся Пузиков. – Вообще у всех у нас должно быть такое же личное отношение к господам-политикам, и тогда мы не будем терпеть у власти каждую сволочь.

В этот момент рядом с ним зазвонил телефон, Егор взял трубку, и тут же включил диктофон, приложив его к трубке.

– Когда нашли? Где? Кто еще был в машине? Алкоголь? – Затем он быстро дал отбой, набрал три цифры и пролаял в трубку: – Живо мне некролог на Викентия Солержицкого, нашего выдающегося стилиста и визажиста. Что значит – нет? Кто у нас заведует светской жизнью? Что значит еще не проспался после презентации? Он что туда, водку глушить ходит? Отлейте его водой и пусть к двум часам состряпает мне некролог в лучшем виде. И чтоб с фоточкой и двумя десятками подписей нашей богемы. Блин, вишь, что в мире деется! – сказал он Барскому. – Тоже, кстати, муромский. И вроде бы тесно знаком с нашим с тобой подзащитным.

В отдел вбежал взъерошенный и еще не совсем трезвый мальчик лет двадцати и сразу кинулся к Егору:

– Ты что с ума сбрендил? Как так Вика мог помереть, если я вчера его видел на презентации этого нового альбома?

– Прямой звонок от дежурного по городу. Запомни, Санёк, не за то я подкармливаю нашу доблестную милицию, чтобы она меня так подъ…бывала! Ладно, скажу тебе по секрету: поутру найден в своей машине, свалившись с набережной в состоянии крайнего подпития.

Санёк замотал головой и пробормотал:

– Оч-чень странная история…

– Не понимаю, что тут странного, – спросил его Барский, – пол-Москвы так ездит.

– Странно то, что пьяным встретить Вику было столь же невозможно, как в постели с женщиной?

– Почему?

– Ну, во-первых, у него был порок сердца, и одной рюмашки бы ему вполне хватило, чтобы отправиться на тот свет. А во-вторых, у него была очень богемная ориентация.

– Итак, ну я еду на место происшествия, а затем в ментовку – ты со мной или как? – осведомился Пузиков.


* * *

Набережная была запружена машинами, милиция уже поставила ограждения и пускала поток автомобилей кружным путем. Здоровенный желтого цвета кран «бумар» уже извлек из воды автомобиль «форд-мустанг» красного цвета, который, судя по повреждениям, свое уже отбегал.

Пока Егор одолевал представителей власти, Барский приоткрыл капот и вновь закрыл его, а затем как-то бочком-бочком оказался возле санитарной машины, в которой лежал длинный предмет, затянутый простыней, и сел рядышком на скамеечке.

Спустя минуту дверцы машины захлопнулись и она покатила по улицам. Тогда Барский откинул простыню и осмотрел тело, принадлежавшее молодому человеку лет двадцати пяти-семи. Это был не первый труп, который Барский увидел в своей жизни. Можно было бы даже сказать, что он навидался их больше, чем среднестатистический горожанин мог увидеть за свою жизнь. Они сопровождали его жизненный путь довольно часто. Вначале ему трудно было привыкнуть к виду мертвого человеческого тела. Но затем он сказал себе, что человек остается человеком до той поры, пока в нем сохраняется душа и мысли, когда же оные покидают своё бренное тело (в результате твоих действий либо чужих), оно превращается лишь в бесчувственную оболочку – body, corpus, тушу – которая не должна вызывать иных чувств, кроме чувства брезгливости и сожаления. Но это тело не вызвало в нем этих чувств – оно казалось молодым, полным сил и жизни, очень стройным и красивым. Могло бы показаться, что этот молодой человек спит мирным сном.

Вскоре машина съехала по пандусу в подвальное помещение больницы, двери открылись и Барскому во второй раз за день удалось очутиться в том же морге. Осмотревшись он неторопливо прошел в помещение с табличкой «Вход воспрещен. Только для персонала».

– Ну нет, – воскликнул небритый палологоанатом, – дважды в день видеть вас – это слишком.

– А я так вообще бы обошелся без ваших трупов, – ободряюще улыбнулся Барский,

От стоящей в отдалении группы людей отлепился молодой лейтенант и, подойдя к Барскому, буркнул:

– Черт побери, опять вы здесь. Неужели вы будете обнюхивать каждый труп на нашем участке?

– Молодой человек, я надеюсь, что с моим появлением количество висяков на вашем участке поуменьшится. Дайте мне осмотреть тело и почитать медицинское заключение, и вы увидите, насколько для вас все прояснится.

Ему пришлось прождать добрый час, пока врачи закончили вскрытие. Затем ему разрешили осмотреть тело. Если бы не шов, проходящий от гортани до лобка, зашитый суровыми черными нитками, можно было подумать, что в этом теле еще теплится жизнь.

– Не скажешь, что он три часа провел в воде, не так ли? – подойдя к Барскому спросил Кубарев.

– А вы уверены, что он провел там три часа?

– Ну конечно. Правда свидетелей было мало, дорога была перекрыта автоинспекцией.

– Из-за чего?

– Кажется, какие-то дорожные работы.

– Хорошо бы уточнить какие. А насчет сохранности тела… Есть специалисты, которые могут прочесть вам целую лекцию о том, как сохранять мертвое тело. Для этого служит ряд химических соединений, которые вводятся внутримышечно, – сказал Барский. – Видите следы уколов?

– Давайте дождемся результатов экспертизы.

– Давайте дождемся, – согласился Барский, – хотя я не ошибусь, если предположу, что в состав этих веществ входили формалиновые соединения.

Так и оказалось.


* * *

Валерий набрал номер телефона, который ему под огромным секретом дал Егор Пузиков. Ответил мужчина.

– Мне, пожалуйста, Бэллу Аветисовну, – сказал Барский.

– Кто вы и по какому вопросу?

– Следователь прокуратуры по поводу того человека, с которым она встречалась вчера вечером.

Через некоторое время трубку взял еще один мужчина. Голос его звучал гораздо солиднее. Повыспросив имя-отчество и должность Барского, он поинтересовался:

– Так в чем же собственно, там дело?

– Дело в том, что нынче под утро было выловлено в реке тело некоего Викентия Солержицкого. Вам это имя что-либо говорит?

– Нет.

– Тогда нам и говорить не о чем.

– Хотя подождите. Это не тот ли, кого еще называют Викой?

– Он самый. В некоторых кругах его иначе и не называют. Вот на эту тему я бы и хотел побеседовать с вашей… Уж не знаю, кем она вам приходится.

– Хозяйкой. А я глава ее службы безопасности – Клементьев. Ну что ж, я тут не вижу абсолютно никаких оснований для того, чтобы отвлекать Бэллу Аветисовну. Мало ли с кем она видится. Вы сами должны понимать, какой у нее общественный статус.

– И вы должны понимать, – отрезал Барский, – что этот статус станет весьма нестатичным, если мы пустим в газеты информацию, что Великая Бэлла отказалась встречаться со следователями без объяснения причин. Жадная до сенсаций публика поймет это только так, что у нее таковые причины есть. Сколько денег тогда ей придется угрохать на восстановление своего подмоченного имиджа?

– Черт с вами, – неожиданно сказал в трубке женский голос, – приходите, но не раньше четырех часов. Я еще сплю.

Заехав во двор дома, адрес которого ему указали в редакции, Барский припарковал машину среди толпы иномарок и обратил внимание на то, что во дворе довольно оживленно. Правда это оживление было порождено не стайками играющих детей и не пенсионерами. То тут то там стояли в подъездах и сидели на лавочках, занимали детские песочницы и качалки, прислонялись к деревьям или автомобилям мужчины и женщины разных возрастных категорий. Они бдительно следили за подъездом номер четыре. Среди них были люди средних лет и пожилые, хотя встречались и совсем молоденькие.

Но все они казались одной большой толпой родственников, собравшихся на какое-то очень важное событие. На лице каждого было написано нечто их объединявшее, но не скорбь, а страсть, приведшая их сюда. Глаза каждого блестели, руки каждого сжимали какой-либо предмет: букет ли цветов, открытку ли с зажатой наготове авторучкой, какие-то завернутые в бумагу свертки. Здесь же развернулась бойкая торговля. Несколько юнцов продавали фотографии Бэллы Аветисовны с ее залихватским росчерком. Другие расставили рядками полированные деревянные плашки с теми же портретами, залитыми лаком. Какой-то бородатый мужичок выставил на продажу свои картины, где Великая Певица была изображена в стиле «русского примитивизма» (очевидно, иным стилем художник просто не владел). Тут же продавались ее записи, сборник стихов, отпечатанных на ксероксе и дурно переплетенных. Однако все это было преходящее, наносное, извечным же был подъезд номер четыре здоровенного семиэтажного дома сталинской постройки. У стальных дверей этого подъезда, снабженных верхними телекамерами, стояли двое секьюрити, задачей которых было создание максимального количества препятствий для каждого пожелавшего войти в подъезд. В данный момент они выдерживали атаку двух старушек, которые собрались к какой-то Ивановне и не могли толком назвать ни ее фамилии, ни адреса, ни номера квартиры.

Удостоверение Барского заставило их связаться с начальством по рации. Затем его пропустили, и он поднялся по мрачной темной лестнице, половина перил из которой исчезла, а оставшиеся были повыщерблены и усеяны гвоздями. Стены холла были изрисованы картинками, в которых наглядно отразились представления отечественного люмпен-пролетариата о гинекологии и надписями, самая приличная из которых кончалась на «…дь!»

Лифт довез его до седьмого этажа, столь же мрачного и загаженного как и предыдущие. Он позвонил в высокую стальную дверь, его внимательно изучили в видео-глазок, затем дверь отворилась. Неулыбчивый секьюрити вновь тщательно проверил его документы, удостоверение следователя прокуратуры, паспорт и предложил подняться по лестнице наверх – в пентхауз, где располагались апартаменты корифейши отечественной эстрады.

В холле пенхауса была стеклянная крыша, сквозь которую виднелось хмурое небо, росли три пальмы в кадках и порхал по клетке здоровенный ярко раскрашенный попугай. Под жилище дамы ушла вся крыша этого дома. Кроме жилых комнат с бассейном там же разместилась и студия звукозаписи.

Барского встретил высокий подтянутый мужчина с воинской выправкой, в котором тот заметил нечто очень похожее.

– Я Клементьев, руководитель службы безопасности «Бэлла Инкорпорейтед». Можете не представляться, – предупредительно сказал он. – Не стоит окончательно погрязать во лжи. Дело в том, что я связался с прокуратурой и с огорчением узнал, что никакой Валерий Барский там не работает.

Барский развел руками, всем своим видом демонстрируя, что и он не всесилен.

– Но это еще не значит, что он не работает и ни в каком ином месте.

– В каком же именно? В частном детективном агентстве? – Клементьев предложил ему войти в кабинет и указал на кресло. – Или может быть, он работает на одну из тех таинственных организаций вроде Интерпола, о которой все говорят, но мало что знают.

– Гхым, скажем так, на одну из тех правительственных организаций, которая если захочет, то сумеет изрядно подпортить жизнь человеку. Любому человеку, – подчеркнул Баоский.

– Старина, не обижайся, я очень уважаю Контору, но на этот раз особа, которую я имею честь охранять, просто ей не по зубам, – покровительственно ухмыльнулся Климентьев. – Вообще же, будь благодарен судьбе, что тебя вообще допустили сюда, в святая святых, в мир вознесенных ввысь людей. Другие вон во дворе тусуются в надежде глянуть одним глазком на хозяйку. Да будет тебе известно, что дама, к которой ты приперся с полуофициальным визитом (а ведь он полуофициальный, не отрицай) на короткой ноге с сильными мира сего и захаживает к ним так же запросто, как ты заходишь к соседке одолжить соли. Она ездит на чай к жене президента и стукала в теннис с Майклом Джексоном. Сталлоне, когда приезжает с инспекцией своего ресторана приглашает ее пообедать. И если ты думаешь, что Контора запросто может прислать к ней своего чудилу, который начнет ей задавать вопросы, то ты, браток, жестоко ошибаешься. Давай-ка лучше общайся со мной. Я с нее глаз не спускаю, я в курсе всех ее передвижений и могу ответить на любые вопросы.

– Ладно, – сказал Барский вставай. – Передай своей старой лахудре, что если она не даст интервью мне, то ей придется давать его совершенно чужим и посторонним людям. И если эти показания им не понравятся, то ее будут иметь долго, глубоко и без вазелина. Ты же знаешь, как это у нас делается. Вначале арестовывают администратора. Потом следует молниеносный обыск на квартире и в офисе, арест счетов, компьютеров, досудебно опечатывается все движимое и недвижимое имущество. Так парализуется деятельность фирмы. Затем следует утечка информации о том, что мадам не уплатила налоги с астрономической суммы, и налоговая насчитает штрафы на еще более астрономическую сумму. Ее вызывают на допрос, а после допроса могут очень даже перевести в СИЗО.

– Ты что, охренел? – изумился Климентьев. – Ее? Народную героиню и любимицу?

Барский кивнул:

– Именно ее. И скажут, что сделали это именно потому, что перед законом у нас все должны быть равны. А теперь прикинь, для чего я тебе все это рассказываю. Эти меры последуют, но вовсе не от нас. А от тех, кому она умудрилась насолить.

– Ты хочешь сказать, что в игру включились такие силы?

– Именно такие и не рублем меньше. Так что передай этой своей фифочке, что…

Клементьев предупредительным жестом поднял руку и взял телефонную трубку.

– Я все слышала, – сказала по громкой связи женский голос. – Надо сказать, что наш гость умеет делать комплименты дамам. Попросите его зайти ко мне.


* * *

Немолодая усталая женщина в халате сидела перед трюмо и изучала в зеркале собственное лицо, на котором отпечаталась каждая ее бессонная ночь, каждый стакан водки и каждый из ее бесчисленных мужчин.

У нее оказались короткие каштановые волосы, и вся ее роскошная рыжая львиная грива, на концертах царственно ниспадающая ей на спину, висела рядышком на крючке вешалки.

– Ну что вы на меня так уставились? – спросила женщина Барского. – Я в свое время совершила большой грех – не померла в тридцать шесть лет, как мне пророчили. Не повесилась, не вкатила себе смертельную дозу наркоты, а осталась доживать век и получать звания и премии. Из-за этого меня и ненавидят все подряд.

– Не скажите, в вашем дворе поклонников больше, чем в ноябрьские праздники у мавзолея.

– Это всего лишь психи. Сборище старых маразматиков. Ненавидящих гораздо больше. И они прекрасно организованы. Стоит только кому-нибудь крикнуть «ату!» и все тут же пустятся меня травить. Помню, стоило мне однажды матюгнуться на публике, что вообще не считается зазорным для русского человека, как меня решили привлечь к суду и посыпались тысячи писем, где мои обожаемые поклонники требовали дать мне три года исправработ. Кстати, вы знаете, что мне уже давно угрожают? Какой-то маньяк хочет зарезать меня. Он с таким смаком рассказывает, как он будет меня расчленять…

– Вот таких как раз бояться не надо, – заверил ее Барский. – Такие все свои эмоции выплескивают на бумагу и мирно засыпают над собственными россказнями. Бояться надо других, которые ничего не пишут и никому о себе не сообщают, ходят тихо вкрадчиво, редко поднимают глаза и неприметны в толпе.

– Господи, ужас какой, у меня создалось такое впечатление, что этот маньяк меня вот-вот схватит…

– Вот так? – из-за занавески, отделяющей будуар от спальни протянулась рука, которая легла женщине на плечо.

Бэлла взвизгнула. Из-за тяжелого сукна выглянула физиономия юноши с красивым бледным лицом и белокурыми курчавыми волосами, он улыбнулся, и во рту его засверкали два ряда золотых зубов.

– Ну ты дурак чертов, Юрчик, – разозлилась певица. – А ну, пошел нах… отсюда, уебище ты сраное. Прости Господи мою душу, я из-за этого гребанного мудака опять матюгаться стала.

– А меня в твоих апартаментах едва не пристрелили, – проблеял Юрчик, указав на Барского.

Тот с улыбкой извинения сунул в кобуру свою «беретту» и сказал:

– Пардон, профессиональная привычка. Вы бы тоже поостереглись так шутить, а то недолго ведь и без почки остаться.

– Извините его, это свой, хотя поучить бы его не мешало, – вступилась за паренька Бэлла. – Знакомьтесь, это Юрчик.

– А он с вами был вчера вечером?

– Нет, он ко мне присоединился ночью, в третьем часу я его забрала из ночного клуба.

– … где я жутко мучился головной болью и всеми муками неутоленного похмелья, – с улыбкой сообщил Юрчик.

– Тогда у меня к вам вопросов пока нет.

– Чеши отсюда, Юрчик, – попросила его дива. – Дай мне пообщаться с представителем власти. Я в вашем распоряжении, сударь. У меня для вас есть двадцать минут.

– В каких отношениях вы находились с покойным Викентием Солержицким.

Женщина покачала головой.

– «Находились»… «с покойным»… В голове не укладывается. До чего же вы страну довели, граждане-начальнички. Какая мразь могла руку на Викочку поднять? Кого он в чем обижал? Кому этакий котенок мог дорогу перебежать. Он же был святым человеком.

– И насколько же далеко его святость простиралась? – осведомился Барский.

– Ваша пошлая ирония тут неуместна. Да, он был не таким, как другие вульгарные мужики. А чего вы удивляетесь, на вас же противно смотреть, вы за каждой шалашовкой ухлёстываете, ну прям как кобели сучке под хвост носами тыкаетесь. В этом отношении он сохранял мужское достоинство и крайнюю порядочность. Ну а уж чем он там в спальне своей занимался – это его личное половое дело.

– А кому он отдавал предпочтение?

– Не знаю. У него было множество знакомых, почти вся театральная и эстрадная элита, а там охотников до такого дела ну оч-чень много.

– Почему?

– Ну, как вам сказать, ведь путь в эстраду, как и в кино, и в театр, лежит через постель режиссера. Это, так сказать, трамплин. Плата за пропуск на подмостки. А дальше уж сам прыгай как умеешь. А театральный мир – это нечто вроде клоаки для мира обыденного. Ну, как вам объяснить. Розы, которыми вы все восхищаетесь, растут на гавне. Непонятно? Дерьмо, экскременты, какашки… Приходит этакая девочка-красавица, вся из себя такая инженюшная, такая возвышенная, в этот волшебный мир, и хочется ей творить, и восхищать собой других, и душу всю отдать, сгореть заживо на алтаре искусства, а ей говорят: деточка, а что вы знаете об оральном сексе и не хотите ли вы, так сказать, нас обслужить, прямо здесь? Уверен, что роль у вас станет поручаться гораздо лучше. И это, кстати, вполне согласуется с основными положениями системы Станиславского о том, что актер не должен вгонять себя в нужное состояние, а лишь изображать чувства, страсти, страдания. «Любите не себя в искусстве, а искусство в себе…» Короче, сцена, эстрада, шоу-бизнес – это весьма суровая школа жизни для мальчиков и девочек.

– А в каких отношениях были с…

– С Викой? Как вам сказать? Мы с ним были ну… чем-то вроде подруг. Я к нему не относилась как к мужчине. Он на этом и не настаивал. С ним было легко. С ним можно было поговорить о чем угодно, даже на самую интимную тему. Стилист – он же, как врач. Ему поверяешь все. А он определяет, согласуется ли твой поступок, с избранным тобой стилем поведения или же работает против имиджа. Надо ли какой-либо твой недостаток удалять либо его стоит акцентировать. Он, допустим, убедил меня начать носить миниюбки, хотя я всю жизнь проходила в длинных платьях. Он заявил, что это сделает меня моложе и сексуальней, я ему говорю, да мои поклонники сплошь уже разменяли шестой десяток, а он – нет, тебя должна открыть для себя и молодежь. И вот вам результат – пацанва рвется на мои концерты, хотя пою я в общем-то не для них. А эта дурацкая история о этим долбанным губернатором. Позвали меня выразить поддержку одному дурню на выборах. Ну я и клюнула на легкие деньги. Вика меня отговаривал, чуть на коленях не стоял. Не смей, грит, ехать, Бэлка, не твой это имидж – в политику лезть. В президенты – иди, грит, весь народ за тебя проголосует, назло всем остальным тебя изберёт, а всяких болванов поддерживать не смей. Политика – это грязь, и отмоешься ты от нее нескоро. Ну и что? Не послушалась я его, поехала. Так мне там бабы так и орали: «на хер ты сюда прикатила, хря столичная, нешто мы не знаем, кого выбирать?» Ну да ладно, что было то было. Не буду больше себе стилиста заводить. Своим умом буду жить. Скажите, как он умер?

– Вам правду или официальную версию?

– И то и другое.

– По официальной версии он врезался в бордюр ограждения набережной, управляя машиной в нетрезвом состоянии. Однако я на его теле обнаружил следы очень нехороших уколов.

– Глупости это все. Он не пил и не кололся. Вика признавал единственный вид кайфа – любовный, да немножечко нюхал кокаин. Принципы у него в этом отношении были твердыми.

– Я не сказал, что это были уколы наркотиков. – возразил Барский. – Нехорошие следы – означает, что они находились в местах, куда не мог достать он сам, несколько следов очень толстой иглой в мышечную ткань: это все говорит отнюдь не о наркомании.

– А о чем же?

– На западе сейчас развивается новое направление пыточного дела – пытки с применением химических препаратов.

– Бог мой, ужас-то какой? И вы думаете, что его перед смертью пытали?

– И довольно безжалостно. Затем накачали водкой и, вколов немного героина, направили машину на набережную.

– Для чего вы мне всё это рассказываете?

– Для того, чтобы вы мне сказали – кто был режиссером у Вики.

– Режиссером?

– Ну да. Кто выталкивал его на столичн


убрать рекламу




убрать рекламу



ую арену, был его трамплином.

– Не знаю. Впрочем, для вас узнать это будет несложно. Покопайтесь в его биографии. Еще вопросы есть?

– Вы вчера виделись с ним?

– Да, на презентации нового дамского журнала.

– И вместе уехали к нему?

– Вы неплохо осведомлены, – заметила певица, искоса глянув на него.

– Это видела вся публика на презентации. В связи с чем произошло это бегство?

– Ну, при чем здесь бегство… Мне потребовалось срочно посоветоваться с ним.

– На тему?

– Послушайте, существуют темы… А, черт с вами, вы эту тему видели – Юрчик. Я думаю, что у меня это серьезно, может быть, в последний раз. А Вика уверял, что от этого может серьезно пострадать мой имидж.

– А он был не дурак, этот ваш Вика, – согласился Барский. – Куда он собирался ехать потом, после беседы с вами?

– Понятия не имею. Знаю лишь, что когда я была у него, к нему приехал кто-то из его знакомых. Я сидела спиной к ширме и не видела.

– Мне конечно очень жаль, что я вас потревожил, – сказал Барский, поднимаясь. – Однако я хотел бы уточнить, что я – как раз тот человек, который хочет раскрыть это преступление. После меня могут прийти другие – которые захотят похоронить все его следы. Искренне советую вам с ними не встречаться. Лучше всего сегодня же уезжайте за границу или на какие-нибудь гастроли. Будем надеяться, что память о безвременно погибшем стилисте-визажисте не особенно долго будет вас тревожить.

– Черт с вами, я сама ничего не видела, но мои охранники видели, что во двор заехала машина, «линкольн». Последней модели, с кожаным верхом и круглыми фарами. Таких в городе всего одна или две. Черт бы вас побрал, да уйдете вы когда-нибудь от меня?

– Да, конечно, – Барский улыбнулся. – Чертовски вам признателен. А насчет этого желтозубого – ваш друг был совершенно прав. В бытность мою участковым, я таких отправлял на пятнадцать суток только за то, что они вообще попались мне на глаза. И как правило не ошибался. Так что гоните его от себя и подальше.


* * *

Забота забил ему стрелку в кафе «Лебедь» на Бронной, в месте популярнейшем среди московских бандитов. В период ранней перестройки и передела городских сфер влияния здесь частенько звучали автоматные очереди, оставляя среди поваленных столиков окровавленные трупы. Но затем напротив поселилась мама президента страны, которая с кошелкой частенько ходила за продуктами в ближайший гастроном, и все как-то успокоилось и даже кровные враги уговорились больше не шмалять друг в дружку в «Лебеди». И все потому, что оказалось, что это дурная примета – доставать оружие в «Лебеди», а нарушителя этого негласного запрета немедленно настигала невесть откуда прилетевшая шальная пуля.

Когда Барский вошел в кафе, оно было пустынным, лишь у входа унылого вида лысый дядька читал газету. Барский поскучал за столиком минуты три, а затем у входа скрипнули тормоза, и кафе сразу же заполнилось группой довольно крупных ребятишек.

– С чем пожаловал, грушничек, – приветствовал его Забота, с размаху шлепнув Барского по руке. – Присядь, гостем будешь, чайком побалуешься.

Трое его подручных – Сёма Зверь, Кулак и молодой парнишка по кличке Зубок пожали Барскому руки, а Зубок так еще зашел сзади и прошелся руками по плащу.

– Я хотел бы с тобой поговорить наедине, – предложил Барский.

– От братков у меня секретов нету, – бросил Забота.

– Главное не в тебе, а в том, чтобы у них от тебя секретов не было. Ну, как знаешь. Да будет тебе известно, Илья, что я сейчас на Контору не работаю, а выполняю спецзадания. Иногда в загранице. Иногда здесь. И все эти спецзадания, Заботушка, касаются первых лиц в нашем государстве. Скажем так – состоящих в первой десятке. И вот в ходе выполнения одного задания меня заинтересовала одна непростая личность. Только давай сделаем так – я тебе ее фотографию покажу, а ты решишь дальше сам, при братках беседовать дальше на эту тему или «с тету на тет», что в переводе с французского означает «голова к голове».

Забота увидел фотографию Корсовского, поднял на Барского глаза и заявил:

– А с чего ты взял, козлина ты гэбистская, что я вообще буду с тобой на эту тему беседовать, что один, что с ребятами? Да мне по… бать и наср…ть и на тебя и на этого фармазона. Забота никогда ни на кого не стучал и стучать не будет. Блин, за суку меня держишь?

Он совершенно сознательно себя накачивал, и Барский видел, что еще пара секунд остались до драки, в которой ему может прийтись не сладко, учитывая, что Кулак уже напряг могучие кулаки, а Зубок держал наготове финку.

– Да ладно, блин, успокойся! – еще громче, чем Илья заорал Барский и стукнул его по плечу. – При чем тут стук? Наоборот, у меня есть товар, хочу тебе его продать.

– Какой товар? Дурь, стволы? – сразу же насторожился Семка-Зверь. – И почем мы знаем, что ты нам не гонишь?

– Основной товар разведки – конфиденциальные сведения, не подлежащие огласке, – назидательно сказал ему Барский. – Именно такой товар я вам и предлагаю. В обмен на такой же товар.

– Ну, и как же твой товар называется?

– Он называется так: «Тотальный шмон». Ваш дружок Корсовский по уши в дерьме. Думаем, что на нем уже два убийства в последние дни и сколько еще вскроется, когда мы закончим копать – не знаю. После этого пойдут аресты и среди его связей в криминальном мире. Поэтому я тебя Христом Богом прошу, Забота – не мешай мне. Не сажай мне на хвост урков своих, не подкладывай бомб в багажник. И линяй отсюда поскорее. Считай это моим тебе подарком ко дню Ангела.

Его собеседник помрачнел, кулаки его напряглись.

– Ну, положим, историю твою мы знаем, – хмуро бросил Забота, – знаем даже, кто за этим всем стоит.

– В таком случае ты должен понимать и то, что если стоящий за мной человек отдаст приказ, то вам придется вернуть обратно и деньги, и банки, и гостиницы и заводы.

– Послушай, уж не ты ли посоветуешь ему отдать такой приказ? – неожиданно развеселился Забота.

– Я, разумеется. Если возьму твоего зятя за глотку.

– Черт бы тебя побрал, этого человека невозможно взять за глотку! – заорал Забота. – У него против тебя целая армия! Спецвойска, своё гэбэ, вертолёты. Да если он только узнает, что против него кто-то что-то замыслил, он…

– Вот поэтому я и прошу тебя вежливо – отойди от этого дела в сторонку. Не топчись, как медведь в курятнике. Нам не нужны разборки с автоматной стрельбой и взрывами в центре Москвы. Мы с ним сами разберёмся. Мне поручили обтяпать это дельце бескровно и безболезненно.

– Бескровно… – Забота широко улыбнулся. Барский услышал, как где-то очень близко щелкнул предохранитель. – Для тебя это будет почти бескровно…

В эту самую минуту сидевший у входа дядька громко откашлялся и с шумом развернул газету.

Почти в тот же самый миг за стенами кафе лесным филином ухнула сирена, и к самому входу подкатил белоснежный «форд» с проблесковыми маячками на крыше. Из него выскочили и быстро вошли трое аккуратных подтянутых парней с автоматами.

– Отдыхаем? – поинтересовался один из них.

– В чём базар, командир? – на лице Заботы было написано чистой воды изумление. – У нас тут обед. С утра росинки маковой в роте не было… Вот разве что, подсел тут какой-то гражданин нетверёзой наружности и стал нам оскорбления наносить. Даже ударил, кажись, кого, тебя, что ли, Зубок?

– Меня, меня! – живо подтвердил молодой человек, демонстрируя шрам на руке десятилетней давности. – Ещё и оскорбил бесцензурно!

– Ваши документы? – сказал старший наряда Барскому. – По какому делу здесь находитесь?

– По тому же делу, что и вы, – заявил Барский. – По федеральному.

Потрёпанная красная книжица, удостоверяющая, что податель сего действительно является следователем РУБОП, заставила троих молодых людей взять под козырёк.

– Что-нибудь нужно, товарищ полковник? – осведомился старший.

– Нет. Вы свободны, товарищ лейтенант, – отвечал Барский, вставая. – И ты пока свободен, Забота. И мой тебе добрый совет, лучше бы я тебя в этом городе несколько дней не видел. Езжай к своим избирателям. Думаю, они по тебе жутко соскучились.


* * *

Сегодняшний день был полон событий. Приехав к себе домой уже под вечер, Барский распустил галстук и сел на кровати у окна.

Н-да… Сегодняшний день явно дался ему дорого. Начавшись с визита морг, он окончился беседой с бандитом и еще неизвестно было, чем всё это окончится. Пока что беготня в темной комнате за черной кошкой приводила только к набиванию шишек.

– Привет, – сказал Володька Саломахин по телефону, – давно уж ждем тебя. Есть информация. Обнаружился номер. Вернее, целых пять номеров. Они попеременно меняются. А звонят с шестого. В общем, это долго объяснять, но анализ выдал адрес: улица Коммунаров, дом 27. Подсказываю ориентир – там должен быть телефонный распределительный щит. Прямо возле самого дома. Вот оттуда-то наш телефонный террорист и может звонить, если тайком к сети подключился. Но это вероятность еще вилками на водке писана. Если наши данные верны, то там должен проживать некий Василий Александрович Крюков тридцать шестого года рождения.

Положив трубку, Барский постоял неподвижно, разглядывая пустую площадь Белорусского вокзала. На лице его не отражалось никаких эмоций. Затем, словно приняв какое-то решение, он начал одеваться.

Несмотря на то, что о каждом этапе проходящей операции он должен был докладывать руководству, он также помнил и о том, что каждая упущенная минута приведет к ее срыву, и за это также придется отвечать никому иному, как ему.

Одевшись, он надел плащ, сунул в кобуру под мышкой пистолет и вышел на улицу, пониже надвинув шляпу.


* * *

Совещание у президента началось как всегда поздно, на этот раз, кроме премьер-министра был еще и председатель Центробанка, и Мартьянов и Зубарин, и министр финансов Букин. Корсовский при виде них почувствовал себя затравленным. Во время вступительной речи президента он чувствовал на себе их взгляды. Перед каждым на столе был разложены листки из анализа предстоящих платежей и текущих статей расхода. Корсовский не смотрел на них, поскольку лучше всех осознавал всю катастрофичность положения.

– Последнее время в обществе ощущается некая неуверенность, – говорил президент. – Люди не верят в завтрашний день, в то, что завоевание демократии могут быть сохранены. Меня спрашивают: а не будет ли девальвации? Что мне отвечать? Что в нормальном обществе вообще не должен возникать такой вопрос? Ну так то ж нормальном, отвечают мне. Почему наше общество должно считаться ненормальным? Почему наша страна – Великая Россия – даже на седьмой год после ухода коммунистов должна считаться «страной чудес».

«Вернее, страной дураков», – хотел поправить его Корсовский, но прикусил язык и нарисовал в блокноте галочку. Затем обвел ее двумя концентрическими кругами.

Когда слово передали председателю Центробанка, в кармане у Корсовского настойчиво зазвонила трубка. Все недовольно покосились на него. Он решил не брать телефон.

– …Таким образом, – завершал свой анализ председатель Центробанка, – мы не в состоянии будем выполнить своих обязательств перед западными инвесторами. И мы обязаны хоть на сколько-нибудь опередить грозящий разразиться скандал.

– Что вы предлагаете? – вопросил президент.

– Только суверенный дефолт, – твердо сказал председатель, – полный отказ платить по каким бы то ни было долгам. Наши инвесторы люди не бедные, трехмесячный мораторий как-нибудь переживут.

Телефон, было успокоившийся, зазвонил снова.

– Это – полная ахинея, – твердо заявил Корсовский. – Это только ребенок может разбросать свои игрушки и заявить: не хочу их собирать, потому что не буду. Мы с вами стоим во главе государства, а в нем, как известно, живут люди. Так вот, от того, как относятся в мире к этому государству, зависит и то, как относятся к людям.

– Вы что, опасаетесь, что наши челноки не в состоянии будут заплатить пошлин? – ехидно осведомился председатель таможенного комитета.

– Нет, я опасаюсь только того, что к нам в страну прекратятся поставки мяса и пшеницы. Извините, я на минуточку…

– А кто виноват, что наша экономику на семьдесят процентов зависит от западных поставок? – воскликнул Зубарин.

– На вопрос «кто виноват?» мы ответили еще в семнадцатом году, – побледнев сказал Корсовский. – С тех пор мы закупаем продовольствие и будем его закупать.

Он буквально выбежал в коридор и там, забившись в угол, нервно раскрыл трубку.

– Ну? – нервно бросил он.

– Мы нашли того, кто вас терроризировал, – гордо заявил генерал Солдатов. – Фамилия – Крюков. Адрес – Коммунарка, 27. Готовы выезжать.

– Нет, не надо, – устало сказал Корсовский. – Сообщите Трофиму, что я прошу его немедленно этим заняться.

– Но…

– И в течение ближайших двух часов не звоните мне! – воскликнул Корсовский.

Затем он захлопнул трубку, машинально сунул ее в карман. При виде его лица секретарша всплеснула руками:

– Игорь Михайлович – на вас же лица нет!

– Спокойно, Людочка, все под контролем, – он улыбнулся и направился в зал заседаний.

Свита провожала его встревоженными взглядами. Все знали, что от его красноты или бледности, радости или меланхолии зависят кошельки каждого в этой несчастной стране.

Он прекрасно сознавал, что вся его карьера была построена на преступлениях, и когда они накапливались, он уничтожал их, убирал прочь лишних людей, улики, словно мостил ими себе путь и вновь продвигался вперед – дальше и дальше к вершинам власти. Собственно из этого и состояла его вся его жизнь. Страшнее всего бывало, когда давно забытые призраки прошлого встревали в новую игру и грозили ее уничтожить. «Ну вот и еще одним призраком стало меньше», – думал Корсовский, садясь на свое место.

– В таком случае надо как-то готовить народ к девальвации… – бормотал президент, совершенно сбитый с толку цифрами о действительном положении в стране. – Пусть люди постараются сделать какие-нибудь припасы…

– Ни в коем случае! – резко возразил Корсовский. – Кто говорит о девальвации? Что вы все здесь ваньку валяете? Сбиваете с толку главу государства! Какая, на хер, девальвация? Какой, в манду, дефолт? Я бы на вашем месте, господин президент, вообще бы здесь табличку из зоопарка повесил: «Просьба страусов не пугать – пол бетонный».

– Но… какие-то меры мы ведь должны… – растерянно пробубнил президент. – Что вы предлага…

– Во-первых, в завтрашнем обращении к народу вы обязаны дез… денза… в общем опровергнуть…

– Дезавуировать, – подсказал министр иностранных дел, и Корсовский бросил на него убийственный взгляд.

– Скажем по-нашенски – заткнуть вонючие пасти всем этим сукам, которые, мля, тута паникуют. Это раз. Во-вторых – армии зарплаты задержать…

– Но это же ни в какие ворота… – жалобно заблеял министр обороны.

– Дальше, – Корсовский решительно перечеркнул несколько статей из анализа. – Какие еще деньги на библиотеки? Мы вполне можем сделать их платными. Вот еще три миллиарда… Школьные завтраки… Извините, господин министр, нас в детстве не кормили – и все равно все выросли и выучились. Это еще пять миллиардов. Никакой зарплаты угольщикам – это еще сорок миллиардов…

– Но как же… – поднялся было министр социальной защиты.

– Ничего страшного, пусть и дальше сидят и колотят своими касками, – огрызнулся Корсовский. Он чувствовал себя на коне и вполне в своей тарелке. – Вы тоже с ними посидите. Пусть учатся работать. Мы же не платим золотодобытчикам, как-то сами себе зарплату наскребают, и эти пускай. Так, что там у нас еще? Никакого мазута на Камчатку. Во-первых, рано еще, а во-вторых по такой цене дешевле его из Японии возить. Еще семь миллиардов. Что еще за реконструкция порта? Людям зарплаты нечем платить, а они порт реконструируют. Еще пять миллиардов.

– Вы только поглядите на него, орёл! – хохотнул довольный президент. – Всех страусов тут мне распугал!

И все засмеялись, его моментально выправившееся настроение мгновенно передалось всем. Еще минуту назад подавленная атмосфера зала заседаний сменилась на оживленную, чуть ли не радостную. Вновь появился некто, взявший на себя роль козла отпущения. Да, конечно, он сейчас всем нагадит, и всем станет трудно жить, но можно будет всегда все свалить на него, как свалили все огрехи приватизации, распродажу целых отраслей промышленности, шалости с ничем не обеспеченными облигациями и задержки зарплат.


* * *

Улица Коммунаров тянулась издалека, проходила весь микрорайон, затем превращалась в проселочную дорогу, она же переходила в нагромождение одноэтажных домишек, расположенных в естественной котловине, большая часть которых уже полуразвалилась, часть сгорела. Место это так и называлось – поселок Коммунарка. Еще большим диссонансом выглядели вполне современные жилые массивы, высившиеся со всех сторон котловины. Коммунарка давно была бельмом на глазу городских властей. Котловину постоянно затапливало, там исправно воровали электроэнергию и чуть ли не в каждом втором доме производили подпольную водку. Тем не менее городские власти не в состоянии были ни продать, ни снести эти уродливые бревенчатые строения, ибо там на пятистах квадратных метрах жилой площади было прописано почти восемь тысяч человек, и все претендовали на жилплощадь или улучшение жилищных условий, и разобраться, кто там жил, а кто всего лишь числился, не было никакой возможности.

Тихие, залитые громадными лужами улочки были удивительно пустынны в этот тихий дождливый вечер. Вывернутая скатами грузовиков грязь ребристыми валами змеилась вдоль дороги. Барский вспомнил, как однажды под рождество попал в пригород Лондона и брел по такой же тихой ночной улочке. Сплошь и рядом его встречали маленькие, хорошо ухоженные садики и такие же ухоженные дома с ведущими к ним дорожками и фальшивыми тюдоровскими досками и надписями над дверями: «Тинтагель», «Наполи», «Коста-Брава» – каждый домик имел имя собственное и звался по своему. Барского удивляла и отчего-то смущала манера англичан давать имена своим домам. Там и сям сквозь незакрытые шторы можно было увидеть рождественские елочки и собравшиеся у телевизора семьи. Здесь жили люди со стабильной работой и устойчивой психикой, их женщины по утрам не выстраивались в полукилометровую очередь к молочной цистерне в конце поселка, а молоко им по утрам развозил молочник. Там даже пенсионер мог позволить себе сходить в супермаркет, а детей в школы отвозили в автобусах, у всех в гаражах стояли машины, а деньги лежали в банках, которые не прогорали, а если и прогорали, то государство прежде всего возмещало убытки вкладчиков из имущества банкиров, а не позволяло ворам отдыхать на Канарах на краденные денежки.

Все в том мире было чуждо ему. Никто там не выскакивал из темноты, многозначительно попросив закурить и поигрывая ножом-бабочкой, не вопила истерически девушка, которую пьяная компания тащит в темноту подвала, никто, выйдя на балкон не начнет мочиться на улицу, ни из чьего окна не вылетит бутылка, чтобы расколоться на мостовой фейерверком брызг, ничье мертвецки пьяное тело не лежит поперек дороги, чтобы к утру насмерть замерзнуть, и тихое такси, проезжая мимо, не предложит ему попользоваться девочкой за пару сотен. «Два мира – два образа жизни», вспомнился ему древний лозунг, и думал он тогда, что в родной Москве под Новый год народ гуляет не в пример веселее.

Он медленно брел по пустынной неосвещенной улице, не привлекая к себе внимание, и казался вполне здесь уместным, этакий невзрачный инженеришка или мелкий менеджер, идущий домой с работы. В Англии, где у домов горят приветливые фонари, где каждый дом имеет имя, почтальону, чтобы найти нужный адрес, не требуется ни усилий, ни настойчивости и сноровки, подумал он, достаточно обычной грамотности. Здесь же нет ни табличек с названием улицы, ни номеров домов, лишь покосившиеся заборы, да хрипло лающие псы…

Наконец он нашел дом, который примерно соответствовал нумерации, а главное – возле него была плоская будочка телефонного щита. Сад вокруг дома был запущен и задыхался от сорняков, живая изгородь из давно не стриженного кустарника разрослась в буйные деревья, достигающие крыши. Они придавали дому внешность груды развалин, утопающих в растительности. Ни проблеска света из окон не было видно, но что-то говорило Барскому, что дом обитаем. Все напоминало самую мрачную сказку братьев Гримм о жилище, скрытом в лесах и ожидающем посетителя.

Он потянул на себя покосившуюся калитку и пересек заросший сад. Штукатурка дома осыпалась, обнажая кирпичи, дверь казалась не крашенной со времен постройки дома. Он нажал на звонок и услышал где-то далеко его слабый звук.

Барский долго стоял, но никто не приходил. На другой стороне улицы разыгрывалась привычная сцена. Подъехала блестящая машина, дважды посигналила. Из дома выбежала девушка, подбежала к машине, перекинулась двумя словами с сидевшим в ней мужчинами и бегом вернулась в дом. Затем из дому вышли две девушки в серебристых переливающихся плащах и сели в машину. Машина заурчала и тронулась с места. Дверь дома вновь приоткрылась и в освещенном проеме показался силуэт женщины, с тревогой глядевшей вслед машине. Тревожиться надо было раньше, мамаша, хотелось сказать ей Барскому, когда ваша дочка забросила учебу и стала бегать по дискотекам. Теперь, став записной проституткой по выездам, она хоть и нашла занятие по душе, но перешла в группу риска, где смерть от ножа, пули и передозировки героина столь же обычна, как риск подхватить грипп в среде обычных обывателей.

Он еще раз нажал кнопку звонка и наконец услышал скрип половиц и тяжелые медленные шаги, которые приближались к двери. Затем послышался звук отодвигаемого засова и бренчание цепочки. Наконец дверь открылась, и он увидел человека, ради которого проделал весь долгий и опасный путь из Москвы.

И, хотя он был подготовлен Леной к чему-то неприятному, хотя она описала ему старика, глянув на его лицо, Барский слегка отшатнулся. В облике Василия Крюкова было что-то непотребно грязное, просто отвратное: низкий безволосый череп, на котором кожа провисала, словно лицо было сделано из старой выделанной кожи, которая состарилась и стала ни для чего иного непригодной. Нечто бесконечно мерзкое таилось в искривленном злобном провале рта, а глаза, казалось, горели в темноте зала. И, глядя на эту ходячую пакость, Барский вдруг почувствовал жалость к Корсовскому. Кем бы он там ни был и что бы он такое не сделал, Крюков был ужасающим врагом.

– Итак, – прокаркал Крюков, – мой друг прислал еще одного представителя? Надеюсь, вы вполне сексуально терпимы?

Как и лицо, голос Крюкова вполне соответствовал описанию Лены: глухой, хриплый и невнятный, выходящий словно из самого его чрева.

– До чего же ловкий человек этот ваш работодатель, не правда ли? Он и завлекает меня на почтамт, и нанимает девицу, чтобы следить за мной. Но когда он узнает мой адрес, то сам почему-то не приходит. Странно, и мне хотелось бы знать, почему? Ведь это ему нужнее, чем вам. Возможно, он не может прийти, возможно, он слишком болен? Или занят?

Голос его рассыпался каркающим смехом. Барский заставил себя улыбнуться.

– Василий Александрович, можно мне войти и поговорить с вами? На улице холодно, да и мокро.

– Да, конечно, проходите, хотя нам с вами не о чем разговаривать. Серьезно я поговорил бы с тем, кому были адресованы мои письма. А вы – всего лишь проходная фигура.

Крюков снял цепочку и распахнул дверь.

– Прошу в мою пещеру. Но не пытайтесь выкинуть какие-нибудь фокусы. Я, может быть, и стар, но вполне подготовился к визиту.

Он поднял руку и показал небольшой револьвер, слегка напоминающий американский полицейский «кольт-38» с укороченным стволом. В силу своей профессии Барский изучал огнестрельное оружие и сразу же распознал его – обычная пукалка, переделанный под мелкашку газовик – стандартное оружие грабителей обменных пунктов и сберкасс, предназначенное более для того, чтобы напугать людей, чем всерьез навредить. Такая в состоянии еще прихлопнуть какую-нибудь кошку, но человеку всерьез навредит только с самого близкого расстояния.

– Нет, я не стану делать никаких попыток, – проговорил Барский, с улыбкой косясь на револьвер. – По крайней мере, пока вы держите эту штуку.

Он прошел с Крюковым внутрь дома, пахнущего плесенью, идущей от старых книг, прогнившей древесиной и многими годами запустения. Был здесь и другой запах – химический, который казался Барскому странно знакомым, хотя он не мог его определить.

– Сюда, пожалуйста.

Крюков открыл еще одну дверь направо от холла и провел гостя в нее. Попав в комнату, Барский с минуту стоял неподвижно и оглядывался, так как и комната эта тоже чем-то напоминала ночной кошмар. Большая и довольно хорошо спроектированная, вероятно, как гостиная, она вряд ли понравилась бы сейчас своему создателю. Вместо занавесей окна покрывала мешковина, и повсюду лежали пыль и паутина. На полу тускло горели пружины старой самодельной электроплитки, а вокруг, лежали, стояли и валялись компьютеры – десятки компьютеров. Мониторы были разбросаны в беспорядке – на полках, на полу, некоторые висели в воздухе на шпагате, другие на кронштейнах. Почти все они работали. И в каждом из них кого-то убивали. В одном зубастые нелюди испускали клубы пламени, в другом – злобные роботы стреляли электрическими разрядами, в третьем – тяжело ковыляя и опираясь на хвост, наступал тиранозавр, в четвертом заходил в пике боевой вертолет, в пятом волшебник насылал на путника порчу, и путник превращался в скелет и рассыпался в прах.

Барский подумал, что на поддержание в рабочем состоянии такого количества компьютеров и мониторов требуется, наверное колоссальное количество электроэнергии.

В углу комнаты были сложены книги, сотни книг. Некоторые из них были на полках, другие – на столе, но большинство лежали грудами на линолеумном полу. Две, три стопки почти достигали потолка. Когда он двинулся вперед, Барский увидел хмуро рассматривающую его мышь. Она сидела на столе и без всякого страха таращилась на него из-за тома в кожаном переплете.

Однако больше его заинтересовали не компьютеры, не книги, не грязь и не старая разбитая мебель, а стены, стены и картины на них. Это были вырезки из газет и журналов, грубо наклеенные на штукатурку. Общим у них было только одно – из каждого угла большой пыльной комнаты на него смотрело лицо Игоря Корсовского.

– Да, твой наниматель, не может пожаловаться на то, что я им пренебрегаю, не правда ли? Думаю, что у меня на него самое полное из всех возможных досье.

Крюков указал Барскому на единственное в комнате кресло и встал спиной к безбожно жарящей плитке. Он все еще держал револьвер в руке.

– Ну, давайте посмотрим на факты, господин… благодарю, господин Барский. Вы не поляк, нет? Мне известна его патологическая любовь к эмигрантам. Так что же поручил вам передать мне Корсовский?

Какое-то время Барский молчал. Очень медленно, чтобы выиграть время, он снял перчатки и положил их на ручку кресла. Он сознавал, что должен все тщательно обдумать, прежде чем сделать первый шаг. Сначала он хотел явиться, как представитель вице-премьера, но теперь это не проходило, не срабатывало. Каждая морщина этого крысоподобного измятого лица говорила ему об этом.

– Послания нет, господин Крюков. Его и не могло быть, потому что, видите ли, я пришел не от Корсовского. Как и вы, я его враг и работаю совсем на другую организацию.

– Понимаю. Тогда вам лучше рассказать мне о ней, господин Барский, и к тому же поторопитесь это сделать. – Говоря это, Крюков начал поднимать пистолет. – Кто вы и на кого работаете?

– Это не имеет значения.

Не обращая внимания на оружие, Барский подался вперед и продолжил:

– Все, что вам надо знать, это то, что мы можем вам заплатить и заплатить хорошо.

Он залез в карман и достал бумажник. Края долларовых банкнот словно высовывали зеленые языки из пасти портмоне.

– Нам известно, что вы имеете определенные сведения о Корсовском, и я пришел купить их у вас.

– Ах, вот оно что!

И опять Крюков каркающе рассмеялся, но в этом карканье-смехе не было ничего веселого.

– Нет. Можете забирать свои деньги, я вам ничего не продам. Мои сведения носят сугубо личный характер, и они мне нужны для персонального пользования. Ну, а собственно, каким образом вам про это стало известно, как и обо мне?

– Мы ничего не знали лично про вас, Василий Александрович, кроме того, что вы способны нам помочь. Все, что нам было известно в течение нескольких последних недель – это то, что Игорь Корсовский получал от вас послания по Интернету и был очень и очень ими расстроен и… напуган. Первого же из них было достаточно, чтобы вызвать у него сердечный приступ.

Барский увидел, как при этом в глазах старика вспыхнул довольный блеск.

– Неважно как, но мы смогли перехватить одно из этих писем и через него выследить вас. А теперь я хочу поговорить о деле. Мы хотим купить информацию, которая смогла вызвать сердечный приступ у такого человека, как Корсовский. Мы хотим знать, что это за штука, о которой вы говорите, как о цыганке.

– Штука, вы сказали «штука»!

На этот раз смех Крюкова был искренним, громким и отдающим эхом по все комнате.

– Вы действительно ничего об этом не знаете? Вы назвали ее «штукой»!

Он положил свое оружие на стол, прислонился к стеллажу и вытянул руки в разные стороны позади себя, что придавало ему вид своеобразного распятия, словно в этом положении его удерживали гвозди.

– Это – не штука, друг мой, а человек, то есть определенного вида человек. Она была рождена под Новый год ровно двадцать лет назад и исчезла в тот же день. Лишь немногие ее видели, и она была забыта. А я ее помнил. И имел глупость об этом сказать. Я был обычным мастером по ремонту кинескопов и работы у меня было невпроворот. Эти наши старые телевизоры так славно ломали


убрать рекламу




убрать рекламу



сь… Но мне эту мою памятливость припомнили – и влындили двадцать лет. Двадцать лет лишения свободы! За что? Сказать? За незаконную предпринимательскую деятельность – в суде фигурировала трёшка, которую я получил от клиента (заметьте, помеченная трёшка), это раз. За то что после моего ремонта телевизор сгорел вместе с домом – это два! Ну а как он мог не сгореть, если он дважды свой ресурс отработал? Но я же им сказал, что там на строчнике очень высокое напряжение? Сказал. Но они мне не поверили. Ну и оттого, что в своем доме эти болваны забыли свою же восьмидесятилетнюю бабку, появилась статья за непредумышленное убийство.

Так вот я сидел и сидел, должны были меня пришибить на этой зоне проклятой. Да на счастье у начальника моего телевизор сгорел. А потом в охране сгорел. А потом в клубе сгорел. А потом у кого-то в посёлке сгорел. Ну и начали меня сдавать напрокат. А мне-то что? Живой, сытый, стаканчик, опять же, всякий рад поднести, ну и трёшечки охране перепадали. Все довольны. Я и думать забыл, как это я вдруг так в тюрягу сел. Другие вон вагонами воровали и не садились. На участке начальник троих рабочих на смерть послал – в загазованный подвал без респираторов – и ему хоть бы хны. А мне ни за фиг собачий – двадцатку влупили. Ну, отсидел я и вышел. Так я же и компьютеры в тюряге освоил. Закупило министерство эти «Корветы», чтобы от времени, значит, не отставать, разослало их по зонам. А как их включать никто и не знает. Ну, с тех пор я к этому делу прикипел. По моей специальности работяги всегда требовались. Кинескоп – он ведь что? Он и в Африке кинескоп. Что в телевизоре, что в компьютере… Вышел – а у меня в руках специальность. И, кстати, весьма неплохо оплачиваемая. А однажды вечером, сидя в этой комнате, я увидел картинку в журнале и увидел ее призрак. А увидев, понял я, откуда у бабки та помеченная трёшка взялась, и почему телевизор сгорел, и откуда срок этот на меня навесили. И тогда я понял, что держу этого негодяя в своих руках. И это – единственный ключ, который я вам дам, мой юный друг. Вы честно прошли первый этаж моей игрушки – вычислили меня и явились с визитом. Но остальные замки вы, как отважный пионер, должны открыть сами.

«Держу в руках!» Слушая эти слова, Барский вдруг припомнил, что Кравцов использовал точно те же слова. Он снова посмотрел на злое, но не совсем безумное лицо старика и положил назад бумажник, так как понял, что он не подействует. Крюков не возьмет от него денег, так как жаждал лично казнить врага и по возможности наиболее болезненным способом. «Твоя первая атака, думал Барский, потерпела поражение и теперь придется искать очередной этаж этой головоломки и пытаться подобрать ключи ко всем остальным действующим лицам этой истории».

Впрочем, уже ясно где искать – есть судья и судебный процесс, есть нечто компрометирующее великого Корсовского, увиденное этим старым психом, примерно есть и дата – двадцать лет тому назад. Где ты был тогда, дружок? Кажется в той самой «желтой жаркой Африке, в центральной ее части», в твою задачу входило не допустить там военный переворот, а дать революции свершиться мирным путем и направить страну по социалистическому пути. Так все и произошло. Черные полковники драпанули в эмиграцию, к власти пришло правительство народного доверия, а в том, что президентом у них стал каннибал – ты, Валерий Арнольдыч, не виноват. О его гастрономических пристрастиях тебя никто разузнавать не просил. Ограничились научным коммунизмом, благо в Университете Дружбы Народов имени Патриса Лумумбы по этому предмету у будущего президента была пятерка.

Перед тем как уйти, Барский решил спросить кое-что еще.

– Скажите мне, прошу вас, напоследок. Вы полагаете, что Корсовский вас упрятал в тюрьму и поэтому так его ненавидите?

– Нет, разумеется. Да и зона – она бывает разной. Я на гражданке был пьяницей, алкоголиком, можно сказать – а там пить отучился. На гражданке я дурачком был, жизни не понимал, для меня только книжки существовали, да эти долбанные мю-мезоны… Ну что вы на меня так смотрите, я в тюрягу с пятого курса физмата пошел, у меня кандидатская была почти готова по элементарным частицам. Вот, а там я познал науку жизни в самом ее, так сказать, разрезе. Нет, ненавижу я его не из-за этого. А из-за того, что он просто походя раздавил, растоптал меня, моё будущее, все моё в этой жизни – и сделал таким, каким я стал сейчас. У меня нет ничего в этой жизни, а ведь мне уже сорок семь.

Барский остолбенел – они были ровесниками. Он и этот… язык не поворачивался назвать его «стариком», но именно так и обстояло дело – Крюков действительно был стар и дряхл, хотя прожил на свете ровно столько же, сколько и Барский. И Валерий увидел годы боли и опустошенности, которые переросли в манию, превратившую этого человека в старика, заставившую его охотиться за фотографиями своего врага в журналах и наклеивать их на стены, чтобы лелеять свою ненависть.

– Боюсь, я вас не понял, – произнёс он.

– Да, вы не поняли, никто никогда не понимал и даже не пытался этого сделать.

Слова эти звучали, как часто повторяющаяся маниакальная присказка, и Барский мог представить себе, как он бормотал их себе под нос снова и снова.

– Но попытайтесь и поймите, неведомый гость мой. Подумайте, что значит чувствовать, что знаешь, кем бы ты мог стать, что мог бы быть на вершине, но всегда оставался в сточной канаве… О, да, я знаю их, людей, которые преуспевают, вроде Корсовского. В школе и университете они своими манерами и успеванием нравятся учителям и старшим. Трудясь ничуть не больше моего, не будучи более умными и смышлеными, они всегда пробираются наверх, всегда, всегда получают пятерки с плюсом, когда мне за то же самое ставили четверку с минусом. – Слова рокотали словно молитва великому богу, имя которому было Ненависть. – И позднее в науке те же самые люди пробивались к вершине, не заботясь о тех, кого они затаптывали по пути. А ведь меня, мои работы уже в семнадцать лет печатали в научных журналах. Я был тогда, наверное, гением. Я писал для сокурсников курсовые, они получали отличные оценки, а я – только четверки. Мне приходилось по вечерам бродить по квартирам с чемоданчиком, чинить телевизоры, а мои друзья-студенты плясали на дискотеках и рок-концертах. Позже я узнал, что мой преподаватель защитил докторскую диссертацию, полностью переписав мою и даже не указав как безвременно почившего. Словом, этот мир был создан не для меня. В нем я навсегда остался бы изгоем. Но зона сделала меня философом. Знаете, я дам вам совет на будущее. Если попадете в тюрьму.

– Какой?

– Тяжело только первую тысячу лет. Потом привыкаешь.

– Полезный афоризм, – согласился Барский. – Надо запомнить.

– Это из Шекли. Очень, я вам скажу, философский писатель.

– Думаю, что начинаю понимать вас, – медленно проговорил Барский.

Он вдруг понял, что перед ним не просто неудачник, а неудачник в кубе, можно сказать «король всех неудачников» и скопище несчастий. Крюков потерпел провал во решительно всём, во всех своих начинаниях; в другие века и в других странах и будь у него лишь капелька удачи, он, возможно, мог бы иметь огромный успех. Со своими двумя свойствами – ненавистью и завистью – он мог бы быть великолепным гонителем христиан, инквизитором-охотником за ведьмами или преследователем евреев в концлагере. Более того, он вдруг осознал, что они с Корсовским одногодки, но вице-премьер в сорок семь выглядит на тридцать шесть, играет в теннис и в гольф и его посещают массажисты, а его незадачливой тени можно дать и все семьдесят, и на-верное, он мучим всеми возможными физическими болезнями, не считая чисто нравственных страданий.

– Я понимаю, что вы чувствуете. Ваша жизнь не сложилась, поэтому вы ненавидите того, кто причинил вам зло. Вас можно назвать современным графом Монте-Кристо, и я вас нисколько не осуждаю. Но если вы столь уж его ненавидите, то разоблачите его. Отнесите свой материал в газеты – они с восторгом его опубликуют, да еще и хорошенько заплатят. Запустите свой материал в Интернет, если вы бессеребренник – и общественное мнение сотрет в пыль вашего обидчика. Но вы его начали шантажировать…

– Шантаж – это элемент игры. Разумеется, мне мало того, что этого человека просто снимут с работы. Я поклялся уничтожить его не просто физиологически, но и морально, и нравственно. А что, скажите мне, наносит человеку больший моральный ущерб, как не расставание с собственными кровью и потом заработанными денежками? И кроме того, вы все еще не поняли меня. Я не испытываю какой-то особой ненависти к Корсовскому, просто он один из них, один оловянный солдатик в этой армии преуспевающих, один из тех, кто держал меня внизу. – На лбу у Крюкова выступили капельки пота, словно признак болезни на морщинистой коже. – Но я давно мечтал расправиться с кем-то из них. Ждал я этого многие годы. Меня согревала сама мысль о возможности заполучить одного из этих суперменов-солдатиков и заставить его корчиться… И знаете, иногда мечты сбываются. Моя сбылась. Однажды я увидел одну картинку, и она рассказала мне кое-что об этом мерзавце, которого клеймят во всех газетах, и от которого никто не может избавиться. Я увидел нечто, способное его сломить. Я – ладно, я – неудачник, но не дурак. Я складываю два и два, произвожу некоторые расследования, и вот – еще одна игрушечка получает зримое воплощение и отправляется на поток. Новый герой идет на войну с монстрами, инопланетными захватчиками, драконами, магами, рейнджерами, индейцами и ковбоями, еще не зная, что путь его давным-давно предопределен. Ему предстоит путешествие по придуманным мною этажам. Когда же он пройдет их все и оттуда выберется, то будет безумен, безумен так же, каким вы теперь считаете меня.

Он улыбнулся улыбкой ликующего идиота.

– Я не считаю вас безумным, Василий Александрович.

Барский постарался устранить отвращение из своего голоса. Ему вспомнилось, что случилось с Леной и очень захотелось вытащить свой пистолет и пустить пулю в лоб этому доморощенному «Джону Мщу-за-всех». Или просто переломить ему шею. Но платили ему не за это и временно, по крайней мере, следовало быть с этим типом весьма обходительным. И любимая работа вдруг стала ему ненавистной.

– Нет, вы не безумны, – повторил он. – Но и я не отношусь к вашей армии преуспевающих. Не могли бы мы все же договориться и помочь друг другу? Как я уже сказал, я готов дорого заплатить за вашу информацию.

Это была последняя попытка Барского и он решил, что если она не удастся, он передаст дело в другие руки. В конце концов, он сделал то, что от него хотели – нашел искомого шизофреника, пускай они сами выбивают из него информацию. Почему-то он даже хотел, чтобы Крюков отверг его предложение. И тот его не принял. Вместо этого он распрямился и поднял свой револьвер, поигрывая им.

– Нет, – проговорил он. – Мы не договоримся и мне не нужны ваши деньги. Как вы можете видеть из обстановки этой комнаты, у меня есть работа. Я – специалист по компьютерным мониторам, восстанавливаю трубки, перематываю строчники. А кроме того я еще и программист, занимаюсь компьютерными играми, занимаю самую нижнюю ступеньку в этом бизнесе. Я ворую игрушки в Интернете, русифицирую их, чуточку перерабатываю и отдаю компьютерным пиратам. И все же, поставляя товар тем, кому больше повезло, я зарабатываю достаточно, чтобы питаться и заниматься своим ребяческим хобби. Вы можете догадаться, что это, господин Барский.

Он нажал кнопку на стене и загорелся самый здоровенный монитор, висевший на стенном кронштейне. Строго говоря, это была лишь трубка с диагональю свыше метра – и оттуда в комнату глянуло трехмерное лицо Корсовского.

– Я сам пишу игру, которая будет называться «Путь к власти». Проходя по ней, играющему придется пройти все этажи, ведущие к могуществу – предательство друга, преступления, подкупы, ему придётся избавляться от бывших союзников, сближаться с врагами, чтобы предать и их, обречь собственный народ на вымирание и голод, лишь бы самому нажиться поболее…

Ощущение того, что компьютерный человечек действительно ходит перед ним в воздухе было настолько отчетливым, что Барский вытянул было руку, но Крюков предостерегающе крикнул:

– Но-но, осторожнее, видите вон тот проводок, идущий от трубки? На нем напряжение сорок тысяч вольт, больше, чем на вышке ЛЭП. Я решил, что для этой игры надо смонтировать и новую трубку. Эта игра обессмертит мое имя, как в свое время обессмертила своих создателей «Монополия»… Впрочем, – пробормотал он, – возможно имеет смысл сделать еще один вариант игры для двоих. И ввести туда положительный персонаж – человека, который мешал бы нашему отрицательному герою пробиваться к власти…

Он залез в карман и левой рукой вынул игрушку – Рыцаря в доспехах. Странно поблескивающий, он словно обладал собственной жизнью. Посмотрев на него, Крюков снова сунул его в свой заплесневелый карман.

– А теперь, мой загадочный и таинственный гость, я хочу, чтобы вы оставили меня одного. Я сказал все, что мог и хотел. И больше ко мне не приходите.

Он перестал играть револьвером и ствол его направлен был Барскому в сердце.

– Сведения, которыми я обладаю, принадлежат мне, и я их никому не продаю. Но, если вы действительно ненавидите Корсовского, больше не волнуйтесь о нем. Когда я покончу с ним, он будет мертв. Мертв или безумен.

Крюков повернулся и пошел к двери. Следуя за ним, Барский обернулся назад на перчатки, которые он оставил лежать на кресле. Хорошая пара перчаток, вполне невинно смотрящаяся на старой обивке. Для Барского они были ключом, предлогом, который откроет дверь подкреплению.

– Спокойной ночи, – проговорил он и, не сказав больше ни слова, шагнул в темноту.

Дело было за малым. Он позвонит, что можно высылать машину с группой захвата, и через полчаса машина будет здесь. И господина Крюкова отвезут в легендарные подвалы Лубянки, и он наложит в штаны, всего лишь пройдя по коридорам. И когда с ним поработают настоящие следователи, он выложит все, что знает, а еще и то, чего не знает, но что от него захотят услышать…

Ошибиться было невозможно – напротив стоял все тот же «ниссан-патрол», который приезжал за девочками. Только теперь в нем сидело четверо мужчин и попыхивали сигаретами. Один из них поманил Барского к себе и сказал:

– Ну, что, обработочка не вышла?

Остальные повыскакивали из машины и окружили его.

– Вы это о чем? – удивился Барский. – Я инспектор Моссвета, мне здешние соседи доложили, что света тут жгут немеряно, а на счетчике с пол-киловатта всего нагорает. Ну я и пошел на проверочку…

Сильный удар сзади по почкам заставил его скрючиться и прервать разглагольствования.

– Не убедительно, братило, – сказал ему Саман. – Ты, блин, ни хрена не в понятке, кому фуфло тискаешь. То, что ты – гэбист – у тебя на морде крупными буквами написано, да еще и печать проставлена «подлинному верить». Так что если ты не начнёшь сей же час колоться, мы из тебя рагу настругаем.

– Да ну, на хрен тебе нужна его откровенность, – пробурчал Трофим, вылезая из машины. – Гнида – он гнида и есть гэбэшная, мочить его надо, а злыдня – брать и казнить.

– Э, нет, погоди, – не согласился Саман.

Барский с тем большим интересом прислушивался к их спору, чем плотнее ствол пистолета с глушителем, который держал в руках Саман, упирался ему в печень. Географию своего тела Барский знал неплохо и мог сказать, что анатомически ствол пистолета лег совершенно точно в то место, которое у него побаливало после обильных возлияний.

– Их же шеф сказал, что нашего шефа никто из его лягашей не пасёт. А вот мы его сейчас доставим и докажем – нет, блин, пасёт! Я прав, Бычок? – обратился он к громиле двухметрового роста.

– Ну-у, мля в натуре! – отвечал тот.

– Вот.

– Ну и хрен с вами со всеми, – согласился Трофим. – Мне главное, чтоб мы эту гниду не упустили.

– Не упустим, – успокоил его Саман. – Слышь, братило, – обратился он к Барскому, – ты сейчас тихо подойдешь к двери, позовешь этого козла на выход и скажешь, мол, забыл, дескать с вами договорить одну тему. Мол, это предложение вас, блин, заинтересует. Мол, вы от него не сможете отказаться и то да се… Понял?

– Абсолютно.

– Тогда иди и постарайся, чтобы этот фрайер открыл тебе. Если же он не откроет, не обижайся, а эту сливу ты проглотишь не пережёвывая.

Барский подошел к двери и позвонил. Снова прошла, кажется, целая вечность, пока не послышались тяжелые шаркающие шаги. Дверь приоткрылась на цепочке и наружу выглянула остренькая крысиная мордочка Крюкова. В тот же самый миг Бычок одним толчком своей могучей ручищи едва не сорвал дверь с петель. Цепочка порвалась и вся компания ворвалась в дом.

Не прошло и пяти минут, как оба – Барский и Крюков оказались привязанными к стульям широкими полосами скотча.

– Итак, – сказал Трифон Крюкову, – ты нам сейчас расскажешь, что конкретно ты имеешь против нашего братилы – Игорька Корсовского. А потом ты передашь нам все материалы, которые против него имеешь. И если ты нам покажешься достаточно искренним, мы так и быть просто тебя пристрелим, как крысу поганую. Если же ты начнешь нам баки заливать, мы тебя выпотрошим и заставим жрать собственные кишки. Ты понял, козлиная рожа?

– Мужики, – вмешался Барский. – я вам советую поставить в известность самого Игоря Михайловича. Ему может не понравиться, что кто-то еще узнал его личный секрет.

– А тебе, сука, не спрашивали, это наше дело, кому чего пондравится.

Затем бандит перевел взгляд на Крюкова и констатировал:

– Ага, в молчаночку, значит, играем. Ну, давай поиграем. Бычок, зови Рахимку.

Вскоре на пороге комнаты появился странного вида мужчина. Его ржаво-коричневый плащ был распахнут, чтобы показать галстук-бабочку, и на продолговатом черепе чуть набекрень сидела шляпа с полосатой ленточкой. В левой руке он держал дипломат, а в правой – замысловато изогнутую трубку, распространявшую сильный экзотический аромат благородных сортов табака. Мужчина был явно азиатского типа и сильно благоухал одеколоном. У него было округлое лицо, не знавшее бритвы, таких на Востоке называют «кёса» – безбородый, вернейший признак кастрата, а ещё говорят и пройдохи. Он был чрезмерно упитан, хотя и передвигался живо, этакий колобок.

– Ваалейкум ассалям! Добрый вечер, дорогие мои господа и товарищи, – ответил он на сухой кивок Барского и расплылся в улыбке, озарившей все его лицо. В походке его ощущалась грация, движения невысокой приземистой фигуры были изящными, так что ему могла бы позавидовать и женщина.

– Я весь внимание, господа. Насколько я вижу, вот эти двое господ – наши гм-м… клиенты?

– Тут у нас Рахим… э-э-э… Быр… хыр… мыр… – Трофим украдкой глянув в бумажечку, силясь прочесть по ней.

– Бурхатутдинович, – поправил с улыбкой вошедший. – Можно просто Рахим-ака. По фамилии Шапсуев.

– Вот, так, значит, шеф сказал, что вы способны развязать самый туго завязанный язык.

– Ах, что вы, что вы! – артистично всплеснул руками человечек азиатского типа. – Я всего лишь скромный ученый, кабинетный червь, который положил свою бренную жизнь на алтарь науки. С какого начать? – спросил он как бы между прочим.

– Вот с этого, – Трофим указал на Крюкова.

Шапсуев осмотрел Крюкова с интересом, с каким, должно быть, разводчик экзотической живности осматривает покупаемого им кролика. Крюков уставился на него с нескрываемой ненавистью и что-то замычал из-под пластыря..

– Н-да. Еще тот экземпляр, – с легкой тенью упрека сказал Шапсуев. – Да ведь он стар. И… по-моему, болен. Он ведь не выдержит даже мало-мальски серьезного напряжения.

– Значит пытайте его в шутку, – огрызнулся Саман. – Я вам говорю, этот пердимонокль должен будет выложить нам все, что таит у себя на душе с самого дня рождения.

– Э-эх, молодой человек… – покачал головой Шапсуев. – Человеческий организм – есть тайна за семью печатями. Микрокосм. Для начала положите его на лежанку. Или хотя бы на стол. Руки зафиксируйте. Ноги на ширине плеч. Разденьте его. Разрежьте одежду. Боюсь она ему больше не понадобится.

С чувством жалости, отвращения и легкой гадливости Барский смотрел на то, как Крюков из палача превращается в жертву. Его раздели догола и уложили на обширный кабинетный стол, вблизи от громоздкого монитора. Тело его оказалось бледным, рыхлым, покрытым какими-то пятнами и родинками. Шапсуев с неодобрением поглядел на это тело – полигон для будущих испытаний.

– Ну и тип! Вероятно, психопат, а я бы сказал, они всегда самые трудные, иногда с настоящей страстью к мученичеству, бедные овечки… И к тому же старый и больной. Боже мой, это осложняет дело. – Он вставил в уши наушники стетоскопа и приложил мембрану к груди лежавшего перед ним человека. Услышанное заставило его поморщиться, как от зубной боли. – Вай, аллах! Да ведь у него больное сердце! Физическая боль может оказаться бесполезной и убьет его прежде, чем он скажет хоть слово.

Он огляделся.

– А не могли бы мы спуститься в подвал или переехать в какое-либо более изолированное помещение, чтобы он мог вволю покричать? Крик пациента – это важный морально-психологический фактор, он зачастую подстегивает самого пациента к даче показаний.

– Если дать ему орать здесь, то он перебудит всех соседей, – буркнул Трофим.

– А перевозить его в спорткомплекс через всю Москву – упустим время, – добавил Саман.

– Открой ему рот, только если захочет говорить, – сказал Трофим. – Пойдем покурим, – бросил он Саману. – А ты сиди здесь, поможешь если что, – велел он Бычку.

– И вот так каждый раз, – сокрушенно вздохнул Шапсуев, обращаясь к Барскому, – как только перед тобой замаячит перспектива провести серию опытов, которая наконец-то позволит закончить диссертацию, тут же оказывается, что все куда-то спешат, ни у кого нет времени, плюс еще срочно надо избавляться от пациентов, зачастую куда-то исчезают результаты опытов…

Говоря все это, он раскрыл свой черный объемистый кейс и стал доставать оттуда датчики, какие-то приборы, стоечки с пробирками, несколько различных коробок с ампулами, шприцы…

Готовя эту лабораторию на столе, он болтал без умолку.

– Вот пишут, что американец Бакстон в результате смелых опытов с растениями выяснил, что комнатные растения, испытывающие боль, в состоянии обмениваться электрическими импульсами, это открытие на уровне эпохального, надо же «найден язык растений!» Но кто бы лишь задумался, а на что же способен испытывающий боль организм человека, этот микрокосм, перед которым преклонялись Солон и Аристотель… – Он быстрыми натренированными движениями прилеплял датчики на тело несчастного Крюкова, который содрогался от каждого его прикосновения. – О, тут мы можем подняться до шекспировских высот. Вот он человек разумный, «хомо сапиенс», благоденствующий при своей нормальной температуре и давлении, которые для него заботливо сотворила Мать-Природа. Он дышит аккуратно смешанным коктейлем из нужных ему газов, потребляет правильно сбалансированный корм, попутно в меру удобряя Землю и без меры ее отравляя… Он наслаждается в момент приема пищи, в момент отправления естественных потребностей, в момент продолжения рода, просто видя начало очередного дня. О, человек создан для наслаждений, как птица для полета. И вдруг… ах, крошечный укол!

Крюков неожиданно засучил ногами и напрягся.

– Нет, нет, друг мой, – почти ласково засмеялся Шапсуев, пристально глядя на стрелки своих приборов. – Вы жестоко ошибаетесь, если подумали, что этот укол – всё, чему вы подвергнетесь. Я всего лишь проверяю адекватность ваших реакций. Вгонять иголки под ногти, как практиковали гитлеровские палачи, или как было принято в древнем Китае, расплющивать фаланги больших пальцев специальными тисочками – это… как средневековая астрология по сравнению с нынешней радиоастрономией. Зачем работать грязно, когда уже известен ряд медицинских препаратов, способных вызвать у человека целую гамму самых захватывающих переживаний. Вот, например, этот… – Он вколол в вену Крюкова полный шприц какой-то янтарной жидкости и, пристально поглядев на показания приборов, с удовлетворением закивал головой. Затем он встал и заходил по комнате.

– Вы не представляете себе, – говорил он, поглядывая на Барского даже с некоторой симпатией, с какой читающий лекцию профессор мог бы глядеть на сидящего за первой партой отличника, – к каким ухищрениям приходится прибегать в наши дни ученому, чтобы вести исследования такой серьезной темы. Слава Богу, мне порой удается публиковать результаты моих опытов через Интернет и потому мировая наука еще замечает меня. Ведь зачастую отношение к боли у людей разнится в зависимости от возраста, веса тела, половой принадлежности. Лучше всего реагируют молодые люди, уже вкусившие наслаждения жизнью, младенцы же ее порой до конца не осознают, для них само начало жизни в этом мире, как акт покидания материнского организма, уже есть боль. Что же касается…

Крюков замычал, руки его напряглись, задрожали, пытаясь преодолеть сопротивления коричневой пленки и снова безвольно обмякли.

– Ну наконец-то наш пациент хоть что-то почувствовал, – с легким упреком сказал ему Шапсуев. – Какой-то вы бесчувственный, милостивый государь… Сдается мне, что боль ваша уже прошла, уступив место пульсирующему гудению вот тут, в висках, да?

Крюков слабо закивал.

– Но ведь мы добивались совсем не этого. Мы с вами хотели, чтобы боль стала ноющей, постоянной, чтобы избавление от нее стало для вас благом. Чтобы ради этого избавления вы предали бы все и вся. Кстати, я в состоянии и освободить вас от боли. Вот, пожалуйста, еще один маленький укольчик – и вам сразу же станет хорошо…

Он вколол Крюкову еще один укол и заговорщицки подмигнул Барскому.

– Они – как дети! – шепотом сказал он Барскому. – Вы не поверите, но я обожаю всех своих пациентов. Хотя мне так редко удается пообщаться с ними подольше. Однако, пока они проходят курс болетерапии, мы с ними как-то духовно сближаемся. Я даже как будто сопереживаю с ними их ощущения, порой они рассказывают о них так захватывающе, что это звучит как настоящая поэма… Вы что-то хотите сказать?

Барский оживленно закивал.

– А кричать вы не будете?

Барский отрицательно помотал головой.

Шапсуев покосился на задремавшего Бычка и отодрал пластырь со рта Барского.

– Доктор, вы – настоящий гений, – были первые слова Барского.

– Благодарю вас, друг мой, – тот раскланялся без тени улыбки, – я, откровенно говоря, не рассчитывал на признание современников.

– Как вы пришли ко всему этому?

Получив возможность говорить, Барский осознал, что прежде всего получил хоть какое-то оружие, пусть столь несовершенное, как собственные челюсти и зубы. Однако привязали его небрежно, так что оставалась надежда, согнувшись в три погибели ухватить зубами плёнку и перегрызть ее. Но на это можно было рассчитывать лишь в том случае, если на него достаточно длительное время никто не будет обращать никакого внимания. Однако, обзаведясь собеседником, заплечных дел доктор пустился в откровения.

Слушая его, Барский чуть вздрогнул, ему показалось, что он смог распознать акцент.

– Вы не монгол? – тихо проговорил он.

– Да вы что? – незнакомец слегка поднял брови. – Боже упаси, старина. Я по происхождению татарин, из крымчаков. В юности мне немного довелось повоевать. Несколько недель служил у немцев, в зондеркоманде, потом был переведен в гестапо. Удачно отступил в американскую зону, но был ими подло интернирован и передан в руки соотечественников. Однако меня, как ни странно, не шлепнули сразу и не отправили на Колыму, а в итоге взяли на работу. Почему? Не знаю… – он хитро усмехнулся и подмигнул. – Стали меня бить в НКВД, а я начал, дурак, над ними смеяться – говорю, далековато вам, ребятки, до наших традиционных народных способов, в гестапо и то лучше работать умели. Услышал меня ненароком один капитан с железной ногой, может, знаете? Побеседовал со мной по душам… С тех пор я и служу верой и правдой матушке-России, выполняя спецзадания. И, между прочим, зовут меня Рахим Иляуллах-иль-Мансур Бурхатутдин Шапсуев. Мой бедный отец имел огромное пристрастие к исламу. Так что можете звать меня просто по фамилии.

Он снова начал наполнять шприц, взгляд его сиял странной гордостью. Он казался хирургом, спасающим жизнь ребенка. Он вколол Крюкову еще один укол, от которого многострадальный компьютерщик вдруг принялся биться головой об стол, потом склонил ее набок, изо рта его потекла тягучая струйка слюны. Лицо Шапсуева вдруг выразило внезапную печаль и Барский увидел, что он искренне наслаждается своей работой.

– Ах, до чего же мне не хотелось бы торопиться… Сказать по правде, гораздо интереснее действуют растительные препараты, вытяжки из змеиных ядов, некоторые экзотические цветочные соки… Но, нет, видно придется положиться на синтетические препараты, а я этого не люблю, оч-чень не люблю. Это всегда нечто вроде рулетки.

– Рулетки? Но я думал…

– О, да, вы думали, что все способы проверены и опробованы, и на сто процентов надежны, так ведь? И вы совершенно правы, старина, но лишь когда пациент хорошенько обследован предварительно, когда он тщательно изучен физически и ментально. Химия просто снижает силу сопротивления, и тогда мы убеждаем подопечного в том, что он сам хочет заговорить. Передо мной же стоит задача обработать совершенного незнакомца и к тому же экспромтом. – Шапсуев покачал головой, словно сожалея о невежестве непосвященных.

Ожидание было кратким, но показалось Барскому часами. Атмосфера дома охватывала его тело холодом смерти. Через несколько минут, если тот, кто называется Шапсуевым, действительно знаток своего дела, Барский узнает секрет Крюкова, но в этом не будет ни триумфа, ни удовольствия. Мысли о крысиной пасти Крюкова, целующего Лену, о его грязном издевательстве над девушкой и о Шапсуеве с его холеными пухлыми ручками палача, убивали всякое удовольствие от работы. Ему даже было чуточку жаль Корсовского. Что бы т


убрать рекламу




убрать рекламу



акого подлого, гнусного или чудовищно грязного он ни сделал, он стал жертвой чудовища. Дело даже не в Крюкове – те люди, которые окружают его, служащие ему верой и правдой, они – самые настоящие чудовища. Знакомство с ними, дружба с ними неизбежно ведут к духовной и физической гибели. Все, что соприкасалось с ними обречено на тлен и разрушение. Возможно, в итоге Барский даже выиграет, но в этом выигрыше он не будет чувствовать удовлетворения. Гораздо больше радости принесло бы ему, если бы он мастерски шантажом, интригой, психологическим давлением, угрозами или лестью вынудил Крюкова к откровенности, чем так, как он сейчас видит этого гада в руках палача. Однако в данный момент единственным желанием Барского было выбраться из этого заплесневелого, полуразрушенного дома и уйти к нормальным людям, какова бы ни была их работа, сексуальная или политическая ориентация. А над ним тикали маленькие часы, и по полу бежала мышь. Время от времени до него доносился негромкий бормочущий голос Шапсуева – твердый, но совершенно безликий, казалось, потерявший всякую индивидуальность.

– Сейчас у вас мучительно болит нога. Она болит настолько сильно, что вы мечтаете ее отрезать, отстрелить, вы самолично бы ее ампутировали, она дергает и кусает, и каждый ее импульс болезненно отражается в вашем мозгу. Теперь боль поднимается выше… А ведь я в состоянии избавить вас от нее. Один лишь укол – и вам станет хорошо, комфортно, вы станете наслаждаться легкостью и покоем… Вы согласны на это?..


* * *

Километрах в десяти от дома Крюкова находился офис с плотно закрытыми окнами. После сумерек они были постоянно закрыты, так как человек, занимавший этот офис, не доверял предательскому ночному воздуху. Толстые занавеси отрезали их от малейшего намека на сквозняк, а с другой стороны комнаты за решеткой горел камин. Напрасны были заверения обслуги в том, что в доме и так прекрасно топят батареи. Хозяин офиса не мыслил себе жизни без камина. У рабочего стола к тому же на полную мощность полыхал электронагреватель. Комната чем-то напоминала дантовский ад, но для генерала Виктора Сергеевича Солдатова, главы службы безопасности вице-премьера она казалась чем-то приближающимся к небесам. Улыбаясь, как откормленный кот, он отложил папиросу, которой затравил и без того удушливую атмосферу комнаты, и чуть заметно кивнул.

– Да, Андрей Иваныч. Вы сделали все отлично. И позвольте мне первому поздравить вас.

– Спасибо, товарищ генерал. Да, в целом все идет нормально. Мы полностью взяли под свой контроль каналы Мартьянова по работе с оргпреступностью. Когда настанет «час Ч» и Мартьянов будет отстранен от дел, передача власти станет чисто формальным актом. Никто не сможет ни прийти, ни уйти оттуда без нашего ведома. Как говорится, кто руководит Конторой, тот руководит страной.

– Да, вы неоднократно говорили мне об этом, Андрюш, и всякий раз не без гордости. Как я уже говорил, я вами доволен. Теперь нам надо только подождать и, полагаю, что скоро мышка попадется к нам в лапы.

– Но, генерал, так уж получилось, что нам незачем ждать. Мышь уже здесь. Корсовский хоть завтра может подсунуть президенту указ о вашем назначении. Во время личной встречи вы передаете президенту компромат на министра обороны. Мы ставим на его место нашего человека. Затем автоматически осуществится тихая смена кабинета министров…

– Нет, Андрей, – прервал его Солдатов, стукнув ладонью по столу. – Это будет, наверное, самый близкий и верный путь к разжалованию и Бутырке. Вспомни участь ГКЧПистов. А наш с тобой работодатель – еще менее популярная фигура, чем Янаев. И мы с тобой, братец, должны отдавать себе отчет, что амбиции у него, конечно, – ого-го! Иначе бы он собственный КГБ не создал. И мы, как его верные слуги, должны всячески его беречь и охранять от шальной пули, от сглазу и порчи, отставок и интриг, сифилиса и СПИДа, шпионажа и шантажа. Но надеяться на то, что он обретет верховную власть, станет диктатором или президентом – бред! Наш народ раньше проголосует за Шамиля Басаева, чем согласится терпеть правителем Игоря Корсовского. Он, конечно, будет править, но только на вторых ролях. Итак, чем мы закрываем дело хакера?

– Вот мой доклад об этом деле.

Трубенков положил на стол отпечатанный листок.

– Наш агент номер 112 полагает, что в окружении нашего шефа есть доносчик, который исправно стучит Мартьянову обо всех делах Корсовского. В том числе и о деле с электронными письмами. Имени мы его пока не знаем, но вот-вот выясним. Мартьянов через генерала Кравцова поручил это дело некоему Валерию Барскому, ныне выведенному за штат в роли руководителя некоего охранного предприятия. Он сумел установить личность шантажиста, но мы вовремя перехватили его переговоры и послали туда трех «торпед» Корсовского.

– Может быть, стоило лучше направить наших агентов? – полувопросительно проронил генерал

– А вы не забыли, как они давеча настаивали на выяснении личности этого подонка? Кроме того, мне бы не хотелось подставлять наших людей: у нас их не так много, они верят в то, что мы защищаем благо России. А на грязные делишки лучше подойдут заботинские выродки. Кстати, если они в чем-то набедокурят, то мы с вами выведены из-под удара. Полагаю, что уже завтра у нас будет более подробная информация. А дело с шантажом можно будет закрывать.

– Ты так думаешь? – генерал Солдатов скептически поднял бровь. – Благодарю, Андрей. Но даже если шантажист уже дает показания этим бандитам, то у нас остается еще этот грушник. Итак, его зовут Барский, Валерий Арнольдович… Да, это начинает становиться интересным.

Но на его упитанном лице, когда он читал доклад, не отражалось ровным счетом ничего.

– Что у нас есть по нему? Индонезия? Африка? Бывший советник посольства в Лондоне? – проговорил он, отталкивая от себя бумагу. – Этот Барский, по-видимому, важная птица, раз они поручили ему это дело.

– Хочу заметить, что он постоянно работал в иностранном отделе…

– Это тем более говорит о том, какое значение они придают всему этому делу.

Трубенков еще раз глянул в свои бумаги.

– Да, он работал в нашем посольстве в Англии в семьдесят седьмом, в аппарате военного атташе, выслан из страны в восемьдесят первом в результате их очередного демарша в отношении какого-то из наших дипломатов, главный… да, главный консультант пятого отдела после провала путча.

– Нет, Андрей, – заключил генерал, – Барский – это не один из рядовых агентов, он такой же профессионал, как и мы с вами. Значит, он будет копать против Корсовского до тех пор, пока не обнаружит что-то действительно очень важное, и мне очень хотелось бы знать, что на этот раз задумал наш заклятый друг генерал Кравцов.

Он откинулся в своем кресле и сильно затянулся своей папиросой. Затем он нацелился ею на Трубенкова, как будто это было тайное оружие.

– Ну, мистер Эндрю, давайте-ка сюда остаток этой вашей истории. Ведь эта информация таилась в наших архивах многие годы. Так поднимите все, что с этим связано, и доложите мне все, что узнаете о Барском.

– Слушаюсь, генерал. Раз надо, то надо. Я готов, хотя полагал временно оставить информацию при себе, пока не соберу больше подробностей. Агент 112, войдите.

Дверь в комнату отворилась и в кабинет вошла Лена Штурмина.

Генерал Солдатов не скрывал радостного изумления. Вид у него был, как у ребенка, получившего в подарок на день рождения новую игрушку.

– Браво, Андрей! Какое прелестное дитя! Да еще с таким прекрасным послужным списком. Как вы в столь юном возрасте, дитя мое, ухитрились оказаться на передовой незримого фронта?

– Но разве во время Великой Отечественной такие же молодые комсомольцы, как я не бросались под фашистские танки? Не взрывали мостов и казарм?

– Так вы пошли в органы госбезопасности не только ради карьеры? – удивился генерал Cолдатов.

– На войну ходят не ради наград, товарищ генерал, – поджав губы сказала девушка.

– Да, вы правы, – согласился генерал, – в нашей стране сейчас идет незримая и бескровная гражданская война. Чаши весов склоняются то в одну сторону, то в другую… На чьей вы стороне, милая девушка?

– Я сражаюсь за великую Россию, товарищ генерал, – словно выдохнула девушка. – Я наследница комсомола и верю в торжество идей коммунизма. Пусть сейчас нам пришлось временно отступить, но победа будет за нами!

– Ты видишь, Андрей!? Ты слышишь эти слова! Дитя моё! Милое моё дитя! – расчувствовался генерал и поднес платок к глазам. – Пока на свете есть такие, как ты – наше дело не погибло.

Подойдя, Андрей Трубенков с чувством пожал Лене руку, а генерал, приподнявшись, поцеловал ее в лоб.

«Как это она просекла момент? – удивился про себя полковник Трубенков. – Надо же, на раз съела генерала. И не подавилась! Ай да девка. Такой палец в рот не клади. И вообще ничего ей в рот класть не надо – откусит с мясом».

Альянс Корсовского с коммунистами, которые в обмен на небольшую сумму пообещались не возбуждать против него уголовного дела, не науськивать на него Думу и прекратить травлю в газетах – хранился в столь строжайшей тайне, что только кое-где в малозначительных западных газетах прошел слушок о внезапном потеплении их отношений. Однако, когда с легкой руки Корсовского чуть ли не половина американского кредита была брошена на финансирование выборов (как оказалось, мэра-коммуниста), ему стали прочить место в будущем прокоммунистическом правительстве, а карикатура Жмеринова с изображением умного, очень похожего на вице-премьера, теляти, который в весьма откровенной позе занимается оральным сексом с двумя коровами обошел все издания страны и даже угодил в «Таймс».

Однако этот альянс имел еще большее значение для всей прислуги Корсовского, которая до этого мучилась отсутствием внятной политической ориентации шефа. Теперь все моментально стали патриотами красно-коричневого толка и горой стояли за реставрацию социализма и восстановление Союза. При этом всех мало волновало, что и сам Корсовский и все его сподвижники были крупнейшими капиталистами. «Олигархия и коммунизм – близнецы-братья! – объявил на днях на пленуме один из коммунистических депутатов. – Мы имеем в виду, разумеется нашу, истинно русскую народную олигархию, не противопоставляющую себя народу, но являющуюся плотью от плоти народной…» В пример он приводил, разумеется, Алексашку Меньшикова, который хоть и воровал, но ради России старался, братьев Рябушинских и Третьяковых, Савву Морозова, щедро жертвовавшего на революцию. Олигархами социализма были признаны и все члены ленинского, сталинского и брежневского Политбюро, которые, хоть и пользовались медицинскими, курортными и всеми социальными льготами, но прилежно трудились на благо народа. «Мы не против того, чтобы и в будущем обновленном социалистическом обществе существовала олигархия – но лишь в том случае, если она будет признавать лидирующую роль компартии в обществе», – закончил оратор под аплодисменты одной и недоуменные возгласы другой половины зала.

– Как вам удалось выйти на этого Крюкова?

– О, это было несложно, – улыбнулась Лена. – Сунула за воротник этому супермену булавку с микрофоном. Оставалось только дождаться пока ему позвонят и сообщат адрес этого старого мерзавца.

– Между прочим, милая девушка, – проговорил генерал. – Я весьма сожалею о том, что случилось вчера вечером. Боюсь, что иногда в нашей работе случаются неприятные казусы и мы должны с ними мириться. Назовем это издержками профессии.

Лена чуть вздрогнула при этих словах Солдатова. Они почти совпадали с теми, что и Барский сказал ей тогда в машине. Когда она подумала об этом, ей показалось, что перед ней разверзся целый новый мир, в котором не было места привычной морали и привычным для прежнего мира чувствам. В нем господствовали коварство, жестокость и ненависть, чуть сдобренные банальными фразами о долге перед родиной и издержками профессионализма. Она немного слышала о генерале Кравцове и представляла его очень похожим на генерала Солдатова.

– Все в порядке, товарищ генерал, – ответила она. – Я вполне с этим справилась. К тому же благодаря этому мне удалось пробраться к Барскому домой.

– Ну что же, вы все провели прекрасно, – заулыбался генерал. – Отпуска мы вам к сожалению пока предоставить не сможем, но ордер на новую квартиру вы получите буквально в течение недели.

– Благодарю вас, – сказала Лена. – Но разве мое задание уже закончено?

– В общих чертах да, – заверил ее Трубенков. – Наша спецгруппа только что захватила этого вашего Барского вместе с Крюковым.

– Его убили? – быстро спросила девушка.

– Пока нет, но… Боюсь, что к утру ни того, ни другого уже не будут волновать земные проблемы. Когда за дело берется профессионал класса Шапсуева…

– Насчет вашего Шапсуева я не знаю, а вот насчет Барского…

– Что? – насторожился Солдатов. – Что еще вы можете сказать о нем?

– Я ведь окончила один с ним институт, правда на четверть века позже. Как бы то ни было, он все же эксперт.

– Ну и что?

– А то, что экспертов убивать надо сразу, а то потом их так вот просто голыми руками не возьмешь.

И девушка улыбнулась странной загадочной улыбкой, так что полковник с генералом встревоженно переглянулись


* * *

Заклинания Шапсуева продолжались еще несколько долгих минут, затем входная дверь раскрылась и голос смолк.

– Ну как, сработало? Он будет говорить? – живо спросил Трофим.

– Да, думаю, что будет, но не уверен, – отозвался Шапсуев. – Я хочу, чтобы он передохнул несколько минут, прежде чем я начну задавать ему вопросы.

Шапсуев зажег свою трубку и глубоко затянулся, как человек, только что выполнивший тяжелую работу.

– Да, я вовсе не уверен, насколько адекватно он будет реагировать. Я оказался прав, этот Крюков – психопат и трудно предсказать, что от него можно ожидать. Я уже дал ему двойную нормальную дозу, почти достаточную, чтобы его убить. И это напоминает мне еще об одном моменте… – он чуть приподнял брови и вопросительно взглянул на Трофима. – Если вы получите от него то, что хотите, должны ли мы будем ликвидировать его?

– Да, – односложно бросил Трофим. Лицо его ничего не выражало. – Разве вам не сообщили об условиях работы? Как мне сказали, вам за это заплатили.

– Очень хорошо, старина, я просто спрашиваю, а не жалуюсь. Просто это могу сделать я за некоторую дополнительную плату, а можете и вы.

– Ну тебя на хер, еще и за это платить.

– Учтите, что мне для этого достаточно сделать один маленький укольчик, – усмехнулся Шапсуев, – а вам придется тратить на это пулю, или рубить его топором, или душить веревкой… Так что всем сразу станет ясно, что это убийство…

– Что скажешь, Саман, – спросил Трофим подошедшего коллегу. – Сами замочим тварюгу или…

– На фиг мне еще один мокряк на себя вешать, – озлобленно бросил бандит. – Хватит и того, что есть. Пускай сам его кончает

– О, не беспокойтесь, много я за это не возьму. Итак, что вы хотите, чтобы я узнал у него? – спросил Шапсуев. Он увидел, как нахмурился Трофим, и покачал головой. – Извините, но я лично должен говорить с ним. Это очень важно, если вы хотите вообще услышать от него что-либо. В конце концов, у меня своя четко отработанная методика. Вы ведь ему не делали больно и не освобождали от боли. Угроз для него не существует, существует только боль. Я уже добился от него покорности. Он уже настроен на мой голос и среагирует только на меня.

– Ну, лады, блин…

Хотя Трофиму вовсе не хотелось доверяться этому человеку, ответ его был ему понятен и он мог его оценить по достоинству. Следующую речь держал Саман:

– Короче, в общем, этот фрайер знает кое-что, что играет на нервах у одного очень авторитетного и с понятиями мэна – нашего шефа. Кто наш шеф вы знаете. Ентот фрайер посылал ему через ентот компьютер писульки с угрозами. То ли замочить обещал, то ли раззвонить по людям, что наш шеф чего-то там такого схимичил. Тот, конечно, рвёт на себе кофтяру, что ничего такого за ним, дескать, нет. Однако каковы бы не были угрозы, наш шеф в дельхоре, и наша задача – узнать, что этот пундель знал о нем такого страшного. Единственное, что нам известно об ентих его пужалках, это какая-то лахудра, которую он называет Цыганкой.

– Цыганка! Как романтично! – радостно воскликнул Шапсуев. – Хорошо, я понял, что он должен вам рассказать о чем-то, связанном с некоей таинственной и загадочной цыганкой. Стойте у двери и не производите никакого шума.

Шапсуев глянул на свои часы и вернулся к Крюкову.

Тот тихо лежал на столе, но лицо его стало совсем иным. С него, казалось, исчезла вся ненависть, а только она и давала ему жизнь и характер. Теперь оно было мертвым и пустым, скорее неприятной маской марионетки. Этакий Петрушка, лежащий в своей коробке к ожидании, когда кто-нибудь дернет за веревочку. Пластырь был снят со рта, но скотч все еще удерживал запястья.

– Всё верно, старикашечка, вот мы и снова встретились.

Шапсуев встал у стола, но не смотрел на Крюкова. Казалось, ему этого не хотелось. В нескольких метрах от них, на экранах мониторов словно звездочки в небе, поблескивали движущиеся звездочки заставки «Виндоус».

– Теперь ты знаешь, кто я, а дядя? Ты знаешь, что я твой друг и пришел только затем, чтобы помочь тебе.

– Помочь мне! – прошептал пытаемый. – Да, верно. Вы сказали, что поможете мне.

Как и лицо, голос Крюкова был мертв и невыразителен: словно звук качали через труп.

– Да, я ваш друг, старина, и вы должны быть со мной откровенным, чтобы я мог вам помочь, – голос Шапсуева стал несколько жестче. – Итак, что вы знаете о человеке по имени Игорь Корсовский?

– Корсовский… Игоряшка… Да, я знаю о нем. Он один из тех… тех… я хотел уничтожить его.

– Неужели? Вы и вправду хотели сделать это? Люди слишком плохо к вам относятся, дружочек, и теперь вы можете наконец отплатить им. Вы что-то знаете о нашем вице-премьере и можете раздавить его, как червяка. А теперь расскажите мне об этом, дружище. Я ваш друг, так не скрывайте же от меня, что вы такого интересненького знаете о Корсовском.

– Я могу его уничтожить, растереть в порошок, сжить со свету, когда мне этого захочется.

Говоря это, Крюков чуть скривил рот, и было нечто ужасное в улыбке этого мертвого лица.

– Да, я знаю это, друг мой, но скажи мне, как. Как ты можешь это сделать?

– Потому что у меня хорошая память. Я увидел картинку и наконец вспомнил ее. Это должно было случиться лет двадцать назад, но тогда я не понял правды. Тогда все казалось очевидным, поскольку прежде она делала это уже дважды. Она стояла у окна этого магазина и шел снег, сильный снег, отчего было трудно разглядеть подробности. Она была высокой… и худой… с волосами, как…

– Продолжайте, друг мой, продолжайте. Расскажите мне, как выглядели ее волосы?

– Они были такими, такими… как я увидел их на картинке. Нет, это было так давно и я не могу описать их, я просто не могу вспомнить.

– Но вы должны вспомнить, старина. Должны, потому что я ваш друг и хочу помочь вам. Но как я могу это сделать, если вы не скажете мне правды?

Шапсуев все еще не смотрел на Крюкова, но в голосе появилась настойчивость.

– Продолжайте же. Когда-то давно вы видели дамочку, стоявшую в окне магазина. Шел сильный снег и поэтому вы не могли разглядеть ее ясно. Позднее вы распознали ее на картинке, и эта женщина так или иначе была связана с Корсовским. Так кто же это такая? Эта та, кого вы называете Цыганкой? Скажите же мне теперь, Вася, брат мой по крови, кто же такая Цыганка?

– Цы-ы… а-а-а…

Слово прорывалось словно через кляп, и в тот же момент безо всякого предупреждения лицо его вновь ожило и произошло нечто непредвиденное. Барский ви-дел все до малейших деталей, но у него не было времени действовать, он мог только вскрикнуть:

– Шапсуев! Берегись!

Но было уже поздно. Шапсуев стоял, отвернувшись от Крюкова, вновь наполняя шприц, и так никогда и не увидел внезапного света в этих безумных глазах, как и начавшего двигаться к нему тела. Рука Крюкова выскользнула из-под липкой ленты скотча и потянулась вбок, к кабелю, свисавшему с монитора, ухватила его и поднесла его к халату врача-палача.

Ослепительная вспышка и грохот смешались с истошным воплем. В центре комнаты как будто разразилась молния. Все тело Шапсуева оказалось охваченным голубоватым огнем. Одновременно эта сиреневая аура охватывала тело лежавшего на столе человека, застывшего с поднятой рукой. Затем взорвался еще один монитор, осыпав стоящих бандитов стеклянным дождем.

Когда это произошло, Барский, поняв, что ему довелось присутствовать при мановении десницы Божьей, рухнул на пол и впился зубами в полосу скотча, охватывавшего его руки и плечи вместе со спинкой стула. Он в единый миг перегрыз пленку и осколком стекла принялся распиливать скотч на ногах. В это время загудело пламя.

Барский взглянул под стол. Язычки пламени разбежались по давно некрашенному полу. Сухие половицы хорошо занялись. Пластик стекал с мониторов. Время от времени то один из них, то другой взрывались, выплескивая целый шквал осколков стекла. Вблизи от дверей метались какие-то тени – трое бандитов пытались както пригасить огонь, но им это не удавалось. Лавка, половина комнаты и те, кого называли Шапсуевым и Крюковым, были одним сплошным пламенем.

Неожиданно занялась ткань, висевшая на стене – и Барский обнаружил, что это была чрезвычайно пыльная марля, закрывавшая проход в другую комнату. Там было темно.

Барский метнулся туда. Комната оказалась спальней и в ней тоже стояло несколько компьютеров и было еще больше книг, но она пока не горела.

Валерий почти ничего не знал о свойствах горящих мониторов и, когда возникло пламя, он и понятия не имел, во что это может вылиться. Огромное, шипящее и ревущее, оно разбрызгивало ливень искр, рассыпающихся по всей комнате, а белые огненные языки пробивались сквозь плотный удушливый и ядовитый дым горящего пластика. Если Крюков не соврал в отношении сорока тысяч вольт, то Шапсуев должен был погибнуть в считанные секунды. Но и сам доморощенный Хуан Маркадо «мститель из Техаса» тоже был мертв, а именно это напрочь ломало все планы Барского.

А ведь дело было так близко к завершению…

Пока Барский озирался в комнате, к нему выплеснулась волна пламени, и ему пришлось отступить вглубь комнаты. Он не знал, как долго будут взрываться мониторы, но стены, потолок и пол комнаты были дощатыми. Не было видно в комнате и окон, пламя в которых могло бы привлечь любопытство соседей. Можно было рассчитывать прожить в этом адском пристанище самое большее десять минут, затем либо огонь, либо дым доконают его.

Он быстро подошел к груде лежащей на кровати одежды и быстро обшарил все карманы. Занялся дверной косяк, и к запаху озона и пластмассы примешался запах горелой древесины.

Комната, в которой он разговаривал с Крюковом, казалась теперь филиалом преисподней. Возможно, глаза Барского пострадали от дыма, но пачки книг выглядели странно нереальными: наваленными кирпичами и камнями, готовыми для строительства. Он с минуту постоял в дверях, слушая шорох и суету перепуганных мышей и разглядывая смотрящие на него со всех сторон изображения Корсовского. Затем он прошел к письменному столу в торце спальни. Доски под ним были мягкими и гнилыми, словно в любой момент могли подломиться.

Стол был заперт, но, чтобы открыть его, потребовались какие-то секунды. Достаточно было подвести под крышку нож и вскрыть его. Но там не было ничего из того, что его интересовало. Как бы то ни было, содержимое стола много рассказало ему о жизни старой крысы. Счета, чеки, обрывки расчетов и записей… Разбирая бумаги в столе, Барский услышал, как в соседней комнате обваливается штукатурка.

А у него все еще не было ничего, что могло бы ему помочь, ни слова о том, чем Крюков мог возыметь власть над Корсовским, чем он мог заставить столь могучего государственного деятеля трепетать перед короткой запиской и рисунком, который мог сделать даже ребенок. Человек, который, как сказал Берзиньш, нуждался в надежности и безопасности.

«Словно каждый комитет, где он заседает, каждый составленный им доклад придает ему уверенности…»

А вот здесь, по крайней мере, может быть нечто. Под письмами и записками типа «купил за семь, продал за десять» он нашел маленькую книжечку в кожаном переплете. Имя автора было замазано, но на корешке и обложке ясно стояло заглавие: «Краткая история Дьявола».

Барский раскрыл ее и вдруг напрягся, так как понял, что наконец напал на след. Текста в книге не было, так как Крюков осторожно вырезал и так же тщательно вшил свежие листы. Как и стены комнаты, страницы были заклеены вырезками из газет и журналов, но на этот раз то были не картинки, а тексты, полные записей о человеке, которого он собирался уничтожить.

Барский быстро пролистал эту книгу и с каждой страницей слышал, как шум пожара усиливался. Вырезки были подклеены без соблюдения хронологии и, повидимому, по группам. Одни были старыми и пожелтевшими, другие – явно новыми. Большинство ранних были фотокопиями с газет в библиотеках. Проглядев их, он увидел всю карьеру Корсовского:

– Назначение нового профессора… Заявление министра экономики…

Но примерно в середине книги появилось нечто, не имеющее ничего общего с Корсовским, как общественной фигурой. Три пожелтевших и сморщенных столбца с одним заголовком и датой. Барский вдруг припомнил слова самого Крюков:

«Цыганка родилась под Новый Год двадцать лет назад и в тот же день умерла».

Дата над столбцами была 29 декабря 1978 и заголовок гласил:

«Убийство на Новый год – детоубийца снова нанес удар. Милиция предупреждает, будьте бдительны».

Да, он был прав, когда так внимательно рассматривал фото Корсовского в кабинете Кравцова. Лицо этого человека предполагало какую-то личную трагедию, и вот эта трагедия смотрит на него с расстояния в двадцать лет. История была для него вполне ясной. В предпоследнюю ночь перед Новым годом во время сильного снегопада женщина везла коляску по оживленной улице и на секунду остановила ее, вспомнив про какую-то не купленную открытку или подарок и зашла в магазин, а коляска осталась одна на тротуаре и в ней находился младенец одного месяца от роду, сын местного высокопоставленного чиновника по имени Игорь Корсовский.

В это время кто-то мимоходом шел по улице и заглянул в коляску. Он, вероятно улыбнулся, запустил руку внутрь и приласкал дитя. Затем случайно глянув в витрину магазина, он вынул ребенка из коляски и пошел своим путем. Полагали, что на совести этого изверга уже имелись два убитых ребенка: девочка и мальчик.

Но и что же из этого? У Корсовского произошла вполне типичная личная трагедия. Его ребенок был убит маньяком. Печально, но каким образом это давало Крюкову власть над ним? Корсовский был объектом жалости, но не стыда. Еще одно падение штукатурки и прорыв дыма через коридор, Барский перевернул страницу и увидел единственную картинку в этой книжке. На ней карандашом была изображена женщина в длинном платье и такой же длинном платке на голове, у нее на руках был сверток, и несла она его так же как носят детей. Она собиралась сесть в автомобиль. Особенно тщательно был выписан номер автомобиля «19–78 мур».

«Иван Гостилин – виновен, но невменяем, – гласила очередная вырезка из газеты. – Суд сохранил жизнь убийце троих детей».

Держа книгу в смутном свете огня, Барский быстренько прочел копию судебного решения и в уме обобщил свои исследования. Все полностью изложено и, кажется, нет сомнений в виновности маньяка. Суд, было написано в решении, оставил маньяка в живых, поскольку тот был признан невменяемым и за действия свои не отвечающим.

Нет, здесь не было никакой тайны, но тем не менее теперь Барский читал более внимательно. Он должен был во всем быть уверенным. Несмотря на распространяющийся по коридору жар, он продолжал читать. Он читал свидетельство очевидца, который утверждал, что видел цыганку, увозившую коляску. Он прочел медицинское свидетельство и заявление в милицию, которую представлял некий следователь Вадим Буробин. Он начал читать свидетельство очевидца, который указывал против преступницы, и вдруг напрягся, увидев подшитый стандартный милицейский протокол допроса свидетеля. Вот оно, это связующее их звено. Вот, что говорило о том, что в этой истории есть нечто большее, чем мертвый ребенок и трагедия человека по имени Корсовский, а также свихнувшейся бедолаги.

«Я стоял на противоположном углу, – читал он. – Шел сильный снег и было плохо видно, но я заметил коляску из-за ее цвета – ярко-ярко синего. Я увидел, как женщина вся одетая в цветастое платье увезла коляску прочь, но только много времени спустя понял, что что-то не так. Да, я видел ее лицо и помню, что подумал об его странном выражении. Нет, я не могу точно сказать, что имею в виду, но в нем было что-то волчье, с обеих сторон, как экран, свисали волосы, зубы торчали наружу, и вся она сутулилась как горбатая. Нет, я не могу поклясться, но почти уверен, что это был подсудимый, если только он переоделся».

Имя свидетеля было Василий Крюков.

Барский перевернул страницу, но там не было больше ничего для него интересного, а только перечисление дальнейшего продвижения карьеры Корсовского и краткая история того, как его жена участвовала в церемонии открытия нового крыла госпиталя. Ничто не имело для него смысла, ничто не складывалось, но он по крайней мере установил связь между Крюковом и Корсовским. Крюков был свидетелем на суде (или не был?), а затем отправился в тюрьму сам. Долгие годы спустя он нарисовал картинку, примитивный рисунок той, которую он назвал Цыганкой. Когда Барский вновь посмотрел на нее, в голове его начала зарождаться идея. Так, всего лишь намек, но весьма отдаленный, совсем не пригодный для каких-либо конкретных выводов. Тем не менее это было всем, что у него оставалось, и он должен был проследить эту ниточку. Наконец-то он стоял на верном пути, ему надо


убрать рекламу




убрать рекламу



было продолжать двигаться и повидаться с массой людей. В их число входили отставные милиционеры, маньяк, который мог быть опять выпущен на волю и некий до смерти запуганный богач. Был и еще один человек, к встрече с которым он еще не был готов. Но на пути его еще оставалось много препятствий, и в том числе трое бандитов, вероятно, ожидавших его снаружи.

Но теперь ему следовало уходить. Он надеялся найти гораздо больше, чем книжечку с газетными вырезками, но времени на это уже не было. Барский рванулся в коридор, ощущая, как его плотной пеленой охватывает жар. Увертываясь от него, он сумел добраться до центра гостиной. Тем временем огонь уже охватил комнату и обнаружились окна, ранее заклеенные обоями. Теперь они зияли пустотой.

Барский сделал три больших шага и, накинув на голову плащ и прикрыв ее руками, кинулся в горящее окно.

10.02

 Сделать закладку на этом месте книги

В комнате раздалась трель телефона, и Лена вынула из своей сумочки трубку и раскрыла ее.

– Да, это я, – сказала она своим мелодичным голо-сом. – Да, уже дома. Нет, еще не ложилась. А что это вы сегодня, Валерий Арнольдыч, на работе не были? Нет, никаких особенных новостей не было. А что на завтра? Где встречаемся? В ресторане? С утра? А разве работает? Ну, давайте встречаться. В десять так в десять, утра, так утра.

Она захлопнула крышечку телефона и выразительно посмотрела на Солдатова и Трубенкова.

– Я же вам говорила, что выпускников Вышки просто так голыми руками не возьмешь. Как я понимаю, мое задание продолжается.

– А может быть, нашей девушке завтра в этот ресторан не ходить? – предложил Трубенков. – Может, послать туда пару ребят со спецсредствами?

– Не в ресторан, а на квартиру, – уточнил Солдатов. – И не завтра, а прямо сейчас. И не пару, а тройку – один на крыше, а двое в подъезде покараулят. И на всякий случай магнитную мину под карбюратор.

– Если у него «жигули», то под сиденье водителя, – уточнил Трубенков.

– И чего вы этим добьетесь? – неожиданно резко заговорила Лена. – Откуда вы знаете, что он узнал на квартире у этого Крюкова? Откуда знаете, может быть, он в эту минуту звонит генералу Кравцову и рассказывает какие-нибудь ужасающие подробности? А вдруг у Крюкова есть сообщники? А вдруг они готовятся в случае его смерти нанести ответный удар? Я знаю, что сегодня Барский дважды побывал в морге и еще на квартире одной эстрадной певицы. А вдруг все это звенья одной цепи? Я категорически против того, чтобы производить зачистку до того, как дело по настоящему не раскрыто.

– Но милая девушка… – начал было с улыбкой объяснять ей Трубенков.

– Я вам не девушка, а товарищ младший лейтенант, – внезапно окрысилась та, – а вы, если не в состоянии заниматься оперативной работой, то идите лучше дворы метите – работа на свежем воздухе здоровье сохраняет и мозги проветривает!

– Спокойствие, давайте без дерзостей! – генерал Солдатов тяжело приложил пятерню к столу, и этот гулкий звук отдался эхом под потолком. – Спокойно, без скандалу во всем разберемся. Итак, Елена э-э-э…

– Андреевна, – тихо сказала девушка, опять превращаясь в маленькую школьницу.

– Елена Андреевна полагает, что дело еще не закрыто, рано его сдавать в архив, так? И я так думаю, что шеф наш этого так не оставит. Даже если мы нашего эксперта зачистим, то шеф от нас будет требовать продолжения раскрытия дела. Трое шантажистов отдали богу душу. А сколько всего голов у этого Змея Горыныча? Три? А не семь ли? А в газеты они не писали ли? А братьям своим, сестрам, дневников своих не оставляли ли? Всем известно, как наш народ писанину любит. И еще – кто тот таинственный доносчик из окружения шефа, который стукнул про него Кравцову? Шеф велел – из-под земли его достать.

– А в свите вашего шефа нет никого с таким прибалтийским акцентом? – спросила Лена. – Какой-то тип с акцентом позванивает генералу Кравцову, уж не знаю зачем. Вы же понимаете, они мне всего не рассказывают…

– Бог ты мой, Елена Андреевна… – только и смог прошептать Трубенков. – Это просто гениально! Сейчас мы этого мерзавца прищучим.

– Ни в коем случае! – воскликнула Лена. – Пускай еще немного поработает на них под нашим контролем. Посмотрите, какая интересная игра получается.

– А ведь у девки-то талант врожденный к нашему трудному, но благородному делу, – заметил генерал Солдатов, когда Лена ушла и они с полковником остались одни.

– Да уж, – пробормотал тот, – далеко пойдет.

И подумал, что напрасно соблазнял девушку квартирой и деньгами. Та одним лишь бочком, походя, так подгадила ему, чуть ли не села на его, трубенковское место, и того и гляди подменит собой самого генерала Солдатова. Нет, с ней держать ухо надо было востро.


* * *

Наутро Барский ожидал Лену в «Патио-Пицца» на Тверской, как они и договорились по телефону. Перед ним была газета, раскрытая на спортивной странице. Он, казалось, с видимым интересом читал отчет о футбольном матче между «Спартаком» и мадридским «Реалом». Она подошла к нему на цыпочках из-за спины и, уперев палец в лопатку, объявила:

– Пиф-паф. А, вот и я.

Он довольно правдоподобно вздрогнул, словно еще с улицы не заметил ее отражения в зеркале, отложил газету в сторону и, улыбаясь, встал. Улыбка его была по-дружески теплой, и она постаралась не слишком его рассматривать.

Она села напротив, заказала себе чашку чая. Он предложил ей закурить. Она отказалась. Он закурил свой «LМ». Обычная пара, ничем не отличающаяся от десятка других, которые в этот ранний час сидели в ресторанчике. Он чем-то походил на немолодого и не слишком преуспевающего бизнесмена, поверяющего свои горести хорошенькой секретарше.

– Почему сегодня такая таинственность? – спросила она. – Мы встречаемся не в нашем офисе, а тут, на людях.

– Потому что сюда труднее поставить микрофон, – пояснил он. – То есть, можно, конечно, особенно если направленный, но тут шумно, и качество записи будет отвратным.

– Вы боитесь, что за нами могут следить?

– Я в этом уверен, – он утвердительно кивнул. – Нам подсунули липовое досье на клиента. Оказывается, оно гораздо более обширное и завлекательное. Затем, когда я вчера поехал на квартиру к вашему знакомцу, да-да, тому самому, с почтамта, я встретился с тремя мерзавцами, которые по чистой случайности не спалили меня живьём.

– Так он им… что-нибудь рассказал? – дрогнувшим голосом спросила Лена.

Барский помотал головой.

– Он оказался очень стойким злодеем. Можно даже сказать, закоренелым. Я перед ним мысленно снял шляпу.

– О! – прошептала Лена. – Он оказался истым джентльменом, полагаю.

– Нет, но умер он самой жуткой смертью, которую только можно было предположить. Прихватил на тот свет еще одного подонка, да и меня чуть было не взял с собой за компанию.

– Таким образом, оказывается, что мы с вами раскрыты?

– Я – да, вы – нет. Мне нельзя светиться нигде, поэтому мы с вами встречаемся здесь. У меня есть для вас еще два задания. Возможно, это будет, как бы это сказать?.. Да, охота на черную кошку в темной комнате. Понимаете, все наши герои связаны с тем, что случилось очень давно, и связанные с этим люди могут быть уже мертвы.

Он молчал, пока официантка суетилась с чаем для Лены, и пыхтел своей сигаретой.

– Скажи мне, – проговорил Барский, когда официантка наконец оставила их. – Тебе что-нибудь говорит город Муромов.

– Это тот самый, откуда родом Илья Муромец?

– Нет, не Муром, а Муромов. Откуда родом наш высокопоставленный клиент. Двадцать лет тому назад там объявился жуткий маньяк, воровавший детей. Хорошо бы выяснить, как его сегодняшнее самочувствие. Не освободил ли его часом из-под ареста наш самый гуманный суд на свете. В принципе такие случаи бывали, особенно если он признан невменяемым. И второе, непосредственно с этим связанное задание – обстоятельства гибели ребенка Корсовского. Что и как, откуда и куда. Я поищу в местных архивах упоминание о нем. А ты готова съездить в эту тмутаракань?

– С удовольствием, тем более, что это на электричке всего три-четыре часа от Москвы. Хотя… – Лена помедлила. – Мне кажется, что это несколько далековато от наших целей и задач.

– Я обязательно учту ваше мнение в своей дальнейшей работе, – говоря это Барский был самой галантностью. Однако за тот тон, которым он произнес эту фразу, она могла бы его убить.


* * *

Старый приятель Барского следователь прокуратуры Володя Зацепин прекрасно помнил это дело, тем более, что по его словам выходило, что дело это расследовала московская бригада, брошенная на помощь муромской милиции. Возглавлял ее старший следователь, теперь уже в отставке Вадим Буробин.

Разложив веером пасьянс из всевозможных удостоверений, на каждом из которых красовалась его физиономия, Барский выбрал удостоверение сотрудника газеты «Сегодня, завтра, послезавтра». Поставил печать, продлевавшую его еще на год вперед, и взялся за телефон.

Старший следователь Вадим Буробин после расследования памятного дела 1978 года расследовал еще много разных дел, благополучно дослужился до отставки, похоронил жену, заработал инфаркт после ареста сына (тот пошел было по стопам отца, но оказался по ту сторону решетки, поскольку путал свой карман с государственным) и был только счастлив позавтракать с представителем прессы. Он долго и громко говорил по телефону и повторил это снова, стоя в фойе ресторана «Нагасаки» (всемирная известность, сервис – наша специальность!) и энергично тряся Барскому руку.

– Очень рад, – грохотал он на весь зал. – Очень мило с вашей стороны. Всегда рад помочь нашей прессе какой-нибудь историей. Да, конечно, рюмочка-другая перед едой – это как раз то, что надо.

Он зашагал вперед, грузно уселся на высокий табурет перед стойкой бара, взял предложенную Березиным сигару и одарил его сияющей улыбкой.

– Тысячу лет уже не общался с прессой, хоть раньше это мне было не в диковинку. До того, как я ушел в отставку, ваш брат вился передо мной… Да, помню, как они гордились… Благодарю, дружище. Я бы взял сейчас хорошего коньячку. Эй, красотка, сотворика мне стопочку «Курвуазье».

– У нас имеется «Курвуазье» 1969 года, – сообщила миловидная барменша так, словно после этого пред ней должны были склониться все сильные мира сего.

– Отлично, киска, волоки его сюда да поживее, – заявил Буробин.

Принесенный бокал словно по волшебству исчез в его огромной лапище, а когда снова очутился на столе, то был пуст.

– Ну вот, так гораздо лучше… Да, с вашего разрешения я повторю. Вас это не тревожит?

Он совсем не к месту заржал и дал Валерию резкий, болезненный тычок над левой почкой.

– Из какой, ты говоришь, газеты? У меня последнее время память ржавеет. Ах, да, «Вчера, сегодня завтра».. Никогда о ней не слышал, но смею сказать, это не важно и я верю, что такая есть, если она раскошеливается на такой роскошный коньяк.

Лицо Буробина, ярко-розовое с вислыми белыми усами выражало наибольшее удовлетворение самим собой и всей этой жизнью, какое Барскому когда-либо приходилось видеть. Он поспешил перейти к делу.

– Наша газета поручила мне…

– Погоди, давай-ка я сейчас сам расставлю все по полочкам. Прокуратура дала тебе номер моего телефона и, как я понимаю, ты хочешь накропать заметки о самых видных российских следователях. Вполне естественно, ты захотел включить меня в свою серию. Итак, перейдем к главному. Я не из тех, кто страдает излишней скромностью, так же как и не из тех, кто делает что-то задаром. Словом, я «тот человек, который стоит денег» и все такое. Так сколько платит ваша газета за интервью?

– Боюсь, что это зависит от того, что мой издатель думает о статье, господин подполковник.

Барский улыбнулся и вытянул три стодолларовые бумажки.

– Конечно, это предварительное интервью, и мне надо показать ему кое-что написанное, прежде чем он назовет определенную сумму. В то же время я собираюсь предложить вам триста долларов как знак нашего к вам доверия, просто как задаток.

– Благодарю.

Буробин взял деньги и расплылся до ушей.

– Триста? Недурно для начала, даже очень недурно. Больше семи лимонов по нынешнему курсу. Конечно же, наши участковые в хорошие дни на одних обходах пивных зарабатывает тысчонку, но, тем не менее, это очень даже кстати.

Засунув деньги в карман, он собрался и подправил яркой расцветки галстук.

– А теперь, господин корреспондент, я полностью в вашем распоряжении. Давайте поедим и начнем байку. Сами понимаете, я с удовольствием расскажу вам о себе, а у меня есть что порассказать. После весьма успешной карьеры настало время записать это черным по белому.

Он тяжелыми шагами направился к обеденному залу, но вдруг, нахмурившись, остановился.

– Кстати, кого вы еще включили в эти свои статьи? Надеюсь, не Гаврилина и не Федорова из Чертаново?

– Нет, ни одного из них.

Барский отметил оттенок озлобленности и горечи в голосе Буробина, что подсказало ему о мелкой зависти и соперничестве между ними в прошлом.

– Так уж вышло, что вы – единственный москвич, которого я включил в свою серию. Мой издатель чувствует, что ваша история будет настолько захватывающей, что сделает другие ненужными.

– И он абсолютно прав. Отдадим должное тому, кому это и положено. – Лицо его вновь просияло. – Ну, заказываем? – Он уселся и подобрал пухлое меню. – Не хочу хвастаться, но будьте уверены, я знаю толк в еде.

Глаза его жадно скользнули по карте, затем он повернулся к официанту.

– Ну, так что у вас сегодня хорошенького?

– Все, господина. Как всегда, господина. – Официант-японец с постной физиономией, глядя на них сверху, чуть морщился, словно сосал лимон и это ему жутко не нравилось. – Есть суши, есть тапияка, мраморное мясо.

– Рад это слышать. Мой друг приехал сюда из Америки и привык ко всему самому лучшему. Так что ты уж постарайся.

Пока Буробин делал свой заказ, Барский заметил, что выбирал он это серьезно, учитывая цену. Он, очевидно, решил до отвала нажраться за чужой счет и печально покачал головой, когда Барский заказал обычную телятину.

– Послушай, старик, ты что? Боюсь, ты что-то перепутал. С этим не пьют красное вино, а я не могу сидеть в японском ресторане и не пить сакэ со своим мраморным мясом. Боюсь, нам придется примириться на коньяке. Принесика нам, куросиво, или как там тебя?

– Меня? – удивился официант. – Ямаду.

– Вот-вот, Ямаду-сан, приволоки-ка нам пузырёчек «Гастон дю Лагранжа» 1985 года и смотри, чтобы его правильно согрели. Хороший коньяк не должен быть слишком холодным, не так ли? Он должен быть согрет теплом ладоней и дыханием пьющего не так ли, а? Ха-ха

Он откинулся в своем кресле в предвкушении хорошей трапезы.

– Забавно, что вы выбрали это место, господин Барский. Я как-то раз взял за жабры одного молодчика именно в этом кабачке. Мы арестовали его за вон тем угловым столом, как сейчас помню. Да, это был Карапет Агаронов – один из лучших финансовых аферистов, хотя никто бы этого не подумал. Маленький щеночек, ростом в метр с кепкой или чуть больше. Начал практически с ничего, комиссарил по белокаменной.

– Комиссарил? – Барский из чисто профессионального любопытства поднял брови.

– Да, это так, заурядный трюк известный еще с довоенных времен. Для этого нужно два человека, один ничем не примечательный, можно женщина, другой – импозантный и в костюме милиционера. В семь утра, когда рабочий люд только-только выползает на работу, вешается на дверях ближайшего от трамвайной остановки универмага табличка «В универмаг привезли ковры, запись в 5-й кассе». Рядом со входом ставится столик с ручной кассой, садится кассирша, встает милиционер. Возле них моментально выстраивается очередь – кому же неохота по госцене оторвать вполне приличный ковер. Еще уточняют чей ковер, отвечают: хорасанский. Вот расценки висят – метр на метр – одна цена, два на три – другая. Люди, увидав такое дело, мигом записываются, пишут номерки на руке и бегом домой за деньгами. Касса работает, чеки пробиваются, милиционер порядок соблюдает. Ровно в без четверти восемь торги прекращаются и милиционер с кассиршей берут столик и оттаскивают его вместе с кассой во двор универмага к черному ходу. Очередь перемещается ко входу, а кассирша на заднем дворе скидывает халатик и мигом превращается в одну из тысяч прохожих. Милиционер, сняв фуражку и накинув болонью, тоже растворяется в толпе. Ровно в восемь универмаг открывается и его сотрудники с изумлением взирают на толпу людей, которые мечутся по торговому залу с чековыми корешками в руках.

– Гениальная афера! – только и мог признать Барский.

– Причем специфическая для времен развитого социализма. Отличительно чертой является то, что ни один из этой толпы в сто-двести человек не в состоянии описать примет жуликов. Женщина, как правило, в синем халате с прикнопленной к лацкану визиточкой, а милиционер – он милиционер и есть. В фуражке с околышем.

– Как же вы их отыскали?

– Смеяться будете. По кассе. Да, по этой дрянной брошенной кассе. Грабили пару лет назад магазин, заодно и кассу спёрли. Вскоре кое-что из награбленного нашли, грабителей повязали, а кассу они кому-то уже продали. Тут-то вот номер этой кассы и засветился. Вытащили голубчиков из тюрьмы, встряхнули как следует – моментально вспомнили, кому продали и почём. Ну, так вот, – Буробин просиял при приближении официанта с нагруженным подносом и засунул за ворот салфетку, приготовясь угостить себя как следует.

Но между блюдами он рассказывал и как рассказывал! После суши он обсудил поражение банды фальшивомонетчиков, отличная работа во всех отношениях. Перед жарким поведал об убийце, который был выслежен по кропотливо собранным деталям. Между улитками и сыром – о скандале, относящемся к сексуальным привычкам стареющего государственного деятеля, замятом из такта и самопожертвования. Все эти триумфы закона и порядка были достигнуты исключительно разумом, изобретательностью, дерзостью и чувством долга этого величественного стража законности, главного следователя Вадима Буробина.

«Когда наш Бур начнет бурить, – как, судя по его заверениям следователя звали его коллеги, – он добурится до самой подноготной».

Только в конце обильной трапезы Буробин расслабился и начал подозрительно нюхать свой коньяк, словно это было не то, к чему он привык, и прямо обратился к Барскому.

– Все это очень мило, старина. Просто хотелось бы быть бездонным. Не могу припомнить, когда я в последний раз так хорошо ел, но думаю и тебе было не плохо, у меня же для тебя есть масса материала, чтобы порассказать. Хорошо, дружище, ты мне понравился, ты умеешь слушать, давайте работать. Договариваемся так, я мелю языком, ты строчишь, а гонорар пополам – идёт?

– Договорились, – просиял Барский. – Давайте начнём.

– А я-то думал, что на сегодня мы уже закончили, – поскучнел Буробин.

– Мы же еще не придумали статью.

– Так какого рода статью ты имеешь в виду? Хочешь ли ты общий отчет о моей карьере или лучше сосредоточиться на каком-нибудь частном случае?

– Последнее лучше, мне кажется.

Барский сделал знак официанту. Еще одна рюмка, и Буробин разговорился.

– Это хорошо, хотя и трудно выбрать самый интересный случай из множества. Как насчет братьев Губриных, этих ростовских налётчиков, о которых я уже говорил, или о деле с Запсибалмазбанком?

– Нет, не думаю. Понимаете, мы воскресная газета и наши читатели желают чего-нибудь немного душещипательного для утреннего чтения. Наш издатель считает, что очень подошел бы случай с этими похищениями детей.

– Похищениями детей?

Он проговорил это с каким-то странным, даже слегка виноватым, однако не слишком, выражением. Словно ребенок, уличенный в мелкой проказе.

– С чего бы это? Я сомневаюсь, чтобы этот случай подошел. История довольно тусклая, просто неприятная, как все эти случаи с чокнутыми. Если вам нужно что-то для впечатлительного читателя, как насчет слесаря Козлова? Вот был еще тот типчик. Зарезал жену и тещу и утопил их в сточной канаве. Хорошенькая история, но расследование, хотя и не стоит хвалиться, было проведено просто блестяще, на самом высоком уровне. Да, это случилось в 1966 году. У этого молодого, только что поженившегося парня была очень молодая и очень хорошенькая теща. Казалось бы, ну имеешь ты ее и имей…

Он начал было рассказывать, но Барский его оборвал:

– Нет, извините. Нас действительно интересует случай с детьми, пропавшими в Муромове, и только он.

– Что ж, коль надо, то надо, хотя я и думаю, что вы допускаете ошибку. – Он еще раз отхлебнул свой коньяк и продолжал: – Печальный случай с печальной личностью. Этот бедняга Гостилин был одним из тех, кто, кажется, обречен с самого начала, словно Божьи карты с рождения были сданы против них. Он был ребенком из приюта, к тому же отнюдь не красавец, одно плечо выше другого.

Гостилин был официальным городским психом, он постоянно жил и питался на свалке. Очень редко выбирался он в город, и когда учинял очередной погром в магазине, или поджог, или драку, каждый раз попадал в областной сумасшедший дом, из которого его спустя полгода-год выпускали, и он без копейки денег опять приходил на родную свалку и жил себе мирно, пока не выдавалась такая тяжкая неделя, что на свалку не выбрасывали ничего съестного. И тогда он вновь выходил в город, и вновь что-то этакое учинял.

– Вы представляете себе, что такое этот Муромов? Крохотный сонный городишко, все друг друга знают. Даже бандиты местные всем горожанам знакомы, и называют их ласково «нашими бандюками» – на такое способен только наш народ. И вдруг в городе пропадает ребенок. Девочка трех лет. Вначале решили, что она пошла в лес и заблудилась. Ну, жители организовали поиски – и ничего не нашли. Спустя два дня исчез мальчик пяти лет. Он жил один у старой полоумной бабки, поэтому его не сразу хватились. И вдруг исчезает месячный младенец у заместителя председателя исполкома. В канун Нового года – вы себе такое представляете?

– А фамилию заместителя вы случайно не помните? – с надеждой спросил Барский, старательно делая пометки в блокноте.

– Фамилию? Ей-Богу, забыл… Дай Бог памяти… Ну вот хоть убейте – не помню, – Буробин засмеялся. – Как говорится, «здесь помню, а здесь не помню».

Словно желая это подчеркнуть, Буробин грохнул рукой по столу, вызвав тем ужас и оцепенение других посетителей. На своем месте у двери сам хозяин ресторана, представительный, как премьер-министр в своем смокинге на шелковой подкладке, был, казалось, на грани апоплексического удара.

– Ну и как – нашли? – осведомился Барский.

– Да, – продолжал Буробин, – Сразу же после того, как привлекли к следствию нашу группу. В городе ведь кошмар что творилось, люди боялись детей на улицу выпускать. Тем более, что местная газетка осмелилась об этом написать. Словом, когда мы нашли этого ублюдка, у всех словно камень с души свалился.

– Он сознался в том, что похищал детей?

Буробин поглядел на Барского словно на идиота.

– Послушайте, молодой человек, вы когда-нибудь допрашивали клинического идиота, по которому ползают вши? Он вообще не в состоянии был связно сказать что-либо.

– Но у вас нашлись косвенные доказательства его вины?

– Разумеется. Психиатр сказал, что он имитировал половые действия над фотографиями обнаженных детей. Ну. что еще? Все дети умерли от удушья. Вероятно, он их слишком сдавливал, когда насиловал…

– На них были следы сексуального насилия? Разрывы промежности, следы спермы? – поинтересовался Барский.

– Послушайте, меня сейчас стошнит от вашей настырности, – поморщился Буробин. – Было, всё это было, было.

– А сколько было лет Гостилину?

– Шестьдесят пять. Но это ничего не значит. Для чего еще похищать детей, как не для того, чтобы их насиловать? С целью получения выкупа? Тут такой цели явно не было. А наслаждается каждый псих по своему. И это, пожалуй, все. Просто грязненькая историйка, печальная и вполне обыденная. Об этом психе мы были предупреждены подозрительным соседом. Кстати, да благословит Бог всех подозрительных. – Буробин поднял бокал с притворным тостом.

– Фамилию соседа не помните часом?

– Самойлов, местный пацанчик, по кличке Саман. Из местной братвы. Да вы не думайте, такое горе сплотило всех горожан. И обыватели, и бандюки, и пожарные тех детей искали.

– И о чем вас этот Саман предупредил?

– О том, что видел этого Гостилина с лопатой в руках на свалке. Это нас моментально насторожило.

– А что дети действительно были закопаны в землю?

– Ну, скажем так, присыпаны мусором.

– И для этого потребовалась лопата? Ведь это сделал человек, который всю свою жизнь прокопался на свалке. Для него мусор – как хлеб. Он его руками должен разгребать.

– Черт бы вас побрал! – чуть не закричал Буробин. – Что вы хотите сказать, что я лгу вам, да?

– Упаси Боже! Может, вам этот Саман солгал?

– Так или иначе, все подтвердилось. Мы покопались на свалке и извлекли из под слоя мусора два тельца. Просто не могу себе представить, почему ваш издатель мог заинтересоваться этой историей.

– Один момент… – В глазах Барского вдруг вспыхнул огонек: – Что вы только что сказали? Что вы перекопали всю свалку и там нашли двоих детей?

– Да, обоих. Мальчика и девочку.

– А как же младенец? Вы же только что сказали, что нашли два. Так ведь?

– О, но ведь это было так давно. Возможно, моя память слегка заржавела. Как я уже говорил, этот случай никогда меня особенно не интересовал.

И опять на лице его появилось виноватое выражение.

– Хорошо, расскажите так, как все было. – Барский придвинулся к нему – Мой издатель хорошо заплатит за эту историю, но только, если она будет полной. Что же вы нашли на самом деле?

– Ладно, ладно расскажу. Я кое-что в некотором роде скрыл. Теперь это уже никому не может повредить, да и пенсия моя в безопасности. Да, я кое-что утаил от следствия, но будь ты ментом, то понял бы почему.

Самодовольная, и несколько туповатая личина слетела с Буробина и он стал самим собой – суровым, непреклонным стражем порядка, живущим своей работой.

– Случаи с психами всегда самые отвратные по двум причинам. Во-первых, при них никогда не бывает очевидной связи между убийцей и жертвой, как это, например, бывает в случае убийства ради наживы. Во-вторых…

– Во-вторых, они привлекают подражателей.

Барский проговорил это автоматически, вспомнив свой собственный опыт.

– Абсолютно верно. Они привлекают подражателей. Например, один чокнутый убивает девицу определенным способом и в определенном месте. Затем вторую, третью. После этого начинается ажиотаж. Он сможет испугаться, затаиться. Но если новость быстро вырвется наружу, то все может покатиться как снежный ком. Силы в себе может ощутить и второй маньяк, третий маньяк, и четвертый… – В голосе Буробина слышалась горечь. – Мне не хотелось, чтобы такое произошло в деле. В этом мирном городке. Совсем не хотелось, так как я очень люблю детишек.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что на собственный страх и риск слегка исказил факты. Я не хотел больше убитых детей и не хотел, чтобы кто-нибудь следовал примеру этого ублюдка. Так же, как и слухов о том, что кто-нибудь ему уже последовал.

– Продолжайте. Итак, вы кое-что скрыли.

– Да, именно так я и сделал. О, не волнуйтесь – Гостилин был виновен. Он была признан виновным в первом убийстве, и во втором и осужден за это. И вообще, его же не казнили, просто посадили в сумасшедший дом. Там бы ему и следовало оставаться с самого рождения. Если бы это было не так, все автоматически всплыло бы на суде. Но в этом не было никаких сомнений. Мы нашли трупики на свалке.

– Но вы нашли двоих.

Кл… кл… клик! Словно в металлической головоломке кусочки в голове Барского начали складываться.

– Ну, а как же с третьим? Вы ведь не были уверены, что он убил третьего, ребенка Корсовского?

– Третьего? – глаза Буробина опухли от избытка еды и выпивки. – О, нет, мы были уверены, вполне. Я часами говорил с Гостилиным и почти уверен, что это сделал он. Тем не менее в деле с ребенком Корсовского была одна странность… Да, ты прав. Он взял на себя и это убийство, но не смог сказать ни где похитил его, ни куда спрятал тело. Мы так и не нашли его.

– А про цыганку никто из свидетелей никогда не упоминал?

– Про цыганку? – Буробин откинулся в кресле. – Что за чушь? Это глупости, что цыгане воруют детей. Что им, своих выродков мало? И тот табор, который стоял в окрестностях Муромова мы проверили, белых детей там не было.

– Я спросил про цыганку, а не про табор.

– Ну цыганка… Что цыганка? Вы думаете, что этот пацан говорил правду? Он же был очкариком. На расстоянии трех метров ничего не видел.

– Но он говорил, что видел как какая-то цыганка….

– Ну да, что она пробежала по улице со свертком в руках и сунула его в красную машину, которая после этого быстро уехала. Прошу прощения, мне нужно в туалет, – с этими словами Буробин быстро поднялся и направился в мужскую комнату. Волнение настолько переполняло его, что он едва сдержался и с облегчением направил струю в писсуар.

– Кстати, – сказал ставший уже почти ненавистным голос у него за спиной. – А может быть, и другие свидетели видели цыганку, проходившую поблизости от похищенных детей? Может поблизости видели и проезжавшую мимо красную машину с номерными знаками «19–78 мур» – ведь не запомнить такие в 1978 году мог только полный шизофреник. Было это или не было?

– Вы – идиот! – заорал на него Буробин и вдруг сообразил: – Нет, вы не идиот. Вы – подсадная утка! Я не называл вам ни имени Корсовского, не говорил, ни про цыганку, ни про количество детей… Так… Ты из «собственной


убрать рекламу




убрать рекламу



безопасности»? Отдел внутренних расследований? Ну так вот, тебе не удастся ничего мне пришить. Все сроки давности миновали. Уже и все свидетели, что помнили, то забыли… А если твои деньги помечены, вот забери их к чертовой матери! – И он швырнул три стодолларовые бумажки на пол туалета.

– Две ошибки. Во-первых, не забыли. Матери этих детей ничего не забыли, я в этом уверен. Во-вторых, я работаю на себя – частный детектив. Ну а насчет денег – вернуть придется не только деньги, но и весь сожранный тобой обед.

– Посмей только пальцем ко мне прикоснуться…

– А я и не собирался марать об вас руки…

С этими словами Валерий подпрыгнул на месте, оттолкнулся правой ногой о верх писсуара, развернулся в воздухе и левой ногой ударил Буробина в челюсть. Что-то хрустнуло под пяткой. Бесчувственное тело влетело в кабинку и рухнуло на унитаз. Можно было биться об заклад на любую сумму, что гений отечественного сыска еще долгое время не сможет ни жрать, ни болтать.

Затем Валерий с улыбкой поднял деньги и выглянул наружу. Там он увидел несущихся к туалету троих официантов, верзилу в костюме с нашивкой «секьюрити» и милиционера.

В воздухе явственно запахло скандалом.

– Эй, гаспадина! – закричал официант с постной физиономией. – Вы… вы забыри запратить по счету!

– А где старичок, который был со мной? – осведомился Валерий.

– Она куда-то… прапара.

– Странно. – Валерий пожал плечами. – Мы договорились, что он угощает.

– С вас двести девяносто два уй-ёй, гаспадина! – громогласно объявил официант тоном судьи, зачитывающего смертный приговор.

– У вас поразительно дешевая забегаловка! – заметил Валерий, дал ему три только что поднятые с полу стодолларовые бумажки и, небрежным тоном бросив, что сдачи не надо, неторопливым шагом направился к лифту.

14 августа 199… года

12:32

 Сделать закладку на этом месте книги

Первое задание Лена выполнить было несложно, так как Петр Гостилин был мертв. Чтобы выяснить это, понадобился всего один звонок.

Обычный случай. После суда временно перед передачей больного в ведение психиатров, маньяка решили еще денек подержать в тюремной больнице. Но в связи с переполненностью тюремной больницы заключенного психиатрического отделения перевели в общую камеру – буквально на один день. И там он повесился на оконной решетке. Подробностей этого события не знал ни один из шестидесяти обитателей камеры рассчитанной на десятерых. Никто не ведал, как бедняга без посторонней помощи взобрался на трех-метровую высоту, сломав себе при этом ключицу и скулу.

«Наверное, уж очень ему опротивела жизнь», – пошутил заместитель начальника тюрьмы, принявший Лену. Она не стала поддерживать шутливый тон, заметив только, что теперь понимает, почему для проворовавшихся милиционеров существуют отдельные камеры и лагеря.

Второе задание оказалось не столь простым. Отыскать человека, принимавшего роды у Тани Корсовской было очень непросто. Пришлось ехать в командировку в город Муромов.

В половине пятого утра электричка отходила пустая. Но по мере остановок она заполнялась рабочими, едущими с ночных смен заводов и фабрик. Несколько компаний молодых парней и девушек в затрапезных нарядах горланили песни и пили водку, кто из пластиковых стаканов, кто прямо из горлышек. Курить, правда, выходили в тамбур, но блевали порой прямо под кресла.

Один раз вспыхнула драка с битьем бутылок и стекол, но быстро угасла, и остаток пути Лена проделала в относительном спокойствии. Под конец она даже задремала и во сне, как ей показалось, услышала странную беседу. Разговаривали два немолодых человека.

– И вот, я вам скажу, глядя на то, что в нынешней литературе творится, вздумал этот Бурмистров писать роман. И не простой роман, а продолжение романа Достоевского «Преступление и наказание», – говорил голос, который должен был принадлежать сухонькому мужчине с бородкой и в пенсне.

– Да что вы, дружочек мой, вы такое говорите, – запротестовал его собеседник, судя по голосу человек чрезмерно упитанный и страдающий одышкой. – Как же можно на такое покушаться.

– Да-да, а как человек практичный, сначала решил себе издательство найти помоднее, да побесшабашнее. Те его разрекламировали повсюду, а он тем временем романец сбацал: «Преступление без наказания» называется. И начинается сей роман с того, что бедного нашего Родю Раскольникова ни за синь порох на каторгу упекли. Там его воры как мокрушника «короновали», сделали «вором в законе» и он, так сказать всеми Сахалинскими лагерями верховодил.

– Господи, что за ахинея такая! Не было тогда никаких «законников», а были несчастные каторжане, которые мерли там, как мухи, на этих каторгах… За них еще Антон Палыч заступался.

– А я вам так скажу, поменьше бы заступался, побольше бы толку было. Но с Раскольниковым дело дальше обстояло занятное. Бежал он на японской браконьерской шхуне прямиком в Японию, изучил там каратэ, стал мастером десятого дэ… или как там, дана, а оттуда в Америку дёрнул. Грабил там поезда вместе с Джесси Джеймсом, натянул нос Нату Пинкертону, побывал вождём племени команчей, заработал пару миллиончиков на приисках Аляски и вернулся, представьте, в Петербург, так его ностальгия замучала, подлая. А там, представьте себе, Сонечка Мармеладова уже в люди выбилась, бордель открыла для бедных малолетних сироток. И они вместе с ней решают бороться против царской охранки за дело пролетариата!

– Ну, это вы мне любезный, Аникей Севостьяныч анекдотец травите.

– Да нисколько, Сергей Елизарыч, самолично читал сей опус и даже рецензию на него писал.

– Помилуйте, неужто кто-то издал эту пакость?

– Издали, издали. Кто заказали, те и издали, издательство «Ослиус», если память не изменяет. Этот роман, по-моему, и премию литературную получил тем же «Ослиусом» утвержденную, а теперь его экранизировать собираются.

– Не экранизируют, – спросонок заявила Лена и одним глазом глянула двоих почтенного вида мужчин, сидевших рядом на лавочке.

– Вы так думаете? – осведомился обладатель козлиного голоска, оказавшийся к сожалению без пенсне.

– Уверена. Директора Вашего «Ослиуса» притянули за неуплату налогов, а издательство распродается сейчас с молотка.

– Наверное, так и надо, – произнес другой мужчина. – Меньше надо было всякой чуши издавать. Ну а вы, любезный наш Аникей Севостьяныч, какого рода рецензию на сей опус написали и где ее прочесть можно?

– Да… Бог его знает, где ее тиснули, рецензию-то, – промямлил его собеседник, – уж и не помню, кто мне ее заказал. Бурмистров-то ведь всегда считался грамотным, крепким писателем…

– Да никогда он писателем не был… А после того, что вы про него рассказали, гнать его надо из нашего Союза…

– Ну зачем вы так уж сразу?

– Гнать, гнать! И издателей этих лицензий их лишать и всенародно позорить…

– Муромов, конечная станция, всем выйти из вагонов, – пробубнил голос в репродукторе и временное население вагонов потянулось к выходам.

В последний раз Лена ездила в электричках на стажировке в Англии и совсем забыла, что в электричках России отсутствовали туалеты. Эта мысль совершенно измучила ее, даже больше чем сама физиологическая потребность. Но еще больше ее взбесило, когда она убедилась, что обе двери здания красного кирпича, где располагался туалет муромовского вокзала, наглухо забито здоровенными досками крест-накрест. Мужское население поезда совершенно этого не стеснялось, доставало свои причиндалы и справляло нужду на глазах у проходящих женщин. Женщины делали вид, что этого не замечают. Зато в городе строились сразу три церкви – одна деревянная и две каменных. Затем Лена зашла в гастроном, галантерейный магазин и кафе – туалета также нигде не оказалось.

Совершенно остервенев от злости, она прошла по улице и, зайдя в один двор, решительно заколотила в первую попавшуюся дверь.

– Хто там? – ответил голос спросонья.

– Открывай, госбезопасность, – рявкнула Лена.

Дверь открылась на цепочке, и мужчина, стоявший за ней, в испуге уставился на ее удостоверение.

– Открывай немедленно, пока тебе дверь не разнесли, скотина!

Мужчина оторопело открыл дверь, из комнаты вышла женщина в ночной рубашке (было полдевятого утра)

– Лицом к стене, – скомандовала Лена. – Стоять не оборачиваться. Если этот негодяй у вас, вам не поздоровится.

– У нас никого нет, – робко проблеял мужчина.

Она открыла одну дверь, оказалась ванная, другую – то что надо. Приведя себя в порядок, она вышла и спросила:

– Это дом номер семь по улице Красноармейской.

– Нет, – в голос ответили разом муж и жена, – это Вторая Воровская, раньше называлась Красной Армии.

– А Красноармейская – это в другом конце города, – добавила жена. – Только она уже называется Зоновская.

– Можете повернуться, товарищи, – строгим голосом сказала Лена, – это что же у вас все улицы переименовали?

– Ага, Ленинскую на Бандитскую, Правдинскую на Гулаговскую, Большевистскую на Авторитетскую, Свердловскую на Солониковскую, Гоголевскую на Михасевскую, – затараторила жена. – Как у нас этого уголовника, Илюшку Заботина, в губернаторы избрали, он тут все переменял и везде свои порядки лагерные установил.

– Ну какой он тебе уголовник, Маш, – сделал страшные глаза ее супруг. – Правда, сидел он и до сих под судом, однако закон-то что дышло… Народ ему доверил… Вот он и заботится об народе. Хотя с другой стороны, – он глупо захлопал глазами, – мы-то люди маленькие.

– Спасибо, товарищи, – сказала Лена, направляясь к двери, – извините, но мы должны продолжать операцию.

– Слышь, дочка, – выглянув за дверь, зашептала ей женщина, – если ты обратном пути приспичит – забегай. Хошь ко мне, хошь – к кому хошь, у нас тут народ простой – кады припрёт любой завсегда пустит.

– Извините, – прошептала Лена, пунцовая от стеснения, и вышла на улицу.

Теперь она по-новому глядела на городок и, прикидывая, что до отхода обратного поезда до Москвы у нее еще добрых восемь часов, то ей представлялась возможность ознакомиться с городом, ставшим по выражению газет «блатной столицей России». Первой ей попалась на глаза Доска Почета, на которой отполированными латунными буквами значилось «Лучшие люди нашего города». Обычно глядя без всякого интереса на эти признаки социалистического быта, Лена вдруг обнаружила, что Доску украшают цветные фотографии мужчин самого устрашающего вида. Некоторые были татуированы по самую шею. Под фотографиями значились надписи типа «Боря Гнус, коронованный законник, шестнадцать ходок, две короны, Уральский батя», «Миша Семичастный, авторитет и разводящий Центральной России, девять ходок, корона», «Васо Кандаладзе, законник, корона, смотритель Южного общака».

На улицах города в репродукторах гремела музыка. Вначале, когда она шла к Доске, звучало «Эх, мальчики, да вы налётчики», ее сменила «По тундре, по железной дороге».

Затем Лена вышла на обширную городскую площадь, перед которой высилось суперсовременное здание, очевидно, административное, и добротный особняк дореволюционной постройки. Спиной к ней оказался стандартный гипсовый памятник с воздетой ввысь рукой. Его отличие от других таких же лепнин по Руси состояло в том, что этот был густо, до боли в глазах вызолочен, причем настоящим сусальным золотом. Зайдя спереди, Лена прочитала на цоколе надпись «Грабь награбленное!». У подножия лежал совершенно свежий венок с черной муаровой лентой, на которой бронзовела надпись: «Первому пахану России от муромских братков».

Пройдя по площади далее, Лена дошла до следующего памятника, нового, из красного гранита. На монументе десятиметровой высоты были изображены молодые парни с автоматами в руках в момент агонии, когда их настигали вражеские пули. Монумент можно было бы принять за память красноармейцам, сложившим головы в годы гражданской или отечественной войны, однако Лена обнаружила, что одеты указанные статуи не в шинели, а во вполне модные современные пиджаки и брюки, на шеях у них цепи и галстуки, а судорожно сведенные руки сжимают автомат «калашникова», «узи» и вполне современную детально высеченную «беретту» калибра 9 мм.

В это самое время на площадь выехал сверкающий лаком двухэтажный туристический автобус, остановился возле памятника, и оттуда выпрыгнула молодая женщина в платье слишком ярком, чтобы ее можно было принять за иностранку. Вслед за ней из автобуса высыпали человек тридцать старичков и старушек в шортах и кроссовках и оживленно прицокивая языками, защелкали фотоаппаратами. Лена с улыбкой узнала правильную речь британских кокни.

– Ladies’n gentlemans, this is a «Red Bratki Square». First in the world monument of Russian maffiosso, – затараторила гид. [Леди и джентльмены, перед вами Площадь Красных Братков, первый в мире памятник русским мафиози (искаж. англ.).]

«Памяти павших братков, – значилось латунными буквами на монументе. – На этом месте пятеро ребят из муромовской бригады были предательски убиты тамбовскими лохами 5 июля 1987 года. Вечная память героям России!»

Автобус катался по хорошо наезженному маршруту, поскольку экскурсовод довольно бойко и детально объяснила, откуда выходили братки, откуда подъехали джипы противника и кто первый начал стрелять. Затем она повела свое стадо к старинному особнячку, где оказывается, находился краеведческий музей, по пути рассказывая, сколько тысяч человек шло в похоронной процессии, сколько сотен венков было прислано, какие знатные люди со всей страны, бандиты, киллеры, воры, а также писатели, композиторы, певцы и актеры почтили похороны невинноубиенных своим присутствием. Лишь один вопрос седоусого англичанина поставил даму в тупик: он спросил, а чем занималась в этот момент русская полиция. Дама быстро нашлась и сказала, что «наша полиция их всех охраняла».

Музей открывала обширная карта СССР, выполненная из цветного плексигласа с подсветкой. На ней была нанесена ярко-алая точка – город Муромов, от которой шли лучи в самые дальние концы страны, то было изображение географии мест, в которых сидели лучшие люди Муромова. Далее музей продолжали приспособления для пыток, плети и кандалы, макет карцера в натуральную величину, чучело громадной овчарки, затравившей шестнадцать человек, целая толпа восковых манекенов, разрисованных татуировкой почище полинезийцев, образцы лагерного творчества, фигурки из жеванного хлеба, наборные финки, часы и домики из спичек. Венцом экспозиции была коллекция бандитского самодельного оружия от варварского вида кистеней с аршинными шипами и самых настоящих мечей, смахивавших на мамлюкские ятаганы, до миниатюрных автоматов, умещавшихся в ладони, и авторучек, стрелявших разрывными пулями. Отдельные стенды с фотографиями и памятными предметами были посвящены выдающимся деятелям криминальной России от Леньки Пантелеева до Солоника и от Япончика революционных лет до Япончика современного.

– Скажите, – спросил экскурсовода тот самый седоусый англичанин, – эти люди действительно являются героями современной России?

– О, как вы знаете, – заулыбалась та, – в России сейчас нет русской национальной идеи, а раз ее нет, то ее место занимает любая идея, наиболее близкая народу. Вор издавна был любимым персонажем русского фольклора. Воровские песни – самые любимые русским народом. Поэтому, если у русского человека возникают проблемы, он идет не в полицию, как англичане, а к знакомому вору…

– Поверьте мне, сэр, – воскликнула, не выдержав Лена, – русским не меньше вас противны бандиты, и им очень бы хотелось заявить на них в полицию, но для этого потребуется как минимум еще одна революция, а вот этого русским хочется меньше всего.

Туристы изумились и заулыбались, услышав совершенно внятную оксфордскую речь, несколько человек обратились к Лене с вопросами. Однако, она вышла из музея, едва не расплакавшись и решительно направилась в сторону имевшегося у нее адреса. Весь ее дальнейший путь проходил под песенку с варварским припевом:

«Атрынды-кеш-кеш-кеш-кеш-кеш,

Атрынды-трильки-трильки-трильки-трильки-трильки!


* * *

Денек был прелестный, возможно, последний ясный день осени, и Лена неторопливо шла под ярким августовским солнцем. Было одиннадцать часов. Городок благоухал зеленью садов. Вдоль улиц вились очереди – иные к цистернам с молоком, другие к микроавтобусам с хлебом. Самая длинная змеилась к киоску, в котором в розлив продавали пиво. Спешить было некуда. Валерий выйдет на контакт не раньше завтрашнего утра, а ей надо было все хорошенько обдумать. Кажется, она наконец за что-то уцепилась или, по крайней мере, так считает ее шеф. Когда она рассказала ему об инструкциях Барского, у того вдруг проснулась вспышка неожиданного интереса, и его тяжелое, циничное лицо вдруг стало выглядеть чуть ли не мальчишеским – молодым, задорным и полным азарта.

– Итак, в чем здесь дело? Наш друг проявил интерес к самому вице-премьеру? Он решил сам стать шантажистом? Он стремится узнать что-то такое, что давным-давно стряслось с этим почтенным мерзавцем. И хотелось бы знать почему.


* * *

Двери единственного городского родильного дома были заколочены

«Ув. тов. женщ.! – гласила пришпиленная к дверям и напи-санная размашистым докторским почерком записка. – Нет света, воды, тепла. Не пл. зарпл. Заранее езжайте в соседнюю область, а если припрёт – в платный травмопункт. Кол-в».

Руки у Лены опустились. День улетел коту под хвост, поездка оказалась впустую.

«Спокойнее, деточка, – сказала она себе. – Не может эта дурацкая жизнь так вот запросто взять и тебя объегорить. У нее должны быть какие-то свои законы, которые надо осознать и применить к себе».

С этими словами она обошла дом с тылу и обнаружила открывающуюся дверь, за которой было помещение с окошечком, в котором сидела благообразная старушка в белом халате и белом платке.

– Здрасть, баушка! – сказала Лена.

– Здравствуй, деточка, – заулыбалась та, – ты рожать или на аборт? Если рожать, то езжай на Третью лагерную, дом 14, там и родишь, и отлежишься у добрых людей, дорого не возьмут. Наша замглавврачиха туда каждые полчаса заглядывает, это ее соседи. А ежели на аборт, то сбегай в платный травмопункт, там они за сотенку живо тебя почистют.

– Боже мой, – умилилась Лена, – так значит вы все-таки работаете?

– А как же! – всплеснула руками старушка. – От того, что мужики-идиёты дурью маются, то свет, то воду нам отрезают, жизня прекратиться-то не могит. Бабам рожать надо. На них вся земля стоит. Вот и выкручиваемся.

– Баушка, а как же мне-то быть? Я хочу в архивных книгах братика своего поискать. Меня родители взяли, а его в дом ребенка сдали. Как бы мне его найтить? – Лена вполне натурально прослезилась.

– Ой, чего не могу, того не могу, – заохала старушка. – Мне отсель уходить нельзя, в любой момент больную могут привезти. Да и не разрешается это – по архивам-то копаться. Тут подпися нужны – из облздрава, из городской комиссии по здравоохранению. Это же дело такое… Сурьёзное.

– Ой, какой ужас! – заохала Лена. – А я уж и деньги приготовила, чтобы за эти справки заплатить.

– Какие деньги? – подозрительно сощурилась старушка.

– Так мне сказали, что сейчас все справки платные. Говорят, хошь справку – сто рублей плати.

– У кого сто, а у нас так и все двести, – сурово поджала губы старушка. – У нас учреждение московского подчинения. Плати двести рублёв и иди ищи своего братика. Только сама искать будешь, я тут тебе не помощник. – Дверь с окошечком растворилась, и Лена вступила в помещение, в котором жил неистребимый запах карболки. – Направо по коридору. Вот ключ. Погоди, я тебе справку выпишу…

Затем ей пришлось лезть по лестницам, к полкам, уходящим под самую высь пятиметрового потолка в поисках искомого года, искомой буквы, искомого дня. И так, наконец ей открылась истина, и когда она познала ее, то едва не зашаталась и не рухнула вниз, на кафельный пол, усеянный бумагами.

Запихав карточку на грудь, под лифчик, они осторожно полезла вниз, напевая сквозь зубы: «А трынды-кеш-кеш-кеш-кеш-кеш…»


* * *

Среди многообразия Муромовских домов, а среди них встречались и деревянные, и каменные, и барачного типа, и смесь дерева с камнем, были и бетонно-панельные, причем на площади в несколько десятков метров встречалось смешение всех стилей, дом номер 22 по улице Красных Комиссаров привлекал внимание своей добротностью и основательностью. Дом был двухэтажный, старинной постройки и больше походил на какую-то школу или здание облсобеса. Впечатление несколько портили обвалившиеся углы дома да растущие на сгнившей крыше листового металла небольшие деревца.

«В условиях средней полосы России наилучший результат даёт опрос наименее занятой в производстве части населения, – учил их инструктор, – дворников, сторожей, пенсионеров, чье привычное положение заключается в созерцании окружающего мира».

Старушки в магазине метров за сто от дома номер 22 подсказали, что дворником там Степанида, что помогает ей беспутный супруг, что они одного дня спокойно не живут и со всеми лаются, и что у нее вроде бы сестра в Москве.

Когда на звонок Лене открыла сурового вида бабища, девушка кинулась ей на шею и заливаясь слезами покрыла ее щеки поцелуями. Оторопевшая Стеша узнала, что в гости к ней явилась племянница ее московской сестры, которая тут проездом и зашла ее навестить. У племянницы с собой ненароком оказалась с собой литровая бутылка вермута и поллитра водки. Для мужа дворничихи, который явился на шум в трусах, тельняшке и с сигаретой в зубах, страдавшего от жесточайшего похмелья, явление этой длинноногой девицы было равносильно появлению небесного ангела, принесшего благую весть, и он, прихватив с собой водку, тихонько удалился, оставив баб судачить между собой вначале о родственниках, затем за жизнь, за работу, затем о соседях, причем перемыли косточки всему дому, особенно этим сволочам Корсовским, которых дружно ненавидела вся улица.

– Он-то, председатель потребсоюза на машине с шофером разъезжает, а она, курва, напялит шубу с горжеткой и по магазинам шляитца. Ну так Бог их покарал. Сколько они тут жили, Бог им детей не давал. Тогда они усыновили дочку, то есть удочерили. И в газете про это написали, и председатель исполкома ручку ему за это жал. А потом и она сама, жена этого гада понесла. И все знали от кого – от шофёра его, татарина. А татарин этот вообще был до баб охочий, даже на меня наскакивал. Мою как-то раз полы в колидоре, глядь вниз, а за мной мужик стоит, я поворачиваться – у него оказываитца наготове пушка-то. Ой, смех и грех! Я ему, ой Ахметк, ты чего как петух наскакиваешь, хоть бы поговорили, что ль, а он мне, а чего время на разговоры тратить?

– Ну так чего Корсачиха-то? – c горящими глазами выпытывала Лена.

– Ну так вот, рожает она вполне нормального мальчика, а эта приемная их оказывается дура-дурой.

– Да ты что, тётк?

– Вот те крест. Ну, дебильная девочка. Они хотели было ее обратно сдать, так не берут. Да еще и по партейной линии папаше чистку устроили. Грят, коммунист так поступать не должен. Что ж это пример для коллектива? Ты у нас, брат, на орден идёшь! Вот они ее и оставили. В пять лет девка еще не говорит ни слова, в десять начала говорить «да-да» и «на-на». Ребятишки дворовые ее дразнили, так Корсачиха ее в длинные юбки-то наряжала, платок на голову длинный и так с собой ее брала и по городу шлялась.

– Берегла! – поддакнула Лена.

– Уж не знаю, как она берегла, а в тринадцать лет она – фьюуить! – захватила. Да-да! Моя свояченница ей аборт делала. Вот тут-то им и звиздец пришел. Мужика из партии и со всех должностей турнули, мамаша с приступом слегла, сынка (грешили на него, но думали, может, тут и папаша причастен) отправили на учебу в кредитно-финансовый техникум. Словом, после этого случая эта семейка вообще перестала из дому выходить, а как еще младшего ребенка их дурной этот Гостылин загрыз, так и вообще рехнулись.

– Расскажи, тёть Стеш, – заныла Лена, – я этой истории не знаю. – И на столе неведомо какими путями появилась еще одна литровая бутылка джина и полуторалитровая бутыль тоника.

– А чего тут рассказывать? Когда Игорёшка приезжал на побывку к матери, вышло так, что он привез воровскую маляву жене Илюшки Заботы. Ну, чего ты удивляешься, он же бухгалтером был в СИЗО, ворьё обслуживал. Хороший бухгалтер – он везде нужон, хоть ворам, хоть ментам. Он. говорят, так умел деньги списать, что никто и увидеть не мог, как они в начальском кармане оказывались. Ну и значит, он с этой малявой к Маруське, а у той девка на выданье, тоже Маруся, только ее Марой звали. Так и так, снюхались они, он подженился, съездили они на зону, папаша ее наблатыканный детей благословил, весь Устьлаг, грят, три дня гудел на этой свадьбе. А в нужный срок родился ребеночек, мальчик, вылитый Корсач. И в один прекрасный день, то бишь кошмарный – в городе нашим начали пропадать дети. Вначали у Вальки Масловой девочка семи лет, затем у Таньки Шевцовой, девочка – пяти лет, затем у… Людки кажется, в кожвендиспансере медсестра, у нее девочке шесть лет было. Потом вот у Мары прямо из коляски ребенка выцарапали и бежать. Ну, вначале слух разнесся, что это цыгане. Тут у нас в окрестностях табор стоял. Ну, менты к ним съездили, те крест целуют, что им своих детей девать некуда и всех матерям предъявили. И что ж ты думаешь, доча? На третий день, когда уж бандюки наши на поиски пустились и весь город перетряхнули, все подвалы и чердаки перерыли, нашлись девочки. Закопанные под кучей мусора. На самой что ни на есть городской свалке в овраге. Взяли за это бомжа какого-то, что ни говорить, ни слышать не мог и повесили на него все эти дела. Словом, списали убогого подчистую, на том дело и закрыли.

– Значит вы думаете, что это не он сделал?

– Да кто же его знает, деточка, может, и он. На эту свалку много и детей, и бомжей шлялись. Да только детки-то были все изнасилованы пере смертью, да страшно, во все места, а деда взяли убогого, за семьдесят ему будет, откуда в нем силость-то?

На этом допрос пришлось прервать, поскольку явился еле стоявший на ногах муж хозяйки с каким-то обшарпанным донжуаном, который поставил на стол еще одну початую бутылку водки и на этом основании стал хватать Лену за коленки. Пока Стеша с супру-гом базланили, Лена коротким ударом в сердечную мышцу вызвала у дожуана легкий шок, который обещал пройти через минут десять (если повезёт), и стала собираться. Вновь обретённая родственница проводила ее до автобусной остановки. Ожидая автобуса на вокзал, она позвонила Барскому и в двух словах рассказала о своих достижениях.

– Все отлично, а теперь езжай домой первым же поездом и нигде не оглядывайся, не останавливайся и ни с кем ни о чем не заговаривай, – наказал ей Валерий.

– Ну что ты, здесь живут очень милые, простые и общительные люди, – засмеялась Лена.

– Не забывай пословицу – простота хуже воровства.


* * *

Простояв на остановке битых полчаса, Лена отправилась на вокзал пешком. Стандартная стекляшка под названием «У дороги» стояла на углу и ее ни с чем нельзя было перепутать, разве что с такой же стекляшкой под другим названием, которые стоят на обочинах всех российских дорог.

Лена толкнула тяжелую дверь из листового железа, увернулась от той же самой двери, норовившей обрушиться на нее под силой мощной пружины и продолжила путь в полумраке. Несмотря на то, что в зале стояли вполне типовые низенькие столики с облупившейся полировкой, сразу можно было сказать, что хозяйкой кафе была небогатая женщина: бесформенные вещицы, витые из соломки, безвкусные кашпо с пучками растений свисали со стен. На полке бара стоял запыленный двухкассетник, мурлыкавший что-то из репертуара «Европы Плюс». Над приемником висел рушник с вышитой надписью


«Пусть доброта и наш уют

Опять вас в гости к нам ведут»


«Доброта» может быть, но насчет «уюта» – это наглая ложь, сочла Лена и села. Колени ее упирались в жесткий край стола и «уют» был очень далек от реализации. В кафе абсолютно не было публики, кроме одного шофера, расправлялвшегося с полной тарелкой дымящихся пельменей. Она прождала добрых пятнадцать минут официантку, затем подошла к буфетной стойке и застучала вилкой о стеклянную вазочку с салфетками.

– Вам что-нибудь надо?

В дверях появилась официантка с пудреницей в руках. Она была девушкой молодой и хорошенькой, но лицо у нее было мрачным, словно она сомневалась, что получит жалование в следующий раз. Лена заказала чай с пирожным и лишь, когда та принесла заказ, осмелилась задать свой вопрос.

– Скажите, вы не знаете, доктор Глузский живет здесь?

– Доктор Глузский? – та пожала плечами с видом полнейшего недоумения. – Нет, здесь нет никакого доктора. Только эта лахудра носит такую фамилию, а ее мамаша – уже другую.

Девушка нахмурилась.

– Знаете, поскольку у нее есть пацанёнок, то можно вычислить, что и муж наверняка был, хотя… – она сделала невыразимый жест руками. – Хотя, если у нее действительно был муж, то я не знаю, что с ним случилось. Сбежал вероятно, и не скажу, что я его за это обвиняю. А может, помер. – Она доверительно нагнулась к Лене. – Знаете, в этом паршивом городишке люди вешаются чуть ли не ежедневно. А на что жить? Этот громадный комбинат закрыт, весь город мается без работы, пенсий не дают, пособий не выплачивают. Людям, если честно, даже самогонка в глотку не лезет. Я сама здесь недавно и не собираюсь задерживаться ни в этом городишке, ни в этом заведении. Нет, я не из тех крыс, что тонут вместе с кораблем, я еще за себя постою. – Она взяла у Лены пятерку и заговорщицки шепнула: – Я позову вам эту мымру, только вы при ней про меня ни слова.

Вошедшая минутой позже женщина словно была создана для мук и страданий. У


убрать рекламу




убрать рекламу



нее было кроткое, покорное лицо, недорогие на запястьях и пепельно-серые волосы, затянутые назад вылинявшей лентой. Выглядела она так, словно единственными целью и делом ее жизни было страдать и упиваться собственными муками. Она была призвана получать приказы. От наглых торговых чиновников, рэкетиров, пьяницы-мужа, старых и требовательных родственников – от кого угодно, лишь бы их отдавали уверенным голосом. Она жалко закивала шоферу, уже расправившемуся с пельменями и теперь ковырявшему спичкой в зубах и с нервной улыбкой поспешила к Лене. Нитка зеленого бисера вокруг ее шеи издавала резкий звук при каждом шаге.

– Добрый вечер. Надя сказала, что вы хотите поговорить со мной. Надеюсь, вам не на что жаловаться.

Ее низкий, мягкий голос звучал так, словно она привыкла к жалобам.

– Нет, вовсе нет. У вас все очень мило. Я хотела бы поговорить с вами по чисто личному делу. Я полагаю, вы жена доктора Глузского?

– Да, да, я его жена, Ирой меня зовут… благодарю… – взгляд ее запнулся о журналистское удостоверение. – Я была его женой до…

Лена показалось, что она вот-вот заплачет.

– О, извините. Я не знала, что с вашим мужем что-то случилось?

– Случилось? Не знаю. Может, и случилось. Вы думаете, он умер? О, нет, он не умер. По крайней мере, я так не думаю. Просто мы… просто он…

Она замолчала, оглядываясь на любопытствующее физиономию у углового столика.

– Не прошли бы вы ко мне? Там тихо, и мы могли бы поговорить, конечно, если вы не возражаете… но если у вас есть новости о Мише…

Она помогла Лене отодвинуть стул и повела вглубь кафетерия, поднявшись несколько шагов по лестнице, оказавшейся прямо за дверью.

Комната над подвалом кафе была маленькой и яркой, но со-вершенно лишенной уюта. Несмотря на летнюю погоду, она обогревалась малюсеньким электрокамином, а скатерть на столе имела мертвый, полинялый вид, который появляется после слишком многих стирок.

– Мы тут и живем… Жили… Видите ли, у мамы однокомнатная квартира, и мы с Мишей решили оборудовать себе здесь гнездышко.

«Неудивительно, что он сбежал, – подумала Лена, – было отчего, жить с этой клушей, постоянно ощущая кухонный чад, запах варящихся сосисок и слыша бесконечную пьяную лопотню заехавших клиентов».

– Здесь же вот и Миша родился. Он у нас Михал Михалыч.

Из кресла, задвинутого в самый угол комнаты выглянул мальчик лет тринадцати-четырнадцати с большой головой и заячьей губой. У него были подслеповатые на выкате глаза, к которым он чересчур близко держал книжку со стихами.

– Хочешь, пойди погуляй, Мишук, – сказала Ира.

– Мне надо заниматься, – с упреком сказал мальчик и вновь уткнулся в книжку.

Процветающе и богато в этой комнатушке выглядела только одна стена. У нее стоял книжный шкаф, полный ярких переплетов. Там была и русская классика, и Голсуорси, и Мериме, и «Библиотека приключений», стояли там и медицинские тома. Лена могла прочитать заголовки на корешках: «Хирургия. Акушерство и гинеколо-гия. Физиология».

Справа от шкафа в стене был проход в другую комнату, прикрытый занавесом. Время от времени Лена слышала за ним поскрипывание досок и тяжелые, медленные движения.

– Ну, о чем вы хотели мне сказать? – Ира засуетилась вокруг Лены. – У вас есть новости о моем муже? Понимаете, он оставил меня некоторое время назад, и я подумала, не собирается ли он подать о себе весточку. Одна очень нехорошая дамочка вынудила его меня бросить и, возможно, она же не дает ему писать…

– Боюсь, что у меня для вас нет никаких новостей.

Лена глянула на фотографию доктора на камине. Он на вид был симпатичен, но, казалось, напрочь лишен характера. Добрые глаза, приятные нос и рот, твердый подбородок, но все это как-то странно не вязалось одно с другим и поэтому не создавало определенной личности. Обширная лысина не украшала лицо. Тем не менее, он не походил на человека, которого кто-то мог принудить к чему-либо.

– Нет, я хочу получить информацию от вас, – проговорила Лена. – У вас есть адрес вашего мужа? Он вообще-то в России?

– Нет, не знаю. Он с этой… уехал. Куда-то далеко. В Сибирь. Последний раз я слышала, что у нее есть дом где-то под Челябинском.

– Понимаю. Тогда мне лучше объяснить вам, что мне надо. Я, собственно, приехала не столько из-за вашего мужа, сколько из-за случая, который был у него много лет назад. Я журналистка, понимаете, и… – Лена вытащила свою карточку и начала рассказывать наспех приготовленную историю совсем как инструктировал ее Барский и как ее одобрил шеф. Она умела правдиво врать, и все пошло гладко. Она пишет серию статей о величайших преступлениях прошлого и в виду важного нынешнего положения Корсовского решила включить в общий ряд убийство его ребенка. Она хорошо все это объяснила и, когда закончила, Ира Глузская села рядом с ней, явно приняв ее историю за чистую монету.

– Да, понимаю. Так уж случилось, я прекрасно помню тот случай. Младенца принимал Миша. Пациентка была дочерью очень важных родителей, и Миша на некоторое время вообще переселился к ним в дом. Мне было жаль малютку, но этот Корсовский, вероятно, был ужасным человеком. Бедный Миша был тогда очень расстроен.

– Ужасным! – Лена изумленно приподняла брови. – Но почему вы так говорите?

– Ну, он был так груб… Через несколько дней после рождения этого младенца, Миша что-то заметил. Я понятия не имею, что именно, Миша никогда не говорил со мной о пациентах, но я знала, что он обеспокоен. Во всяком случае, Корсовский вел себя с ним возмутительно. Он стал придираться к Мише, оскорблять его и в конце концов приказал ему убираться. Я помню, что когда убили ребенка, мне даже показалось, что это возмездие Божие… Конечно, ужасно говорить и даже подумать такое. Я сожалею об этих словах и, конечно же, так не думаю. Просто мой муж был всегда так добр и нежен. Это было просто подлостью со стороны Корсовского.

– О, все нормально, я понимаю ваши чувства.

Лена обдумывала следующий ход и взгляд ее упал на книжный шкаф.

– Я вижу, вы все еще сохраняете его медицинские справочники. Возможно у вас остались его бумаги? Любые документы, связанные с ребенком Корсовских?

– Его бумаги? Да, возможно, они у меня есть. Когда Миша с… сбежа… то есть, уехал, он бросил все, кроме денег и того, что на нем было. Его записи хранятся в чемодане. Миша всегда был таким педантом. Он вел записи всех интересующих его случаев, и о ребенке Корсовских там тоже может быть.

Но вдруг на лице ее показалось недоверие.

– Но, девушка милая, вы ведь не собираетесь…

– Вот именно собираюсь, я хотела бы взглянуть на эти записки, Ирина Витальевна. Мое агентство хорошо за это заплатит. Сотню долларов наличными и прямо сейчас.

Говоря это, она начала открывать сумочку.

– Нет, нет, нет! Я не могу этого позволить. Что бы вы мне не заплатили, я не могу этого позволить. – От гнева ее овечье лицо обрело некое достоинство. – Вы просто не понимаете. Отчеты врача о пациенте столь же священны, как и то, что священник слышит на исповеди. А мой муж был хорошим врачом и хорошим человеком. Просто он в конце концов устал, вот и все. Эта излишняя писанина утомила его. Ему нужна была перемена, а потом эта подлая женщина…

Она встала и распахнула дверь:

– Боюсь, что вы утомили меня. Мне бы хотелось, чтобы вы оставили меня в покое. Мой муж был хорошим человеком и я все еще храню память о нем, что бы он ни сделал.

– Твой муж, дорогая моя Ирочка, был и останется грязным и вонючим подонком.

Этот голос раздался позади них и Лена обернулась, глядя на проход рядом с книжным шкафом.

Теперь занавес был отодвинут, и в проеме, опираясь на две палки, стояла женщина, большая, грузная, одетая в черное. По чертам ее лица можно было догадаться, что это мать Иры, но сходство было чисто внешним. Эта женщина никогда в жизни не принимала ни чьих приказов.

– А теперь садись, Ирочка, и слушай меня. Это и вас касается, милочка. Я слышала то, что вы говорили, и это меня заинтересовало.

Она посмотрела как они усаживались, словно провинившиеся ребятишки. Затем она продолжила:

– Благодарю. А теперь, моя дорогая, я хочу вам кое-что сказать. Мой зять был из тех, кого в нашем поколении называли «долбанными стилягами». Он женился на моей дочери, потому что у меня была эта палатка, а это для него автоматически значило, что она была богата, как дочь Рокфеллера. Не прерывай меня, Ира! – Она стукнула палкой по полу. – Но потом оказалось, что карманы у меня не бездонные, что без зарплаты моей дочки-учительницы жить очень тяжело, и что на аборты в наших краях не проживёшь. И потому, когда ему попалось нечто более юное, богатое и занимательное, доктор Глузский тут же решил развязаться. В данный момент он вероятно валяется на каком-нибудь пляже со своей возлюбленной-шалашовкой. Подозреваю, что одной из его бывших пациенток, смею сказать. Но скорее всего, ищите его в Москве. И могу объяснить, почему. Этот человек – действительно вонючий подонок. И вонь, которая исходит от его души, он порой маскирует всякими там одеколонами. Но она в конце концов прорывается наружу. И если то, что я слышала о его пассии – правда, то она быстро разберется в нем и выставит его наружу. И куда ему тогда подеваться? Ехать в Москву, разумеется, Москва – главный абортарий страны. – Затем она обратила взгляд на Лену. – А теперь, милочка, давайте поговорим о вашем деле. Вы хотите посмотреть бумаги моего зятя, а они находятся в моем полном распоряжении. Вы только что упомянули о сотне долларов, но этого, мне кажется, недостаточно. Что вы думаете о пятистах?

– К сожалению, я могу заплатить только двести.

Лена открыла сумочку и вытащила конверт. Это как раз укладывалось в ту сумму, которую ей выдали, и времени торговаться не было.

– Благодарю, – женщина взяла у нее банкноты и начала тщательно их перещупывать, слюнить и разглядывать на свет. – Нет, Ирочка, пожалуйста, не пытайся со мной спорить. Я это так понимаю. На самом деле эта юная дама для нас словно подарок судьбы и мы должны радоваться ее внезапному интересу к делам нашего лишенца. Как тебе известно, мы должны за аренду, за электричество, задолжали налоги, должны рэкету и еще этой стервозе двухнедельное жалование. Мы всем слишком много должны. Эти деньги позволят нам продержаться до сентября, а там, Бог даст, бизнес пойдет лучше. Что касается нас, то твой муж для меня умер, а я, как бы то ни было, намерена продолжать жить. – Она засунула банкноты обратно в конверт. – А теперь подождите, пожалуйста, минутку.

Старуха прошла за занавес, поманила за собой дочь и через минуту та вернулась с объемистой запыленной коробкой из-под патефона, которую она положила на стол.

– Все здесь, – сказала Ира полным слез голосом. – Это то, что вы просили, все его докторские отчеты, записанные отличным почерком. Надеюсь вы найдете все, что вам надо. Он готовился к защите диссертации, собирал самые различные интересные случаи. Он ведь был не просто акушером, но акушером-психологом.

– Да-да.

– Он мог бы стать выдающимся ученым.

– Да, очевидно, – пробормотала Лена, склоняясь над тетрадями.

– Я хочу сказать, что раз уж вы столь щедры с моей маман, то могли бы и мне предложить какую-то сумму.

– Я вам предлагала, – тихо и твердо сказала Лена. – Но вы сами не захотели.

Мать открыла занавеску и взяла дочь за руку.

– Идем, Ирочка. Мишук, ты уже выучил свой стишок? Тогда иди сюда. Наша гостья выполнила свою часть сделки, выполним и мы нашу. Дадим ей спокойно исследовать Мишины сокровища.

Почерк действительно оказался отличным. Сколько бы ни было недостатков у доктора Глузского, свои записи он содержал в хорошем и легко читаемом состоянии. Лена разложила блокноты, тетради и счетные бумаги и склонилась над ними. Последние датировались тремя годами назад, первые – 1963 годом. На камине рядом с фото автора тикали часики и так же тикали его записки. Тысяча девятьсот шестьдесят четвертый… шестьдесят седьмой… семидесятый, январь… апрель… ноябрь. И наконец – вот оно. Почти на середине страницы запись, которую она искала.

Ноябрь 23-го. Корсовский. Сегодня я принял ребенка мужского пола. Слово «мужского» было подчеркнуто, но больше ничего: ни веса, ни роста, состояния, длительности беременности, ничего, что могло бы ей помочь.

Лена перевернула страницу. Следующая запись относилась к женщине с больным тазом, и ее симптомы не имели для нее никакого значения. А потом она снова поймала нить.

«Корсовский. Марина дала мне сегодня результаты биологического теста и боюсь, здесь нет сомнения. Если и были, то, полагаю, тест должен развеять последние из них». Ниже были четыре слова на латыни.

Лена тщательно скопировала эту надпись, затем просмотрела книжный шкаф и вытащила нужные тома словаря. Она учила латынь в школе и обучалась на медсестру, так что уже имела смутное представление о том, что это значит. И это ей совсем не понравилось.

Просматривая книги, она вдруг почувствовала внезапный холод и одиночество в этой комнатушке. За занавесом она слышала бормотание жены Глузского и ее матери, но они казались доносящимися из репродуктора.


* * *

Лена подняла воротник плаща и закурила. Затем начала читать последние строчки, чтобы удостовериться в своих подозрениях. И вдруг она увидела страшную быль. Неужели доктор Глузский не ошибся? Шанс был один на тысячу. Эти строчки анализов и резюме вызвали в ней ужас.

Затем она заглянула в комнату, чтобы попрощаться. Мать Иры рассыпалась в любезностях и предложила послушать стихи, которые сейчас учат в школе. У Лены время было на пределе, но она всё же согласилась. И тогда мальчик стал декламировать выученный стишок:


Мой батор не в понятках фуцан,

Когда не в захера завял,

Люду запряг себя ужужить,

И с кайфом пушку заряжал.

Его потаж разгон для бори,

Но что, космач, за аргомот

С трухлявым дневаширить, гопать,

Не атандить не в грёб мента,

Что за падловая ехида

Бацильника сабантуить,

Ему лягушки фабричить,

Сурово хавирить касторку

Хмырить и ваприть втихаря:

Когда ж кардиф цепнёт тебя.


Так ваприл еюкач-салага,

Шустря в дусте на дизелях…


– Простите, что это? – пролепетала Лена. – И откуда.

– А это Пушкина роман в стихах, «Евгений Онегин», – хохотнула мать. – В переложении на блатной язык. Один учитель наш так насобачился нормальную речь на воровскую феню переделывать, что прямо-таки новая литература получается. Намеднись он по Центральному телевидению выступал с чтением поэмы «Слово о полку Игореве» в переделке на воровской язык – вся столица от него в восторге. Дети с удовольствием эти тексты учат. Так что он теперь с благословения нашего губернатора стал Пушкина на феню перекладывать.

– Лучше бы он с Уголовного кодекса начал, – коротко зевнув, сказала Лена и заторопилась на поезд.


* * *

Она вышла на улицу и машинально помахала рукой, подзывая такси или любую машину, водитель которой захочет заработать десятку – большие для нынешних мест деньги.

Тут же с места сорвался асфальтового цвета «москвич». Водитель, молодой краснощёкий парень с готовностью выглянул в окно.

– Куда поедем, красавица?

– На станцию.

– Сидай сзади, у меня передняя дверь не открывается, – весело предложил парень.

Она села на заднее сиденье, размышляя обо всем, что узнала. И потому для нее оказалась полной неожиданностью ситуация, когда машина, проехав метров пятьдесят, вдруг остановилась, и в неё с двух сторон запрыгнули молодые парни, сжав ее с обеих сторон. Севший с переднего сиденья молодой человек в ярко-зеленой плащевке приставил ей ко лбу пистолет и негромко сказал:

– Только пикни, сучонка, живо мозги вышибу.

«Да, дура, дубина ты стоеросовая, – говорила она себе во время езды по закоулкам городка, – взяли тебя вполне профессионально, потому что рассиропилась, забыла о том, что находишься на работе, расчувствовалась». Теперь оставалось лишь гадать, кто же это ее так скрутил, сковал руки за спиной наручниками и на рот налепил пластырь – просто местные «бандюки» или контора похуже.

Минут через десять петляния по городу машина подъехала к трехэтажному особняку, похожему на коровник. Только стены в нем были выложены плитами из каррарского мрамора, двор устилал канадский газон, а окна были пластиковые, из повседневной рекламы «Лучшие окна из Финляндии! Простота и качество!».

Машина объехала дом и остановилась у заднего крыльца. Лену грубо выволокли из машины и потащили на третий этаж по узенькой лесенке.

Встретивший их парень с длинными черными волосами и острым носом обрадованно сказал шепотом:

– Нашли-таки?

– Весь город из-за этой мляди исколесили, – отвечал ему краснощекий. – Это я дотумкал, где ее искать, ты скажи Заботе.

– Т-с-с-с! – остроносый сделал страшные глаза. – У Заботы творческий момент – он книгу пишет. Писатель к нему приехал из Москвы. Сажайте ее сюда и валите покурите.

Лену посадили на стул. Схватившие ее парни на цыпочках вышли из комнаты. Остроносый же приоткрыл половинку двери и весь обратился в слух.

Тяжелый скрипучий голос наполнял собой комнату и вырывался наружу.

– Короче так, блин… В общем, повязали мы их, факт. Ты пойми правильно, Симеон Елизарыч, они же падлы были, отморозки, в натуре. После того, что они с братками сделали нашими, их не только убить, я бы их зубами готов был загрызть. НУ и после этого весь город был уже наш. Мы там навели порядок – положили конец ментовскому беспределу. Раньше ж людям там торговать было невозможно! Ежеминутно каждую бабку с семечками, каждый комок любой-голубой, всякий проверяющий, мент, отморозок, грабил как хотел, а при нас люди вздохнули по человечески. Понимаешь?

– Да, да Илья Захарыч! – льстиво поддакнул сладкий голосок. – Как не понять. Ведь вы же жизнью своей за народ рисковали! Вот только позвольте прояснить два момента: что сталось потом с теми, кого вы э-э-э… повязали?

– Что сталось? – могучий голос захохотал. – А ничего не сталось. Где они, там нас пока нет. А в общем, что хошь, то и пиши, мое дело сторона. пиши – разбежались кто куда. Пущай ищут.

– И второе, – продолжал голосок, – вот с теми деньгами из сберкассы, из-за которых вы их того… Непонятным остается, куда деньги делись?

– Ты что охренел? Чтоб твою мать! Какое тебе, на хер, дело, куда делись деньги! – заорал невидимый пока Илья Захарыч. – Твое дело книжки складно писать да слова мои по-грамотному перекладывать, а в остальном – меньше знаешь, крепче спишь.

– Как скажете, – проблеял Симеон Елизарович. – Писатель пописывает, читатель почитывает…

– А впрочем, можешь написать, что деньги эти все пошли на благотворительность. Знаешь, сколько народу у нас сейчас по тюрьмам распихано? И знаешь, сколько денег тратит наше дерьмократическое государство им на жратву? Пол-рубля в день! Вот на помощь сирым и голодным все енти грязные, у вкладчиков уворованные государством деньги и пошли. Так, блин и напиши. Ну всё, хватит. Устал я. Мозги напрягать тяжело.

– Всё-всё, Илья Захарыч, бегу, лечу. Как главку за-кончу на той неделе – так прилечу.

– На, держи, денежку, и старайся сочинять покруче. Как книжку выпустим, начнем предвыборную программу писать.

– Ой, Захарыч, да вы никак в президенты собрались?

– Тс-с-с!

– Понимаю, понимаю, «тайна сия велика есть». Но помните, на голоса российских писателей можете твердо рассчитывать. Да и на кого надеяться нам, как не на вас, вы – соль соли земли Русской! Защитник вы наш!

В комнату, где сидела Лена с живостью, несвойственной дородному телу выкатился толстячок, ехавший с ней в утренней электричке и сурово осуждавший продолжателя Достоевского. Он уставился на девушку сквозь круглые очки в золотой оправе и разинул рот при виде рта, залепленного пластырем. Остроносый закрыл ее от него и бросил ему:

– Вам туда.

– А… да-да… – заикаясь пролепетал он и бочком-бочком выбрался из комнаты.

– Слышь, Захарыч, – сказал остроносый, заглянув в большую комнату. – Он тут видел вот эту… – Он схватил Лену за волосы и подтащил к двери.

– А… – протянул дородный бородатый мужчина, сидевший в просторном кресле. – Давай ее сюда. Разбираться будем. А этого гундявого не боись – вся их шарашка у меня из рук ест.

Лену втащили в комнату и усадили на скрипучий табурет.

– Ну рассказывай, – приветливым тоном произнес Илья Заботин. – Зачем ты тута шляисся? Чего ты тут вынюхиваешь? Кто тебя послал?

Девушка замычала.

– Хули ж ты ей рот не разлепишь, чудило! – расхохотался Забота.

Остроносый одним рывком сорвал полосу скотча с губ девушки, так что она вскрикнула от боли.

– Пока ты, старый мерин, тут романчики пописываешь, – злобно прошипела она, – твоего зятя в Москве ФСБ к рукам прибирает, и завтра он будет сдавать всех подряд. И тебя в первую очередь.

– Не понял… – прогудел озадаченный Забота. – Ты ж по документам вроде как журнашлюшка… или кто ты?

– Кинто! – отрезала Лена. – Звони генералу Солдатову и пусть он тебе скажет кто я такая.

На разговор с генералом ушло три минуты, пока наконец Забота не протянул девушке трубку.

– Сам с тобой поговорить хочет. – И вдруг заорал на остроносенького страшным голосом: – Да снимешь ты с нее оправу или так и будешь загорать?

Тот мигом снял с девушки наручники. Та взяла трубку и сказала:

– Агент сто двенадцать слушает.

– Я не понимаю, деточка моя, – вскипятился генерал, – кто вам дал право самостоятельно разъезжать туда-сюда и совать свой нос в… в… в разные места.

– Товарищ генерал, – отвечала Лена, – я выполняла ваше задание.

– Какое задание?

– Сбор информации по факту шантажа некоего государственного деятеля…

– Только никаких имен! – предупредил Солдатов.

– Я собрала информацию, и могу вам сказать, что с завтрашнего дня каждый, кто ею владеет, может вертеть вашим шефом, как угодно. А владеть ею будет ваш заклятый друг генерал Кравцов.

Когда Забота осознал всю тяжесть нависшей над ним проблемы, он принялся ожесточенно чесать в стриженном затылке.

– Это что же такое получается? – бормотал он. – Получается, что этот балбес и впрямь чего-то там такого натворил?

– Получается, что его вот-вот отстранят от реальных денег, – сказала Лена. – А значит, и от реальной власти. От этого одна минута до арестов и судебных процессов

– Ну, ты того, девица-красавица, – насупился Забота. – Говори, да не заговаривайся. Мы всё по закону да по совести делаем.

– Илья Захарыч! – надула губки девушка. – Да разве я против ваших законов чего сказала. Просто ваши законы с ихними малость расходятся.

– Так! – Забота решительно стукнул ладонью по столу. – Видно придётся мне самому этим делом заняться. Валёк, запрягай джип! – рявкнул он появившемуся в дверях остроносенькому. – В Москву покатим. Да сообрази каких-нибудь бутербродиков для мамзели.

– Ой, Илья Захарыч, какой вы заботливый, – сконфуженно заулыбалась Лена. – Прямо как отец родной.

– Эх, судьба наша такая обо всех вокруг заботиться, – сказал Забота. – За то нам и кликуха такая народом дадена.

Когда они грузились в два джипа, один такой огромный, что походил на автобус, а второй поменьше и поэлегантнее, Валёк поддержал Лену за локоть и, воспользовавшись тем, что она задержалась, галантно поцеловал ей руку.

– Ах какой вы галантный! – расцвела Лена и, сжав пальцы в кулачок одним коротким точным ударом расквасила ему нос.

Увидев это, Забота расхохотался и очень бережно и осторожно по-отечески обнял ее за плечи.


* * *

– Да, Игорь Михайл… Нет, Игорь Ми… Я вполне понимаю, Иго…

Солдатов склонился над своим телефоном, и на лице его играло циничное выражение, смешанное со скукой и дурным настроением, словно он говорил с дитятей-несмышленышем.

Он взглянул на Лену и Заботина с таким видом, словно просил их посочувствовать ему, вынужденному тратить свое драгоценное время на досужие разговоры со всякими придурками.

– Да, совершенно верно, беспокоиться не о чем. Абсолютно всё у нас под контролем, и если бы не эти три ваших оболтуса, то никакого пожара и никакого убийства не было бы. Я искренне скорблю, по господину Шапсуеву, но вынужден признать, что именно так всё и будет происходить, пока вы против экспертов Конторы будете выпускать обычных уличных хулиганов вроде этих Саманов или Бычков… У нас есть о нем кое-какие сведения… Прошу прощения, Игорь Михай… – На лице его отразился гнев. – Будьте любезны повторить это, пожалуйста… Благодарю. Да, мы знаем, что делаем, и позвольте мне кое-что сказать вам в ответ. Во-первых, я вполне готов нести ответственность за все, что случится. Не надо ничего предпринимать с этим Барским. Когда придет время, мы схватим его, но не раньше, чем оно действительно придет. Во-вторых, я не привык прислушиваться к советам любителей, каковым бы ни было их положение. Увы, в оперативной работе вы – любитель. Я сижу в своем кресле очень много лет и собираюсь продолжать это делать – надеюсь, я еще увижу как вы будете вынуждены подать в отставку или вас просто вытряхнут с работы.

В ярости он шваркнул трубку на рычаги и обернулся к Заботину.

– Вот так надо отвечать этим занудам! Дай этим грошовым политиканам подержаться за кончик веревки, и они вообразят, что именно они руководят страной. – Он поглубже уселся в кресло и закурил.

– Ты… того, не нервничай, дружок, – негромко сказал Заботин. – Изложи свои доводы. Что ты предлагаешь делать в этой ситуёвине?

– Прежде всего, не гнать гусей. Наша задача полностью обезопасить Игоря Михалыча от возможных покушений на его свободу и состояние. Сейчас мы благодаря вот этой милой барышне контролируем все его передвижения, знаем всё то, что знает и он.

Лена никак не отреагировала на эти слова, лишь потупила глазки.

– К сожалению, если бы не м-м-м… резкие движения нашего опекаемого, мы могли бы избежать кучи неприятностей, свалившихся на нас в связи с несколькими неожиданно возникшими трупами.

– Ну, мало ли кто в первопрестольной помирает… – Заботин развел руками.

– Но не от пули в лоб. Пуля в лоб – это означает расследование. Следы пыток на теле всемирно известного плейбоя – это тоже расследование. А мы не всесильны. Идет борьба за власть. Против нас ополчились очень большие силы, причем они, в отличие от, нас действуют легально.

Вновь зазвонил телефон. На этот раз звонил Трубенков.

– Да слушаю, Андрюш, – с улыбкой сказал Солдатов, но затем улыбка сползла с его с лица. – Что, что ты сказал? Приказано взять этого…

Лена вся напряглась сама не зная почему.

– Что-о? Опять задействован наш спецотряд? Да что же им неймётся-то. Скажите им, что Игорь Михайлович не давал санкции на зачистку Барского!.. Ах вот как! Так значит именно он-то и отдал этот приказ? – Солдатов еще чуть послушал и резко обернулся к адъютанту. – Петя, срочно свяжитесь со спецотрядом. Им видите ли поручили разделаться с Барским и они сегодня на двадцать-двадцать высылают группу захвата на станцию Электрозаводская. Дурачье! Суют нос не в свое дело! Они не сочли нужным проинформировать нас, но сообщили этому тупоумному барану Корсовскому. Черт бы их всех побрал! – Он так вцепился в ручку кресла, что рука у него побелела. – Мы должны остановить этих идиотов! Что бы ни случилось, Барский не должен быть убит, пока я не отдам на то приказ.

Он посмотрел, как его помощник начал набирать номер, затем голова его дернулась и он обернулся на звук голоса, раздавшегося напротив него – тяжелого, уверенного в себе и веского, весящего словно тысячу пудов против его утлой старческой массы.

– Ну что же, – сказал Заботин, тяжело поднимаясь с кресла. – Если без вашего приказа здесь ничего не должно делаться, то… отдайте им этот приказ.

– Я… – Солдатов быстренько выбрался из кресла и засеменил, провожая к выходу Заботина. – Я так и собирался сделать. Я просто опасался, что этот приказ будет несколько преждевременным…

– А ты этого не боись, дружок, – Заботин покровительственно похлопал его по плечу. – Ты боись, чтобы не запоздать. Гляди вон, что в стране-то творится. Стачки. Демонстрации. Народ всего боится. Пшено вон всякое закупать кинулся. А мы об народе нашенском печись должны. Поехали, Ленок!

– Вы знаете, я немного устала с дороги… – застенчиво потупилась девушка.

– А ничаво, щас хавчик какой-нибудь сообразим и передохнем в гостиничке.


* * *

В десять утра гостиница «Хилтон-Отель» встретила их пустынным холлом и заспанными боями, которые тут же стряхнули с себя дремоту и кинулись к ним.

– Сообрази что-нибудь похавать в мой номер, – небрежно бросил Заботин администратору, по пути в лифт.

– Но в вашем номере остановился один э…

– Кто? Что б твою мать! – рявкнул Заботин. Один из его охранников схватил администратора за галстук и притянул поближе.

– Американец… – прохрипел администратор. – Конгрессмен… Член Экономического Совета. Прибыл для консультаций с нашим правительством. Номер оплачен за неделю вперед.

– Так вот, блин, к тому моменту, как я подымусь, чтоб номер был свободен. Понял?

– Слышал? «Свободен»! – пошутил охранник и оттолкнул администратора.

Кроме лифтёра, Заботина и Лены, в лифт втиснулись и трое охранников. Они прошли по довольно длинному коридору, устланному богатым ковром, в котором утопала нога, и Забота подвел Лену к обширному окну, откуда открывалась обширная панорама Москвы, Кремля, Яузы. День обещал быть солнечным, в дымке испарений далекие белоснежные высотные здания казались запредельным миражом, явившимся путникам в пустыне.

– Вишь! – благоговейно сказал Заботин. – Мой город. Все здесь моё. И гостиница эта моя. И вон тот дом мой. И вон тот.

– И вон этот? С башенками? – осведомилась Лена.

– Кремль-то? Давно мой. Со всей прислугой и господами.

Он бережно похлопал ее по плечу и, сжав ладонью плечо, при


убрать рекламу




убрать рекламу



тянул к себе.

«Да, дедочек, подумала она, планы у тебя далеко, вернее, глубоко идущие. Может, ты уже и виагры глотнуть успел? Надо же, ждала прекрасного принца, а выпало…»

– Да вы настоящий король, – сказала она, с трудом подавив вздох восхищения и благоговения.

– А хошь, ты у меня королевной будешь, а? – расхохотался Забота.

– Конечно, хочу, – прошептала она, и лицо ее запылало преклонением и восторгом.

Когда они вошли в великолепный четырехкомнатный номер с барочной мебелью, горничная торопливо перестилала простыни. Из соседнего номера еще слышался крикливый голос, который на противном чикагском слэнге орал в телефон и торопливо требовал немедленно заказать ему билет на обратный рейс в Вашингтон.

Они молча позавтракали целым корытцем с черной икрой, осетровыми сандвичами и гамбургерами, запивая все двумя бутылками «Фин-Шампань» и кофе «капуччино». Завтрак длился добрый час, во время которого Забота несколько раз связывался по телефону с разными людьми и отдавал короткие односложные приказания. Затем он выжидающе воззрился на охранников и те быстренько гуськом вышли из комнаты. Затем Заботин прилег на постель. Следующий выжидательный взгляд был обращен на Лену. Молчание длилось несколько секунд, потом этот боровообразный старик буркнул:

– Ну?!

Взгляд девушки был полон вопроса и немого обожания.

– Я грю, ты чё сюды в гляделки пришла играть? – пробурчал Забота. – Я че-э-эк простой, двадцать три зоны прошел, вашенским антимониям не обучен. Ну, баба ты или не баба? Давай, давай, чего-нибудь делай!

– Мне раздеться? – наивно спросила Лена. – Станцевать для вас голой. Сделать вам чего-нибудь губами, языком?

– Ну-ну, ништяк… – прохрюкал Забота.

Лена пересела на кровать рядом с ним, расстегнула и помогла ему снять рубаху, сняла брюки и попросила его перевернуться на живот.

– В твоих гостиницах полно девочек, которые сделают для тебя всё это, – прошептала девушка. – Но я для тебя сделаю больше – я подарю тебе счастье.

И она впилась своими тонкими пальчиками в жирные складки шеи, плечей, лопаток. Забота замурлыкал от удовольствия, застонал, заныл. Когда она терлась о него сосками, прижималась всем телом, прощупывала крестец, он стал часто вздыхать от наслаждения. А она шептала ему о прелестях забвения и сна, о напряжении, которое постепенно оставляет его, о прекрасной небесной голубизне, которая сгущается и окутывает его темной непроницаемой пеленой… и о том, что ровно через три часа он проснется здоровым и бодрым и напрочь забудет все ее слова.

Когда же она сбросила с него напряжение и добилась полного расслабления этого старого, усталого, израненного шрамами тела, и он блаженно захрапел, Лена подумала, что просто позволить ему переспать с собой было бы куда менее трудной задачей.

Затем она удалилась в ванную, открыла воду и оттуда позвонила Валерию. Тот моментально взял трубку и спросил:

– Где ты?

– Меня похитили.

– Я не спрашиваю, что с тобой, а где ты?

– Жду тебя через полчаса на Каменном мосту.

Открыв дверь номера, она столкнулась глазами с охранниками. Их взгляды были откровенно раздевающими.

– Что с батьком? – спросил старший.

– Наш с вами шеф спит – и просил его не будить.

Один пошел и проверил, прислушался к богатырскому храпу и вернулся успокоенный.

– Никуда ты не пойдешь, останешься здесь! – бросил старший.

– Это ты, лоб бронированный останешься здесь! – сверкнула глазами Лена. – Возьмешь себе телефончик и будешь тихо отвечать, что шеф просил его не будить.

– В натуре, Гриш, он же в последний месяц не спал совершенно, – пробормотал второй охранник.

– Но он же не сказал ее выпускать.

– А что он вам сказал меня не выпускать? – возмутилась Лена. – Вы мне работу не портьте! Я вам не девочка по вызову, я специальный сотрудник и должна находиться на своем рабочем месте. Мне за это деньги платят, а не за то, чтобы я разных там урков обслуживала.

Эти доводы вряд ли убедили бы охрану, если бы она не позвонила генералу Солдатову и тот не облаял бы корешей по-армейски, так что, слыша его отдаленный, напоминающий комариный писк голос в трубке, Лена покраснела и, не дожидаясь, пока генерал завершит один особенно колоритный словесный пассаж, подхватила сумочку и невозмутимо продефилировала мимо обалдевшей охраны к лифту.

15 августа 199… года

13:34

 Сделать закладку на этом месте книги

– Так что же у тебя там стряслось?

– Попала в руки местных мафиози. Однако, как видишь, выкрутилась и первой же электричкой прикатила сюда. Однако самое главное – не это. Слушай внимательно…

И Лена подробно рассказала ему о своих открытиях, сделанных в славном городе Муромове.

– Ты во всем этом уверена, Ленок? Ты действительно тщательно проверила все эти факты и совершенно уверена в своих словах? – спросил Валерий, склонившись над парапетом моста. Он смотрел отчасти на воду, отчасти на девушку.

– Больше того, – сказала девушка. – Я уверена, что материалы по всем этим делам можно откопать и в других местах. Ведь анализы делались в Москве.

– Это кажется почти невозможным. Какой-то кошмар, воплощенный в жизнь.

– Да, кошмар, но тем не менее это правда. Я все тщательно проверила, к тому же учти, во время учебы я получила небольшую медицинскую подготовку. – Порывшись в сумочке, она вручила ему листок бумаги. – Вот точное выражение, которое я скопировала с бумаг Глузского «Acquired Immunity Deficit Syndrome», а здесь его перевод. Вот данные всех анализов. Я только что проверила их, можешь проконсультироваться с ведущими специалистами. Младенец родился инфицированным вирусом СПИДа. Чуть ли не первый случай в нашей стране. И один из редчайших случаев в мире.

– Это значит, что Корсовский…

– Или его жена – носители ВИЧ-инфекции.

– Но за двадцать-то лет… Говорят, что от СПИДа умирают в считанные месяцы.

– Больные – да, но инфицированные, то есть носители, могут жить достаточно долго.

– Значит можно сказать, что наш великий финансист первым принес СПИД в нашу страну и первым же родил больного ребенка… Бедный младенчик… бедные родители.

Барский уставился на уток, плавающих под ним словно зелено-коричневые бутылки – жирные, раскормленные, они уже не заботились о том, чтобы куда-то перелетать. Тем не менее ему вдруг захотелось покормить их. В этот момент ему очень нужно было заняться каким-нибудь обычным, домашним делом.

– Итак, если бы он остался жив, то стал бы еще одной угрозой обществу?

– Вот именно, Валер, и действительно было милостью Божьей, то, что этот маньяк убил его.

– Да, вероятно, мы можем назвать это так, – проговорил он, зная, что лжет, что он вовсе не думал об этом как о милости или милосердии. С точки зрения его ведомства, это было всего лишь средством достижения цели и рычагом, способным оказать давление на шестеренку противодействующей машины с тем, чтобы она завертелась в другую сторону.

– Кстати, ты не нашла там фотографии доктора Глузского?

– Нашла, и даже прихватила с собой. Его теща уверяет, что он сейчас в Москве.

Валерий поглядел на фотографию и покачал головой.

– Все верно. Я даже скажу тебе где – в Склифовском морге. Именно этого человека я нашел с пулей в лысине в баре для гомосексуалистов «Блю-Драгонс». А теперь, я полагаю, мы сделали большую часть работы. Ты получила сведения, которые я искал, и проделала это очень хорошо. Я думаю, наш дражайший Миша Цыпкин услышит об этом от меня сегодня же вечером и постарается щедро тебя вознаградить…

– Когда мы увидимся в следующий раз? – неожиданно для самой себя спросила она.

– Боюсь, что мы больше не встретимся, если только что-нибудь не пойдет наперекосяк. Мне надо сделать еще пару дел, а затем можно начинать разработку нашего клиента.

– Послушай! – она схватила его за руку и повернула его к себе, так что он удивился неожиданной силе ее с виду хрупких точеных рук. – Ты… ты не должен сегодня ни с кем встречаться. И я тебе скажу почему – когда я сидела с этими бандитами, я… возможно, они связаны с бандой Корсовского. Они при мне несколько раз при мне звонили в Москву и говорили с кем-то, о том, что кого-то будут брать сегодня в двадцать двадцать?

– Вот как? – Барский беспечно пожал плечами. – Глупости какие. Бандиты не проводят операций по захвату, они либо грабят, либо убивают, а если захватывают, то лишь втихаря и по большей степени деньги и вещи. Так что ко мне это не относятся. Ты лучше скажи, с тобой они ничего не сделали?

– Они ухитрились накуриться до чертиков, и когда все впали в транс, я выбралась из дома и помчалась на вокзал.

– Тебе повезло.

– Мне? – она скорчила обидчивую гримаску. – Скорее им.

– Ну вот. А эта встреча мне необходима сегодня же. Время, отпущенное нам на расследование, почти истекло. Завтра все наши успехи будут уже никому не нужны. Наши экономисты настаивают на том, чтобы Корсовский объявил, как они это называют? – Он заглянул в обрывок бумажки со своими каракулями. – Ах, да, «суверенный дефолт». Ты знаешь, что это значит?

– Да, – Лана кивнул. – В нынешней ситуации эта мера действительно произведет эффект разорвавшейся бомбы. Ты уверен, что нашей стране нужно именно это?

– Послушай, – он ухмыльнулся и взял ее руку, чувствуя ее мягкость и теплоту в своей. Каким-то образом это прикосновение позволяло ему чувствовать себя менее одиноким, – мы вступили в игру на определенных правилах. Мы взяли на себя обязательства подчинить себе нашего вице-премьера, и попутно договорились, что ты подчиняешься мне, а я – очень умным ребятам из нашей Конторы.

– А тебе никогда не приходилось видеть, чтобы в один какой-то момент даже младший из группы, который оказывался в наивыгоднейшем положении брал командование на себя? В английском спецназе это практикуется. Допустим, я говорю «джамп» – и все прыгают, потому что все доверяют мне, как и я в следующую секунду буду доверять им.

– О нет, у нас это не мыслимо, – запротестовал Барский, – поскольку в таком случае все полезут командовать.

– Но я же говорю – не всегда, а только в самый критический момент.

– Ладно, – Барский махнул рукой. – «Джамп»!

И поцеловал ее.

– Знаешь, – тихо сказала она ему, – я совсем не обиделась на тебя. Мне это даже понравилось… Но пообещай мне никогда больше этого не делать.

Валерий прижал ее к себе и еще раз нежно поцеловал, потом он отстранил ее и сказал:

– Что же я за начальник, если не могу воспользоваться своим служебным положением? Прости-прощай, милая девушка, но в моих поцелуях скрыт глубокий тайный смысл, я просто не ожидаю, что мы встретимся с тобой снова. Но я благодарю тебя за все, что ты для меня сделала.

– Прости, – сказала Лена, – и прощай.

Она повернулась на каблучках и пошла. Он смотрел, как она уходит, худенькая, со стройными ногами, на высоких каблучках, а потом снова склонился над парапетом и стал обдумывать свой следующий ход.

Наконец он получил теорию, всего лишь предчувствие, идею, но он должен следовать этому предчувствию, как бы абсурдно оно ни звучало, так как другого пути у него не было.

Итак, есть очень гордая чета, думал он, а оба Корсовских были горды… Он провел два часа с одним весьма надежным информатором Цыпкина и теперь знал очень много о Корсовском, его жене и тесте. До брака она носила фамилию матери и была незаконнорожденной дочерью одного из виднейших представителей преступного мира России.

Они возгордились еще более, когда узнали, что у них будет ребенок. Наследник разума и богатства Корсовских-Заботиных и прямой наследник миллионов грязных денег, полученных преступным путем. Затем однажды к ним заявляется доктор Глузский, принимавший роды, и объясняет, чем на самом деле болен их ребенок. От этих слов гордость их тает, как снег под апрельским солнцем. СПИД в те времена был болезнью редкой и достаточно зазорной. Перед носителем ВИЧ-инфекции (как и перед любым из членов его семьи) моментально закроются все двери общества и любая карьера может считаться рухнувшей. Мысль о смерти навещает эту гордую пару все чаще и чаще. Но к смерти приговорен другой…

И, действительно, Смерть уже дала свои примеры. По соседству украдены и, вероятно, убиты двое детей. Так почему бы не быть и третьему? Если хорошо разыграть свои карты, никто не пострадает, не будет ни стыда, ни бесчестия ни для мужчины, жаждущего восторгов публики, ни для гордой женщины, которой невыносима сама мысль о том, что она произвела на свет заразу.

Но вначале он, наверное, хотел замести следы. Поэтому он отсылает в больницу пробу крови. Принадлежащую какой-то другой девочке. Спустя три дня он отсылает еще одну пробирочку – но там группа крови не согласуется с той, что принадлежала действительно его ребенку. Вопрос, откуда взялись дети?

Да, дети, которых украл и убил старый маньяк предоставили свою кровь молодому и подающему надежды политику и упокоились под грудой мусора. Когда Корсовский понял, что теперь благодаря этим похищениям на уши встал весь город, оставалось одно – закрыть этот вопрос. Острый, математический ум Корсовского мог легко воплотить в жизнь задуманный план. Первым шагом могла стать задушевная беседа с сестрой о том, как он ее любит, и как ему мешает этот ребенок… Потом могли быть указания няньке: «По дороге из парка назад, ты, Таня (или Света, или Женя), остановитесь у магазина и купите мне либо то, либо это. Можете оставить коляску снаружи на одну-две минуты, это совершенно безопасно».

А затем, пока нянька бродит по магазину, по улице проходит кто-то (кого случайный свидетель назовет потом «цыганкой») и увозит коляску. Остальное несложно проследить. Смуглые мозолистые руки опускают подушку на личико, и мальчик (и без того обреченный не по своей вине) успокаивается навеки. На то, чтобы скрыть его тело потребуется лишь горсточка земли… «Покойся в мире, сын мой».

Но он не упокоился и мира не наступило. Барский припомнил, как Берзиньш описал жену Корсовского. Высокая, излишне нагримированная дама, заточившая себя в угрюмом, неухоженном доме. Одевается, словно девочка-подросток, как бы в память о днях молодости, когда муж еще не отстранился от нее из страха перед еще одним зачатием, о днях, когда она еще не стала убийцей, о годах, когда Корсовский проводил с ней дни и ночи и не был еще одурманен жаждой власти и одобрения.

А затем настал день, когда не стало даже иллюзии покоя и спутником стал страх. Свидетель, который в свое время выложил следствию совершенно не вписывающийся в версию рассказ о цыганке – и тем самым обрек себя на тюремное заточение, – неожиданно обнаруживает когти. Для Крюкова с его ненавистью к чужому успеху обнаруженная улика показалось Божьим даром, он смотрел на фото и вспоминал лицо, которое так много лет назад видел сквозь снег. Игра света, угол, стиль прически – все могло сыграть роль, но он увидел правду и принялся за свою мерзкую работу: маленький рисуночек и бессмысленный текст под ним: «Цыганка, которая погубит тебя».

Одновременно с ним проявляется и доктор Глузский со своими совершенно умопомрачительными разоблачениями.

– Нет! – вдруг громко вскрикнул Барский и покачал головой. – Это нелепо, такого не может быть, против этого можно привести сотню доводов. У нас нет ни одного определенного доказательства, ни единой улики.

Тем не менее, склонившись над парапетом, он вдруг понял, что, поскольку это была его единственная теория, ему надо держаться ее до весьма горького конца. Он смело выступит с ней против Корсовского в надежде, что так или иначе наткнется на правду. Тогда, если финансист расколется, он передаст его в руки экономистов Конторы и отправится домой.

Но, если Корсовский не поддастся, и он потерпит поражение, родное ведомство не примет поражения.

Но теперь пора было идти. Где-то начали бить часы, и он сверил свои, чуть улыбнувшись при этом. Итак, встреча с Корсовским состоится лишь вечером, но сначала надо было успеть сделать еще кое-что. На этот раз он надеялся, что работа ему понравится. Он набрал номер телефона и сказал:

– Алло, это приёмная генерала Макарова? Привет, это я. Что нового? Если помнишь, я звонил тебе пару дней назад, просил уточнить, кому принадлежал автомобильчик красного цвета с номерными знаками «19–78 мур»… Итак, всё-таки это город Муромов… А про хозяина что-нибудь новенького известно? Ну, ничего, поищем сведения о нём у других генералов. Спасибо, старик! Обязательно заеду.

15 августа 199… года

20:00

 Сделать закладку на этом месте книги

– Голутвин по третьему! – рявкнуло из репродуктора женским голосом. – Товарный по первому.

Станция «Электрозаводская» в этот вечерний час была полна народу. Расположенная почти в самом центре столицы, эта железнодорожная артерия позволяла жителям самой зачуханной и нищей провинции выбираться на заработки в столицу, подкалымить продажей семечек, тряпья или пустых бутылок, а то нищенством или воровством, и вернуться в свою деревенскую благодать и нищету в относительном благополучии. Для того, чтобы пропив и проев за неделю все заработанное за день в столице, вновь отправиться на заработки.

– По третьему Голутвин проследует без остановок!

Внутри, на небольшой площадке между метро «Семеновская» и «Макдоналдсом» кипел маленький но очень бойкий базарчик, где купить можно было, что называется «чёрта в ступе» и в толчее лишиться кошелька, вытянутого проворной рукой.

Сейчас весь этот базарчик был разогнан и несколько дворников в оранжевых жакетах собирали с земли остатки коробок и прочего мусора, оставшегося после торгового дня.

Барский оплатил такси, купил походя горячий чебурек и, ругая себя за то, что не смог противостоять искушению (после чебуреков он всегда мучился изжогой), неторопливо направился на станцию. Поднявшись по лестнице, он расправив плечи и начал проталкиваться через толпу. А толпа была густой, так как поблизости высились корпуса нескольких крупных заводов, в районе было полным-полно офисов, так что станция была битком на-бита народом, разъезжающимся на вечерний отдых.

Как и было условлено, рядом с часами его ожидал Ингмар Берзиньш, на котором был тот же темный городской плащ что и раньше, хотя теперь он нес с собой букет ярких пионов. На лице его все еще оставалось выражение небольшого замешательства, словно он не был уверен, какую карту судьба вытащит ему на этот раз, как и на следующий, однако вел он себя совсем по-другому. Он был доверителен и дружелюбен, словно враждебность, как болезнь, оставила его, и он без колебания протянул Барскому руку.

– Ну, я вижу, что вы пришли, приготовившись, – улыбнулся Барский, глянув на букет цветов. – Вы передали Корсовскому мое послание?

– Да, я выполнил свою часть сделки, господин Барский. Точно, как вы мне сказали. Я сказал ему, что мне был анонимный телефонный звонок и передал ваше сообщение в точности так, как вы мне это повторили. Сегодня вечером он должен быть в своем загородном доме в Первушино-7, и вы можете нанести ему визит. Он мало откровенничал со мной, но с вами он встретится, в этом я абсолютно уверен. Кстати, вот адрес, доедете за два часа. Я вам объясню, как проехать.

– Благодарю.

Барский посмотрел на кусок бумаги и сунул его в карман.

– И как он реагировал?

– Не знаю, я право же не уверен. Внешне он был совершенно спокоен. Он просто выслушал то, что я ему сказал и кивнул, словно это было рядовое назначение встречи. Честно говоря, я подумываю, что за последние недели он похоронил большую часть своих эмоций. Как я уже говорил, он мне никогда не нравился, но теперь мне его жаль. И тем не менее, – на лице Берзиньша вновь мелькнула улыбка. – Когда вы доберетесь до него, я не удивлюсь, если он попытается убить вас.

– Спасибо за предупреждение. Постараюсь не дать ему такой возможности. Действительно, я весьма признателен, – улыбкой же ответил Барский. – Ну, а как ваша семья? Вы проверили, они были в самолете?

– Все в порядке. Я позвонил туда перед тем, как поговорить с Корсовским. Они должны приземлиться в Быково через часок. Я как раз успеваю их встретить. Да, ваша Контора сдержала слово, и я вам за это очень благодарен. Я этого не ожидал.

Берзиньш взглянул на большие часы, висевшие на противоположной стороне, на здании станции и на лице его вдруг опять появилось удивленное выражение.

– Послушайте, господин Барский, когда мы встретились в первый раз, вы заказали мне две рюмки, трогать их я не хотел. Ну, так я хотел бы заказать теперь вам в ответ. От чистого сердца.

– Благодарю. Я весьма признателен, – искренне улыбнулся Барский. – Но в этом месте вряд ли подают ирландский виски с содовой.

– О, здесь из-под полы торгуют чукашками.

– Чем?

– Ну, это по-русски как… пизырочки. Ма-аленький бутилочка.

– Ах, вы имеете в виду «чекушки».

– Ну да.

– Благодарствуйте, но до вашего поезда осталось двенадцать минут. Так что давайте поспешим.

И они быстро пошли к будке, возле которой теснился народ.

– Нет, это не чекушки, – авторитетно заявил Барский, увидев объем бутылочек с чайного цвета жидкостью. – Это «мерзавчики».

Торговля стограммовыми пузырьками с дагестанским коньяком шла бойко. Одиноких тут было мало, люди большей частью стояли группками по двое-трое. У многих мужчин и женщин в руках были бутылки и пластиковые стаканы, на закуску шла карамель – то была веселая, хмельная, сытая и пьяная толпа. Барский смотрел на кипы багажа и свертков около каждой группы: игрушки для детишек, деревца в тряпках для дачи, сладости и пару блоков сигарет для бабки и деда – столица щедро делилась с провинцией дарами Запада. Вдруг ему вспомнилась его семья. Он отогнал от себя эти мысли, когда Берзиньш вернулся от будки с «чекушками» в руках.

– Ни один чорт не поймет загадочную русскую душу! – заявил он. – В моей Латвии везде можно выпить рюмашку аперитива, чтобы согреться и законно заплатить за это свои деньги. У вас, у русских кругом всё запрещено, как и торговать спиртным на железной дороге, и везде всё это нарушается. Ведь за эту спиртягу продавец не платит ни копейки налогов!

– Ну уж вы скажете, «ни копейки»! – запротестовал Барский. – А транспортной милиции, торговой инспекции, налоговой полиции, санэпидстанции, а проверяющим с еще десятка инспекций, а рэкетирам, а станционному начальству на лапу, чтоб не повышало аренду? Кому же идут все эти деньги в итоге, как не тому же народу? Конечно, деньги эти собираются нецентрализованно, как у вас, но в итоге все растворяется в общей массе.

– Боюсь, что в вашей стране так никто никогда и не наведет порядка.

– Порядок у нас навести пытались и не раз, – заявил Барский, – и поляки, и французы, и немцы. Но где оказались эти «упорядоченные»? А мы стоим уже примерно тыщу лет – и ничего.

– Ну тогда, господин Барский, – проговорил Берзиньш. – позвольте выпить за ваш российский бордель.

– Бордели это у вас в свободной Латвии, а у нас «бардак». С удовольствием выпью. Тем более, что в этом бардаке каждый в итоге занимает подобающее ему место и получает по заслугам. Вор идет на дыбу, герой получает награду, а Золушка становится принцессой.

Барский поднял чекушку и чокнулся с Берзиньшем.

– За то, чтобы каждый получил заслуженное.

Берзиньш отхлебнул глоток и поперхнулся.

– Вы уверены в своих словах?

– Да, абсолютно.

– Но пока что воры в вашей стране очень даже благоденствуют.

– Напротив, их очень даже успешно отстреливают. И неважно, кто это совершает, мы или они сами. Важен сам процесс. За ваше здоровье!

За их спинами пьянчуги, которых Барский заметил раньше, громко и фальшиво затянули «Позови меня с собой».

– Благодарю, итак, «дринкен шнапс».

Берзиньш залпом выпил свое пойло и поставил рюмку. На лице его снова мелькнуло странное выражение.

– Бр-р-р! Какой кошмарр! Это чистый спиритус.

– Ну что вы, а чай? Я-то раньше думал, куда идет грузинский чай? Кто способен такое пить? А потом понял: исключительно на подкрашивание грузинского же коньяка.

– Господин Барский, – торжественно заявил Берзиньш, – вы в какой-то мере мой благодетель. Вы полностью сдержали свое обещание, за что я вам крайне признателен. Вот почему я хочу спросить, не согласились бы вы повидать мою семью, побывать у нас дома. Я был бы вам очень за это благодарен.

Барский, конечно, должен был об этом догадаться, он ведь уже давно был на этой работе, и ему следовало понять, что значило это странное выражение на лице Берзиньша. И Леночка-лапушка недаром его предупреждала. Ему уже давно следовало делать отсюда ноги, но всё это было бессмысленно до той поры, пока кто-то незримый не скажет «Ну всё, ша, пацаны, берём его!» В такой толчее легче вычислить, кто кинется на тебя, чем на пустом пространстве. Здесь ведь не дети малые. Тем более, что на людном месте не замочат, а просто попытаются обезвредить. Хотя, конечно, парень, ты ведь не круглый дурак и давно должен был что-то предпринять…

Но он сделал вид, что ничего не понял, и ни о чем не догадался, а просто стоял с видом тупоумного фрайера ушастого, разинув варежку, слушая пение абсолютно трезвых пьяниц, и улыбался Берзиньшу, внутренне собравшись, подобно пружине и полностью готовый отразить нападение любого кинувшегося на него человека.

– Благодарю, я с удовольствием это сделаю, – сказал он, с улыбочкой слегка захмелевшего и слегка расслабившегося человека. – И, вероятно, нам уже надо идти, почти время.

Он глянул на часы и допил свою бутылочку.

У края платформы сгрудилось множество народа, счастливые группки, ожидающие друзей и родственников. Они были на второй платформе от края станции, а следующая за ней, отделенная железнодорожной колеей, оставалась открытой без какого-либо барьера. Она, по-видимому, использовалась для загрузки. Берзиньш взял в кассе билет и перекинулся двумя словами с человеком у окошечка.

– Да, это моя электричка.

– Желаю удачи! – сказал Барский и скрипнул зубами.

– Я думаю, это здесь.

Берзиньш остановился и посмотрел на свой букет цветов словно желая удостовериться, что они не помялись и не потеряли нужного порядка. Затем он улыбнулся и глянул на Барского.

– Ну, господин Барский, мы теперь квиты? Мы оба сдержали наши обещания и теперь ничего не должны друг другу.

– Да, мы квиты, и что из того?

Он взглянул на Берзиньша, и в затылок его кольнуло странное ощущение, словно предупреждение.

– Я просто решил, что все это неплохо зафиксировать и только. Я дал вам определенную информацию, пищу для умственной работы, не так ли? Я предал своего работодателя и помог вам навредить человеку, который дал мне приют… Но в ответ на это вы освободили мою семью. Вполне нормальная сделка без каких-либо чувств с обеих сторон.

Говоря это, Берзиньш подался чуть назад.

– Да, мы квиты, господин Барский. То есть вы и я. Но мой господин все же имеет некоторые преимущества, потому что он понял и простил меня.

Не сказав больше не слова, он повернулся и пошел прочь. Вдали к платформе маленькой зеленой точкой приближался поезд. Издали донесся истошный непрерывный гудок.

На Барского с трех сторон надвигались люди, и он сразу же понял, что это за птицы – для этого его надо было лишь окинуть взглядом толпу, они сразу же выде-лялись ростом и выражением лиц – парни из ВДВ, морпехи, отставные «альфовцы», «спецназовцы». Правда они несколько неуверенно чувствуют себя без масок и спецодежды. Это было написано на их угрюмых физиономиях, некоторые слегка сутулились, стараясь слиться с толпой. Три, пять, восемь, двенадцать человек… на этой платформе и пятеро на противоположной – вычислить их для Валерия было столь же легко, как если бы они были неграми. Он отошел на самый край платформы, не чувствуя злости к Берзиньшу, а лишь крайнее презрение к себе.

«Идиот, – подумал он. – Несчастный, некомпетентный, сентиментальный неудачник». Оружия применять он не хотел – надеялся на руки и ноги. Но у ребят под плащами что-то топорщится.

На мгновение у него мелькнула мысль выхватить пистолет из кобуры, но он тотчас же решил, что это бесполезно. Эти люди были натренированы на оружие не в меньшей степени, чем он сам. Они схватят его раньше, чем он дотянется до кармана. Да и палить в толпе – это по меньшей мере непрофессионально.

Затем его взяли за руки с обеих сторон. Взяли вполне квалифицированно – в четыре руки.

– Только без глупостей, Барский, – прошипел кто-то третий в самое ухо. – Пойдешь с нами, может, и выживешь.

Голос человека был приятным и вежливым, поскольку спрашивавший заранее торжествовал победу. Что они знали о нем? Чего хотели? Кто-то сдал им Берзиньша, они его слегка постукали и он рассказал им абсолютно всё о встречах с неким таинственным господином, который мечтал побольше узнать о его хозяине. Затем он сам предложил им сдать его. И сказал, что будет с букетом цветов стоять с нужным им человеком. Хорошо хоть не поцеловал… Иуда!

Обладатель приятного голоса зашел спереди и с ненавистью взглянул Барскому в глаза: шляпа как гриб сидела на яйцеобразной абсолютно лысой голове.

– Тебе конец, гнида, – заявил он. – В машину его.

За его спиной нарастал истошный беспрерывный рёв поезда, и наконец он ворвался на станцию – бесконечная вереница товарных вагонов, цистерн, теплушек, платформ…

– Мужики!.. – все еще улыбаясь, заорал Барский пьяным голосом, оценивая расстояние и зная, что у него остался один шанс из миллиона. – Мужики, вы меня явно с кем-то путаете! Позвольте взглянуть на ваш ордер! Я требую адвоката! – Тепер


убрать рекламу




убрать рекламу



ь пришло время этим шансом воспользоваться.

При звуках его истошного пьяного голоса, толпа обывателей моментально раздалась в стороны, оставив вокруг лишь тех, кто были ему нужны – и кому был нужен он.

Несмотря на грузную кеглеобразную фигуру с изрядным брюшком, весил Барский не более ста килограммов, под жирком живота крылся неплохо накачанный пресс. Поэтому для него не составило труда в свою очередь схватиться за одежду тех, кто его держал и, оттолкнувшись ногой от того, что стоял напротив, сделать сальто.

Удар полной ступней оказался роковым – стоявший напротив бритоголовый человек в шляпе с воплем полетел под колеса стремительно проносившегося поезда. Этому воплю ответил визг ужаса – публика, на глазах которой всё это происходило, была в шоке.

Двое державших Барского с боков, выпустили его, и он схватил их за бритые загривки и с размаху стукнул друг о дружку лбами. Еще одному нападавшему Барский ударил носком ноги в пах и с полуоборота, заметив, что вагоны замедляют ход, рванулся к поезду. И ему это почти удалось – он почувствовал, как пальцы третьего вцепились в его рукав, а потом его отпустили. Он слышал, как вскрикнула женщина, когда его нога покинула платформу. Он почувствовал ногой край платформы и рванулся вперед…

Затем вдруг все исчезло, кроме рева поезда и нависающей над ним глыбы вагона, и его ударил край вагона, словно расплющивающий таран, а колеса, как ножи, рванулись к его ногам. Секунду ему казалось, что он вот-вот упадет под гильотину колес, затем все куда-то исчезло.

Он миновал рессоры, муфты сцепления, колеса и ноги его вскарабкались на буфер. Закрепившись в этом шатком положении, он выхватил пистолет. Один из преследователей, устремившийся было за ним, оторопело взглянув в отверстие ствола, направленное ему прямо в лоб, потихоньку отстал. В два шага Барский перебрался на платформу, на которой в позе кобелей, взгромоздившихся друг на дружку раком стояли на задних колесах шесть «ЗИЛов». Поезд проплывал мимо людей, стоящих на платформе, которые смотрели на Барского ошарашенными взорами и указывали на него пальцами. Затем вдруг у края платформы мелькнул знакомый затылок в мягкой фетровой шляпе. Берзиньш удалялся прочь, погрузившись в размышления и преисполненный осознания выполненного долга. Скрипнув зубами, Барский с наслаждением съездил рукоятью пистолета по белобрысому стриженному затылку и предатель упал, обливаясь кровью. Делом одной минуты было перебраться на противоположный край платформы и выскочить с противоположной стороны. Но это едва не кончилось трагически – с противоположной стороны с угрожающей скоростью надвигалась электричка. Барский сделал отчаянное сальто, выпрыгивая из-под колес, и, сложившись впополам, покатился по насыпи.


* * *

Он лежал под выступом платформы и к нему вместе с болью возвращалось сознание. Хотя ему показалось, что с того мгновения, когда его ударило поездом, прошла целая вечность, на самом деле все заняло лишь несколько секунд, так как за его спиной все еще двигался товарный состав. Он встал на четвереньки и пополз под платформой, ища выход. Он в безопасности до той поры, пока не прошел товарный поезд. После его прохода сюда сбегутся с десяток болванов с фонариками, и уж второго случая они ему не представят.


* * *

И вновь ему повезло: едва он подошел к автобусной остановке как показался автобус. Пока он, собрав все силы пытался войти, автобус собрался отходить. Он втиснулся в него, выложив все свои силы до последней капли, после того, как был зажат дверями.

– Гляди куда лезешь, смотреть надо, – заворчал в микрофон водитель.

Валерий, извиняясь, развел руками. Черт бы побрал этот автобус, этот поезд, эту электричку, эту работу…

– Я говорю не город, а сплошной бомжатник! – крикнула через весь салон кондукторша. – Какого хрена ты, спрашивается, под колеса лезешь, блин, урод толстомордый?

На помощь Барскому поспешила дородная тетя, сверток которой занимал большую часть заднего сидения, и которая только что успешно отстояла свое право провозить его бесплатно.

– И как это вы смеете здесь хамить людям! – заговорила она громко, обращаясь как к кондукторше, так и к остальным пассажирам. – Знаем мы вас «лимиту» автобусную, – продолжала она. – Тащитесь, как на похороны, по часу на остановке вас ждать приходится, и все лишь бы поменьше работать, отъезжаете от тротуара, когда видите, что старичок или старушка очень спешат. И все лишь бы не возить их бесплатно! А я видела, что случилось. Вы слишком поторопились, гражданочка, и я бы не обвиняла товарища, если бы он потащил вас в суд. Более того, если вы немедленно не дадите ему билета, я напишу жалобу и отправлю ее в префектуру. Будьте уверены, я запишу ваш номер маршрута и автобуса.

Она по-матерински улыбнулась Барскому, когда кондуктор поспешила удалиться.

– Ну, проходите и садитесь рядом со мной, бедняжечка. Ничего, мы их проучим. Я же видела – этот наглец специально закрывал двери как раз, когда вы собрались сесть…

Хотя автобус был наполовину пуст, эти слова встретили громкое одобрение.

– Благодарю вас. Право же, я весьма признателен. Вы так добры. – Барский, слегка поклонился и подумал, что к «лимите» во всем мире относятся неприязненно. – Если вы не возражаете, я немного постою, меня чуть крутит, понимаете.

Он уставился в заднее окно автобуса. Далеко сзади в линии ползущего транспорта черная машина пыталась обогнать грузовик и он слышал звук, который мог быть милицейской сиреной. В тот же миг автобус снова остановился, и он увидел желанный знак метро.

– Благодарю, – проговорил он дородной даме, которая, возможно, спасла ему жизнь. – Благодарю вас от всей души.


Он соскочил с автобуса и поспешил к метро.

Всю лестницу эскалатора он пробежал вниз и это было, словно нисхождение в ад – боль теперь локализовалась. Боль была резкая, грызущая, как хищный зверь. Но, как бы то ни было, ему удалось улизнуть, и теперь он уже не мог допускать ошибок. Он трижды менял поезда и на каждой станции тщательно оглядывался.

Затем он посидел в закутке на «Новокузнецкой», в таком месте, где ему легко удалось бы удрать от преследования – но никто к нему не подходил. Правда, когда он уже собрался уходить, двое ребят с «демократизаторами» из метровской охраны подошли глянуть на его документы и, увидев удостоверение сотрудника транспортной милиции, быстро отстали, правда посоветовав ему почиститься и поменьше пить.


* * *

Только удостоверившись, что его не преследуют, он подумал о собственном теле и на «Чеховской» выполз наружу и побрел в туалет, чтобы исследовать повреждения. Однако в центре Москвы в десять часов вечера проще купить пистолет, снять гея или приобрести пакетик героина, чем найти обычный туалет, хоть мужской, хоть женский, пусть даже за большие деньги.

Постояв возле лавочки, он ощупал себя. Да, вероятно, сломана пара-тройка ребер, но непосредственной угрозы нет. Разрывы выгнуты наружу и не разорвали кожу, не задели ни легких, ни артерий. Если только удастся остановить боль, он продержится долго. Был бы у него морфий или хотя бы выпивка, это помогло бы ему. Да, именно это и надо, выпивка – вот, что локализует боль и сыграет роль наркоза. Это стало навязчивой идеей, как поиски деревянных обломков корабля для тонущего моряка. Ему срочно требовалось выпить или он развалится на куски. Итак, затянув плащ потуже, он размашисто пошел к вывеске с надписью «Выход».

Помимо маленького, озабоченно выглядевшего человечка с пачкой завтрашних газет, в тоннеле никого не было и, не будь его мысли так далеко, газета его немного позабавила бы. Она была открыта на первой странице повернутой к нему и аршинный заголовок гласил: «Насколько можно верить словам президента? Будет ли девальвация? Кризис стучится в каждую дверь…»

Но Барского больше не интересовали ни кризис, ни девальвация, его интересовала только собственная боль. Он огляделся и увидел, что как раз на углу примостилось кафе, к которому он, не торопясь, и направился. Но уже тронув дверь, он понял, что все это напрасно – заведение заперто.

– Привет, командир. Ты чего скучаешь? Хочешь повеселиться? – Девица или, скорее, женщина стояла в подворотне рядом с кафе и, хотя на улице дул пронизывающий ветер, на ней не было, казалось, ничего, кроме облегающего черного платья. Лицо ее казалось распухшим от холода, а улыбка застывшей и автоматической. Барскому же она показалась добрейшей и наиболее теплой душой из всех, что ему когда-либо встречалось.

– Повеселиться? Смотря что ты под этим подразумеваешь? Если у тебя есть что-нить выпить, то я с удовольствием.

– Выпить? Ну ты даёшь!? – Женщина чуть нахмурилась, рассматривая его лицо и пошатывающуюся походку. – Ты и так уже достаточно набрался. – И она опять скривила лицо в маске профессионального гостеприимства. – Ну, да все равно, почему бы и нет? – задумчиво проговорила она. – Ты мне-то дашь на пузырь или как? Всем надо выпить в этот тяжкий день. Иди и присоединись к нам. Выпивки навалом и масса девушек, ищущих тепла. Еще и согреешься.

Она чуть вздрогнула, протянула ему руку и повела в подворотню.

Выяснилось, что то же самое кафе изнутри было вполне открыто и исправно функционировало.

На вечеринке присутствовали печальный смуглый официант-грузин за маленьким баром, перезрелая дамочка на правах хозяйки, явно видавшая лучшие дни, три молодые шлюхи родом из доброй Хохляндии и парень по имени Кузя, который полагал себя «ну-очень-крутым». Они все по-разному улыбались Валерию. Официант криво, хозяйка так, словно увидела марсианина, господин Кузя суровой улыбкой закоренелого убийцы из вестерна. Надменная ухмылка ему не удавалась и за ней чувствовались поколения недоедания, плохих жилищных условий или вообще бездомности.

Хозяйка радушно приветствовала Барского:

– Добрый вечер. А вы сами нездешний, нет? Командировочный, да? Ну, присаживайтесь и устраивайтесь поудобнее. Мы ведь здесь все друзья. – Она засуетилась вокруг него, явно почуяв в нем пьяного простофилю, рожденного для того, чтобы его «обували». – Миленький, а нас намеднись налоговая прикрыла, придрались, что без кассового аппарата работаем. А он у нас был, был, просто испортился, мы сразу же за мастером послали, а они в это самое время – звездык! – и цепанули нас, мля, суки. И ведь приличные молодые ребята, парень с девушкой, никогда не скажешь что из налоговой. Вот мы и чешем репку, назавтра надо двадцать шесть лимонов платить, а денежек-то нетути-и-и… Ну вот, а вечерком согреваться-то как-то надо, ну мы и сидим тут, кукуем на птичьих правах. А как ты насчет того, чтобы угостить девочек?

– Девочек?

– Ну, и мальчиков тоже.

– С удовольствием.

Барский оглядел небольшой залик. В ней доминировал огромный подвешенный к стене телевизор, на котором демонстрировался телефильм, а стены были оклеены фотографиями кинозвезд разных степеней раздетости.

– Стакан водки, – заказал он. – И кусочек лимона.

– У нас только осетинская, – заулыбалась хозяйка.

– Тогда… не дадите ли вы мне виски, – продолжал он. – Большой бокал, без воды, льда и всякой содовой.

– Виски?! Извините, но этого у нас сроду не бывало. Да у нас и лицензии-то на спиртное нету. Впрочем, если хотите… – она ухмыльнулась официанту, и он завозился за баром, – у нас есть кое-что получше. Только для гостей заведения. Будете довольны. Коктейль «Русская березка».

– Отлично. Все, что угодно, лишь бы покрепче.

Барский откинулся в своем кресле, глядя на женщину, которая приветствовала его из соседнего сиденья. Платье ее имело очень глубокий вырез и между грудями примостилась крупная розовая родинка.

– С тобой все в порядке, цыпа? – спросила она. – Ты не болен? Когда я увидела тебя на улице, то подумала…

– Нет, нет. Все в порядке. – Барский покачал головой и улыбнулся, когда официант поставил бокал с пурпурной жидкостью. – Просто мне надо выпить.

В Москве частенько попадаются такие притончики под видом баров, рюмочных и столовок. Обычные забегаловки работали до семи-восьми вечера, а потом функционировали до рассвета «только для своих клиентов». Сколько их ни закрывали, им удавалось возродиться снова. Спрос и предложение, печально подумал он. В его случае спрос был чисто алкогольный. Единственная женщина, которая его интересовала, красовалась на рисунке Крюкова.

Он принюхался, и воображение подсказало, что самогон был достаточно крепким и обжигающим. Вероятно, если его нахлебаться до бровей, то можно ослепнуть. Как они его назвали? Ах, да «Русская березка» – примитивный мутноватый подкрашенный брюквой первач. Он согрел стакан в руке, но выпил не сразу. Он хотел сжиться с болью, зная, что очень скоро она притупится. Он был человеком выдержанным, желудок его был пуст, так что это зелье сработает быстро. Он вытащил бумажник и рассеянно и забывчиво развернув его на глазах у присутствующих, вручил официанту сотенную бумажку.

В телевизоре раздалась стрельба. К столу подсела девушка и рассеянно, словно скучая, положила руку ему на ширинку. На это он сейчас был настроен меньше всего, но неожиданно вдруг почувствовал эрекцию. «Надо же, подумалось рассеянно, порой не допросишься, а тут вдруг… Ну нет, только не с этой…»

Но девушка вдруг легонько сжала пальцы и посмотрела ему в глаза столь призывным и манящим взором, что он испугался, что через секунду с ним случится эякуляция на ровном месте. Девушка прошептала:

– За полсотни можно в рот, а за сотню – в это место.

– А за две? – рассеянно пробормотал он поднимаясь.

– Куда угодно, – улыбнулась она и прыснула.

У нее не хватало трех зубов, кожа была угристая, нос крупный и туфлеобразный, но его тянуло к ней таким мощным призывным импульсом, что он сам себе казался кобелем, унюхавшим текущую сучку.

Они прошли в глубь кафе по коридору. Длинный темный коридор пропах кошками, пережаренными овощами и хламом. В конце его были еще три двери, одна из которых выходила во двор, и в которую его сюда привели, а две других были помечены буквами «М» и «Ж».

«М» оказалось мрачной комнатушкой, выложенной грязным серым кафелем и содержавшей два писсуара, кабинку и умывальник, почти переполненный окурками.

Шлюха села на унитаз, привычным движением спустив бретельки платья с плеч и обнажив крупные груди с уныло висящими сосками, каждый, наверно, величиной с его кулак.

«Да здравствует хлюпанье влажных влагалищ!» – прочел он надпись над головой дамы и ухмыльнулся.

«Писать на стенах туалета, увы, мой друг, не мудрено… – вспомнился ему его афоризм, начертанный на клозетах Высшей школы. – Среди гавна мы все поэты. Среди поэтов мы – гавно».

Он дернул цепочку, отвернулся от девки и двинулся к умывальнику.

– Ну ты шо, охренел, чи шо? – изумилась та.

Хотя раковина была завалена всяким хламом, но по крайней мере кран работал. Запустив два пальца в рот, Барский очистил желудок от выпитой бурды, затем он начал мыть лицо, но, услышав шаги в коридоре, остановился и поднял голову. Дверь открылась, пропустив парня с лицом убийцы.

– Лучше бы ты не травил, – посоветовал ему Кузя, входя в туалет

– Слышь ты, – несмело пискнула девица, – не мешай работать…

– Ладно, с меня получишь.

Девка тут же быстренько вышла, закрыв за собой дверь.

– Я бы на твоем месте еще выпил, – продолжал Кузя. – В отключке все это воспринимается как-то проще. Не понятно? Ладно, мужик, у меня сегодня хорошее настроение, поэтому давай договоримся? Дай-ка посмотреть, что у тебя в карманах, и ты выйдешь отсюда живым и здоровым.

Он двигался к Барскому мило, легко и непринужденно, именно так, как его учили телевидение и кино. Он все еще выглядел безобидным столичным пацанчиком, несмотря на то, что пришел грабить пьяного. В руке он держал нож, но не простой складной или перочинный ножик, нет, это был подлинный, импортный стилет итальянской работы, рекомендуемый «для охоты и самообороны», так его рекламировал журнал «Солджерс оф Форчун» – тридцать пять с половиной долларов в Штатах, пятнадцать фунтов плюс шиллинг и шесть пенсов в Англии, почти что лимон в России. Кузя чуть поднял лезвие и, поводя им из стороны в сторону, играючи начал подходит к Барскому.

– Да, старик, я видел приличную пачку баксов в твоем бумажнике, так что выкладывай ее, да побыстрее. Я давно не поил свою птичку и она уже жаждет… Ты ведь не хочешь, чтобы я напоил ее твоей кровью?

Голос звучал как надо: твердо, холодно и цинично. На его тренировку пошла не малая часть дохода этого предприятия. «Молодцы, девчонки, – подумалось Барскому, – неужто они этого гавнюка в складчину нанимают? И сколько же, интересно, лопухов он уже тут положил и спустил в сортир?»

– Пошевеливайся. Ручки, ручки вверх, крысиная рожа!

– Полегче, сыночек, – простонал Барский слезливо. – Ради Бога, забирай мой бумажник, бери все, что у меня есть.

Он скорчился в пьяной плаксивой гримасе. Черт с ним с сотрясением мозга, переломами ребер и всем прочим, что там с ним стряслось – встряска оставила его мозг трезвым и ясным, все происходящее даже забавляло его. В принципе, хотя он и не был убийцей, с его стороны было бы актом высокого благородства избавить родной город от одного мерзкого паразита. Этих тварей он ненавидел еще со времен работы в уголовном розыске и воспринимал это как часть своей работы.

– Черт с ними с деньгами – еще заработаю. Возьми все, только, пожалуйста, убери свой нож. – Он глупо захихикал и полез во внутренний карман пиджака, нащупывая свое портмоне. Он раскрыл его и заветные зеленые купюры посыпались на пол. У Кузи загорелись глаза. Он ощерился, пригнулся как бойцовый пес и вытянул вперед нож.

– А ну – собирай все, пьяная скотина, если жить хочешь!

Барский взглянул на парня и сразу же понял, что бы он ему ни предложил, Кузя не оставит ножа, который стал почти частью его самого. Он резал людей больше для удовольствия, чем ради добычи, хотя и она, конечно, была необходима. День был для него отличным: бумажник, полный баксов, исколотый, порезанный пьяный и парочка шлюх, с которыми вполне можно удовлетворить свои сексуальные фантазии. Что еще желать от этой бренной жизни?

И больше того, Барский по манере его держать нож и по нескольким движениям понял, что видит перед собой не мальчишку сопляка, но бывшего профессионального десантника с опытом диверсионной работы. Каким образом он попал на улицу, не пошел в спецназ, в охранное предприятие – это теперь детали его биографии. Но в сорок семь лет противостоять такому двадцатипятилетнему бугаю, тем более имея пару сломанных ребер… И все же Барский не мог просто так хладнокровно убить его. Что бы ни диктовали правила, как бы мерзок он ему ни был, убивать дурака только за то, что тот дурак, было непрофессионально. Он же на своей работе считался экспертом, и платили ему не за расчистку столицы от люмпен-пролетариата. Однако стоило оставить после себя хоть какое-то поучительное воспоминание.

– Ладно, сынок, посмотрим, чем ты дышишь. – На этот раз говорил он совсем иначе, от трусливой пьяни не осталось и следа. – Спецназ час назад меня взять не смог. Думаешь, это удастся тебе? Тогда иди, возьми меня, если думаешь, что сможешь… Разве ты не этого хочешь? – И он призывно зацокал языком и подрыгал языком во рту, подразумевая, что имеет дело с педиком.

– Ты – покойник, козел! – заорал тот, нацеливая жало стилета.

Барский следил, как напряженный, ненавидящий все и вся верзила с интеллектом и замашками павиана начал приближаться с блестящим клинком в руке.

– А ты – евнух! – И Барский сунул руку в карман, нащупал курок пистолета и нажал кнопку предохранителя, а затем и собачку. Пистолет гулко бухнул, подпрыгнув руке и снова замер. Ну вот, теперь плащ будет пахнуть гарью. Да и дырка – как такую заштопаешь? Скорее всего, плащ теперь придется выбрасывать. Согнувшись пополам, Кузя запищал, прижимая пальцы к окровавленному пятну на месте ширинки, затем рухнул на колени и заерзал ногами по кафельному полу.

– Извини, – сказал Барский. – Это несколько не по-спортивному. Но мы с тобой сейчас в разных весовых категориях.

Секунду он стоял, глядя на свою работу, а затем вышел наружу. «А теперь забудь об этом, – сказал он себе. – Ты нанес удар во имя закона и порядка и будь доволен собой. К тому же ты избавил генофонд родной страны от генов опасного придурка – на том свете тебе за это спишут один-два греха».

Следующим ему в коридоре попался официант, и Валерий с удовольствием двинул его головой в нос, а когда тот повалился, еще и походя ударом ноги сломал ему ребро.

Шлюхи с визгом побежали к двери, но он перекрыл им дорогу и встал на пороге с пистолетом в руках.

– Считаю до трех. Или вы немедленно нальете мне стакан нормальной водки, или я перережу вам глотки и напьюсь вашей крови.

Хозяйка заведения трясущимися руками выставила на стойку початую бутылку коньяка «Самтрест».

– И сигарету! – потребовал Валерий.

Ему поднесли сигарету, услужливо чиркнули зажигалкой.

– А теперь убирайтесь все отсюда! – рявкнул он, опорожнив полбутыли. – Я закрываю ваш сраный гадюшник.

Шлюхи все поняли и бросились наружу. Валерий с яростью шваркнул бутылью об пол и швырнул в лужу зажигалку.

Самодельный коньяк занялся не хуже бензина.

16 августа 199… г

22:30

 Сделать закладку на этом месте книги

– Нет, товарищ генерал, Барский не упоминал при мне о своем новом адресе. Да, вскользь он сказал, что этим вечером у него назначена какая-то встреча… Понимаю.

Лена склонилась над телефоном, и в висках у нее застучал болезненный молоточек.

– Понимаю, это означает, что все кончено, по крайней мере в отношении нас. Люди Заботина постараются его достать, значит, сейчас он либо мертв, либо пойман.

При этом она обследовала взглядом комнату. Она была пустой, без каких-либо украшений, кроме плакатов.

Их было много – прикнопленных к стенам булавками или скотчем – православные календари, лики, переснятых с икон святых соседствовали с полуголыми японками, репродукции картин старых фламандских мастеров, глянцевый плакат дианетчиков и радужные сусальные изображения Кришны. Очевидно хозяйка квартиры, которую сняли для нее, порядком сдвинулась на религиозной почве, но так и не остановилась на какой-то одной религии и верила во все разом.

– Нет, девочка моя, еще далеко не все кончено, в этом нет сомнения.

Голос Солдатова заставил ее вздрогнуть и вернуться в настоящее.

– Оказалось, что этот ваш Барский знает свое дело и слишком ловок, чтобы отдать себя в хилые лапки наших головорезов. Берзиньш выполнил свое дело и заманил Барского, как и было условлено, на платформу, сделав все, чтобы они могли его схватить. Затем, когда заботинские головорезы пытаются это сделать, он бросает под колеса поезда одного, ранит другого, дает Берзиньшу такого тумака, что тот ложится в больницу с повреждением шейного позвонка, и исчезает, проскальзывает перед поездом. Идиоты! Кто их просил путаться у нас под ногами?! Почему они не могли связаться с нами перед тем, как посылать машину.

– Понимаю. Тогда это значит…

У Лены снова чуть дернулось лицо.

– Боюсь, это ничего не значит, дорогая моя. Барский не погиб. Этот парень живуч, как кошка. Он проявил себя с лучшей стороны, и нам предстоит та еще работенка – схватить его и доставить пред ясные очи нашего шефа.

Солдатов был не в духе, а связь была плохая. Голос его как скрипел, как бензопила.

Лена сосредоточилась на том, что она знала о Барском.

– У меня сложилось впечатление, что он сам появится у Корсовского причем в весьма скором времени. Такова специфика задания.

– Понимаю. Да, не завидую я нашему боссу. Будем надеяться, что вы правы. Если это действительно так, и мы его не поймаем, это будет дорого стоить. Ну, а теперь, пока Кравцов спит, мы объявим этого его протеже в федеральный розыск. За убийство. Ночной смене постовых раздадут его портреты и, полагаю, его вскоре схватят. У вас для меня больше ничего нет? Только то, что вы сказали об этом младенце Корсовского?

– Совершенно верно. Он сказал, что свяжется со мной, если что-то пойдет не так, как надо, но это маловероятно.

– Отлично. Тогда надо подождать и посмотреть. Я приставлю к Корсовскому «хвост», а вы сидите и молите Бога, чтобы Барский связался с вами.

– Хорошо.

Генерал некоторое время молча сопел в трубку.

– Что-нибудь еще? – осведомилась она.

– Да, Андрюша Трубенков погиб.

– Как? – спросила она как можно более теплым и сочувственным тоном.

– Под колесами поезда. Его убил ваш напарник…

– Товарищ генерал…

– Да, я все понимаю, вы-то ни в чем не виноваты, ребята говорят, что он сам по-глупому подставился и всех подставил и в результате провалил операцию. Я от него такого не ожидал.

– И все-таки он был вашим помощником. – негромко сказала Лена. – Поверьте, мне очень, очень жаль, что так случилось.

– Да, да… ну, пока, дорогая моя девочка. Спи спокойно.

– До свидания, товарищ генерал.

Она положила трубку и взглянула на маленькие спешащие часы – через полтора часа пора уходить – а она еще не одета… Этот вечер она проведет одна в этой мерзкой мрачной квартире. В ней чисто, тихо, обстановка ветхая, но опрятная. Нет ни единой книжки, ни пластинки, не работает телевизор и радиола хрущевских времен не разорвет своим хрипом тишину комнаты. На столе, накрытом изъеденной молью бахромой, стоит дешевая стеклянная вазочка с искусственным дешевым букетиком. Лена встала с кресла у телефона и перешла к окну, зябко поеживаясь. Затем закурила, чтобы успокоить свои нервы. Вдруг она услышала шаги: медленные и тяжелые, очень тяжелые, они слышались с лестничной площадки. Секундой позже в дверь позвонили.

Звонок не прерывался, словно его заклинило, но Лена ответила не сразу. Она стояла тихо и смотрела перед собой, зная, что она только что ошиблась и ужасно ошиблась. Не весь мир был против Барского. У него оставались друзья и, возможно, один из них сейчас за дверью. Друг, который, возможно, знает настоящую роль Лены Штурминой во всей этой операции, и не ведает сомнений насчет того, как надо поступать с предателями.

Тем не менее, она вынула изо рта сигарету и подошла к двери. Кто бы там ни был, ему следовало ответить. Звонок отзывался болью в ее голове, а замок навалился на нее своей тяжестью. Она толкнула дверь сильнее. Она вдруг отворилась, отбросив ее в сторону, и к ее ногам упал Валерий Барский.

Он смотрел на нее с колен и ничего не говорил. Несколько мгновений взгляд его блуждал по комнате, словно выискивая нечто оставленное здесь и забытое. Затем он пополз к шкафчику у окна. Бутылка водки опустела на три четверти, когда он наконец поставил ее и встал на ноги.

Затем он проговорил:

– Извини, дорогая. Мне действительно очень жаль. – Слова его гулко звучали в тишине комнаты. – Я не имел права приходить сюда, но твоя квартирка мне показалась единственным местом, где можно отсидеться. Надеюсь, что за мной не было «хвоста».

Он выглянул в окно и задернул шторы. После выпитого на лице его вновь появилось немного красок.

– Все хорошо, Валера. Все в порядке.

Лена подошла к нему и уставилась на морщины под его глазами и странное подергивание тела.

– Но ты ранен? Поезд стукнул тебя, когда ты прыгнул… – Она замолкла, проклиная собственную глупость.

– Да, он задел меня и потому я пришел. Он задел меня вот здесь. – Он провел рукой по груди, но подозрения в глазах не было, только любопытство и боль. – А откуда ты знаешь про поезд?

– Моя рация настроена на милицейскую частоту. Ты же сам говорил, что встречаешься в районе «Электрозаводской».

– Ну…

– Оттуда они и передавали. – Как только она пришла в себя, солгать ей было пару пустяков. – Они передали, что человек, подозреваемый в двух убийствах, удрал, прыгнув перед поездом на станции Электрозаводской. Они описали его, и я решила, что это ты.

– Понятно. Они резво взяли старт.

Барский склонился над шкафчиком, словно не был уверен в своих ногах.

– Да, это был я, – устало проговорил он. – Мне пришлось заплатить за собственную глупость, за то, что не послушал тебя, и меня задело поездом. Ничего серьёзного, но, полагаю, пара рёбер сломана. Дай руку, хорошо? Благодарю.

Он дрожал, пока она помогала ему снять пальто и расстегнуть рубашку. Грудь у него была почти безволосая, очень белая, кроме одного места. Чуть ниже подмышки набухал большой кровоподтек.

– Тебе сломали два ребра. – В этот момент все мысли о Солдатове и работе покинули Лену, и она превратилась в медсестру, помогающую раненому мужчине, к которому она привязалась. Она ощупывала припухлость и сломанные кости. – И очень плохо сломали, Валерий. Я не составлю их и за сто лет. Надо как-то вызвать врача.

– Никаких врачей! У меня на это нет времени. – Барский взглянул на свои часы. – Смею сказать, что наш друг Цыпкин нашел бы врача, если бы я его об этом попросил, но времени нет. У меня назначена встреча и мне надо успеть на нее.

Он взял зажженную для него сигарету и глубоко затянулся. Когда он курил, лицо его, несмотря на выпитое, было того же цвета, что и дым.

Он продолжил:

– Нет, ты только постарайся и зафиксируй ребра. Не надо шедевров медицины, лишь бы это помогло мне продержаться несколько часов. После этого все уже не важно. Примерно через четыре часа я сделаю, что положено…

Лена сложила ватный тампон и развернула эластичный пластырь, который нашла в ящике. Вдруг работа потеряла для нее значение, все стало неважным, кроме этого человека и его израненного тела.

– И наша с тобой страна будет спасена от грядущих войн и кризисов. Эх, знать бы, что из всего этого выйдет в будущем…

Он ухмыльнулся и тут же в


убрать рекламу




убрать рекламу



здрогнул от боли, когда она стала натягивать бандаж.

Когда он напрягся, она почувствовала, что ребра его встали на место. И вдруг у нее возникло желание к нему, хотя чего тут было желать – немолодой, бледный и разбитый, но все еще полный жизни, чертовски желающий жить человек. Каждая частица его – от легких ботинок до славянского лица с морщинками под глазами – говорила о его жизненной силе.

– Ну вот, это уже гораздо лучше, – проговорил Барский, наблюдая, как она булавками закрепляла бандаж. – Да, я и вправду чувствую себя совсем другим человеком. Это поддержит меня на некоторое время.

Он начал натягивать рубашку и вдруг остановился, с интересом поглядев на девушку.

– Помнишь, мы с тобой говорили про обстоятельства, которые управляют человеком. Так вот, я не знаю обстоятельств, которые могли бы мне помешать поцеловать тебя.

Он обнял Лену и прижал к себе. На некоторое время губы их слились в поцелуе.

– Вы пользуетесь своим служебным положением, – тихо сказала она.

– Сейчас я кто угодно, но ни в коем случае не твой начальник.

Еще один поцелуй, намного более долгий и сладостный вновь замагнетизировал их.

– Я не в состоянии вам сопротивляться, потому что боюсь сделать вам больно.

– Ну вот, хоть какая-то польза от ранений…

Они стояли, прижавшись к столу. Затем она села на стол, и его торс оказался между ее бедрами. Халат ее распахнулся, затем упал. Валерий взял в обе ладони ее груди, как в чашу, прижался к ним лицом, поцеловал. Лена откинулась на стол, ощутив лопатками его ледяную твердую поверхность, так сильно контрастирующую с теплом рук, ласкающих ее сверху. Эти же руки крепкие и надежные, подняли кверху ее бедра, раздвинули их. Затем она почувствовала боль и вскрикнула.

Ощутив препятствие, Валерий на секунду прекратил движение, но затем вновь возобновил его и не прекращал до конца, пока мощный импульс обоюдного наслаждения не пронизал их обоих от макушек до пят.

Затем Лена поднялась и они еще некоторое время постояли, обнявшись.

– Послушай, – прошептал он ей на ухо. – Мне показалось, что я… Что ты, вроде бы…

– Все было нормально, – ответила она и еще раз поцеловала.

– Но мне показалось, что я… был у тебя первым мужчиной.

– Ну, надеюсь, что не последним, – невозмутимо ответила она, отправляясь в ванную.

– И все-таки ты странная девушка, – заметил он, когда она вышла из ванной, уже одетая в платье, умеренно накрашенная и причесавшаяся.

– Я? Странная? В чем же ты видишь мою странность? – сказала она с искренним удивлением в голосе.

– Я уверен, что тебе попадались множество молодых лейтенантов, и вообще молодых людей…

– А я предпочла, чтобы первым был полковник? – Лена пожала плечами. – Знаешь, нас на курсе всегда учили, что в любом деле важен прежде результат. Если он достигнут, то жертвы были не напрасны.

– И ты полагаешь, что результат…

Барский не закончил, потому что Лена вновь поцеловала его и сказала:

– У меня были все шансы окончить жизнь старой девой: любимое занятие, омерзительная работа и все встреченные за жизнь мужчины – как один подонки. Разумеется, мне приходилось заниматься с ними сексом, но все они предпочитали извращенные виды. Так что к двадцати четырем я осталась биологически девственницей. Ты мне не дал засидеться в девах подольше. Так что теперь тебе придется нести за это ответственность.

– Вообще-то я женат, – пробурчал Барский, ощупывая плотную повязку на прессе.

– Об этом стоило бы вспомнить полчаса назад, – Лена гневно сверкнула глазами.

– Успокойся, еще сегодня у меня есть шансы, сделать свою жену вдовой.

– Ты твердо намерен нанести визит Корсовскому?

– Да. Без его признания картина будет неполной. У меня есть просьба: одолжи мне машину.

Лена без слова возражения протянула ему ключи.

– Белый «москвич» во дворе, на левом крыле вмятина. Осторожней его гони, двигатель форсированный. Ты не хочешь взять меня с собой?

– Там могут постреливать. – Валерий еще раз поцеловал ее в щеку.

– Тогда постарайся и это вот увесистое тело не подвергать особой опасности. Оно дорого мне как память об утраченной девственности.

Дверь захлопнулась за ним, как последняя страница в книге, и Лена осталась одна. Она долго смотрела на дверь, затем открыла трубку телефона и набрала несколько цифр.


* * *

«Москвичок» сорвался с места как ошпаренный, и Барский подумал, что специалисты родной Конторы все же умеют доводить шедевры отечественного серийного производства до ума. На «Формуле-1» этой машине, конечно, выступать было нельзя, однако на гонках в Лас-Вегасе она была бы не последней.

Он довольно быстро выехал из Москвы, но не слишком торопился, так как не хотел лишних бесед с сотрудниками ГИБДД. Впрочем в плотном потоке торопившихся из столицы автомобилей быстро ехать было и невозможно. Он прополз по Рублевке, но быстро проскочил совхозные угодья – однообразные домишки и дачные участочки, шашлычные, кафешки и заправочные станции. Проехав пару километров, он остановился у железнодорожного переезда, подождал пять минут и пополз снова. На всякий случай в кармане имелась довольно натурально выполненное удостоверение с его физиономией, где значилось, что предъявитель сего является действительным сотрудником Марьинского отдельного дивизиона инспекции дорожного движения.

И вот он наконец выбрался из густого потока покидающего столицу транспорта и прибавил скорость, переходя с пешеходной на восемьдесят в час. Этот битый «москвичок» был лучшей машиной, которая когда-либо у него была и он по-хорошему позавидовал Лене, вспоминая о своем задрипанном «жигуленке». Вероятно, этим своим новым сотрудникам его Контора неплохо платит. Намного больше, чем старикам.

Бандаж на ребрах держался хорошо и тупая боль в груди почти не беспокоила его. Если возникнет необходимость, он сможет действовать эффективно. Тем не менее действие спиртного начало исчезать, и во рту появился затхлый и странно металлический вкус. К тому же это был один из самых трудных в его жизни вечеров, и, если события пойдут не так как надо, он может оказаться последним, а ему нужна помощь. Он остановил машину у шашлычной и купил стакан водки.

Ему оставалось не более двух километров езды, когда в машине зазвонил радиотелефон.

Барский поднял трубку. Звонил генерал Кравцов.

– Ты давненько не подавал о себе вестей, – сказал он. – Мы беспокоимся.

– Могли бы побеспокоиться раньше, когда дали мне пустую папку вместо данных об объекте, когда моего напарника похищали, а мне угрожали смертью.

– Можешь мне поверить, что мы здесь были бессильны. Просто у Корсовского повсюду полно агентов. Нам приходится работать под постоянной угрозой разоблачения.

– Ну, вы-то по крайней мере жизнью не рисковали.

– Мы рискуем большим, Валера, мы рискуем будущим всей нашей страны. – Голос Кравцова напрягся, затем вновь смягчился. – Ладно, судя по твоему тону, ты, наконец, раскрыл дело.

– Да, все именно так и обстоит. Я раскрыл дело. И теперь могу передать его в газеты, продать сюжет телевидению – нашему или западному, и ни на секунду не бояться судебного преследования, ибо все это самая чистая, кристальная и убийственная правда. Эта правда способна стереть с лица земли, и упечь на всю оставшуюся жизнь за решетку любого человека в мире, как бы богат и влиятелен он ни был. Что я, в общем-то и собираюсь сделать.

– Тебе надо спасать страну, сынок, – сказал генерал. – Мы на пороге страшнейшего кризиса. Уже завтра нам придется выплачивать западным толстосумам сотни миллиардов долларов. Страна этого не выдержит. Тогда придется распродавать по дешевке целые отрасли народного хозяйства. Они уже готовы наложить лапу на наши нефть и газ.

– Что же нам теперь делать? Как остановить этот процесс?

– Спасение России сейчас зависит только от тебя – от одного лишь тебя. Корсовский должен позвонить премьер-министру и потребовать от него объявить так называемый «суверенный дефолт».

– Черт побери, вы уже в третий раз повторяете мне эти слова, но никто так и не удосужился мне объяснить, что это значит?

– Это – единственный путь к спасению государства Российского.

– А вы твердо уверены в том, что эта мера правильная?

– Эта мера решительная и беспощадная. Можешь быть уверен, родной, что ее выдвинули ведущие экономисты и аналитики страны. Мы долго думали над тем, как спасти Расею-матушку и поняли, что наступление – это единственный путь к победе.

– Ну как хотите, шеф, – пробурчал Барский. – Простите, я не могу больше говорить. Кажется, я уже приехал.


* * *

Дом был обнесен двухметровым бетонным забором. Взглянув на него, Барский скорчил недовольную гримасу. Он не любил заниматься альпинизмом, хотя, конечно, в свое время полазить по отвесным кручам ему доводилось.

Но с тех далёких пор он изрядно обленился, прибавил в весе, да и объемистый животик, что ни говори, не способствует скалолазанью. Пришлось возвращаться к запрятанной в кусты машине, отыскивать там тросик и привязывать к нему монтировочку. Таким образом был изготовлен импровизированный якорь, который, искусно брошенный через забор, успешно застрял в ветках росшего за забором дерева. Барский взобрался на забор, притормозив на кромке – нет, фотоэлементы не стоят – и уже готов был свесив ноги перемахнуть его, как вдруг обнаружил, что сзади, забора проходят два ряда колючей проволоки. Похоже, что еще секунда, и он бы повис на проводах высокого напряжения безжизненным кулем.

«Поздновато ты, старикан, в Тарзаны записался», – сказал он себе, спускаясь по веревке за забор.

Домище высился перед нам точно такой, каким его и описывал Берзиньш – огромная каменная изба с оцинкованной крышей, прячущейся за деревьями. Три этажа, обнесенных открытыми верандами, по которым прогуливается охрана.

Вокруг дома был разбит обширный сад, в котором Барский сейчас и находился. Он присмотрелся. В одном углу дома зажёгся огонёк сигареты – закурил стоящий на часах секьюрити. Барский присмотрелся к парадной двери и пригибаясь, направился к задней части дома. Он был удивлен, увидев, что за домом находился двадцатиметровый ярко освещённый бассейн и площадка, которая могла легко сойти за баскетбольную, если бы на ней не стоял вертолет.

Раздвигая кусты, он двинулся к дому по возможности стараясь ступать как можно бесшумнее. И остановился, столкнувшись лицом к лицу с огромные палевым догом. Дог мигнул фарфоровыми глазами и зарычал. Валерий машинально поднял руки вверх. Глаза собаки горели плохо сдерживаемой яростью.

– Спокойнее, парень, – сказал Барский пёсику размером с телёнка. – Не заставляй меня делать это. Я всегда уважал собак, а они уважали меня. Когда-то давным-давно у меня был даже маленький щеночек, правда он был резиновый, и висел в машине, но он был моим талисманом…

Он попробовал запустить правую руку в карман пиджака, чтобы извлечь специально для таких случаев предназначенную авторучку с секретом, однако пёс оскалил клыки в самой непосредственной близости от его гениталий, и Барский понял, что если он немедленно не поднимет руки вверх, то остаток жизни ему придется провести евнухом. Он вновь поднял руку, и пёс успокоился. Но не окончательно. Продолжая рычать, дог обошел его и стал теснить к дому.

– Черт бы тебя побрал, нельзя же быть такой сукой – продолжал шепотом взывать Барский. – В конце концов мы с тобой почти что коллеги. Ты охраняешь хозяина, и я охраняю Хозяина, тебя он кормит впроголодь и меня не шибко, у тебя конура и у меня Контора…

Угрожающе скаля клыки длиною с палец, дог практически бесшумно вывел Барского на ярко освещенный задний дворик, где его в любой момент мог увидеть охранник, прогуливавшийся по веранде.

Задний дворик был устроен по образцу американского – стояли стулья, столики, шезлонги, жаровня для барбекю и у самого дома круглая стойка для бара.

Медленно пятясь от пса, Барский повалил жаровню – и она грохнулась с ужасающим грохотом и звоном разбрасывая свои угли, крышки, противни, решетки и шампуры. Несколько шампуров были унизаны крупными недожаренными кусками ароматной свинины. И пёс, моментально забыв свой служебный долг кинулся на мясо.

Барский метнулся под навес, к пустому бару. (Он пожалел, что сейчас на полках не высилась батарея бутылок, пара глотков сейчас была бы весьма кcтати). Свесившиеся с веранды охранники приветствовали дога одобрительным гоготом.

– Эх, коллега, – пробормотал Барский, – что же станется с этой несчастной страной, если все будут понимать свой долг так, как ты?

За баром обнаружилось оконце. Вероятно, в него подавали на подносах тартинки и подносы с бокалами. Через оконце было совершенно несложно проникнуть в дом, оно очень кстати оказалось захлопнутым, но незапертым.

Забравшись на кухню, Барский зажег точечный фонарик и стал неторопливо (в таких делах торопливость хуже всего) исследовать окружающее пространство. Следующая дверь открывала проход в освещенное пространство.

Пора было доставать пистолет. Барский извлек из кобуры свою полуавтоматическую «беретту» и сунул ее сзади за ремень брюк, погасил фонарик и отправился исследовать дом.

Одна из комнат насторожила его странными звуками, в ней слышалось какое то дребезжание, стоны и вздохи. Однако обойти ее не было никакой возможности. Тогда он метнулся на центр, прицеливаясь пистолетом, сжатым в обеих руках. И тут же сквозь зубы выругался – комната была битком набита часами. Там было около полутора сотен различных видов часов – напольных и настольных, со стрельчатыми окошечками, башенками, деревянными и металлическими фигурками, они шипели, скрипели, тикали, цокали, вздыхали, как живые.

Вначале Барскому показалось, что в этой комнате что-то дисгармонирует с общей обстановкой. Он тут же обратил, внимание на лампы дневного света – висевшие, на потолке плафоны подмигивали, придавая картине нереальный и слегка балаганный оттенок.

В следующей комнате слышались посторонние звуки – шорох шагов и негромкое пение. Барский заглянул в дверной, проем. Женщина странного вида бродила среди стеклянных створок шкафов, стирая пыль с фарфоровых фигурок, сосудов и тарелок. Руки ее были странно скрючены, и ступала она тяжело на прямых негнущихся ногах, голову же держала вечно скошенной на один бок.

Когда Барский вошел в комнату, она повернула голову и сама повернулась вместе с нею. «Паранойя, – моментально определил Барский, врожденная умственная отсталость совместно о детским параличом».

– Здравствуйте, Дора Яковлевна, – невозмутимо сказал он, таким тоном, словно бывал в этом доме и сталкивался с нею тысячу раз подряд. – Как вы поживаете?

Женщина (ей было под пятьдесят) ощерила свои выставленные вперед зубы и закивала, как китайский болванчик, головой, затрясла руками.

Он уже почти пересек комнату, когда она наконец выдавила из себя:

– В-в-вы з-за ним? Д-д-да?

– Я на работе, – как можно учтивее ответил Барский,

Ему показалось, что такой же корсет, как и тот, что лежал на его ребрах, сдавил ему руки и ноги. Он продолжал свой путь.

Впереди открылась дверь и кто-то вышел в коридор. Тогда Барский юркнул вбок, на лестницу, поднимавшуюся на второй этаж, и так как шаги приближались, то пробрался вначале на лестничную площадку, а затем и на второй этаж.

Он прошел еще одну комнату и заглянул в приоткрытую дверь. Внутри было темно. Женщина в коротком платье, едва прикрывавшем ее полные целлюлитные бедра, стояла перед аналоем, на котором горели свечи, дымились кадила, угол был уставлен православными иконами и религиозными картинами западной школы. По бокам висели полоски бумаги с начертанными на них тибетскими мантрами. Коротенькое цветастое платье, ярко красные пластиковые бусы и серьги, похожие на бублики, коротко стриженые обесцвеченные волосы – наверное, это и была жена Корсовского.

Он расслышал и слова читаемой ею молитвы:

– Кришна харе, харе Кришна, харе рама, рама харе, пресвятая богородица, аминь, аминь…

– Живее, живее, посторонний в доме! – вдруг раздался голос совсем рядом. Затем послышались тяжелые мужские шаги.

Барский зашел в комнату и затворил за собой дверь. Он поднял вверх пистолет и передёрнул затвор.

Женщина, обернулась и, взглянув на него, раскрыла рот, желая закричать. В то же самое время в дверь заглянули двое секьюрити с автоматами в руках.

– Не убивайте моего ребенка! – завизжала женщина и кинулась к большому цветному портрету младенца.

– Тьфу ты, б…дь, дура ёманая! – сказал один из секьюрити, и они захлопнув дверь, побежали дальше по коридору.

– Успокойтесь, мадам, – шепотом сказал Барский, который все эти мгновения простоял за дверью. – Я не убиваю детей.

– А кого вы убиваете? – спросила женщина. Она продолжала сидеть на полу. Юбка ее при этом задралась чуть ли не до пупка.

– Предпочитаю вообще никого не убивать, но иногда приходится убивать мужчин.

– Мужчин не надо убивать, – странно улыбнувшись, сказала женщина. – От мужчин бывают дети.

– Ну, не обязательно. От многих мужчин больше неприятностей, чем детей.

– Мой муж не разрешает мне видеться с мужчинами, – запричитала женщина. – Он боится, что они меня трахнут.

– Да, мадам, устоять перед вами трудно, – заверил ее Барский и выглянул в коридор.

– А ты хочешь меня трахнуть? – спросила женщина.

– Всю жизнь мечтал, но для этого я должен спросить разрешения у вашего мужа. Вы не скажете, где я смогу его найти?

– Это вовсе необязательно, – слегка разочарованно сказала женщина. – Хотя я могу тебя к нему проводить.

– Спасибо, я доберусь сам, только подскажите, как идти.

– Прямо по коридору и налево


* * *

Увидев его, Корсовский отложил авторучку и с ненавистью воззрился на вошедшего.

– Черт бы их всех побрал. Ведь вы – Барский, не так ли?

– Именно так, – хмуро подтвердил Барский.

– Чертовщина… Вот мы и встретились. Надо было приказать им не убивать вас, а постараться купить.

– Вы уверены, что это бы им удалось?

– Миллион. Универсальная сумма. Очень красиво звучит, а знали бы, как она приятна на вид. Я знаю очень многих людей, которые за миллион долларов прирежут родную маму, а не то, что предадут своего начальника или там директора какой-то охранки. Но предупреждаю, это крайняя сумма.

– Что, простите?

– Я говорю про миллион долларов.

– Ах да.

– Конечно, я мог бы пообещать вам и сто миллионов, но в таком случае, скорее всего, солгу. Вы понимаете? Существует критерий разумного; любой компромат стоит определенных денег. В данном случае миллион долларов – оптимальная цена. Даже американец удовлетворится такой суммой, поскольку это действительно очень большие деньги, – продолжал убеждать его Корсовский. – Они позволят вам благоденствовать всю оставшуюся жизнь в собственном доме на Багамских островах, ежедневно кушая крабов и омаров.

– Я спрашивал у нескольких человек – чего должен бояться человек, который вообще ничего не боится, неподсуден никакому суду, свободен от мук совести, владеет самым большим состоянием в мире и диктует свою волю сильным мира сего. И знаете, что они сказали? «Он должен бояться женщины». Какой женщины вы боитесь, Корсовский? Той, которую вы насиловали с десятилетнего возраста? Эту несчастную калеку, которая от вас делала аборт в тринадцать лет?

Глаза Корсовского налились кровью, руки вцепились в столешницу.

– Сука, – прошипел он. – Все-таки надо было тебя убить.

– Это ничего бы не изменило, – заверил его Барский. – Просто пришло время и плод созрел. Вы оказались в роли затравленного зверя. Вначале за вами устроил охоту один охотник-одиночка, затем уже целая кавалькада. Я тут всего лишь в роли бультерьера. Мне надо только одно – затравить зверя, а убивать вас будут другие. Однако, конечно же, вы не этой женщины боялись, а совершенно другой. Весной 1978 года вы женились на дочери одного из опаснейших людей в стране, а в ноябре у вас родился сын. Несколько раньше времени, но это не страшно.

Страшно то, то он оказался болен. Тяжело и неизлечимо болен. Заражен он был своим же отцом, и болезнь эта называлась СПИДом. Провинциальный врач, обследовавший ребёнка, сам не справился с анализом крови и послал его в Москву. Ответ был получен сокрушительный, однако отец, то есть вы, с анализом не согласились и представили на суд врачей, полную пробирку крови. Увы, кровь принадлежала девочке. Вторая проба крови принадлежала мальчику, но его группа крови оказалась совершенно иной.

В те же дни на улицах вашего городка исчезли двое детей. Поиски привели на городскую свалку, и во всем обвинили местного бомжа. Но затем вдруг пропал и третий ребенок – ваш сын был выкраден из коляски. Его тоже причислили к жертвам бомжа, однако его останков так и не нашли.

Лишь позже на суде, чудак, местный телемастер, заявил, что видел, как какая-то цыганка склонилась над коляской и взяла оттуда ребенка, прошла по улице и села в красную машину «москвич». Однако слова этого «Кулибина» не были приобщены к делу. Больше того, его подвергли самым ужасным репрессиям, какие только были возможны в нашей страны после сталинских времен и на основании сфабрикованных доказательств усадили человека на двадцать лет. Однако он не умер в тюрьме, а выжил и вышел на свободу, но затаил ненависть к вам, Корсовский, и поклялся отомстить. Примерно такой же лютой ненавистью возненавидел вас и врач, принимавший вашего младенца – и в итоге оба они вышли на вас с разоблачительным материалом. Врач был способен доказать, что вы не только больны СПИДом, но еще являетесь сексуальным маньяком, поскольку с детских лет сожительствуете со своей приемной сестрой. Она очень любила вас. Буквально боготворила. Мало того, что вы были сильнее и умнее ее, вы же были еще и старше ее (а она и в возрасте тринадцати лет была развита как пятилетняя), вы были и любовником ее и мужем. Она беспрекословно вам подчинялась.

В то же время она ненавидела вашу молодую жену. Поэтому ей доставило истинное удовольствие выполнить ваше поручение и похитить из коляски ребенка, когда мать зашла в магазин. Вы уже ждали ее неподалеку в машине. Куда вы дели ребёнка мне неизвестно, но план был продуман достаточно хитроумно, если бы не местный парень – телемастер Крюков, который обратил внимание на женщину в длинном платье и в длинном платке – именно так ходила ваша сестра Дора – которая взяла из коляски ребенка.

Вы расправились с телемастером, расправились с врачом, но рано иди поздно правда все же стала выходить наружу. Когда врач попытался вас шантажировать, вы убили его в баре для геев. Затем вы в чем-то заподозрили своего стилиста и тоже убили его, и когда Крюков напомнил вам о цыганке, вы отправили своих громил убить его. Вы сделали всё это, Корсовский, потому что боялись одной единственной женщины – своей жены – и не просто ее, а ее отца, который являлся вашим негласным покровителем и некоронованным королем всей российской преступности. Уж он-то, узнай о том, что вы покусились на жизнь его внука, стер бы вас в порошок.

– Что… сколько… что вы теперь от меня хотите, – обессиленный спросил Корсовский.

– Вы должны немедленно позвонить премьер-министру и объявить…э-э-э… – Барский заглянул в шпаргалку, – «суверенный дефолт».

– Нет! – воскликнул Корсовский. – Никогда!

– Да, и сейчас же, немедленно. Звоните!

– Да вы хоть понимаете, что означает это страшное для любого экономиста слово «дефолт»? Это гибель экономики государства, это страшнейший кризис, это обесценивание денег, наконец! Только идиот или маньяк может предлагать такое.

– И тем не менее вы сделаете это, – заявил Барский. – потому что в противном случае вы погибнете. В вульгарно физиологическом смысле этого слова.

– Да, – неожиданно быстро согласился Корсовский и хихикнул. – Почему бы и нет? Что мне помешает сделать это? Кидняк так кидняк. Мы кинем их, они кинут нас… – Он взял телефон-трубку и сказал: – Алло, Владик? Да, я все решил и взвесил. Объявляй дефолт. Да, другого выхода нет. Абсолютно точно. Не волнуйся, ничего страшного не будет, Россия-матушка еще и не то переживала. Объявляй мораторий по выплатам на девяносто дней, замораживай все валютные счета и прекращай перевод средств за границу. Смелее, дружок, трус в карты не играет! – с этим напутствием Корсовский захлопнул трубку и со странной улыбкой воззрился на Барского. – Ну, что вам еще от меня нужно?

В эту минуту раздался истошный вопль:

– Остановись, ублюдок!

Одна из стен комнаты поползла вбок, складываясь гармошкой и толкали ее Саман с Бычком, а в обнаружившейся комнате перед телевизором в креслах сидели Илья Заботин (это он кричал) с генералом Солдатовым.

Пока Барский осмыслял все увиденное, в затылок его уперся ствол пистолета и резкая суровая рука Трофима вырвала из его ослабевших рук «беретту». Затем бандит отошел поближе к шефу, не сводя оружия с Валерия.

– Звони немедленно назад! – рявкнул на зятя Забота. – Пущай обратно взад всё как было вертает!.

– Поздновато, папа, – скромно потупил взор Корсовский. – Он таких манёвров не поймёт.

– Тогда звони президенту.

– Он в отъезде. К тому же сейчас ночь. Мне просто не разрешат его будить.

– Ну, что, грушник, вот и снова свиделись! – суровый взор Заботы упал на Барского. – Когда ж ты мне гадить перестанешь? Да ты хоть понимашь, дурья башка, что ты наделал? А? Ни черта ты не понимашь! Объясни ему, милая девонька.

И тогда на авансцене появилась девочка Леночка в своем мини-платьице с большим вырезом (она все это время, не высовывалась, стояла в той же потайной комнате за портьерой).

– Когда страна объявляет суверенный дефолт, – сказала она тоном учительницы, – то она ставит себя особняком от всего мирового сообщества. Эта мера означает, что страна не признаёт условия прошлых займов и отказывается платить по прежним долгам. – Она подошла к Барскому и встала прямо напротив него. Он угрюмо посмотрел на нее. – И к ней тогда моментально применяют самые жёсткие экономические санкции. Практически это война одиночки против всего мира. Только экономическими и политическими методами.

– Ну, форшмак ты фуфлыжный, – заявил Забота зятю. – Хотел я тебе житуху сохранить, но видно таланка тебе – дуба врешать на ремешке.

– Ну что вы тут, батька, порожняк гоните при тахе! – возмутился Корсовский. – Сам заблунулся, сам и сфабрикую.

– Так фабрикуй!

– А вы не давите на понт! Сперва ментяру погасите.

Заботин обернулся к Барскому и развел руками:

– Извини, братан, – сказал он сочувственным тоном и переходя с блатной фени на нормальный язык. – Однако тут ничего не попишешь. Ты, конечно, провел большую и можно даже сказать образцово-показательную работу и вывел-таки этого поца на чистую воду. И это даже несмотря на то, что мы с первого дня ставили тебе палки в колеса, знали в любой секунд чего ты там затеваешь и где находишься и даже девку к тебе приставили подсадную, которая исправно нам на тебя стучала.

– Этот ублюдок убил твоего внука, – глядя ему в глаза сказал Барский. – И еще двоих детей. И помогали ему в этом твои…

– Молчать! – рявкнул Заботин. – Это всё дело нашенское, семейное. Сам я с ним разберусь. Щенок все равно был не жилец. А он вначале должен исправить всё, что напортил.

– Не-е-е-ет! – истошный женский вопль ворвался в комнату как сирена.

Размалеванная женщина в короткой юбке и с красными шарами бус на шее вступила в комнату, сжимая в руках двустволку.

– Это мой ребенок! – зарычала она. – Он за него ответить должен мне! Мне!

Хорошие боевики понимают друг друга даже не по словам – по взглядам. Саман с Трофимом за долгие годы совместных грабежей, погонь, отстрелов и отсидок научились понимать друг друга с полувзгляда. Оба в момент появления женщины переглянулись. У обоих в руках были пистолеты. Саман стоял в более выгодной позиции, его пистолет так и смотрел в живот женщины. Но когда Трофим выразительно посмотрел на него, Саман так же выразительно взглянул в сторону Заботы, как бы говоря «А вдруг в нем взыграют отеческие чувства?»

С ненавистью глядя на супруга Мара Корсовская яростно нажала оба курка. Трофим едва успел толкнуть рукой дуло.

И в то же мгновение комнату заполнил огонь, и дым, и копоть, и грохот выстрела зазвенел у всех в ушах…

И лишь по губам стоявшей напротив него Лены Штурминой Барский сумел прочитать слово: «Джамп!». И прыгнул.


* * *

У нее прыжок с переворотом, во время которого она носком ноги достала одного из охранников, получился гораздо лучше, наверное ввиду того, что Лена до сих пор не оставляла занятий тхеквондо. Барский же в прыжке буквально сшиб как кеглю стоявшего на его пути человека, прибил его локтем к полу, вырвал из его рук автомат «узи» и бросился бежать.

– Сюда! – крикнула девушка.

Под градом пуль они влетели в комнату


* * *

Заряд волчьей дроби из обоих стволов, отклонившись в сторону влетел прямиком в грудь Бычка, который, отброшенный назад этим зарядом, инстинктивно выпустил четыре пули в тело несчастной помешанной. А может быть, и не помешанной.

Какое-то мгновение все стояли молча, пришибленные этой двойной смертью. Затем Забота шмыгнул носом и веско произнёс:

– Ладно… Кто помер – тех не вернуть. Я, значитца, в офис летю… А… ентих – найтить. И пристрелить.


* * *

Подбежав к окну, Лена задрала юбку до трусов и извлекла из-под крошечной кобуры на копчике не менее крошечный пистолетик.

– Гхым, – сказал Валерий. – А я-то думал…

– «Пусть стыдно станет тому, кто подумает дурно», – процитировала Лена. – Ну что вы на меня глазеете. Проверьте хотя бы решётки на окнах – может, отдерете.

Однако решётки на окнах второго этажа оказались каслинского литья, и отодрать их было возможно только краном.

– Надо каким-то образом пробиваться на первый этаж, – сказала Лена. – Ну, придумайте же хоть


убрать рекламу




убрать рекламу



что-нибудь.

Барский огляделся и увидел в стене верхушку двери, виднеющуюся из-под комода. Вдвоем они повернули комод к двери и как раз вовремя, поскольку в тот же миг дверь прошила автоматная очередь, полетели щепки и кусочки краски. Пули были погашены комодом и содержащимся в нем тряпьём. Высившуюся за ним дверь Барский выломал ударом своего могучего плеча со второго раза.

Они вломились в обширный холл, где горел камин и стояли кресла, ломберные столики и столики на колесиках с дорогими бутылками.

Им немедленно пришлось упасть и покатиться по полу, поскольку от противоположного входа в холл по ним стегнула очередь АКМ. Со столов посыпались игральные карты вперемежку с дождем из стекла и выпивки. Лежа навзничь под столом, Барский открыл рот и попробовал текущую сверху янтарную струйку.

– «Джек Дэниэлс», – мечтательно прокомментировал он. – Смешанное с ликёром «Калуа»… И «Зельтерской»… «Зельтерской» в этот коктейль не добавляют, слышишь ты, подонок!

Он задрал над головой автомат и стегнул короткой очередью по высунувшемуся охраннику. Тот только тяжело застонал и рухнул.

– Ну, всё, не быть тебе барменом, – пробормотал Барский. – Кто сказал «Джамп?»

Лена подобрала автомат. Они пересекли холл и кинулись вниз по лестнице – но на первом этаже их уже ждали. Они успели открыть огонь за секунду до трех секьюрити. Огромный «АК-47» превратил в кровавое месиво голову одного из них.

– Послушай, может тебе стоит подобрать пушку поприличнее, – неодобрительно вполголоса сказал Барский.

Они осторожно пробирались по коридору, стараясь не хрустеть осколками стекла.

– Тяжек выбор… – прошептала девушка в ответ, – между эстетичностью и…

Автомат в ее руках вновь содрогнувшись, выплюнув грохот, пламя и смерть – и фигура, замаячившая было за окном, исчезла навсегда.

– … и эффективностью, – завершила она.

– А продавать напарника направо и налево – это эффективно?

– Не говорите чепухи! Никого я не продавала, – сердито отрезала Лена.

– А кто сунул мне за воротник булавку с микрофоном? Кто закладывал меня этим мафиози?

В этот момент по ним стали стрелять сразу с двух противоположных сторон коридоры.

Они ввалились в комнату с часами.

– Осторожно, здесь есть раритеты пятнадцатого века., – предупредила Лена. – Это всё – народное достояние.

– Ах, как они заботятся о нашем многострадальном народе! – притворно восхитился Барский.

– Да, больше чем вы! – отрезала Лена. – Ищи, здесь должна быть дверь.

– Откуда ты знаешь?

– Прежде чем лезть к чёрту в пекло, надо почитать Данте.

– Что, что?

Барский лихорадочно смотрел по стенам и не находил никакой двери.

– Я предварительно просмотрела план этого сарая… Скорее! – она легла на пол и пустила пули веером по полу.

С конца коридора донёсся трехэтажный мат и оттуда прилетела граната.

– Ой! – пискнула девушка.

Ударившись о батарею парового отопления, стоявшую в коридоре, граната отлетела на центр комнаты и завертелась волчком. До взрыва оставалась секунда.

Схватившись за высокие массивные напольные часы в виде старинного собора двухметровой высоты, он повалил их на пол. Они в точности накрыли собой гранату. В тот же миг он увидел за часами темный проход. Он дернул Лену за руку и они помчались вниз по неосвещенной лестнице. Спустя мгновение вслед им ударила взрывная волна и остатки раритета XV века – щепки, стекло и медные шестеренки и пружинки…

– Спасибо, конечно, – прошептала девушка, пробираясь следом за ним по темным железным лестницам. – Но всё равно вы – варвар! Это же пятнадцатый…

Барский прижал руку к ее губам. Секунду они стояли, прислушиваясь к каждому звуку.

– Подобно вам, я предпочитаю эстетичности эффективность.

Осторожно один за другим ступая по железным мосткам, они вошли в котельную. Для того, чтобы подогревать воду в бассейне, служили два паровых котла с экономайзером, работающих на газе. Лена перекрыла задвижки на экономайзере и на полную мощь открыла газовые вентили. Толстенные столбы гудящего пламени ворвались внутрь котлов – вода заурчала.

– Лена, берегись! – что было сил закричал Барский, увидев, как из темноты на девушку надвигается мрачная пляшущая в языках пламени тень.

– Не торопись! – захохотал Корсовский, схватив девушку со спины за шею и уперев пистолет ей в затылок. – Стоять смирно, сучонка! Ты, сволочь, гэбистская! Не захотел миллиона, на кралю позарился…

Барский прицелился из автомата, прекрасно сознавая, что даже на более близком расстоянии не сможет уберечь Лену от пули.

– Давай, давай, мочи эту мочалочку! – хихикнул Корсовский. – Первая пуля ее. А вторая твоя.

– Отпусти ее! – Барский опустил автомат. – На кой она тебе сдалась?

– А отдам ее ребятам. Пускай развлекутся. А может, и сам попользуюсь. Но жить она будет. Если ты бросишь свой автомат. На пол волыню, живо! – прикрикнул он.

Барский выпустил из рук оружие и, внимательно глядя на стоявших перед ним, попросил:

– Только пообещай мне, что не будешь ее трахать.

– Вот как? А может быть я трахну ее прямо сейчас? – продолжал издеваться Корсовский. – У нее такая удобная поза.

– Но ведь ты же гей?

– Кто тебе сказал? Может, я только для виду гей. А ну, ты, мочалка, кому сказал, задери юбку, ты, продажная девка! Снимай трусы.

Лена полными слез глазами посмотрела на Барского. Тот утвердительно кивнул, видя, как за спиной у них вырастает еще одна тень с чем-то длинным в руках…

Лена спустила с плеч платья, обнажив свои небольшие груди с розовыми бутонами сосков, взялась за белую каёмку трусиков…

– Св-в-в-воо-о-о-ол-ооочь! – взвизгнула тень, опуская заостренный железный лом на голову Корсовского.

Лена откатилась в сторону и прижалась к Барскому, с ужасом гладя на то, как скрюченная, изувеченная болезнью калека бьёт и колет ломом безжизненное тело своего названного брата, приговаривая:

– Ты же обещал, обеща-а-ал мне, что б-б-о-о-ольше никогда… ни с кем… ни с какой…

Языки ревущего пламени, вырывающиеся из под заслонок и струи пара, бьющего из отводных трубок придавали всей этой сцене вид адского шабаша.

Они метнулись прочь из этого гиблого места, в ту сторону, куда вились трубы. Одна труба лопнула – и фонтан пара ударил им в спины. Новый взрыв – и на них плеснуло кипятком, который ошпарил Барскому ухо. Лена взвизгнула, когда обрушившиеся на них сверху потоки воды едва не сварили их.


* * *

Они вбежали в помещение, выложенное кафелем, провожаемые тремя одиночными выстрелами, захлопнули дверь – и убедились, что оказались в ловушке. Это была душевая, полностью изолированная от внешнего мира. Единственным выходом из нее оказалась дощатая дверь с ручкой, в которую Барский для того, чтобы заклинить ее, машинально засунул свой пистолет.

Сейчас дверь дергали на себя снаружи и вдобавок постреливали.

Лена указала глазами на пистолет и постучала себя по лбу. Барский знаками показал ей, что стрелять из него было нечем. Затем Лена перевела взгляд на противоположную стену и поманила к себе Валерия: под самым потолком имелось окошечко – этакая продолговатая вытянутая бойница без стекла, из нее на потолок проступала колышущаяся радужная тень. Окошко выглядывало как раз на бассейн.

Барский подсадил Лену. Она без особого труда пролезла в окошко и бултыхнулась в воду.

– Прекрасная вода, – сказала она, – умеют же жить эти богачи. Теперь ты.

– Не сравнивай свою задницу с моей, – огрызнулся Барский.

– А ну не хандрить! – прикрикнула она. – Ты же хочешь еще разик со мной потрахаться или как?

В дверь с неимоверной силой ударили чем-то очень тяжелым. Она затрещала, с косяка посыпалась штукатурка.

Барский плюнул, взобрался на бетонную перегородку между душевыми кабинками и, вытянув руки впёрся в окошечко. Лена, как обезьяна вцепилась в его плечи руками и уперлась ногами в кафельные стены бассейна.

– Ну! – взвизгнула она. – Выдохни воздух!

Барский сделал глубокий выдох и, оттолкнувшись ногами от перегородки, продвинулся еще на тридцать сантиметров. Но на этот раз проблемой стал не живот, а зад.

Лена расхохоталась.

– Вот что было моей заветной мечтой – поглядеть, как эти зеки сейчас тебя употребят!

Застрявший в бойнице Барский заскрежетал зубами, отчетливо представляя себе, насколько заманчивую мишень сейчас представляет.

– Кто бы знал, что я сделаю с тобой, если только мне удастся выбраться отсю… да-а-а-а!

Вместе с последним треском вывернутой вместе с косяком двери, вместе спервой автоматной очередью, пришедшейся как раз на то место, где секунду назад находились его ягодицы, а теперь остались только штаны, Барский оказался в молочно-теплой воде.

– Ну, хватит прохлаждаться, – скомандовала Лена. – Пора на берег.

Бортик приходился прямо над ними. Они выбрались наружу. В это время из бойницы высунулось дуло автомата и очередь стегнула наугад, подняв на бирюзовой глади бассейна фонтанчики брызг.

– Ты когда-нибудь ловила лососей в Канаде? – спросил Барский.

– Неа, – отвечала озадаченная его вопросом девушка.

Вытянув голову, Валерий глянул в окошечко, из которого только что с таким трудом выбрался, и когда оттуда вновь высунулось дуло автомата, молниеносным движением руки выдернул его из рук бандита и, в свою очередь, свесившись вниз, выпустил град смертоносных пуль в освещенный проем.


* * *

Между тем они обнаружили, что в дом въехал целый автобус, битком набитый вооруженными людьми. Большая часть их ринулась в дом, часть рассыпалась по саду. Повсюду виднелись огоньки подствольных фонариков, слышались отрывистые команды.

Им осталось преодолеть метров двадцать – до вертолета, винт которого с каждой секундой начинал вращаться всё быстрее и быстрее.

И тогда на крыше каменной избы загорелся мощный корабельный прожектор. Пройдясь по двору, высвечивая каждый камешек, каждый упавший листик, он уперся в двоих беглецов, притаившихся за дощатой будочкой на краю вертолетной площадки.

Валерий пустил автоматную очередь прямо в яростно горящий белый глаз прожектора. Послышался звон стекла, прожектор погас, но в ответ на будочку обрушился настоящий шквал свинца. Из дырок в досках хлынули струйки.

– Ну все, – пробормотал Барский, – нам отсюда даже носа не высунуть…

– Погоди, – сказала Лена. – Что это здесь льётся?

Барскому достаточно было понюхать льющуюся струями жидкость, чтобы определить высокооктановый вертолетный бензин.

– Ну всё, сейчас здесь будет жарко, – решил он и стрельнул в пропитанную бензином гальку.

Бензиновые лужицы мгновенно занялись, растекаясь в обе стороны и поднимаясь на высоту человеческого роста, скрывая их обоих от пуль.

Они метнулись к белоснежному вертолету французского производства, который уже отрывался от земли.

– Радуйся, что остался в живых! – заорал Барский, распахивая дверцу и наставляя на пилота автомат.

Тот, задрав руки вверх, вывалился наружу, повинуясь его могучей длани. Барский взобрался на его место. Лена мигом последовала за ним – и оказалась лежа на его коленях.

– Скорее взлетай! – крикнула она.

– А как? – опешил Барский.

– Тогда какого же ты хрена… – Она рыбкой провернулась на нем, отпихнула в сторону, и рванула на себя рычаг над головой пилота. Винт завертелся быстрее. Из темноты на них полыхнуло пламя бензиновой будки, на фоне которого на них надвигались силуэты боевиков..

– Стоять! Стоять на месте, идиоты! – заорали на них из темноты в мегафон. – Что, думаете, вас граната не возьмёт? Вертолёт жалко губить. А ну – вылазь наружу.

Человек десять боевиков в камуфляже сходились, уставив на вертолет дула подствольных гранатометов и базук.

… И тогда рвануло по-настоящему.

Перегретый пар в котлах вырвался наружу с мощностью ракетного двигателя. Два десятиметровых цилиндра диаметром в три метра каждый сорвались с места с резвостью китайской петарды. Один из котлов просто разорвало на части и вместе с ним развалился кирпичный сарай-дворец. Вся боковая стена, зашатавшись, отвалилась, обнажив внутренность освещенных комнат. Затем поползли перекрытия этажей…

Зато у второго котла в первую очередь вышибло боковину, и он, взлетев в воздух и, неистово вращаясь наподобие исполинской шутихи, раскаленной болванкой пронесся над бассейном, ударился о бортик, раскрошив его, снес теннисный корт и, как гигантский пропеллер понёсся на вертолет…

…Который в следующую секунду взмыл в воздух, и накреняясь над медленно оседающим в тучах пыли домом, взял курс на водохранилище, за которым виднелись огни Москвы.


* * *

– Лихо вы, ребятишки, с ними расправились, – раздался за их спинами скрипучий голос.

Остолбенев при этом звуке, Барский и Лена обернулись. На заднем сиденье вертолета с довольными улыбками сидели Илья Заботин и генерал Солдатов.

– Я главное, вот чем возмущён, Илья Захарыч! – воскликнул генерал. – Ну, с этим громилой всё ясно, кто ему платит, на того он и работает. Но эта фифочка с повадками ночной бабочки! Как она могла! Покуситься на руку кормящую! Предать самые светлые идеалы!

– Заткнитесь, генерал! – огрызнулась Лена. – Я никогда и никого не предавала!

– Ты предала Мартьянова, предала нас! Так на кого же ты работаешь, тварь!?..

– На «Интеллидженс Сервис», дубина, – крикнула прямо ему в глаза Лена. И прибавила: – Джамп!

Вертолет качнуло вправо – и Валерий вылетел прямо в темноту. И полетел, вращаясь в набегающих воздушных потоках, словно огромная тряпичная кукла.

Затем вертолет качнуло влево – и он лишился пилота, девушка тоже канула во тьму.

А вертолет вдруг повело вверх, потом боком вниз, еще ниже, и сидевшие в нем увидели, как на них надвигается поросший камышами берег, потом, стали рывками, быстро-быстро наступать древесные стволы – при ударе о пень вертолет разломило пополам, он повалился набок. И находившийся в баках бензин заполыхал, пожирая и сломанные деревья, и краску, и уже бесчувственные человеческие тела…


* * *

На берег они выбрались уже потом. А вначале было бултыхание в кристально чистой и по-осеннему холодной воде водохранилища, и отлёжка на пологом берегу.

– Хочешь сигарету? – спросила Лена.

– «Из рук врага я не приму…» И дальше не помню, – буркнул Барский.

– Хватит тебе говорить глупости, – сказал Лена с обидой в голосе. – Какой я тебе враг?

– Ну как же? Россия с Англией всегда так дружили…

– Не забывай, что наша герцогиня была вашей последней царицей, – парировала Лена. – И нашей стране вовсе не улыбается, что наши кредиты разворовывают такие негодяи, как этот ваш Корсовский. Мы, в конце концов, хотим, чтобы наши денежки когда-нибудь вернулись обратно с прибылью. И никому в мире не улыбается, чтобы в один прекрасный день вашим президентом стал уголовник вроде Заботы.

– Я никогда не поверю в то, что англичане так о нас пекутся. Пойми ты правильно, всё это наше, сугубо русское дело, мы в нем, сами как-нибудь разберёмся. Я боюсь за другое, как ты, простая русская девочка позволила себя завербовать?

– Успокойтесь, сэр, я родилась в Манчестере. Ну, не надо на меня так таращиться, с СИС я стала сотрудничать случайно, еще в двенадцать лет я влетела в одну дурацкую компанию, где меня научили принимать крэк. От этого умерла одна моя подруга. Тогда я пришла в полицию. А потом этим делом занялась СИС, так как компания получала героин из ливийских рук. Короче, я сдала им всю компанию вместе с главарями. Но мне поклялись мстить. Тогда меня припрятали, сменили имя и фамилию. Некоторое время я вообще у них там жила. Ну а потом одна русская девочка, приехавшая учиться в английскую школу, нашла себе дружка и отказалась возвращаться. Потом она вообще куда-то делась. И меня стали готовить на подмену. Я приехала спустя два года. К моему счастью, родители у этой девочки даже в трезвом состоянии не смогли бы узнать своей дочери, а были они постоянно пьяны. И я пошла по служебно-армейской лестнице. Если хочешь знать, моим первым заданием было вообще отыскать материалы, компрометирующие Корсовского и передать их в газеты. СИС надеялась, что так его удастся свалить. Я сразу же пошла на контакт с Трубенковым, а тут вдруг меня подключают к тебе…

Барский махнул рукой и, с трудом поднявшись на колени, спросил:

– А насчёт сигарет ты не шутила?

– Шутила, конечно.

– Шуточки у вас, однако… – пробубнил Барский, собираясь в путь. Его мутило, невероятно болел бок, ребра, и без того натруженные во время беготни по дому-избе, вероятно сместились при ударе об воду.

Сделав шаг, он застонал и, наверное, упал бы, если бы оказавшаяся рядом девушка мигом не подставила бы ему плечо. Он навалился на нее всем телом, и ее плечо оказалось неожиданно прочным, как деревянный костыль.

Вдвоём они добрались до обочины шоссе. Им почти не пришлось ждать. Вдали показались огни быстро приближавшегося автомобиля.

– Я пойду, – упрямо сказал Барский.

– И не думай даже, – воспротивилась Лена. – На себя только посмотри – мокрый насквозь, в пиджаке, при галстуке – и в трусах! Шляпы явно не хватает.

– И микрофона в воротнике, – съязвил Валерий.

Внутренне он не мог не согласиться, что девушка в обтягивающем мини-платье, стоящая на обочине и царственным жестом поднимающая руку перед автомобилем, словно приказывая ему, как собаке стать у ноги…

Неожиданно автомобиль прибавил скорость, вильнув в сторону – и фигурку девушки мощным ударом бампера отбросило в кусты.

Затем автомобиль резко затормозил буквально в полутора метрах от Барского.

– Отлично, Трофим! – радостно заорал Саман, выскакивая наружу. – Классно ты ее протаранил! Пошли прикнокаем ее, если еще жива. Чур я первый ей харакири сбацаю! – В руке его при свете луны блеснуло длинное узкое лезвие.

Трофим высунул наружу голову, но тут же тяжело осел на порог машины. Крошечная стрелка длиной не больше стержня от шариковой авторучки, засев в его шее, выпустила крошечную каплю яда, которая немедленно вызвала паралич дыхательных нервов. Микроскопический пузырёк разорвался перед его глазами и на мозг его опустилась вечная ночь.

На звук его вздоха Саман обернулся. Грузный мужчина в трусах, в пиджаке, и с галстуком на шее стоял напротив него, держа в обеих руках авторучку, которая до этой минуты так и лежала у него во внутреннем кармане пиджака. Это, казалось бы, не таило в себе непосредственной угрозы, но Саман почуял, что тут что-то не так. От его противника явно исходила угроза – большая, чем можно было бы ожидать от не первой молодости толстяка в столь комичном наряде.

– Ну ша, братило, – пробормотал Саман. – Базара нет. Я же за рулём не сидел. Моей вины тут нет. – Однако ножа он из рук не выпустил и тело его было подобием сжатой пружины, готовой в любой миг развернуться и поразить врага. Но пока было возможно, следовало сократить между ними расстояние, подобраться к нему поближе, чтобы ударить наверняка. Саман сделал один осторожный вкрадчивый шажок вперед. За ним другой…

– Твоя вина в другом, – Барский тяжело ворочал языком, сплюнул накатившую изнутри жидкость и снова поднял голову, нацелив авторучку-пистолет чуть ли не в лоб резко приблизившемуся к нему человеку с финкой в руке. – Ты сидел за рулём той, другой машины: красного «москвича» номерной знак «19–78 мур», который принадлежал тебе, и на котором вы увозили всех этих детишек, которых воровала Дора, чтобы Корсовский выкачивал из них кровь. Эта машина была твоей, в ГАИ сохранились все архивы.

– Клянусь тебе, всё было не так! – крикнул Саман. – Мне тогда было всего семнадцать лет. Игорь попросил нас помочь ему в одном деле. Но я ничего не знал, я всего лишь крутил баранку. Всё это делал с ними Трофим!

– Знал бы, до чего ты мне надоел… – прошептал Барский. – Разбирайся с ним сам.

И большим пальцем правой руки отжал пружинку на колпачке авторучки. Плевательница выбросила миниатюрную капсулу, которая раскололась на лбу у Самана. И перед глазами его расцвело крохотное солнце, которое в мгновение ока охватило и всю его голову, и весь мир, заключенный в ней. Истошный, нечеловеческий, леденящий душу вой разрезал тишину дороги.

Охваченное иссиня-белым фосфорным пламенем тело еще несколько мгновений крутилось на месте. А спустя десять секунд никто бы и представить не мог, что этот обгорелый комок спекшейся одежды и скукожившейся плоти был когда-то человеком. И был ли?


* * *

– Знаешь, – спустя несколько дней говорил ему Миша Цыпкин, сидя у изголовья его кровати, – мы, пожалуй, добьемся твоего перевода в очень хорошую закрытую клинику, хотя, боюсь, разбирательства избежать не удастся. Но против твоего противника вскрылись настолько чудовищные факты, тем более, что Егор Пузиков их уже поспешил тиснуть в своей газетёнке, что ни один суд не инкриминирует тебе что-либо более серьезное, чем превышение пределов необходимой самообороны. Мы давим на то, что котлы взорвались в результате нарушения правил эксплуатации. И знаешь, как ни странно, независимая экспертиза это подтверждает.

Барский закрыл глаза и осторожно стукнул пальцами его по руке.

– А как положение в стране? – спросил он, с трудом шевеля языком.

Цыпкин кисло улыбнулся.

– Тяжело пересказывать… Ну да ладно. После того, как наутро премьер объявил суверенный дефолт, мир поразила паника, а нашу же собственную банковскую систему – полный и абсолютный паралич. Государство объявило себя банкротом и прекратило платить деньги по ГКО, в которые до последнего дня призывало граждан вкладывать свои сбережения. Последним крупнейшим покупателем обязательств оказался Газпром. Девяносто процентов банков объявили себя банкротами. Вообще все банки прекратили платежи, а когда вновь начали, то курс доллара подскочил вчетверо. Большая часть банков лопнули, в том числе и СБСАгро, в котором, кстати, и у меня лежали все «непосильным трудом нажитые» деньги.

– И у меня тоже, – буркнул Барский.

– Кстати, там же лежали и наши с тобой зарплаты, деньги за выслугу, пенсии, квартирные… Одним словом, сейчас мы имеем образцовый экономический кризис и классическую великую депрессию. Американцы оказывают нам гуманитарную помощь пшеницей. Английские и немецкие дети шлют нашим детям старую одежду и отслужившие своё игрушки.

– И ведь повесят все это на меня…

– Не думаю, старина, если уж бывшему премьер-министру удалось выпутаться. Как мне объяснили наши специалисты по экономике, кризис – это, как и человеческая болезнь, случается не по Божьему мановению, а в результате сочетания действия ряда факторов, в том числе и из-за неэффективной работы всей экономики страны, и благодаря воровству того же Корсовского и всей президентской камарильи, и из-за идиотского налогового законодательства, согласно которому предприятия должны отдавать в доход государства девяносто один процент зарабатываемых денег…

– Вот-вот, а в итоге повесят все это на меня одного, вот увидишь… – пробурчал Барский.

Понятливо хмыкнув, Цыпкин продолжал:

– Нам так же удалось найти свидетелей, которые могут подтвердить, что спецназовцы на железнодорожной станции сами напали на тебя и ты лишь защищался. Так что единственное, что они могут доказать против тебя совершенно точно – это что ты водил машину в нетрезвом виде. Когда тебя взяли, содержание алкоголя у тебя в крови было чуть ли не пятьдесят на пятьдесят.

Валерий сокрушенно покачал головой:

– Надо же, в кои-то веки как следует нажрался – и вот на тебе: суд присяжных. Кстати, а как эта… дама, которую я привез, – помолчав, осторожно спросил он.

– Ты привёз? – изумился Цыпкин. – В твоем состоянии вряд ли ты смог бы чего-то или кого-то привезти, включая собственную тушу. Да будет тебе известно, что эта девица доставила тебя сюда, в больницу, бросила на руки врачам, подала заявление об отставке и укатила.

– Куда?

– Наверное, к себе, в Саратов. Кстати и твой «дружок» Берзиньш тоже сбежал из больницы. Оказывается, он втихаря прикарманил немало деньжат из бюджета. Вот так он отблагодарил приютившего его Корсовского. А всю его семью посадили в тюрьму. Прямо в день их выезда. Как думаешь, за что? Они попытались нелегально вывезти из своей Латвии бриллианты в двойном дне чемоданов. Ну вот, вроде бы и всё. Апельсины в пакетике, мандарины в газете, фляжка с «Араратом» под подушкой, кстати, наш Жоффрей просил, чтобы ты не очень увлекался.

– Да пошел он… Прислали бы лучше сигарет.

– Э-нет, чего нельзя, того нельзя. Пока! Присматривайте за ним, баба Тоня. Пока!

– Пока-пока… – проскрипела старая карга, скоблившая полы шваброй. – Дома покакаешь. – Подобравшись с хищным видом к постели больного, она с видом следователя, обнаружившего на месте преступления окровавленный платок, подняла вверх утку до половины заполненную мочой. – Так ты уже нассал? А что же не сказал, что нассал?

– Баба Тоня, друг же ко мне пришел! Не мог же я…

– Вот и попросил бы друга вылить за тобой! – разоралась баба Тоня. – Для чего друзья существуют, как не утки выливать?

– Баба Тоня, давайте я вылью, – сказал удивительно знакомый женский голос в коридоре. Валерию было больно поворачивать голову, но он и боялся сделать это, чтобы не спугнуть мгновенно привидевшуюся ему галлюцинацию.

– Ага, явилась-таки! – фыркнула баба Тоня, – Нечего тут расхаживать в неурочный час! Надо же, не успел больной в чувство прийти, как начинают тут романы крутить.

– Успокойтесь, баба Тоня, я его родственница.

– Знаем мы таких родственничков! – съязвила старуха. – От кого только потом детки родятся неизвестно. – И размашистыми шагами продефилировала мимо Лены в направлении туалета, откуда струились струи табачного дыма. Скоро оттуда поспешно заковыляют больные, а им вослед понесётся еще один водопад брани…

– Мы постараемся не допустить последствий, – сказал Барский, выразительно глядя на Лену.

– Всё должно иметь свои последствия. И кто сказал, что последствия – это плохо? – Она улыбнулась в ответ.

И он понял, что приключения продолжаются.


* * *

убрать рекламу




убрать рекламу






убрать рекламу




На главную » Галданов Виктор » «Джамп» значит «Прыгай!».