Название книги в оригинале: Хмельковская Светлана. Запах вечера

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Хмельковская Светлана » Запах вечера.





Читать онлайн Запах вечера. Хмельковская Светлана.

Светлана Хмельковская

Запах вечера

 Сделать закладку на этом месте книги

...Прожить бы всю нашу жизнь, как этот день, как великое, одно-единственное долгое прощание... Бродить и не задерживаться нигде, бродить из го­рода в город, от цели к цели, от человека к чело­веку, бродить, нигде не задерживаясь, даже там, где любишь, где охотно остался бы, даже там, где разобьется сердце, если пойдешь дальше... И не ждать будущего, а настоящее воспринимать, как вечно преходящее... И так целую жизнь... завоевы­вать, чтобы потерять, и вечно идти дальше, от прощания к прощанию...

Макс Фриш. «Листки из вещевого мешка»

Тихий всплеск — весло мягко выскользнуло из воды. Лиля смотрела на блестящие капли на черном влажном дереве. Какое-то время лод­ка плыла без помощи весел, угадывая желаемое направление. Издалека доносились песни гондо­льеров. Вскоре они завернули в переулок, где го­род уже почти не издавал звуков. Закат скользил по окнам домов, солнце уже окунулось в море, весла в избытке черпали его. Но несмотря на то, что солнце плескалось, отражаясь, затапливало темную воду, несмотря на то, что она, казалось бы, поглотила столько тепла, — отдавала только сы­рость, холодом тянуло со дна лодки. Город осто­рожно вечерел...

— Куда теперь, синьорина?

— Остановитесь здесь.

Лодка мягко коснулась угла дома и слег­ка развернулась в сторону. Часы на Сан-Марко пробили шесть. Их звон был слышен и здесь, хотя они находились достаточно далеко от цент­ра. Лиля намеренно избегала шумной, затоп­ленной туристами площади. Она выходила туда ночью, когда толпы туристов увозили катера-такси и гондолы. Бесконечно щелкающие фо­тоаппаратами японцы, похожие друг на друга и оловянных солдатиков, грустные маленькие ки­тайцы, одетые в неизменные шорты и кепки ев­ропейцы, толстые галдящие американцы. Они растаскивали этот город по частям, оставляли на его древних стенах отпечатки жадных взгля­дов — чужое удивление красоте и гармонии, ко­торой уже почти не существует в мире. Их было слишком много, они заполняли собой узенькие улочки и мостики, вываливались из гондол, го­род обессиленно глотал новые и новые порции туристов, пытаясь более равномерно разместить их — пустить в плавание по своим артериям. Но они упорно концентрировались у сердца — Дво­рец дожей, Сан-Марко. Неизменные пакетики с кормом для ошалевших от количества людей и еды голубей, которые поведали уже, очевидно, всем птицам мира, что здесь обычно творится. Это была не ее Венеция.

Взяв лодку, она старательно избегала Гранд ка­нала и плыла, несмотря на недоумение, а иногда и протесты гондольеров, далеко-далеко по узень­ким каналам, заглядывая в окна домов. Иногда солнце золотило только их крыши. В глубине, в об­разовавшемся колодце, царила чарующая тиши­на. Лодка останавливалась, медленно вращаясь на месте. Лиля куталась в плед, сжимая путеводи­тель в руке. Гондольер не спорил с синьориной, не пел и не докучал рассказами стандартных исто­рий. Он ждал. Она медленно пила этот город, и он, как хороший коньяк, разливался по ее телу, остав­ляя приятное тепло, отпуская тиски сковавшего тело обруча забот, тревог, беспричинной или обоснованной тоски и неудовлетворенности. Он входил в нее, заставляя учащенно биться сердце, нежил, как руки умелого мужчины, обволакивал своим теплом, и она охотно растворялась в нем, отдавалась ему. Городу. Мужчине. Ему.

Окна устало обратили к ней свои темные прое­мы. Они вошли под мост, Лиля закрыла глаза, она успокаивалась и оттаивала здесь, приходила в гармонию с самой собой — ощущение, которое можно постичь только в полном одиночестве в чужом далеком городе.

Приехать сюда одной, не будучи связанной работой, ограниченной временем, терзаемой муками совести по поводу не осмотренного «всего» списка достопримечательностей, обре­мененной влюбленными в нее мужчинами с их навязчивым заглядыванием в глаза; или тем, для кого она снимала бы здесь звезды с неба и кидала их к его ногам, дарила этот город, была бы гидом, организатором, переводчицей и лю­бовницей, старалась бы быть умной, остроум­ной, сильной и всегда на уровне (сочетание всего этого напрягает не только мужчин). Так вот, идея приехать сюда одной давно занима­ла ее, превратилась в желаемую цель и страсть. И вот она здесь. И без никого. Она получала все удовольствие сама, тратила деньги с бешеной скоростью и расточительством и смеялась это­му, как напроказничавший ребенок.

Экономные до тошноты немцы убирались от­сюда до наступления сумерек, чтобы переноче­вать на побережье в 50 километрах от Венеции. Да, это было разумно. Но это не к ней. Они сбе­гали с этого праздника, не вкусив и не выпив его по-настоящему, чтобы трезвыми проснуться на следующее утро.

И тогда этот город оставался ей. Она не прос­то прикасалась к этому празднику, она жила в нем. Она выходила в город под утро, когда он уже оправлялся от потока людей. Ветер сдувал прикос­новения тысяч чужих рук к перилам мостов, вода смывала следы чужих восторгов с камней домов. Город жил своей жизнью. Он устало присаживал­ся на ступеньки перед храмом, переставая быть дорогой игрушкой в руках избалованных краси­вым туристов. И тогда она выходила почувствовать его, посочувствовать ему, поговорить и послушать. Чтобы утром вернуться в состоянии усталой рас­слабленности, опьяненной морем его запахов и ощущений — звуков в это время почти не было. Вернуться в свой дорогой отель с маленькой ком­наткой. Абрикосовый цвет стен, старинные карти­ны на стене, первые лучи солнца на еще не рассте­ленной кровати. Спать я здесь не буду. Для этого есть другие города.

— Извините, синьорина. Время подходит к концу, а нам еще нужно вернуться к мосту Вздохов.

— Что ж, везите.

Лиля поежилась, стало довольно прохладно. Все-таки уже сентябрь. Любимый месяц. Лето — потрясающее, которое невозможно не любить и просто так, без аргументов, — закончилось. Но за ним начинается эта чарующая сказка, когда спа­дает жара, разъезжаются пресловутые туристы, люди забиваются в свои ячейки, занятые рабо­той и учебой.

Начало месяца обычно слегка пугает холода­ми. Но ты, затаившись, ждешь своего часа. Да, достаются теплые вещи, ты тоже включаешься в другой ритм жизни и работы, но все это — ви­димость. Ты не прячешь купальник и пляжное полотенце, ты оставляешь лазейку в графике работы, чтобы, когда вернется Оно, — ускользнуть туда, в Него. Что это? Все-таки лето? Бабье лето? Нет, это не лето, это время — когда еще все воз­можно. Это сентябрь.

В ее родном городе это всегда самый прекрас­ный месяц, он хорош, оказывается, и в других городах, поэтому всегда стоишь перед дилем­мой: уезжать или нет в это чарующее время; или что-то пропустишь там, или что-то не уловишь здесь. Золотая паутина в звенящем прозрачном воздухе, спешность неяркого солнца, особый шум осеннего моря. Нет, это все-таки там, дома. Здесь по-другому. В этом году она успела насла­диться сентябрем у себя и успеть еще сюда, где теплее, где можно поймать еще кусочек лета, еще кусочек счастья.

Вполне закономерно, что я познакомилась с Ним в конце сентября. В этом месяце в воз­духе слишком большая концентрация счастья, и я слишком открыта каждой клеточкой своего тела для его восприятия. Поры жадно впитывают, душа обнажена и готова, каждую секун­ду готова к чему-то: страсти, чувству, любви... У меня пониженный иммунитет в этом месяце, надо быть впредь осторожной. Хотя о чем это я? О какой осторожности? Пусть будет еще, я согласна, я готова, мне не жаль себя.

Они подплыли к мосту. Итальянец помог ей выбраться из гондолы, она расплатилась, он улы­бался, приглашая приходить еще и именно к нему, если синьорина пожелает остаться в этом городе и захочет еще покататься.

— Да, синьорина пожелает остаться. Да, на­верное, приду. Спасибо.

Лиля шла по Сан-Марко, когда уже почти стемнело. Наконец-то здесь относительно пус­тынно. Последние катера увозили запоздавших туристов прочь из этого города. На площади ветер гонял пакеты от корма, обертки от моро­женого, банки от колы. Итальянцы не особенно спешили убирать все это.

Ее отель находился достаточно далеко от площади, чтобы весь этот туристический хаос не раздражал ее, и в то же время туда вполне можно было добраться пешком.

В отеле почти не было жильцов. То ли из-за цены, то ли из-за времени года. Как раз то, что ей надо, ее время года было любимое, а цена в дан­ном случае не интересовала.

Лиля толкнула старинную деревянную дверь с решеткой. В маленьком холле никого не было. Она позвонила в стоявший на стойке колоколь­чик. Возникший тот же час портье, молодой мальчик с черными кудрями и ослепительной белой улыбкой, протянул ей key . Она поднялась в свой номер и захлопнула дверь. Как она любила этот момент! Весь мир оставался там, за дверью. И здесь, и дома. Эту прелесть может понять толь­ко тот, кто долго жил один и кому это в радость. На этом пространстве, на этой территории, нет никого, кроме тебя. Пусть она небольшая, эта территория, но она ограничена рамками, за ко­торые никто(!) не может войти. И здесь царит твой мир. И ты можешь говорить, если захочешь, с самой собой, спорить и что-то обсуждать, можешь петь, не боясь, что тебя, не дай Бог, кто-то услышит, можешь включать везде свет и наслаж­даться тем, что никогда и нигде не экономишь. И никто не скажет тебе выключить его. Никто не войдет в это пространство без твоего желания ни присутствием, ни движением, ни звуком.

Дома у Лили царил идеальный порядок, мысль о том, что какая-то вещь может лежать не на своем месте, была недопустима. Каждая ме­лочь в квартире была продумана и работала на общее впечатление. Она безумно любила красоту и хотела в ней жить, сама создавая ее. Говорили, что ей это удалось. Все дышало уютом и теплой красотой, индивидуальностью и комфортом. Она очень любила гостей и умела их принимать, тща­тельно подготовившись. С годами ей все сложнее будет их заполучить, но это придет потом, пока вокруг нее еще достаточно людей, они любят при­ходить к ней, они любят ее... Она знает, что в этом счастье, но не знает, что так будет не всегда...

При своей маниакальной любви к поряд­ку в стенах родного дома она удивлялась своей привычке разбрасывать вещи в комнатах оте­лей. Она обожала вносить черты индивидуаль­ности в стандартный номер. Ванная заставля­лась косметикой, баночками с кремом, места там вечно не хватало. Дневник и книги при­давали столу вид некоторой захламленности. В шкафу никогда не хватало места для всех ее платьев, и они развешивались по имеющимся стульям и креслам.

Новые покупки она обожала вытряхивать из пакетов на кровать и сначала срывать с них все бирки, чтобы они не тяготили ее диким коли­чеством цифр и соблазном сдать эту вещь назад, потому что она в принципе не нужна. Она за­бирала стакан из ванной и ставила в него розы на тумбочку у кровати или на стол среди книг. Щетка и паста, таким образом, присоединялись к горе косметики у зеркала. Второй стакан ис­пользовался уже по назначению. Первым делом, зайдя в номер, она обычно проверяла, есть ли лед в мини-баре, остальное могло подождать. Так она сделала и сейчас. Потом распахнула окно.

Как она любила этот момент! Предвкушение вечера. Ты еще не знаешь точно, что будешь де­лать, куда направишься в этом городе, но точ­но чувствуешь, что бы это ни было — это будет замечательно. Потому что нельзя не быть счастливой вот здесь, вот сейчас, когда в окно врывается вечер с его морем запахов и звуков. В теле напряжена каждая клеточка, ты так ост­ро все чувствуешь, ты хочешь продлить эти мгновения. Ты тянешь время, вечер зовет тебя из окна, город ждет тебя. И никто и ничто не сможет испортить тебе настроение. Ты выби­раешь платье, которое наденешь сегодня. От­правляешься в душ. Капли воды стекают по загорелому телу, ты видишь свой силуэт в слег­ка запотевшем зеркале, проводишь руками по груди и бедрам. Хороша! Вода уносит с собой усталость, смывает пыль дня, ненужные и на­вязчивые мысли. В теле появляется легкость, хочется просто выпорхнуть из окна, раство­риться в этой сини где-то между небом и зем­лей, на этой зыбкой границе вечера и ночи.

Она предвкушала все это, облокотившись на закрытую дверь, она улыбалась этому пред­дверию счастья. Этого абсолютно не обосно­ванного и поэтому наиболее ценного счастья. Капли воды на твоем теле, нежный шелк пла­тья, янтарь коньяка в бокале, вечер за окном. Это может быть где угодно: в Венеции, в Пари­же, дома. Для этого ощущения полноты жизни даже не так важны декорации вокруг: Альпы или море за окном, Сан-Марко или Монмартр — ве­чер все равно наступит там и здесь. Ты неиз­бежно почувствуешь его, как прикосновение прохладной простыни к разгоряченному после душа телу. Он придет, как избавление, как дол­гожданный покой, он все равно придет, незави­симо от того, что нес с собой день.

Итак, окно было распахнуто. Лиля достала лед из холодильника, покрытые инеем куби­ки не хотели дробиться. Она поискала глаза­ми бокал. Горничная, конечно же, определила ему место исключительно в ванной. Синьори­на пьет, к счастью, не только воду. В ванной его, правда, тоже не оказалось. Пришлось зво­нить, чтобы принесли.

— Что-нибудь еще? Может быть, свежие га­зеты? Немецкие? Английские?

Вот это уже совсем ни к чему. Меньше всего ее волновал сейчас остальной мир, который, тем не менее, все равно пытался как-то ворваться в эту закрытую дверь. Лиля посильнее захлопну­ла ее за пустым бокалом. Золото виски выплес­нулось в него из бутылки, кубики льда, нырнув, оставили круги на поверхности, всплыв, собра­лись друг к дружке прозрачными влажными спинками. Она качнула бокал. Янтарные волны захлестнули их, скатились по отточенным бо­кам, обруч жидкости еще долго дрожал, не мог успокоиться. Она отпила первый глоток. На вкус это напоминало солнце.

Зачем я здесь?

Это было ее первое путешествие в одиночестве. Наконец-то мечта сбылась. Поездка не была связана с работой; команди­ровок в немецкоязычные страны было в жизни достаточно, они позволяли многое увидеть, не слишком обременяли и позволяли спокой­но и равномерно получать «удовлетворение». Счастьем это никак нельзя было назвать. Его получаешь от других путешествий и связан­ных с ними эмоций. Счастье — слишком острое чувство, оно не граничит с удовлетворенностью. Оно приходило, конечно, с первыми путешест­виями в юности. Когда ты с жадно распахну­тыми глазами и устами познаешь мир. Когда все в первый раз и не хватает ни ночи, ни дня, чтобы объять всю информацию, посмотреть и попробовать все, задушить в своих объятиях этот и этот, и этот потрясающий город. Обойти все, и желательно пешком, вникнуть во все исторические события, разбираться в динас­тиях королей и лабиринте незнакомых улиц, бросить монетки во все без исключения фон­таны и дать тысячу клятв вернуться туда с той и с тем, и с тем.

Узнавать, открывать, получать, наслаждаться. Не скажу, что так много лет отделяло ее от того периода. Но что-то определенно измени­лось. Многое казалось уже открытым и пройден­ным, большое значение стали приобретать вопро­сы организации. Раньше ты прощала этой самой организации отсутствие особого комфорта. Было почти все равно, чем куда-то добираться и где спать, спать-то уже точно не приходилось. Сейчас появилось желание брать меньше по объему, но ценнее и значительнее. Возраст приучает тебя к качеству. Наверное, этот переход — очень важная ступень в жизни, и это обязательно должно прийти в свое время. Когда ты можешь почувст­вовать качественно иной вкус жизни — это прогресс. Прекрасно, если ты уже можешь себе это позволить. Для того чтобы сформировался вкус, кроме эстетики нужна еще и материальная основа, а возраст поможет все по достоинству оценить и сохранить. Колоссальное значение приобрел момент, мгновение, может быть, потому что его все трудней было поймать.

В городе хотелось раствориться, как умела рас­творяться она. Услышать его колокольным звоном древней церкви, скрипом сорвавшейся с петли старой калитки у ворот ратуши, всплеском крыльев птиц, упорхнувших с площади, оживленным гомоном городских базарчиков, прикосновением ложки с быстро стынущим на ветру кофе в маленьком ресторанчике на набережной, шелестом желтых листьев, подгоняемых ветром, или, нако­нец, шумом моря, такого всегда разного, богатого на краски, щедрого на звуки, моего моря...

На это нужно было время. И одиночество или по-настоящему близкий человек рядом. На самом деле и первое, и второе условия были практически невыполнимы. У понастоящему близких людей не было на это денег, и даже организовать поездку для себя одной так, как она себе это представляла, она смогла только сейчас. До этого приходилось терпеть рядом «не по-настоящему близкого» одного, другого. Впечатления, беспроигрышные варианты маршрутов, однозначно потрясающие города, безупречные отели и рестораны — обоснован­ное счастье — делали свое дело: хорошо становилось, и даже так, что образ человека напро­тив затуманивался, стирался, ненужный шум его слов доносился уже откуда-то издалека, и уже, как незнакомый язык, к счастью, не чле­нился на отдельные слова. Ты улыбалась, глядя сквозь него, и «оргазм души» (ее любимое, ею открытое понятие) все-таки наступал. Как ни странно, и он мог быть автоматическим. Когда уставший от количества производимых с ним «правильных» действий организм прос­то выдает его, чтобы уже отстали. Так выдавала его и душа, сдавшись под натиском Парижа, кальвадоса, свечей, закатов, фонтанов, капиту­лируя перед обоснованным счастьем. Он наступал. Но ей было с чем его сравнить... Хотя она знала, что делать этого не нужно.

Многие сочли бы ее избалованной. Для счастья нужно было слишком много условий и услов­ностей. Но все они пропали, когда она оказалась здесь одна. И она знала, что так будет.

Купив билеты и заказав индивидуальный тур, она вылетела в Рим и уже оттуда позвонила маме, Оле и Марине — больше волноваться некому. Мама волновалась в любом случае. Девочки не задавали лишних вопросов, они, в общем-то, уже привыкли к ее передвижениям по земному шару. Квартира — на сигнализации, котов и детей, как известно, не было, цветы отнесла соседке. Какие еще привязанности? Он?

Прилетев в Рим, она купила билеты дальше. Поезд на Венецию отходил через несколько часов. Рим уже был хорошо знаком ей, и она раздумывала, как бы провести это время. И не удержавшись от соблазна, вот уже в который раз поехала к фонтану Де Треви. Такси медленно кружило по узеньким улочкам, пропуская туристов. Окна были приоткрыты, здесь еще царила летняя жара. И вот она услышала вдалеке шум падающей воды, от которого учащенно забилось сердце, предвкушая радостную встречу с красотой.

Она торопливо расплатилась. Пара шагов — и площадь открылась перед ней. Со всех сторон к площади стекались ручейки узеньких улиц, идя по которым, ты никак не предполагаешь, что они приведут тебя к этому спрятанному внутри со­кровищу. Огромный обломок древности хранил­ся здесь. Особенность впечатления заключалась в том, что фонтан занимал всю площадь, вокруг него впритык друг к другу жались стены старинных домов. Выйдя на площадь, ты практически ступал в фонтан. Лошади вздымались из брызг. Фонтан впечатлял: роскошью, размерами.

Как обычно, небольшое пространство перед фонтаном было запружено туристами, они вы­бирали удачные ракурсы, щелкали объектива­ми фотоаппаратов, старались поместить в кадр только знакомого человека, что практически не удавалось. И все-таки сегодня туристов было несколько меньше. Сентябрь и будний день делали свое дело. Лиля присела на краешек фон­тана. Вода была прозрачной, на дне серебрились горы монеток. Она залюбовалась фонтаном. Больше всего на свете она хотела, чтобы рядом была Оля...

Они дружили уже почти полжизни, но она все равно каждый раз открывала для себя новые и новые прекрасные ее черты. Черты, которые в людях уже почти не встречались, которые из­мельчали, стерлись. Она благодарила судьбу за посланного ей в жизни близкого человека. Они удивительно гармонично дополняли друг дру­га, составляли практически одно целое, будучи при этом разными, — но разными половинками одного целого. Они влюблялись совершенно по-разному и в совершенно разных мужчин, по-раз­ному реагировали и выражали или не выражали своих эмоций и чувств, тащили друг к другу лю­бимые образы (мужчин, впечатлений, ощущений, книг, фильмов, городов), растворялись в жизни друг друга до физического ощущения того, чем живет другой человек. Их разлучали частые Лилины поездки, но отовсюду она звонила, де­лилась впечатлениями, связь не прерывалась. В самых прекрасных городах мира она порой надое­дала Богу просьбами увидеть это еще раз вместе с Олей. Вместе с близким, любимым человеком пережить что-то радостное и прекрасное, иметь возможность обсудить это с ним, подарить ему это и увидеть радость на его лице. Это — счастье.

Никакие бурные романы, взаимная или безответная любовь, влюбленность, привязан­ность — ничто не могло помешать этому гармо­ничному чувству дружбы, когда оба человека готовы отдавать, любить, брать на себя ответст­венность, жить жизнью близкого человека, людь­ми и событиями, которые она в себя включает, — то есть уметь дружить. Это про них.

Скоростной поезд мчал ее к Венеции, вернее, к тому маленькому вокзалу на побережье, от ко­торого в чудесный город можно было попасть только на катере-такси. Вода со всех сторон омы­вала город, защищала и отделяла от всего остального мира. Город-музей — сказка начинается уже с первого взмаха весел. Она подплыла к центру почти ночью. Едва различая в темноте знакомые места, она безумно радовалась им. И никакие немцы не смогут отравить ей этот город.

К своей работе переводчицы она относи­лась, можно сказать, с благодарностью. Та да­вала ей самое главное — возможность увидеть мир. В ее понимании это было настоящее счас­тье. К тому же свободный график, непредска­зуемая занятость тоже были ей по душе. Работу в офисе с 9 до 6 она считала наказанием. Что вообще могут вместить промежутки жизни до 9 утра и после 6 вечера, да жалкие выходные? Иногда полная загруженность захватывала ее, погружала в бешеный ритм, потом какие-то проблемы решались, и наступало затишье, ко­торое позволяло насладиться достигнутым. «Офисные дни» все же иногда случались. Тог­да нужно было оседать где-то в Германии или Швейцарии. Она сосредоточено делала свое дело, молчала и ждала.

Немцы жили в их стабильной, защищенной, какой-то игрушечной жизни. Так, как, наверное, и должны жить нормальные люди. Тем больнее нам чувствовать рядом с ними свою ненормаль­ность и вечную обнаженность души.

Они сумели создать себе очень благополучную, предсказуемую в хорошем смысле этого слова жизнь. Стабильность и уверенность в завтрашнем дне — понятия слишком относительные. И это лишь наш миф о том, что где-то это существует. Их страх потерять работу и выпасть из социума больше нашей боязни умереть с голоду. У нас просто раз­ные категории страхов. Мы действительно неплохо закалены эмоционально, и быстрота адекватной реакции на негатив у нас поистине удивительна. Для них же достаточно «хорошего насморка», чтобы все оказались в кресле у психотерапевта в полном разладе с окружающим миром. И за их, и в то же время не их, а за выделенные государством, деньги кто-то будет решать проблемы, танцевать вокруг их собственного «я», разбирая и раскладывая все в голове и в душе по привычному и непоколебимому порядку. И самое интересное, что это удается. Не знаю, что можно изменить, блуждая в потемках наших душ, — вылечить? исправить?

Мысль, которая постоянно посещала ее при сравнении нашего и западного менталитета сво­дилась к тому, что мы, как это ни парадоксально, гораздо более свободны и искренни. Такого ли­цемерия, как на Западе, у нас не встретишь пока нигде, к сожалению, пока, потому что капита­лизм, из которого мы берем только самое худшее, медленно, но уверенно наступает.

При отсутствии относительной материальной стабильности (плюсы капитализма) мы тянем на себя их минусы с дефицитом общения и «никаки­ми» отношениями между родителями и детьми, друзьями и влюбленными. Это вообще нельзя на­звать словами «отношения», «любовь», «дружба». Они подтасовывают под эти понятия какую-то преснятину вроде визитов вежливости, сентимен­тального бреда или каких-то совместных действий. При этом счетчик в голове не выключается ни на секунду и диктует свое. О наличии чувств и эмоций, понятно, речь уже не идет. Они поэтому и не пьют, — это бы их хоть как-то очеловечило и при­глушило щелканье счетчика в голове, и в результате отразилось на доходах, и повернуло бы голову в сторону. А это опасно и не нужно, к чему это?

Лиля усмехнулась. Ты и здесь не перестаешь ругать Запад за его бездуховность — и здесь, а не только дома с друзьями. Приехала отдыхать, тем не менее, сюда. Работать здесь прекрасно: высокая зарплата, пунктуальность и вежливость сотрудников, законность, придуманная для че­ловека, а не против него, соблюдение твоих ин­тересов. Отдыхать здесь тоже неплохо: чистота и красота, хорошая организация.

Что же там, на Родине? А там можно просто жить. Только там и можно жить.

Это не требует доказательств. Это как вера. Она или есть, или не надо давить ее из себя, изу­чая религиоведение и собирая доказательства существования. Не соберешь. Их никогда нет в достаточном количестве, есть только любовь... И ее либо достаточно, либо нет.

Лед растаял в бокале, Лиля плеснула еще виски. Из окна потянуло свежестью сентябрьского вечера, который терпеливо ждал ее. Она начала одеваться. Все-таки черное платье. Но придется взять пиджак — прохладно. Тоже черный. Все-таки каблуки, ведь вечер, ведь женственность — это она... Что делать с волосами? Наклонив голову вперед, она их причесывает. Быстрым движением запрокинула назад — светлые пряди рассыпались по плечам. Вот так лучше всего.

Она вышла из отеля и направилась к центру. Улицы заметно опустели. В ресторанах сидели итальянцы и немногие туристы, которые решили все же остаться здесь на ночь. Она опять отправилась на поиски красоты, чего-то изысканного, дорогого, особенного. Пыталась найти то, что заприметила днем. Взгляд, брошенный с моста, — маленький ресторанчик окнами на воду, зеленый плющ на стене, деревянные ставни, белозубая улыбка итальянца, поворот головы — она поняла, что должна прийти сюда. Этот мостик? Или следующий? Да нет, еще следующий. А по­чему уже так темно? Интересно, а итальянец уже сменился? Рыба у них, конечно, должна быть, виски, конечно, не будет, и к рыбе ей будут упорно предлагать белое вино, которое она не пьет.

Вот и окошки, из которых неяркий свет золотит воду. С другой стороны — внутренний дворик. Все столики заняты. Она вошла. Внутри, как она и надеялась, почти никого не было. Она села у окна, официант подбежал к ней с меню. Не тот. Ладно. И тут Лиля услышала плеск воды: вода билась о стену дома совсем рядом, казалось, что сидишь на корабле. Он куда-то плывет, волны бьются в иллюминатор — за окном жизнь. Здесь было так уютно, к счастью, совсем не холодно. Черный пиджак висел на спинке. Она открыла меню.

За соседним столиком кто-то щелкнул зажигалкой. Она напряглась. Такой же сентябрьский вечер. Та же огромная концентрация счастья в воздухе. Он напротив. Щелкает зажигалка. Один из немногих их «выходов в свет» на заре отношений, потом такого уже не было вообще. Они о чем-то спорят, съезжают на иронию, защищаются и нападают. Это так редко было. Она силится запомнить эти мгновения, запомнить счастье — какое оно на вкус. И уже чувствует, что начинает проигрывать в споре, понимает, с ужасом констатирует, что слабеет, ей больно...

«Я любовь узнаю по боли...» Это Цветаева. Так. Вот уже в голове всплывает любовная лирика вместо аргументов спора. Она теряет нить разговора, она с внезапной ясностью по­нимает, что это оно. Его слова начинают чувствоваться кожей, его голос обволакивает, его улыбка добивает тебя, ты уже тупо и блажен­но улыбаешься в ответ. Все. Диагноз поставлен. Ты западаешь на его поворот головы, разлет бровей, на запах его кожи. Ты перестаешь слышать пение птиц и плеск воды, ты не слы­шишь, как солнце коснулось земли, и вечер опустился на землю, ты слышишь только музыку его голоса. Соски начинают чувствовать одежду. Сердце стучит где-то в горле. Сила и ум совершенно покидают тебя. Ты понимаешь, что летишь в бездну. Что это не то. Что это не тот случай. Что нельзя,и будет только боль. Ты заранее совершенно отчетливо понимаешь, что будет только боль, и причем не только потом, а и сейчас, и потом.

И ты идешь на это. Ты не хочешь беречься. И, как русалочка, согласна, чтобы боль пронзала тебя при каждом шаге, а ты будешь улыбаться лицу напротив.

В его взгляде нет ответного чувства, в его взгляде нет ничего, кроме отдельных моментов, когда в нем есть желание. И ты будешь хвататься за него, как-никак — ответная реакция, ты будешь упиваться своими иллюзиями, ты будешь думать, что это что-то значит, прекрасно понимая, что это не значит ровно ни-че-го. А пока на­слаждайся редкими минутами духовной и, если повезет, то и физической близости...

Ты великолепно выглядишь сегодня. Ты умна, остроумна и иронична. Но это все не помогает тебе. Ты уже обезоружена, слаба и нага перед человеком напротив. Любовь не возвеличила, а приземлила тебя. Ты будешь гореть в этом огне одна. Впервые ты — одна. Всегда горели они, а ты забавлялась. Ну что ж, теперь вы поменялись местами. Каково? А ты думала, у тебя будет жизнь и любовь? Ты не знала, что у тебя будет «твоя любовь». Ты скажешь ему? Скажу, конечно, скажу. Зная, что никогда не услышу то же самое в ответ, все равно скажу.

Лиля захлопнула меню. Заказ приняли. Она откинулась на спинку стула, посмотрела в окно. Она не курила, хоть этот грех был ей незнаком, но в данном случае подошло бы как время препровождение.


убрать рекламу







Виски, как ни странно, у них оказалось, правда, ей предложили к нему колу. Почему-то не было льда. Без него напиток отдавал теплотой осеннего вечера. Пусть. Рыба была хороша. Что потом? Ты в Италии, — конечно, тирамису. Его принесли. Опять пред вкушение приятного. Она придирчиво осмотрела блюдо. У тирамису не бывает обманчивой внешности, в нем должно быть все прекрасно, и мысли тоже...

Ложка мягко вошла в это нежное чудо: оно было таким, каким должно быть по всем правилам, — пропитанное ромом, восхитительно мок­рое, оно нежилось в сладкой луже и обещало все на свете. Лиля растягивала удовольствие.

— Я не помешаю? Добрый вечер.

Сказанное по-английски относилось к ней. У столика стоял мужчина, явно не итальянец. Заинтересованность и нерешительность в глазах, явное восхищение, надежда. Как легко ее обломать! Если бы еще наш...

— Добрый вечер. Я хотела бы побыть одна.

В глазах все погасло, он смущенно улыбнулся. Sоггу. Так ему лучше. Она уже пожалела, что так сразу... Виновато, конечно, тирамису, оно требует полной отдачи и слишком совершенно. Мужчины на его фоне сильно проигрывают, причем все. Нашел когда подходить. Он вернулся за свой столик.

Лиля попробовала угадать по тому, что он пьет, откуда он. Бокал красного вина. «Ну, сла­ва Богу, ничего особенного. Хотя... Может быть, француз? Правда, тоже ничего особенного. Нет, правильно я сделала».

Ей представилась перспектива тоскливого общения на английском, обмен ничего на самом деле не выражающими фразами о красоте Венеции. Нет, не хочу! И тут в голове отчетливо сложились две перспективы знакомства и свидания с нашим и иностранцем.

Последний попытается быть ненавязчивым, и это ему удастся: он не оставит никакого следа ни в сердце, ни в воспоминаниях. Они будут вежливо надпивать вино и обмениваться впечатлениями о главных достопримечательностях. Возможно, она узнает что-то новое о городе — результат его штудирования многочисленных путеводителей. И он, и она здесь не впервые. А побывайте еще там, а попробуйте еще то (не «давай побываем, попробуем!»). Комплименты ее загару и цвету волос. Прогулка по ночному городу. Осторожное прикосновение к руке на каком-нибудь мосту, и чтобы обязательно светила луна — особенно сентиментальная обстановка. Провожание до отеля. Она уже считает дома и шаги до него. Пожелание встретиться завтра. Совместное рассматривание любимых картин? Чтобы он своим присутствием испортил ей этот город? Это ради этого она бежала от всех? Нет. Да, возможно, завтра вечером.

Завтра вечером будет та же тоска с добавлением новых подробностей к облику города, который начнет тускнеть под пресностью английской или немецкой речи. То же интеллигентное вино. Нет, гулять она уже не хочет, хоть и луна, и мостик на месте. Отель. Нет, не ее, его. Чтобы в любой час ночи можно было уйти. Может, сейчас?

Зачем тебе все это? Ты же знаешь, что будет за этой дверью...

Завтра или тебе, или ему уезжать. Времени нет. А даже если тебе не уезжать, то скажешь, что нужно, — безусловно, через пару часов ты, конечно же, скажешь это. Ты не захочешь все это повторить. Ты уже сейчас не хочешь. Но... Но молодость все-таки берет свое. Тебе еще все-таки немного интересно, ты все-таки даешь ему шанс. Потом отбор будет слишком жестким, с каждым годом все жестче. Нет. Следующий. Нет. Нет. Не то...

А пока ты еще не так пресыщена, ты еще не так требовательна... И ты переступаешь порог его отеля...

Номер телефона. Он будет звонить с другого конца света и бессвязно шептать в трубку, что эта ночь перевернула его жизнь. Что ты ворвалась в нее своей красотой и ускользнула так быстро (странно, что он не догадывается, что так — лучше). Что никогда до и никогда после (при их скудной в этом смысле жизни) он не испытывал ничего подобного (уже слышали, опять же, жизнь-то бедна). Ты будешь в это время с ручкой в руке пытаться сосредоточиться на переводе, который нужно обязательно завтра сдать, и ждать, когда снова включится счетчик в его слегка ошалевшем от воспоминаний мозгу, и он, вспомнив, что говорит за свои, поспешит закончить разговор. А тебе приплетут в воспоминаниях и этот пресловутый мостик, и эту луну (уже тошнит), и разметавшиеся по подушке локоны, и горячий изгиб тела (вот тут уже более-менее интересно, перевод подождет). Но он подавится подробностями, ему тяжело, когда ты так далеко. Он уже думал. Может быть... самолет... Может быть. Она кладет трубку.

Наш... Ты встретишь его на одной из оживленных улиц. Явно восхищенный взгляд. Нерешительность. Немка? Француженка? А черт, мой жуткий английский и их эмансипация! Слишком хорошо одета, но не итальянка. Неужели? Не может быть такой удачи. Наша? Одна?!

И вот вы уже болтаете о той же красоте города, но как-то эта красота чувствуется каждым из вас. Он ничего не знает об этой церкви и этом мостике, но знает все лучшие рестораны в этом районе. Ты рассказываешь ему об этой церкви и об этом мостике, а он с радостью слушает музыку твоего голоса. И ты ощущаешь себя женщиной и включаешь обаяние, откидываешь волосы с лица и гадаешь, что будет дальше. Он говорит комплименты твоей фигуре и платью. Ты предвкушаешь... подробности. Вы в ресторане. Заявление, что ты пьешь водку, приводит его в состояние бешеного восторга, который он не пытается скрыть. Перспектива давиться белой кислятиной отпала. В ресторане нет водки. Это его ничуть не смущает. Он просит у тебя прощения и уходит в магазин напротив. Если водки нет и там, то приносит из своего номера — еще лучше: она из холодильни­ка. Вы смеетесь, официант не может объяснить по-английски всю глубину своего возмущения, но приносит стаканы, вы ему все компенсируете объемом заказа (мальчик исписал уже три листа), все остаются довольны. Вы пьете... прежде всего, за вашу случайную встречу. Он никогда не думал (но надеялся и поэтому получил), что здесь, в этом городе. Вы уже выяснили, кто откуда. И тут вспоминаются родные города... Да, тут прекрасно. Да, и этот мостик... да... и тот музей. Да вот все это как-то напоминает... а остальное не напоминает, поэтому так не трогает. Ты не со­гласна с ним. Здесь по-другому и здесь прекрасно, и не надо все время проводить параллели (а сама-то проводишь).

Вы все равно сходитесь на том, что его и твой — самые лучшие города в мире, а здесь, ну да, ну красиво... но эти люди и эти правила... Можно задохнуться. Вы оба оседлали любимый конек — тему «Восток-Запад», «мы-они». И упорно бравируете богатой русской душой, упорно закрывая глаза на порядочность как самое важное качество. Вас все тянет к той широте, которая уже сузилась и измельчала, а вы-то... ты-то и не заметила.

Стаканы пустеют. Он начинает рассказывать о дочке, вскользь упоминая о жене. Работа? Ее слишком много. Это попытка бегства от самого себя, от вечернего возвращения домой, где уже давно пустота, холод и непонимание. Постоянное непреодолимое желание вырваться куда-то. Да, вот вырвался. Лиля про себя отметила, что еще кто-то пытается с помощью красоты Венеции навести порядок в собственной душе. Так вот, вырвался. У нас невозможно работать мало, ты же знаешь, тогда ничего не будет, а так много надо — да еще и это, и это, да, а вот это уже купили, страшно дорого.

Тебе становится скучно. Через пару минут на горизонте появится жена с ее вечным непониманием и требованием денег. А дочка — прелесть, только вот он ее почти не видит, работы слишком много, а потом она не захочет видеть его — чужие люди, все чужие друг другу люди, даже самые родные.

Ты уже начинаешь вспоминать иностранца с его интеллигентными ненавязчивыми разговорами. Наша манера грузить первого встречного (к тому же женщину) всеми своими проблемами поистине поразительна. Он спохватывается: «Что же я все о себе? А что у тебя?».

Довольна? Действительно довольна жизнью? А что есть? Разведена? Давно? Давно и довольна? Он был подлец? Нет? Тогда что же? Почему?

Вот этот вопрос Лиля любила больше всего. Сейчас она будет объяснять этому человеку напротив, почему. Потому что счастье долгим, а тем более, вечным, не бывает. Это нормально. Он принимает эту фразу за отговорку, хотя это правда. Странно, что почти никто не считает это причиной для развода.

Погуляем? Они бредут по ночному городу. Та же луна. Но, господи, как хорошо! Они смеются, целуются. А вот и мостик.

Номер его отеля. Он дробит лед и кидает его в бокалы, мини-бар постепенно пустеет. Он восхищается не загаром, нет, а светом, который излучает ее кожа, не цветом волос, нет, а дождем их прикосновений. Горячий изгиб тела на влажной от страсти простыне. Он закуривает. Когда ты уезжаешь? Уже завтра? Можно тебя проводить? И они обмениваются телефонами, по которым никогда не позвонят.

Лиля очнулась. Она водила ложкой по пустому блюдцу. Француз (?) уже ушел, в ресторане вообще никого больше не было. Конечно, это только наши упорно будут брать тебя наглостью, и самое интересное, что им это удается, и самое чудесное, что ты никогда об этом не пожалеешь.

Она расплатилась и вышла. Улица отзывалась легким стуком ее каблуков. На мосту Вздохов никого не было — редкая удача. Она рассматривала огни, лежащие на черной глади воды. Перешла на другую сторону — стены домов уводили в город.

Ее отель уже спал, она позвонила в звонок у решетчатой двери. Заспанный портье улыбнул­ся дежурной улыбкой и впустил ее. Открытое окно. Осенний холод простыней. Она одна в этом городе, совершенно одна.

Какая прелесть!

Проснувшись, она не могла определить, который час. В комнате было темно. Она отодвинула тяжелые плотные шторы. Дождь. Утренние сумерки. Наверное, еще рано.

Дождь в Венеции. Что она будет делать? Планировала остаться еще на день. Оставаться или нет? Господи, и ты еще думаешь? Неужели дождь может что-то изменить? Это даже лучше, будет меньше людей. Все то же самое... под дождем... И даже гондолы... Ведь есть еще церковь на том берегу, ты так хотела туда попасть.

Лиля направилась к мосту Риальто, который соединял половинки города, разъединенные Гранд каналом. Плохая погода и ранний час были просто облегчением, на узеньких улочках люди встречались редко, она наслаждалась.

Только бы не заблудиться. Хотя... Ты что, куда-то спешишь? На ту сторону? Она останется, поверь...

Дождь... Город грустил мокрыми тротуарами, темными квадратами окон, что-то шептал им се­рым негромким дождем. Интересно, когда я прие­ду сюда опять? Приеду ли?

Капли дождя острыми стрелами пронзали воду, вода с неба летела навстречу земле, а встречала на своем пути только самое себя. Лиля застегнула куртку. Сыро, холодно, но все равно, так хорошо! Хотя в голову уже стали лезть мысли о работе, незаконченных делах, обычной рутине. Зачем? Ты еще пока здесь, ты еще успеешь в ту жизнь. А пока еще ренессанс. Ты чувствуешь, как много света в тебе?

Громко загудели колокола. Церковь отправилась ей навстречу. Она толкнула огромную тяжелую дверь и оказалась одна под величественными сводами. Здесь было сумрачно. Сквозь витражи внутрь лился серый свет позд­него утра. Она рассматривала фрески, не спеша продвигалась к алтарю.

Как и все церкви Венеции, всей Италии — этого всплеска Ренессанса на Земле — она была роскошна, неповторимо хороша. Лиля обогнула алтарь, и ее внимание привлекло окошко вверху, под сводами, прикрытое странно скромной полупрозрачной занавеской. Такие вешают на окнах в деревне. И тут внутрь проник свет, очевидно, снаружи таки выглянуло солнце. Занавеска неплотно прилегала к окну, пространство между ней и окном светилось солнечной радостью, в которой плясали дождинки пыли... Окошко в деревне, много-много лет назад. Почти такая же скромная занавеска. Лиля прижимается к ней лицом и видит маленький солнечный коридор внутри, пыль на стекле, день за ним... Зеленый двор, дом отбрасывает тень на траву. Полоска тени уже совсем узкая. Неужели так поздно? Почему ее не разбудили? Наверное, происходило самое интересное.

Голоса взрослых на кухне доносятся издалека. Запах свежеиспеченного хлеба проникает из комнаты в комнату и настигает ее здесь, в маленькой веранде, где она стоит, обнимая почему-то такую родную занавеску, ловит ею солнце, увеличивает и уменьшает расстояние до окна. Она смеется, смеется этому теплу, которое окутывает ее, новому дню, который обязательно принесет столько интересного и радостного. Родные шаги. Бабушка открывает дверь на веранду, улыбается, обнимает ее теплыми добрыми руками, от нее пахнет молоком и покоем. Ты чувствуешь себя необыкновенно уютно, защищено.

А несколько минут назад, когда ты находилась на границе сна и бодрствования, — еще не открыла глаза, а уже улыбалась. Чему? Какое-то предвкушение радости от самых простых вещей. Далекое милое детство.

И уже потом, много лет спустя... Пробуждение утром, еще не пробуждение, нет, а какой-то зыбкий переход из другой реальности в эту. Здесь что-то есть такое, безумно радостное, приятное, светлое. Чему ты улыбаешься, еще не проснувшись, еще не вспомнив, что это, где оно, что оно есть? Смутно и радостно ищешь, что же так радует и зовет тебя в бодрствование. Есть Он. Он никогда не был твоим и не будет, но какое счастье, что он просто есть на этой земле. Что он заставляет тебя так улыбаться на рассвете. Это и есть жизнь. Это любовь. И его волосы пахнут, как нагретые солнцем колосья пшеницы из далекого детства. И ты тянешься к этому запаху... Твой запах — прячется в уголках твоих губ, в волосах, в рельефе плеч. Его можно пить, его можно отбирать у тебя и потом еще долго им наслаждаться, когда тебя уже нет рядом, его можно примерять на себя — и купаться в ощущениях. Еще!

Здесь очень хорошо. Но она уже почувствовала то смутное душевное томление, которое знаменовало собой тоску по дому. Уже? Так быстро? И здесь, где так много красоты на каждом шагу, красоты, которой может похвастаться далеко не всякий город, включая твой родной (будь же объективна!). Она вышла из церкви и брела по на­правлению к центру.

Оля. Как ее не хватает здесь... Как много еще мест в мире, где тебе не хватало ее. Пройдет время, и тебе будет не хватать ее и в городе, где вы обе живете. Вот как бывает...

Они стали настоящими друзьями (а какие бывают еще?) в четырнадцать лет, в седьмом классе. Не рано. То есть пришли друг к другу совершенно осознанно, это был выбор. Не потому что посадили за одну парту (не посадили, сами сели), не по­тому что жили рядом (не далеко, но и не рядом), объединяла не дорога в школу и обратно. Класс был разбит, как это часто бывает, на группировки, которые не имели друг с другом практически ничего общего, кроме обязанности сосуществовать в стенах класса до спасительной трели звонка. И так каждый день.

Лилина группировка считала себя элитной и не особенно замечала кого-то вокруг. Да, все они были умны, был здоровый и нездоровый дух соперничества, результатов они добивались. Что там еще? Ах да, духовность... Это богатство другого рода. В совокупности с интеллектом рождает редких гармоничных личностей. Где они?

Были потрясающие минуты наслаждения играми разума и интересные беседы-споры, в которых рождались и истины, и идеи. Начинался прекрасный возраст — осознанного познания мира. Впервые читаются «Мастер и Маргарита» и «Преступление и наказание». Ты будешь перечитывать их потом много раз. Но восторг первого открытия и искренность этого восторга, — ты помнишь его? Полуночные звонки друг другу. «На каком ты эпизоде?» — «Это потрясающе!» Лампы в комнатах гаснут под утро, родители не могут добудиться в школу. Лиля приставляет термометр к включенной настольной лампе, потом сбивает его до нужной температуры. Теперь вместо школы можно скользнуть в постель с любимой книгой. Класс!

Период Дюма и игры в мушкетеров прошли, ты растешь и меняешься, формируется и оттачивается вкус. Твоя мама, твоя элитарная школа, учителя и одноклассники помогают тебе. Голова свежа и готова к восприятию. Как много чувств и эмоций по утрам! Они затапливают границы дня, день не в силах их все реализовать. Смятые первой бессонницей простыни — от избытка чувств, переполняющей и захватывающей жизни, от воспоминаний о чьих-то взглядах в коридорах школы, случайном прикосновении к чьему-то плечу в гардеробе. Всем этим хочется с кем-то делиться. Возникает потребность в настоящей и верной подруге, в близком человеке, а не просто достойном оппоненте спора. Душа ищет человека для совместной духовной жизни, которой, наверное, и является дружба.

Лиля стала оглядываться вокруг. Кто же? С каждым из их компании было интересно, весело, но душа молчала и не говорила ни с кем. И вот ты открываешь для себя этого человека. Это как взаимная любовь, когда случайно встречаешься глазами, и сердце начинает стучать в такт с другим. (Такое бывает? Сейчас она уже не помнит: неужели бывает? Сколько же лжи, цинизма, лицемерия и пошлости было, что так затерлись эти понятия!) Открываешь и удивляешься, понимаешь, что это, кажется, навсегда.

Ты способен оценить его, ты ценишь каждое его качество, ценишь и понимаешь, за что. Потому что друзей выбирают. Слава Богу, хоть этот выбор нам дан. Выбирают за родство душ, за огромное и неповторимое его богатство. Это обоснованное чувство, обоснованное счастье. Это не любовь к мужчине, когда ты просто попадаешь и западаешь, а объект несостоятелен и результат не гарантирован, гарантировано только состояние горячечного бреда, на которое ему, должно быть, довольно забавно взирать со стороны. Но я не об этом.

Лиля написала ей записку. Они договорились о встрече. Кино, прогулка по любимым, как оказалось, обеими местам, разговоры. И вот уже ощущение, что всегда были вместе, давно знают друг друга. Зачем так много времени потеряно? Потеряно? Нет. Мы просто пришли друг к другу осознанно.

Обоюдное чувство началось и продолжается уже столько лет! Разочарования? Нет, их не было, несмотря на ошибки обеих. Ссоры? По-настоящему — нет. Недомолвки, недопонимание — да, к сожалению, пару раз. Но главное, что никогда не угасала потребность друг в друге. Здесь не так, как в любви, когда препятствия разжигают потребность еще более, здесь не нужны взлеты и падения, ревность, другие... Нужно только бережное отношение к дарованному тебе сокровищу. Тебе просто безумно повезло, Лиля. В этом плане... А это много...

Было темно. Город тонул в какой-то сине-серой зыби, влагой было пропитано все вокруг. И все-таки Лиля опять взяла лодку. Она знала, что из-за погоды будет передвигаться та­ким способом практически одна.

Клочья тумана висели над водой, не согревал даже плед, вода казалась черной, весла на мгновения исчезали в ней.

Она вышла у музея византийских икон. Всего пара залов. О существовании таких сокровищ поведал путеводитель, спасибо ему! Одухотворенные лица святых. Знакомые с детства. Значимые, важные, но вызывающие сомнения. Сердцу стало тесно в груди, захотелось домой.

Надо было что-то решать. Заказывать билеты, рассчитываться с отелем, лететь назад в Рим — там бесконечные часы в шумном аэропорту, самолет домой. Время, выторгованное у судьбы, заканчивалось, деньги тоже.

Византийские иконы. Сколько им лет? Лилю окружала вечность. Тут даже неуместно было говорить о красоте, это само собой разумеется. Просто ощутимое присутствие святого и одухотворенного, и в то же время близкого и родного. Ты с ними говоришь, и они тебя хранят, благословляют. В путь?

Самолет в Рим улетал на следующий день. Это означало, что выезжать нужно было сегодня поездом и провести последнюю ночь в столице Италии.

Она вернулась в отель. Взвизгнула молния дорожной сумки — стала укладывать вещи. А не хочется. Сколько же нужно было пробыть здесь, чтобы сполна насладиться этим городом и счастьем своего уединения в нем! Что успела она переосмыслить за это время, в чем разобраться — ведь это было ее целью? Ничего. Ничего не изменилось, она просто плыла в ленивой неге по каналам и не хотела анализировать то, что было и есть, опять за что-то ругать себя, к чему-то возвращаться в мыслях. Может быть, этого не будет даже потом. Она просто, сидя в лодке, смотрела, как красота окружающего мира проплывала мимо нее. Декорации лечат практически от всего.

Она подписывала чек у стойки Reception, сумка касалась ее колен. Она не хотела сходить с мягкого бархата ковра, покидать отель. Касалась еще и еще, уговаривала подумать... Подъехал катер-такси, пререкавшийся багаж равнодушно перенесли. Еще менее стойкая поверхность... Колебания. Лиле помогли переступить в покачивающуюся лодку. Все решено.

Поезд мчался к Риму, который уже не удастся увидеть. Поезда и самолеты почти одинаково хорошие по всей Европе (не у нас!) встретят, примут, отвлекут формальностями и суматохой, что-то предложат: кофе, магазины, сверкающее табло отправления и прибытия. Сколько же их было в ее жизни? Почти всегда легкое расставание с прошлым, со вчерашним днем. Только на­стоящее, только сегодня, день, час, миг.

Багаж сдан. Магазины duty free. Давно ли тебя стал интересовать в них только отдел мужской одежды? Что еще можно ему купить? Вот так, вот в последний момент, еще, под влиянием эмоций еще красивее, качественнее, дороже. Ты равнодушно проходишь мимо женских бутиков, а в отделе парфюмерии ноги несут тебя к стенду с Dior. Ты берешь заветный бело-серый флакон. Пара капель на запястье, ты подносишь руку к губам. Вы не знали, что запах можно пить?

Мир отходит на второй план, он ненавязчиво шелестит фоном где-то рядом. Теплая волна желания и воспоминаний поднимается откуда-то из глубины. Запах драгоценных мгновений. Его запах. Расстегнутый ворот рубашки. Желание в глазах. Зеркальный потолок его спальни. Иллюзия, что это не закончится никогда. Бредовая иллюзия, что именно сегодня все по-особенному. Самая бредовая иллюзия, что все это что-то значит.

Иллюзия улетучивается, как запах с запястья, — в конце концов, он сходит, особенно если сунуть руку под холодную воду. А еще лучше голову, девочка, голову. Здесь нет холодной воды, здесь есть облако любимого и дорогого запаха, и ты опять подносишь руку к губам. Ты уже не слышишь даже шелест фона. Хорошо. Откуда-то к тебе пробивается голос молоденькой продавщицы: «Саn I hеlр уоu?». Я могу вам чем-нибудь помочь? Нет. Вы ничем не можете мне помочь. К сожалению, то, что я хочу, — купить нельзя. Блеск в глазах не продается. Блеск в любимых глазах не продается, он бесценен и либо достается даром, либо... его в них нет, ты в них не отражаешься...

В иллюминаторе плыла ночь, внизу мерцали огнями далекие неизвестные города. Большинство пассажиров спало. Она вообще удивлялась умению людей впадать в такое редкое, по ее представлениям, состояние, как сон. А сон в самолете? Поезде? Мир покачивается, но не отпускает тебя. И нет даже зыбкой границы, есть четкая реальность передвижения в транспорте.

Над ее сидением горел свет, она писала в самолете. Любила писать. Но для себя. Ей не приходило в голову, что кому-то кроме нее это может быть интересно или — еще более высокая ступень — нужно. Бред, поток сознания, отсутствие действия, копание в себе — медицинская карточка обследующегося у психотерапевта... или все-таки? А может быть, ты попробуешь? Ведь не страх, что кто-то заглянет в твою душу, останавливает тебя, а страх, что никто не захочет в нее заглянуть... Равнодушие и непонимание в ответ на твою обнаженность. Или это уже было?

Самолет коснулся колесами земли. Как всег­да радостно замерло сердце. Родина. Нетерпеливые пассажиры повскакивали с мест еще до официального разрешения. Включаются мобильные телефоны. «Мы уже приземлились. Я скоро выхожу. Жду. Целую». Лиля чувствует, что ее пронзает какая-то тоскливая жалость к самой себе, когда она наблюдает, как девушка в джинсах щебечет это, прижимая телефон к уху.

Она выходит из самолета последней. Автобусик бодро прыгает по родному разбитому летному полю. Иностранцы недоуменно переглядываются, Лиля улыбается ощущению того, что она уже дома.

Паспортный контроль, сумка уже в руках, бессмысленные вопросы таможенников. Все. Она свободна. И почему-то ее охватывает тяжелое чувство. Она медленно идет к двери, в ко­торую то и дело высовываются любопытные го­ловы встречающих. «Девушка, такси?» — «Да». Ей хочется поскорее пройти сквозь эту назойливую толпу, где все кого-то ждут. Она искренне желает им дождаться, всем, и таксистам тоже. Только бы побыстрее уехать отсюда. Девушку в джинсах забрал парень с букетом роз. И что? Как тебе не стыдно? Тебя ли отсюда не забирали с букетами? Сотни раз, и даже Он. Домой. Таксист поставил ее сумку в багажник и открыл дверь. В воздухе разливалось замечательное сентябрьское тепло родного города. Так она еще застала это? Замечательно.

Домой. Ты ведь сама решила никому не говорить, когда приезжаешь. Зачем? Чтобы испытать, каково, когда тебя никто не встречает. И как? Ты себя к чему-то готовишь.

Машина подъехала к ее подъезду. Ключ радостно повернулся в замке. Дома. Несмотря на поздний час, она долго распаковывала сумку, раскладывала вещи по местам. Откладывала подарки в нарядных кулечках, радовалась им, предвкушала радость от вручения, радость от реакции.

Как ни странно, вода ночью была. Хотя после Европы она забыла удивляться этому невиданному проявлению комфорта. Она стояла в душе, и усталость от перелетов и переездов струилась вниз вместе с водой. Завернувшись в полотенце, Лиля пошла в спальню. Теплый уют квартиры, оранжевый бархат стен, расстеленная постель. Я одна. Это мой выбор. Я так хочу. Это не уговоры самой себя, это действительно так.

Приоткрытое окно. Дом напротив обрадовался, что она наконец-то заметила его, замигал ей глазами окошек. Она улыбнулась ему. Телефон звонил долго. Она стояла и не могла поверить, что ночную тишину пронзает эта божественная трель. В этот час. Никто другой на свете.

— Да, я слушаю.

— Привет. Уже несколько дней безуспешно пытаюсь к тебе дозвониться. Гуляла? Уезжала? Как дела?

Лиля ласково гладила рукой свой абрикосовый плед, выводила на нем какие-то узоры, прижимала трубку к уху. Она поймала свое выражение лица в зеркале напротив. Глаза смеялись детским звонким смехом, они хотели шалить и проказничать, они хотели жить. «Да, представляешь, совершенно одна. Да, только Венеция. Рим — всего полдня, а вот там... Там было так хорошо! Я пыталась решить свои проблемы. Да нет, не работа, более нереально, - душа. Смех. Да нет, не решила... Смех...»

Она проснулась, когда солнце уже, очевидно, давно и безуспешно пыталось зажечь золотистым блеском багрянец плотных штор. Осень?

Она раздвинула шторы и толкнула дверь на балкон. Непривычная тишина. Город не ворвался в ее жизнь смелым утром. «Наверное, выходные», — пыталась вспомнить Лиля. Лучи солнца добрались до любимых оранжевых стен. Пожар осени. Она дома. Ура?! Тепло, еще совсем тепло.

Лиля стала спешно собираться. Белый купальник, голубое полотенце. Она выскоч­ла из дома. Безлюдно. Рано. Я в родном городе. Дорога к морю. Ветер шелестит опавшей листвой на лесенке, уходящей вниз. Шум моря вдали. Звуки природы. Лиля сбегает по ступенькам. А листья — осенние, некоторые успели скрутиться и постареть после праздника листопада, сверху упали новые, чтобы проделать тот же путь. Немного грустно. Картина моря выплеснулась перед ней за поворотом из-за деревьев — и вот оно. Ты, кажется,, ждала встречи с ним — наслаждайся!

Полотенце легло на еще прохладный после ночи песок. Раздеваться, честно говоря, не хотелось. Она подошла к воде. Волны накатывали одна за другой, но несерьезно, несильно, не терзали, а ласкали берег. Не раздеваясь, она легла на полотенце, подставила лицо солнцу. Любимое занятие — смотреть на него сквозь приспущенные ресницы. Оранжево-розовое зарево где-то там впереди. Нежность. Теплело. Она все-таки сбросила одежду, перевернулась на живот, открыла Мураками. «Дэне, дэнс... дэнс, Лиля!»

Через час зазвонил мобильный, ее просили заехать на работу. Все. Началось. Потом еще один звонок по поводу перевода.

Солнце поднялось выше. Лиля решилась раздеться. Потом даже решилась войти в воду. И... поплыла, как полетела, оттолкнувшись от мягкого песка дна. Солнце слепило глаза, серебрило гребни волн.

Волнорез. Ее мягко вытолкнуло на него. Отдышалась. Впереди потрясающая искрящаяся морская гладь, белый катерок вдали, белый след от самолета в небе. Она обернулась. Желтая песчаная полоска берега, голубое пятно ее полотенца. Людей нет. Класс. Она нырнула и поплыла назад. Берег. Соприкосновение мокрой, сразу ставшей на ветру гусиной, кожи с теплым велюром полотенца. Хорошо. «А ведь начало октября, — подумала Лиля. — Пожалуй, закрываю сезон». Уходить не хотелось. Но надо.

Она заехала на свою так называемую работу, которая как-то поддерживала ее здесь, но как единственный вариант, без работы в Германии, была бы немыслима. Там отметили ее свежесть и красоту, хотя, впрочем, сказали, что как всегда. Что-то пришлось делать на месте, часть факсов забрала домой. Во второй половине дня ей привезли инструкцию к пылесосу Bosch . Да, сделаю, да, можно на завтра.

Лиля возилась на кухне. Готовила она только тогда, когда должны были прийти гости. Вечером она ждала маму. Привезенный для нее подарок ожидал своего часа в красивой упаковке.

Разница с мамой в возрасте была не очень большой, и они были попросту подругами. По-девчоночьи делились сокровенным, спрашивали совета в надежде его действительно получить и действительно ему последовать. Доверяли друг другу. Иногда мама хмурилась и говорила, что, в принципе, как мать она не должна была это одобрить. «Но как женщина я тебя понимаю». И довольно. Этого достаточно. По-ни-ма-ния.

Лиля проверяла, все ли безукоризненно в квартире, раскладывала еду по тарелкам. Встреча была теплой. Соскучились. Разворачивание подарка. Примерка. Радостные возгласы. Благодарность в глазах. Лиля улыбалась и была счастлива.

Вечер неспешно тек. Фотографии Венеции, которые Лиля уже успела сделать, были просто изумительные. Яркое солнце освещало каналы и мостики. Необычные старые дома, окошки над водой, зеленые ставенки. А вот шпили церквей, освещенные закатным солнцем. Вот она на набережной. Он


убрать рекламу







а на Сан-Марко с голубями на плечах. Она в гондоле, рукой касается воды. «Просто замечательно!» — подводит итог мама, посмотрев фотки и выслушав рассказы о красотах этого поистине удивительного города. Она обрадовалась и успокоилась, что дочка уже здесь, здорова и довольна поездкой. Понятно, как мама.

Она преподавала в школе, и то, что Лиля сочла бы для себя каторгой, считала нормальной человеческой деятельностью. Лиля вспоминала квартиру, где она жила в детстве, вечно полную учебников и тетрадей, над которыми до ночи сидела мама. Понастоящему радостным дочка считала благодарные глаза учеников и обилие цветов по праздникам.

Мама разошлась с Лилиным отцом, когда ребенку не было и пяти лет, и с тех пор отца никто не видел. Они предпочитали не говорить на эту тему. Хотя, как у истинных подруг, запретных тем не было. Очевидно, эта была исчерпана, а новой информации не поступало. Мужчины приходили и уходили. Жизнь шла своим чередом. Потом, наверное, наступает время, когда перестаешь так остро ждать чего-то необычного и удивительного. Дочка выросла, стала самостоятельной, слава Богу. В ней теперь основная радость, в ней и источник забот и тревог. При этом никто, конечно, не мешает жить своей жизнью, быть личностью и женщиной, совершенствоваться и работать над собой дальше. Так или почти так рассуждала Лилина мама. Как приятно было видеть ее, Лильку, напротив, со смеющимися глазами, ее на изумительных фотографиях. Наконец, здесь, дома, а не болтается где-то в воздухе в самолетах, где-то в далеких странах.

Ее родной голос в телефонной трубке. Она приезжает через четыре дня. Это можно пересчитать по пальцам одной руки! Она будет здесь, рядом, в этом городе. Ей можно будет позвонить. Ее можно будет попросить, и она примчится, всегда. Наведет порядок в квартире, в мыслях, в чувствах... Скажет, кого нужно выгнать, а кого оставить. А то ты сама не знаешь? Знаю, но мне нужно ее одобрение или порицание. Оно мне важно.

Сказка Лилиного первого брака длилась семь лет. Люди так не живут. Такое впечатление, что ее первый муж, в конце концов, задохнулся от собственной идеальности, которая для него была не насилием над собой, а его натурой, и решил вдруг — именно вдруг! — стать своей противоположностью. Грехи сладким хороводом подхватили его и перебрасывались им, как мячиком. Все рухнуло, как карточный домик, в один момент. Лиля вернулась в убогую квартиру своего детства. Самое страшное — больная. Она сразу нашла работу. И все бы еще ничего: и предательство, и потери, и особая острота нищеты после богатства. Все бы ничего, если бы не эта страшная физическая слабость... Через призму которой воспринимается окружающий мир, сквозь которую ведется борьба. Она встала на ноги. Она победила. Конечно, во многом потому, что рядом были они: мама, Оля и Марина. Мужчины... Мужчины приходят, когда ты здорова, сказочно хороша, уверена в себе, беспроблемна, иронична и цинична, сексуальна и страстна (читай в скобках, опять же, — здорова!).

И она выздоровела, подняла голову, и они полетели все, как мотыльки на пламя, — все. Ей было весело, ей было забавно, она упивалась свободой и независимостью, молодостью и силой. Открывала для себя новые страницы секса — тут учиться можно бесконечно. Она отдавалась и отдавала, ощущала и получала, наслаждалась. Но не любила. Пока не любила.

Вечер медленно втек в комнату... Голубые занавески, колыхнувшись, впустили его. С мамой можно было говорить вечно. Жили они недалеко друг от друга. Лиля ее проводила.

На следующее утро на работе она узнала, что нужно вылетать в Цюрих. Можно опять паковать сумку — чудесно!

Факс с каким-то одержимым упоением плевался листами исписанной бумаги. Лиля его не видела, но слышала противный звук, которым это все сопровождалось, и, поскольку навязчивое жужжание не кончалось, она тоскливо констатировала, что не кончается и ее рабочий день. На столе росла стопка листов с по­меткой «Dringend!» — «Срочно!»

Она подняла голову, когда за окном уже столпились сумерки. Они льнули к стеклу, она закрыла глаза. Трель мобильного. И знакомый, и в то же время абсолютно чужой голос, на знакомом и столь же чужом языке... Нет, только не это! О, Боже, он уже здесь!.. А она надеялась, что после этого сумасшедшего дня погуляет по набережной Цюриха, покормит голубей там, где это делал Штиллер (или Макс Фриш?), посидит на террасе над водой в любимом Storchencafe, и очередная бессонная (а вдруг повезет и усталость сделает свое дело, — не совсем бессонная) ночь перенесет ее к очередному дню. Но нет! Она медленно спускается по лестнице, игнорируя лифт как средство, ускоряющее передвижение. Почему здесь так мало ступенек? Она помедлила, перед тем как толкнуть дверь на улицу. И все-таки это пришлось сделать.

Темно-синий Saab был припаркован прямо напротив входа. Путей к отступлению не было. Она набрала в легкие побольше воздуха, выдохнула и достала одну из дежурных улыбок. Пока примеряла ее и пыталась в нее влезть, Гердт проворно выпрыгнул из машины с букетом белых роз и нелепо-неуверенно стал приближаться к ней. Сколько они уже знакомы? Ах да, это был тот же год, что и... Только не осень, а лето, немного раньше. Однозначно удачный год. Какие разные могут быть удачи! А по прошествии времени еще более разные.

Она продолжала втискиваться в улыбку, как в сапоги-чулки, которые ей неизменно шли, — но надевать их было сущее наказание, да и носить не очень удобно. Уголки рта слегка дрожали. Похоже, она действительно устала. Он что-то говорил об этой ее усталости, сыпал ворохом ненужных листьев-слов, хлопотал лицом, нервно сжимал руль, делал тысячи движений, но при этом неодушевленные предметы вокруг казались в тысячу раз живее его. Она будто издалека слышала свой голос, что-то говорила по-немецки. Кто же будет переводить ей ее слова?

Они подъехали к той самой набережной, где она хотела гулять одна. Сумерки не успели окончательно поглотить город. Здесь на час раньше, чем дома. Цюрих — город голубого цвета. Сумеречность неба сливается с сизостью озер. Он был прав. Макс Фриш.

Какая разная Швейцария! Непостижимо для такой маленькой страны быть такой невероятно разной в разных уголках. Абсолютно французская Женева, где, как и в Париже, не сыщешь меню на немецком или английском, хотя немецкий — официальный государственный язык. Флер беззаботности и вечного праздника. Может, потому что Женева гораздо позже была присоединена к Швейцарии и так и не ассимилировалась? Совершенно немецкий Цюрих — самый большой город страны с самым большим университетом. Он не плох и не так тоскливо хорош, как городки Германии, — а может, ты начиталась любимого писателя и уже не можешь объективно судить этот город. Люцерн — глоток итальянской свежести после немецкой затхлости. Хорош, о боги, как он хорош! И не только потому, что на реке среди Альп, и не только потому, что знаменитый мост, и не только потому, что гора Пилатус. Или итальянские архитекторы, строившие его, вдохнули в эти камни живительную силу Ренессанса. Потрясающе! Но Швейцария ли это? Где же она? Может быть, все-таки Берн и Базель? А может быть, просто альпийские луга с их очаровательными коровами, сошедшими с обертки Milka, потрясающие ландшафты и сырное фондю — простая еда пастухов, ставшая в мире деликатесом, но это потом... В начале прошлого века это была самая бедная страна в Европе. Сейчас — банки, часы, семьсот видов сыров, шоколад, концерн Nestle, отели Mävenpick — сколько ласкающих слух слов! Скромное обаяние... капитализма. Уникальная страна. Зачем ей 33 кантона, каждый со своей конституцией и столицей, как они управляются? Прекрасно, как видишь, прекрасно.

Звездное небо и тишина полей. Лиля поняла, что они выехали за город. Очередной сюрприз? Ресторанчик a la country деревянные лавки расположены по периметру большого крестьянского двора. Она выбрала место у изгороди. Фонари щедро освещали середину, а здесь было немного сумрачно, сбоку чернела степь, сверху чернело небо, в траве отчаянно стрекотали кузнечики, где-то шумно вздохнула корова.

Официант зажег свечку, накрыл ее стеклом, принес горелку для фондю. Они заказали, он ушел. И вечер навалился на нее неожиданной тяжестью. Лицо напротив. Шевелящиеся губы. Очевидно, он что-то говорит. Странно, обычно темы для разговоров иссякают еще по дороге в ресторан... Ты преувеличиваешь... Итак... Он не пьет. Он за рулем. Ты не пьешь. Ты не за рулем. Вечер обещает быть веселым. Все идет к тому. Цветы в горшочке на столике. Господи, как скоро они засохнут, как быстро задохнутся от этой тоски и отчужденности, которую принесли сюда эти двое!

В горшочке высыхает вода, подергивается пленкой. Лиля старается поскорее выпить сок, иначе его постигнет та же участь. Головки цве­тов начинают клониться к столу. Ее клонит в сон. Как всегда, обман, стоит только оказаться одной в спальне, и его как не бывало... Что же сейчас? Почему сейчас дремота окутывает ее оказавшимся под руками пледом?

Вы же давно не виделись. Ну, расскажи ему о Венеции. А что он поймет, кроме фактов? Странно, а ведь он образован, очень неглуп, воспитан... Не то.

Горелка постоянно гасла. Неудивительно, что огонь постигла та же участь, что и воду, что и Лилю. Она вспоминала слова Казановы о том, что умение развеселить женщину — больше половины успеха, она уже практически твоя. Его дом она проплывала там, в Венеции. Какой он был? Так ли преувеличены его успехи? Попробовать бы... О чем ты думаешь?

Хорошо, давайте возьмем умные разго­воры, оставим смех и секс, оставим, если уж и первое, и второе так нереально, предпо­ложим, что без этого можно какое-то время обойтись. Ну, в сегодняшний вечер хотя бы. Умные разговоры. Анализ. Синтез. Растерян­ность на лице собеседника. А ведь мы на твоем языке говорим... А дальше? Будем копать или хватит разочарований на этот вечер? Откуда в тебе эта злость и желание провоцировать? Но как они примитивно-поверхностны, как бед­ны в выражении чувств, как убоги в реакции, как лицемерно-оптимистичны...

Ты не переработалась сегодня, девочка? Хватит. Фондю уже заволоклось желчью твоих обвинений. Как ты будешь его есть? Дайте водки с черным хлебом! Он не виноват. Но и ты тоже не виновата.

Где же Андрей? Имя, которое так часто сры­вается с ее губ, даже когда она одна, особенно когда она одна. Его имя, как всплеск воды, ког­да ребенок пустил по ней бумажный кораблик, как песня ручейка, как солнце сквозь ресницы, как пятница вечером, как прикосновение руки. Имя его, как цвет; имя его, как запах...

Соскучилась... Как остро она почувствовала сейчас это! Иглы ощущений покалывали тело, оно отзывалось воспоминаниями. Нехватка Его, как нехватка воздуха, вдруг внезапно и остро почувствовалась каждой клеточкой тела. Ста­кан жег пальцы, скамейка — тело. Телефон? Она уже его искала, но знала, что нельзя. Мо­жет быть, станет легче, если сжать в руке этот проводник в другой мир — мир звуков счастья. С вами бывало такое: звук — как счастье?

Синий Saab доставил ее в отель. Мягкий ко­вер в коридоре глотал ее шаги. Игры с откры­ванием номера карточкой. Почему ей никог­да не удается с первого раза? Зеленый огонек загорелся. Она вошла. Усталость наконец-то имела право взять вверх, Лиля опустилась в ее объятья, раз уж других нет...

Пришло сообщение с пожеланиями спокой­ной ночи. Она швырнула телефон подальше. Не то? Не тот?

Чувство благодарности может быть очень теоретическим, и стремление его выразить мо­жет разбиться о лицо напротив.

Она вдруг почувствовала зябкость одиночест­ва. Опять какой-то отель в каком-то чужом го­роде на пару дней вынужденно станет ее домом.

Клаус Фишер, директор швейцарского филиала фирмы, был представительным мужчиной хорошо за пятьдесят, сохранившим ту прекрасную физическую форму, которая еще с десяток лет позволит ему оставаться мужчиной приятно-неопределенного возраста, что очень кстати расширит возрастной диапазон заглядывающихся на него женщин. Интересно, а оно ему надо? Или только чисто теоретически?

Лиля поражалась тому, что на Западе постепенно умирает такой важный и сильный природный фактор, как половой инстинкт — влечение к человеку противоположного пола, желание нравиться. Все то, что у нас развито в любом возрасте и при любом раскладе личной жизни.

И дело не только в их молодежи-унисекс, в этой безликой джинсово-татуированной массе. Внешнее отражает внутреннее, поэтому они так плохо одеваются: все равно нет желания нравиться, личное удобство и комфорт ставятся выше всего, и это так экономно! (Вас когда-нибудь это приводило в восторг?) Они просто не понимают, что можно тратить деньги на хорошую одежду и обувь. Непонимание возможности таких трат как вложения в свою внешность. Для чего? Если нет движущего фактора — нравиться, соблазнять, дразнить, флиртовать. Из жизни исчезает самое главное — жизнь. Нет интриги, ничего нет, скучно. Самое лучшее, что может быть в нашей жизни, это то, что в ней может быть все. А наши подтексты? Как много может скрываться за каждым словом, а главное, действием, действием. И даже не обязательно, чтобы что-то было: то, что «может быть», приятно бодрит тебя.

Господин Фишер приветливо улыбнулся и протянул ей распечатки инструкций. Он принялся объяснять технические тонкости. Лиля слушала, попутно отвлекаясь на мысли о том, чем бы занималась она, обладая его положением. Изучала буддизм в монастыре далекого Китая? Плыла навстречу норвежским фьордам? Рассекала волны на скутере у берегов Корсики? Да, так бы ты и прожила пару лет, пока от состояния ничего бы не осталось, — это наша чудная славянская порывистость и умение жить ис­ключительно сегодняшним днем. Наша полная противоположность Западу, где все рассчитано, предусмотрено и предопределено. Нам уже скучно. А они умеют работать, а они годами идут к своей цели. И как-то соединить бы нашу живость души и их работоспособность и порядочность. Но... нет, кажется, такой нации... как нет, очень мало гармоничных личностей.

Ее часть работы здесь, в Швейцарии, заканчивалась. И разумнее всего было бы ехать заканчивать дела и в Германии, а не рваться домой. Гердт отвезет ее на машине, ведь он уже здесь. Да, все так и будет. Да, конечно. Лейпциг и Дрезден ждут ее, а еще возможна встреча с любимым Квидленбургом. Но... Она чувствовала, что засыхает, замыкается в себе, ей не хватает воздуха. В общем-то, твои проблемы, бери себя в руки и езжай работать. Да, да, конечно, но так тяжело, так особенно тяжело...

Как давно она не видела маму, Олю, Марину! Как давно она не видела Андрея... В этот ее приезд они не виделись... Когда же они вообще виделись в последний раз?

Она вспоминает теплый летний вечер. Дверь на балкон открыта, ветер играет занавеской. Она, в черном платье и на каблуках, мерит шагами квартиру. Поздний вечер. Очень поздний вечер.

На балконе. Она любит наблюдать, как их машины подъезжают к ее дому. Его нет. Телефоны выразительно молчат, бросаясь в глаза бессмысленностью своего присутствия. Или это бессмысленность твоих затей? Неужели я так много хочу? По-видимому, да. Звук подъезжающей машины. Не та. Не та. Опять. Опять.

Он приходит. Он приходит, когда уже закончилось время, его уже просто не осталось в мире, его использовали на что-то другое. Стрелки часов про шли этот день, и наступил следующий. Вечер ускользнул, сочувственно глядя на тебя, но ты этого даже не заметила. Ночь усмехнулась и втолкнула к тебе подругу-бессонницу — в кои-то веки кстати. Ты играешь с ней в шахматы на полу. Но он приходит, и ты бросаешь игру. Время приобретает колоссальную значимость, оно возвращается. Как его всегда мало, ты осторожна, стараешься не расплескать... Ты поглаживаешь руками секунды, мягко удерживая их, — это тебе не удается.

Общение — как высшая степень человеческого наслаждения. Лучше ничего не было и не будет. Близость — как высшая степень физического наслаждения. Лучше ничего не было и не будет. Ты полна им, ты не понимаешь, где ты, а где он, вы перетекаете друг в друга: мыслями, словами, запахами, влажностью, огнем, страстью. Вы оба сначала говорите, не останавливаясь, торопясь насладиться, избегая прикосновений, потому что когда плотину прорвет, все останется где-то в другом мире, звуки которого вы оба перестанете слышать. Нет, сначала общение, а потом «это». Нет, давайте скорее «это», а потом еще общение. И оргазмы души чередуются с оргазмами тела. Ты будешь это вспоминать еще долго. Тебе дадут достаточно времени на воспоминания...

За окном машины мелькали чудесные швейцарские пейзажи. Они, наверное, гордились, что устилают землю здесь, в этой такой качественной и дорогой стране. Скоро пересечем границу, и все будет так же качественно, хоть и не так дорого. Покой. Бесшумное движение по автобану.

Они остановились на какой-то заправке. Гердт возился с машиной, она обогнула здание. Телефонные будки. И она поняла, что это все, конец, предел, накал. Все, если она не позвонит сегодня, сейчас.

Она влетает в телефонный автомат, она прижимает трубку к губам — далеко, где-то далеко на границе Швейцарии и Германии на почти ничейной территории в ничейном мире. Она набирает номер. «Ну же! Быть не может, я не верю, дома: Ну, здравствуй, это я».

Она что-то говорила. Начался дождь. Внешний мир стучал к ней в окна. Она его не слышала. Дождь закончился. Солнечные лучи недоуменно коснулись ручки двери. Она отвела руку. Внизу валялись использованные телефонные карточки: закончились и они. Что еще бросить в эту прожорливую щель, чтобы взамен она выдала счастье? Что у меня еще есть? Мелочь заканчивается, а бумажки этот проклятый автомат не возьмет. Что еще можно отдать, чтобы продлить? Она сняла бы кольца с пальцев, вынула серьги из ушей, сбросила новые сапожки... Чтобы найти Кая, Герда отдавала реке туфельки — река не взяла... Что можно отдать, находясь так дале­ко? Кажется, скоро разъединят, но я хочу, чтобы ты слышал: «Я...».

В трубке мертвая тишина. Взяли все, что могли. Конец связи.

Раскаленная трубка отлипла от губ. Лиля прижалась лбом к стеклу и посмотрела сквозь него на мир. Вечерело. Она вернулась в машину. Гердт заснул, откинувшись на сидении. Она посильнее хлопнула дверцей.

— Через 20 километров Германия. Ты рада?

Она взяла себя в руки и предпочла ничего не отвечать. Ответ был известен. Она уже научилась не задавать вопросы, ответы на которые знала. Не все так могут.

Захотелось к Марине. Марина. Их объединяло детство. Как это много — вы знаете, все знаете.

Ей было пять лет. Она вяло раскладывала кукол на зеленом столике во дворе, привычно, в общем-то, играла сама с собой. Больше играть не с кем. Но одна мысль не давала ей покоя: вчера во двор въехали новые соседи, муж с женой и... быть не может... девочка, кудрявая маленькая девоч­ка... примерно одних с ней лет. Может быть, они ненадолго? Нормальные люди надолго в этих условиях не задерживаются. А может... Может, они успеют подружиться (и кто тогда мог подумать, что на всю жизнь?).

Кудрявая Маринкина головка появилась в окне второго этажа. Как часто потом они сидели на этом окне, болтали о жизни, мечтали. Лиля ненавидела свой одноэтажный флигель, куда ни когда не попадало солнце. А здесь, у Мариночки, было уютно и солнечно-светло.

Катание на санках — промокшие от снега, ролики — разбитые колени. Первый Маринкин велосипед и первые падения, любимое прыгание через резиночку, игры в бадминтон в полной темноте, доставание воланчиков с ветвей деревьев, любимые куклы и посудка, солдатики и прятки. Провожание друг друга в школу: учились, к сожалению, в разных. А потом встречи во дворе, который жил, как единый организм. Все были одинаковые, все у всех на виду. Обсуждались романы и цены на рынке. Теплыми летними вечерами все вместе смотрели диафильмы и слушали рассказы старших «о прошлом». Она до сих пор помнит вкус летних вечеров, пахнущих цветущей акацией. Он менялся.

И вот уже какое-то неясное томление, беспричинная тревога, болезненное желание лучше выглядеть и лучше одеваться (при полном отсутствии средств). Прибегает Маринка, и они вполголоса обсуждают что-то на заветной скамейке. Еще ничего толком не происходит, но ты уже понимаешь, что взрослая жизнь манит и интересует тебя, что-то сулит, радостно понимаешь, что она все-таки начнется.

Маринкин смех. Ее первые взрослые туфли. А потом она уехала... Они получили новую квартиру. Но это не стало препятствием. Для настоящей дружбы — это не препятствие. Они виделись. Не так часто, как хотелось бы (ведь хотелось, — знаете, как часто!), но по возможности. Марина приезжала к ней, в старый двор их детства, даже когда они обе из него давно выросли.

Только теперь Лиля могла по-настоящему это оценить. В детстве мы зависим от людей и обстоятельств, от многого. И надо уметь (или хотеть?), чтобы получилось сохранить отношения, надо прилагать усилия. Получилось. Замечательно получилось.

У Марины появилось чудо цивилизации — телефон. И Лиля, радостно сжимая в руке мелочь, перебегала на другую сторону улицы к телефонной будке, чтобы поговорить «обо всем». Она ездила к подруге в гости, но удобства и комфорт безликой многоэтажки не заменяли обеим непонятного никому душевного комфорта их двора. Но так и жили. Привычное отсутствие жизненной гармонии, которое, слава Богу, восполняют отношения с друзьями.

Лиля опять почувствовала дикую тоску по дому... Интересно, как, вообще, люди решаются эмигрировать? Быть эмигрантом любому человеку в любой стране — тяжело. А быть русским эмигрантом? О Боже... Это просто особая категория — какие-то спутники, потерявшие свои планеты и пытающиеся вращаться вокруг чужих. А скорее, это души, промахнувшиеся мимо тел, неприкаянно бродящие, чего-то ищущие, о чем-то просящие. Не дай вам Бог! А впрочем, это мое мнение. Хотите проверить — поезжайте! Только если вы нормальный человек — с жизнью души, а не только жизнью тела, — то шансов у вас, прямо-таки скажу, мало.

Конечно, можно попытаться изменить себя, но возможности это сделать после тридцати резко сокращаются. Хотя я думаю, что они сокращаются уже после двадцати, а к тридцати процесс завершен. Но можно попробовать, тем более что времени, чтобы побыть самим собой, почти не будет — его заберут на что-то другое. Ты будешь проходить через период довольствования социальной помощью, хотя многие воспринимают это не как ограниченный временной отрезок, а как новую форму жизни. Будем надеяться, это не о тебе. Ты пойдешь дальше: подтвердишь диплом, докажешь, что ты — это ты. И найдешь, конечно же, найдешь (спасибо системе!) работу. Займешь свою нишу. Рывки и прыжки, сказочные обогащения там ровно так же невозможны, как и голодная смерть (не дадут!).

Так что, если приехал в страну в чем был, то есть без бабушкиных миллионов, — ты обречен на средний уровень. Никто не говорит, что это плохо, это хорошо, это то, о чем мы мечтаем здесь, где этого нет, но, получив, понимаем, что это все, предел и потолок — жизнь расписана до пенсии и после нее, до логического конца. У нас возможны варианты, как в ту, так и в другую сторону.

Пока я говорила только о социальном поло­жении и материальном уровне. А теперь о душе... Может быть, в процессе достижения хорошего среднего уровня, стабильности и материального благополучия ты и изменишься. Может быть, ты станешь «западным» уже в этот период, и процесс ассимиляции пройдет органично. Может быть, у тебя до такой степени не будет времени что-либо чувствовать и анализировать, что ты даже ничего не заметишь. Наверное, слава Богу. Худший вариант, если будешь продолжать быть обнаженным, до боли в сердце русским, и воспринимать эту жизнь как часть, что-то временное, а на самом деле это-то и будет целое. Ты наденешь их маску лицемерия, но она не станет твоим лицом, не срастется с тобой, и по вечерам ты будешь отдирать ее, и привыкнешь так. Ты будешь тосковать по жизни...

Возможный выход: транквилизаторы, алкоголь, ночные звонки на родину. Но ты понимаешь, что это не выход.

А процесс европеизации так и не произошел, не ужился со славянской ментальностью, если она, конечно, была. Ведь люди-то разные. Некоторые рождаются более западными, на родине испытывают дискомфорт и в Запад вписываются органически. Бывает и так. Но я о другом варианте, о том, самом худшем, когда человек все понимает, когда ему больно, когда он думает, надо ли платить за комфорт ценой собственного «я», так ли он важен. И не говорите мне, что для нормального человека возможен вариант жизни на Западе без потери собственного «я». Если человек, конечно, не Солженицын и не Ростропович, потому что они могут и не потерять. Так то ж они...

Я не хочу терять свою живую душу, я боюсь, что там можно не заметить этого процесса — тебя убаюкают благами, и все произойдет само собой. Ты будешь зарабатывать деньги, устанешь, и однажды решишь в отпуск не лететь домой, чтобы увидеть друзей, близких, говорить, говорить, говорить. А полетишь на Канары и ляжешь на песок. Это первая ласточка. Потом, однажды прилетев домой, поймешь, что не терпишь грязи и перебоев с водой. Потом станешь задавать вопросы: «Как вы здесь вообще живете?». Потом станешь читать западные статьи о русском криминалитете, проституции и пьянстве, потом эта информация вытеснит другую. Подпитки родиной не будет, ты перестанешь, в конце концов, без необходимости разговаривать, научишься считать деньги (даже если никогда не умел). Ты перестанешь делать что-то просто так и для кого-то. Начнешь читать их газеты вместо наших книг. Начнешь с пивом и орешками в руках смотреть их телепередачи — вместо посиделок с друзьями и водкой на кухне, как было у нас, когда каждый рос в разговоре и споре, где рождались истины, не говоря о том, что было просто тепло на душе. На душе будет уже не тепло и не холодно, и никогда — горячо. Там будет кондиционер, поддерживающий «оптимальную температуру». Ты станешь неуязвим для страсти, для любви, для боли, для счастья, для движения. Процесс завершен. Ты хочешь так?

Маленький городок на границе, уже с немецкой стороны. Поздний вечер застал их там — придется заночевать. Лиля отправилась бродить одна. Еще и не так уж поздно, но, конечно, пустынно на улицах — городок готовится ко сну, укрываясь добротным немецким одеяльцем. Она силится понять, чего здесь больше: немецкого или швейцарского, и есть ли кусочек Италии. Города на границе всегда интересно сочетают в себе черты соседей и собственные. Национального духа здесь не почувствуешь, но смесь — это тоже интересно.

Она заглядывает в окна. За ними чья-то жизнь: мерцают голубые экраны телевизоров, люди ужинают, разговаривают, ссорятся и спорят — живут. А ты так можешь? Можешь выдержать чье-то постоянное мелькание на твоей, на «вашей» территории? Жить вместе, наверное, самое сложное. Ты не хочешь сложного, обыденного, будничного, бытового — не хочешь это с кем-то делить. Я все это сделаю сама и тихо — в своей закулисной жизни. И мне не надо помощи. Придите потом, когда будет все готово, и я устрою вам праздник, и будет хорошо, я вам гарантирую. Только раньше назначенного времени не надо, не надо заставать меня в «неподиумной» жизни, она ведь и у меня, как у каждого человека, есть, только я не хочу, чтобы ее кто-то видел. Комплексы? Перфекционизм? Да вам ведь, в принципе, все равно: возьмите результат, черновики я оставлю себе.

И все-таки, как говорит мама, что-то в ней не так. Мама. Опять потянуло домой. Вовремя, нечего сказать. Ты только пересекла границу страны, которая отчаянно пытается занять какое-то место в твоей жизни, которая дает тебе работу и уверенность, комфорт, чистоту и покой, а также балует и ласкает, и требует взамен совсем не много, что вполне в состоянии дать любой человек. Ты обижаешь ее и не ценишь, ты не прощаешь ей ничего — того, что она такая, какая есть. Ее под тебя не сделают — и не должны. Езжай домой, дорогая, со всеми своими душевными томлениями и приступами удушья.

Потянулась «их» жизнь. Она работала. К счастью, это отвлекает, заполняет жизнь (жизнь?), это можно терпеть, если впереди брезжит свет свободы — срок окончания визы. Как странно, что для многих наоборот.

Но ты рассуждаешь так, потому что это у тебя есть. Есть возможность чередовать глотки воздуха с погружением. А между ними, кстати, лучшее, что есть в жизни (после любви, конечно!), — путешествия. Эти ценности не меняются даже с возрастом, с которым меняется многое, не только твое лицо в зеркале. Ценность здоровья выходит на первый план. Честолюбие и амбициозность замедляют свой бег и переходят в кордебалет на сцене жизни. Они уже не нужны «во что бы то ни стало». И с возрастом все больше хочется денег. Путешествий хочется всегда, они, как лето, — так же бесспорно хороши; они, как взаимная любовь, — кто бы отказался? Они — как праздник, на который не всегда попадаешь, но всегда стремишься попасть, радостно спеша на звуки музыки и свет окон там, где он. Это притягивает, как салют в вечернем небе.

Сейчас до этого (от этого?) далеко. Венеция вспоминается как далекий сон. Наступили будни. Я карабкаюсь по дням — с одного на другой, — а они все длиннее и скучнее. Я никому не нужна со своими вымышленными проблемами, претензиями и характером. Алкоголь не помогает, сознание либо упорно цепляется за жизнь и отравляет ее, либо полностью покидает тебя, и счастья уже не помнишь, поэтому не веришь в него. Главное, что кроме проблемы сокращения времени, никаких других проблем он не решает. И ты это знаешь.

Из окон офиса в Дрездене виден Цвингер. Ты выходишь гулять и бредешь туда. Зелень, выступившая на куполах и статуях. Мощь и основательность. Барокко. С трудом открываешь массивную дверь и оказываешься в галерее незадолго до закрытия. Который раз ты здесь? Двенадцатый? Тринадцатый?

Ты идешь к ней, вы давно не виделись. Только к ней. Все остальные провожают взглядами тебя, не ты их. Ты знаешь, что увидишь ее за этим поворотом. Медлишь. Радостное предвкушение встречи. Ну, подойди еще к окну, взгляни на дворик Цвингера, а может, ты посмотришь еще и на других? Ну как, ты вполне готова? А как сама выглядишь сегодня? Соответствуешь встрече? Внешне? Внутренне?

«Сикстинская мадонна». О


убрать рекламу







дна из лучших в мире женщин держит Его на руках. И как мно­гое вокруг вдруг показалось неважным. Какой успокоительный свет льется из ее глаз, какую гармонию излучают шея и руки, как мягко ниспадают складки зеленого плаща! Ты садишься напротив. К счастью, в зале почти нет посетителей. Желанное уединение с самым лучшим. Да, она ждала тебя. Как подруга. Поддержать, дать силы. Энергия вливается в тебя. Любовь к жизни наполняет тебя, раздражение ненужным ворохом откатывается на десятый план.

Она обладает необыкновенной силой русских икон. Она любит тебя. Ты ей веришь.

Свидание окончено. Но нет тоски и опустошенности, как после того, как уходят они. Ты радостно улыбаешься, и жизнь продолжается, и жить хочется... Сила искусства? Твой настрой? Здесь это единственное лекарство, потому что в его составе присутствует компонент духовности.

Смотрители закрывают за тобой залы. Ты выходишь на улицу. Жизнь ждет тебя на одной из скамеек Цвингера.

Вечером вы едете к мосту, который здесь называют «Голубым чудом», хотя ты назвала бы его «бледно-зеленой посредственностью». Но, конечно, в начале прошлого века это было чудо. И убери свой сарказм.

Они сидят в ресторане с видом на «чудо» и говорят о работе. Как хорошо, что есть хоть что-то, что выбросили спасательным кругом вам за этот стол, но, кажется, из круга постепенно уходит воздух, и он повисает вокруг тебя тряпкой. Ты равнодушно покачиваешься на волнах. Как странно, что этот человек напротив, который так любит тебя и прилагает столько усилий, чтобы понять, — абсолютно не знает и не понимает тебя.

А тот, другой... Не прикладывая вообще никаких усилий, он их прикладывает в других направлениях (направлениям повезло больше, чем тебе, он балует их своим присутствием). И что значит человек из плоти и крови с бешено бьющимся сердечком по сравнению с монументальными понятиями: «Цель», «Работа», «Деньги»? Ни-че-го.

Так вот тот, другой, сразу понимает тебя, с полуслова, с полувзгляда, если, конечно, в кои-то веки «при дико удачно сложившихся обстоятельствах» он видит этот взгляд и слышит это слово. Легко, походя, с лету, глотком... Супер? Да где же он?

Почему его нет никогда, когда он нужен, а нужен он всегда? Приходят другие, но у них нет его. Обидно. Иногда телефонная трубка оживает и говорит его голосом. Вот чудо-то... Тебе бросают сухие веточки надежд. А ты их собираешь и на деешься, что они зазеленеют. Но ведь тебе уже в два раза больше шестнадцати. Он живет в телефонной трубке, а на самом деле в восьми минутах езды от тебя. Но это много, непреодолимо, это требует «решений» и «поступков». Невозможно так тратиться душой на преодоление восьми минут, тем более что ее нет, и значит, надо отщипывать от других органов. Это еще что за членовредительство?..

...А мои ресницы врут, что он их любит. Не знают, как меня, их — точно. Он что-то нашептал им, и они поверили. Нет, вряд ли он себя утруждал... Они поверили сами. Они сказали, что так их касаться мог только тот, кто...

И ты вынешь из своей души очередную телефонную карточку и вставишь ее в автомат здесь, за тысячи километров. И скорее пришлите счета мне, я их оплачу, не трогайте другую сторону, не беспокойте ее такими мелочами. И те, что еще не пришли, но придут, обязательно пришлите мне, слышите? Обязательно.

Как невыносимо долго тянется время. Даже для ноября, да, даже для него. Это уж слишком. Вечер спешно скатывает свиток дня: хватит тебе! Никто не возражает, всем лень, все уже почти спят. Ночь не выпускает утро, оно проступает отчаянной сизостью запоздало и неуверенно, покашливая, слазит с постели, выливается в день, который уже алчно стерегут сумерки. Ноябрь.

Он ползет, он цепляется за год, пытаясь продлить его, он так много хочет собой заполнить. А мы томимся, а нам уже нужен Новый год, да, хотя бы он, чтобы закружиться в вихре праздников и перенестись к весне. Но ноябрь маячит на нашем пути тоскливой преградой. Что ж...

В Германии ему нашли какое-то применение — в конце приходит первый Advеnt — предвкушение предвкушения Рождества — открываются рождественские базарчики, и четыре недели до праздника все пьют Glü hwein едят всякие вкусности и веселятся. Так они готовятся к основному празднику. У нас это время поста. Каждый осмысливает время перед Рождеством по-своему.

На Дрезден падает первый снег, тротуары и мостовые не особенно рады этой встрече — рановато, — и предусмотрительно переделывают его: на землю снег ложится дождем. Лиля спешит к Weihnachtsmarkt , она освободилась сегодня раньше и хочет побродить здесь одна, прежде чем ее оккупируют вниманием и развлечениями. Здесь радостно и весело. Объективно очень красивое время в Германии. Домики украшают гирляндами огней, в окна выставляют деревянные пирамиды и щелкунчиков, светятся даже крыши и балконы. Полнейшая иллюминация, хоть на чем-то не экономят (странно!). Рождественские базарчики есть почти в каждом городе, они располагаются на главной площади перед зданием ратуши. Самыми красивыми считаются базарчики в Нюрнберге и Дрездене. И это так. Они просто игрушечно-волшебные, а еще очень красив Weihnachtsmarkt в Зальцбурге. Дрезден славится также своим фирменным Weihnachtsstollen — рождественским пирогом с изюмом, посыпанным сахарной пудрой.

Чего здесь только нет! Деревянные игрушки, елочные украшения, вышитые скатерти, чаи, специи, вина, фрукты в шоколаде и глазури, орехи в карамели, свежеиспеченные вафли и блины, неизменные сосиски и другая еда. И, конечно, Glü hwein — глинтвейн, напиток сильно на любителя. Немцы тащатся на нем, для нас это так, баловство. Лиля не любит глинтвейн, а балуется она другими вещами. Здесь их нет, но достаточно мест, где они есть. Настроение праздника и радостного оживления передается ей. Она собирает снежинки на волосы и ресницы. Взмах — но они остаются — чудесно! Она покупает себе пакетик жареных в карамели кешью (вы пробовали эту изобретенную немцами прелесть? Поспешите, они не так много достойного изобрели в последнее время) и бежит дальше.

Hilton играет огнями, радостно вращает зо­лотистыми дверцами, подмигивает ей. Часы на башне бьют шесть раз. Она на маленькой площади перед Frauenkirche , полностью разрушенной во время второй мировой войны, по фотографиям и проектам восстановленной заново. Они просто молодцы! Она так красива! Лиля была на башне наверху. Оттуда открывается потрясающий вид на Эльбу. Дрезден просто дышит немецким покоем и благоустроенностью. Это богатый кусочек Востока, в который уже вложено достаточно денег, чтобы привести его в чувство после атаки социализма.

Конечно, далеко ему до магната Мюнхена, где деньги и богатство уютно прижились с незапамятных времен и тешат своего любимца новыми и новыми сладостями и погремушками. Не завидуй, Восток, ты сам выбрал себе такую судьбу! Или все-таки навязали? Ну-ну, ничего, и тебе что-то перепадет с барского стола. Посмотри на Лейпциг, его готовят к Олимпиаде, а значит, не дадут ударить в грязь лицом перед всем миром, хоть он и в грязи социализма. Но к показательным выступлениям грязь начисто соскребут, и ты засверкаешь, как тогда, когда Гете писал в Auersbaxkeller своего бессмертного «Фауста». И даже лучше, чем тогда, — «скромное обаяние буржуазии», чарующая сила денег. Дойдет, до всех вас, ребята, дойдет дело: до Берлина и Кемнитца, Гале и Геры — бедных детей социализма, которых наконец-то взяли в зажиточную капиталистическую семью. Но и вести вы себя должны, конечно, соответственно. Мы согласны! Согласны!

С вечернего неба продолжал падать снег. Немного похолодало. Лиля набросила капюшон шубы, спешила в ресторан рядом с Frauenkirche , где была назначена встреча.

Настроение было, на удивление, хорошее. Первый снег в Дрездене? Близость рождественской сказки? Обычно Гердт сразу подмечал благосклонное расположение ее духа и радовался этому, как ребенок, вытаскивая самолетики и кубики и показывая ей, заглядывая в глаза (как оно там?). Сегодня он был грустно-серьезен. Усталость рабочего дня? Что еще?

— Предстоит серьезный разговор.

О нет, только не это! Не сейчас, когда ей вдруг так беспричинно хорошо. Знает она его «серьезные разговоры», слышали уже... Очередное нелепое предложение руки и сердца с описанием возможных льгот из «возможно сложившегося положения». О боги, он действительно совсем ее не чувствует.

— В ближайшее время твое положение должно полностью измениться.

— Это почему же оно «должно» меняться? Оно меня вполне устраивает. Уж не ты ли собираешься прорваться к дирижерскому пульту?

— Не я. Обстоятельства.

— Я не люблю это слово. Оно ничего не зна­чит, кроме нашей слабости, им можно вертеть, как угодно, и все так и делают.

— Сегодня я говорил с твоим директором. Они не могут больше рисковать и оставлять сотрудника с Востока, не оформленного и не зарегистрированного.

— Почему же раньше могли? Я тебе не верю. Ты лжешь, чтобы загнать меня в угол, ты излишне драматизируешь положение, чтобы подтолкнуть меня к решению, противному моей натуре.

— Увы, чтобы ты осталась здесь, это единственная возможность. Это вынужденная мера, если ты употребляешь это выражение, а для меня это — любовь к тебе и желание помочь.

— И заполучить меня.

— Получить.

— У меня всегда есть еще один выход, ты о нем забываешь.

— Это безумие. Но это твое право.

Этого не может быть! Он врет! Врет!

Лиля сжала в руке бокал с коньяком. Подняла на него глаза. И тут откуда-то из глубины поднялась, отряхнувшись, смертельная тоска. По этой противной горечи ее на губах она поняла, что он не врет. Вот оно, настало. Теперь действительно надо принимать решение. Это правда. Все, что он говорит, — правда. Ее выгоняют из уютного, свитого ею мирка, который она так ревностно бережет. Берегла. Компромисс с собой, с этим миром, катание туда-сюда — чудная лодочка, уютная колыбелька. Нет, не может быть, чтобы не было выхода, чтобы выходом был только этот человек напротив. Да кто ты такая здесь? Пешка, возомнившая себя королевой на европейской доске. Тобой пожертвуют... Да просто ради покоя.

Никакая виза не дает здесь права работы. Ни-ка-кая. Та, которую бережет на своих страницах твой паспорт, — это пропуск сюда. Твое положение всегда было шатко и нестабильно. Почему ты забыла об этом? Расслабилась и успокоилась. Они не хотят дальше рисковать. Ты ведь не уникальна, твою работу могут выполнять многие. Ты уже слышала их «Es tut uns leid» — «Как нам жаль...». А «нам-то» как жаль! Право на работу дает вид на жительство. А его дает брак. Это слово отвратительной горечью разлилось где-то внутри. Мозг зафиксировал его, но не захотел мириться с фактом его существования, с возможностью применения этого понятия к тебе. А ведь речь идет о выживании. Это мостик, лекарство. Ну, подбери ему еще какие-то названия. Иначе ты вернешься домой и пойдешь работать учителем в школу, будешь видеть далекие страны по телевизору и... все. Мама. Как захотелось поговорить с ней! Просто поговорить. Совет она знала, это однозначно: это для ее же блага, и тут нет вариантов (в глазах общественности). Ошибаетесь, решение все-таки за мной.

Гердт, оказывается, и дальше что-то говорил, робко заглядывая в глаза. Она не слушала. Заказала еще коньяк. Потом к ней все-таки пробилась информация о том, что ее не торопят с решением (царское великодушие). Виза истекает в начале января, она успеет все обдумать. На работе ей на днях объяснят ситуацию, до Рождества она остается в любом случае. А потом он приглашает ее на встречу Нового года в Вену.

— Отвези меня на выходные в Квидленбург и оставь одну, мне хочется все обдумать.

— Конечно, с удовольствием. Уже завтра я забронирую тебе номер в Schlossmühle.

— Спасибо.

Лиля посчитала разговор оконченным и, попрощавшись, попросила не провожать ее.

На улице было хорошо. Снег перестал падать с неба и решил задержаться на земле. Легкий морозец коснулся, чтобы продлить его недолгую жизнь. Снег радовался. Ночь мерцала звездами. Ясно.

«The Best Westin Hotel» находился в двадцати минутах ходьбы. Но Лиля побоялась, что если будет идти пешком, то звонить домой будет слишком поздно, там все-таки на час позже. Она взяла такси у Цвингера, и оно закружило по ночному городу. Она уютно покачивалась в машине, коньяк привычно гостеприимно согрел ее. За окном был Дрезден с хорошими дорогами и незыблемостью своей стабильности.

Что это? Неужели и впрямь у нее выбивают из-под ног табуретку?

Такси остановилось. Двери отеля бесшумно распахнулись перед ней.

Стойка портье. Вежливые пожелания доброй ночи, которой, конечно, не предвидится. Но портье этого не знает. Он не знает, насколько шатко положение этой Fräulein, направляющейся к лифту одного из самых дорогих отелей Дрездена. На ней красивая одежда, в сумочке золотится кредитка Visa — виза в мир роскоши и комфорта. Ее срок истекает четвертого января. За тобой решение, Fräulein! Два мира уже переговариваются друг с другом, посмеиваясь, делают ставки — кто на разум, кто на чувства. Кто из них больше знает тебя?

Вечерне-ночной звонок на Украину. Олечка подняла трубку.

— Лилька, родная, ты откуда?

— Я еще здесь, в Германии.

— Как ты?

Как я? Лиля нашла себя на втором этаже отеля, в баре с видом на Эльбу. Напротив, на другом берегу, угадывались очертания Цвингера, барокко зловеще чернело перед ней. Их разделяла река, ловившая скудный лунный свет. Река текла — и Лиля чувствовала ее движение, за которым никогда не устанешь наблюдать.

Звонки домой привычно отогрели озябшую здесь душу, но Лиля никому не сказала о «грозящих переменах». Еще предстоит разговор с шефом, а потом она уедет в любимый Квидленбург и, бродя по его узким сказочным улочкам, которым более тысячи лет, постарается принять решение. Сейчас в ней слишком много эмоций. Квидленбург для нее — адвокат Германии. Она хочет послушать, что он скажет.

Сейчас она пыталась понять: если бы не ее любовь «там», стоял бы этот вопрос так остро? Не это ли решающей и сокрушающей силой тянет ее туда? Да что ты? Ты говоришь «любовь», ты действительно произнесла это слово?

Любовь — это изорванные бессонницей простыни, пропахшие горем твоих слез. Это одиночество в День святого Валентина, впрочем, как и во все другие дни, — тем острее в этот. Любовь — это молчание твоих телефонов. Любовь — это твой монолог. Любовь — это твой мазохизм без его садизма, потому что садист привязывается к жертве, а он не привязывается ни к чему. Он ловко увиливает от глаголов (от действий?), он — наречия: непредсказуемо, неопределенно, больно, горько, неутоленно, горячо, слезно, недостойно, недоступно...

Любовь — это судороги желания, когда рука тянется вниз, а губы шепчут его имя. Любовь — это оргазм наедине с собой, и это лучшее, что есть в твоем дне. Любовь — это твое творчество, потому что иначе ты не писала бы, ты бы целовалась. Тебе закрывали бы поцелуем рот, и он не говорил бы уже ничего умного. Твои руки тянулись бы к чему-то другому, а не к ручке, сжимали бы что-то другое, а не перо. Так будь благодарна ему? Что его нет.

Где ты? А ты все ползешь по немецкому декабрю, выплевывая шоколадки — дни из рождественского календаря. Сколько там еще адвентов? Когда истекает срок визы? Visa.

А что там, дома? Ты забаррикадировалась от мира, ты добилась желанной свободы, а она взяла и трансформировалась в одиночество. А тебе казалось, что оно совсем неплохое, это словечко. А тебе казалось, что это — завоевание, а не поражение. Но ты совсем по-другому его себе представляла. Ты даже не называла свое гордое завоевание этим словом — «одиночество». Что для тебя было настоящее одиночество? Страх быть ненужной. Так вот и оно — поймала или тебя поймали?

А ты-то думала, что это свобода и независи­мость, а оказалось — не только. Это только вначале, а потом бешеная машина раскручивается уже без твоего желания и участия. И мир оставляет тебя в покое, но с ним уходят и все. Так что, думай, что там. Что у тебя там осталось? Что представляет собой твоя «любовь», ради которой ты срываешься отсюда? Но это ладно раньше: за­канчивался срок визы, и ты летела домой, зная, что через три месяца сможешь вновь работать здесь. И тоскуй себе, если уж по-другому нельзя, не умеешь, тоскуй, но работай, чтобы приезжать туда человеком. Здесь истоки твоего роста, и как результат — независимости.

Мысли стали путаться в голове, они толпились и все чего-то хотели от нее, некоторые из них выкрикивали ненавистное слово «брак», и оно воспринималось во втором значении, как нечто неудавшееся и безнадежно испорченное. Она поняла, что пора отправляться спать.

Лиля сидела в кабинете своего шефа Дирка Эшера. Здесь было уютно. Огромный аквариум с красивыми разноцветными рыбами действовал успокаивающе. Она сидела в удобном кожаном кресле, вертела в руках Parker. Дирк протянул ей стакан воды. Взяв свой, подошел к большому окну, откуда открывался потрясающий вид на Дрезден, и заговорил о красоте вида. «Плохой признак», — подумала Лиля. Хотя новость-то она уже знает, а как ее преподнесут — не так уж важно. Не сомневаюсь, что по-немецки пристойно и достаточно обоснованно.

Дирк продолжал говорить о Дрездене, он был из немногих немцев, переехавших из западной части сюда, на Восток, в Саксонию. Обычно случается наоборот, после падения стены все устремились на Запад в поисках работы. Фирма открыла филиал на Востоке с главным офисом в столице Саксонии Дрездене и направила туда господина Эшера. Он приехал и поначалу дивился разнице менталитетов западных и восточных немцев, но потом границы начали постепенно стираться.

Восточные немцы стали бешено работать и пытаться доказать, что они ничем не хуже. Им, правда, не всегда верили. Но они очень постарались поскорее изжить из себя все человеческое, что воспитал в них социализм, и побыстрее стать безэмоционально-послушным продуктом капиталистической системы. Что поделать, деньги правят этим миром и заказывают судьбы и характеры, а не только музыку.

— Вы должны понять, что мы и так достаточно долго рисковали, позволяя у себя работать человеку без визы, дающей право на работу. У нас могут возникнуть проблемы с иммиграционными властями. Нам бы этого не хотелось. Пора определить ваше положение. Мне известно об отношении господина Циллера к вам, и я не вижу препятствий, из-за которых невозможно найти разумное решение, в результате которого у вас появится вид на жительство, и мы охотно возьмем вас на работу. И совсем в другом качестве. Это, надеюсь, самое приятное, что я могу вам сообщить. Вы возглавите отдел по сбыту продукции в страны Восточного региона. Вы владеете языком и необходимой информацией, мы довольны вашей работой в этом направлении. Через три года вы вправе рассмотреть для себя вопрос о возможности получения немецкого гражданства, это уже ваше личное дело, но подумайте хорошенько, какие перспективы это для вас открывает, и прежде всего — весь мир, который, как я слышал, вы любите. Я имею в виду путешествия. На новой должности ваша зарплата будет составлять примерно четыре тысячи евро, но вы, конечно, знаете нашу налоговую систему, и на руки вы будете получать около двух тысяч. Я думаю, что в стране, где вы живете, для многих людей это было бы мечтой. Ваш отпуск будет составлять пять недель в году, и вы всегда сможете навестить Родину или отправиться в любое другое путешествие. К тому же, я не сомневаюсь в искренности намерений господина Циллера и его готовности сделать вас счастливой. Подумайте, Лилия. Желаю вам скорее принять решение, быстро уладить формальности. И мы ждем вас здесь уже в новом качестве. Да, и счастливого вам брака! Сообщите, когда вас можно будет поздравить.

Он, улыбаясь, пожал ей руку. Лиля вежливо улыбнулась в ответ, и они пожелали друг другу счастливого Рождества. Он выразил надежду увидеть ее на корпоративном банкете по поводу праздника, который состоится послезавтра в Мюнхене.

Ах да, еще Мюнхен. Полюбуйся баварской рождественской сказкой в наиболее дорого упакованном варианте, полюбуйся еще раз, может, больше не придется. Там хорошо, развеешься.

Лиля дремала в уютно покачивающемся Saab'e, который мчал ее по неизменно хорошему автобану в один из лучших городов Германии. Вчерашняя бессонная ночь (а когда-то бывает по-другому?). Лиля зевнула. «Может, все еще как-то образуется», — лениво подумала она.

Мюнхен. Утро. Часы на ратуше бьют девять раз. Лиля радостно выпрыгивает из такси. Marienplatz . Сердце Мюнхена. Праздник жизни. Всегда, в любое время года. С этим городом у них взаимная любовь. Он радостно раскрыл ей свои объятья. Рождественский базарчик заполнил собой Marienplatz . Она пробежала между рядами просто так, чтобы еще больше почувствовать го­род, ощутить состояние праздника. Она смеялась, забыв о своих проблемах, она покупала шоколад­ки, орехи и пряники, она скользила по тротуарам на неизменных шпильках и в шубе (Мюнхен ви­дел только украинско-русских красавиц в таком виде — ему повезло!). Она улыбалась своему отра­жению в витринах дорогих магазинов, витрины блестели улыбками ей в ответ. Вокруг спешили серо-коричневые немецкие женщины, шлифуя снег практичной обувью. Мюнхен не смотрел на них, он смотрел на нее, свою гостью. Она это чувствовала и улыбалась ему снова.

Снег, снег с неба, здесь, сейчас. Как красиво, как сказочно, праздник! Он уже начался.

Она пропала в магазинах. Что ты делаешь? Ведь ты не знаешь, что будет потом, в январе. Возможно, тебе будут очень нужны эти деньги. Плевать! Это будет потом. Господи, как хочется жить! Так бывает?

Вечером она надела красное платье от Versace и украшение от Swarovski . Гердт появился в черном костюме Hugo Boss . Он ждал ее в вестибюле отеля Marriot , в руках были какие-то ключи, в глазах была какая-то любовь.

Она шла к нему и видела, как он менялся при ее приближении. Чувство явно облагораживало его, в нем появлялось хоть что-то. Он что-то искал в ее глазах, зная, что поиски бесполезны, — он ничего там не оставил, чтобы ему вернули потерянную, забытую вещь. Но он ничего не мог поделать с собой и продолжал эти унизительные поиски (знакомая ситуация?). А часто ли ты ставила себя на место этого человека? Да, в его положение можно войти, тепло ему, в конце концов, можно дать (все равно раздаешь его направо и налево), сыграть можно. Если он уж так хочет — то можно. Спрячь поглубже истину, она никому не нужна.

Почему именно сейчас так болит голова? Очень некстати. Можно было бы насладиться сегодняшним вечером. Ты улыбаешься своему спутнику, он берет тебя под руку.

Генеральный директор долго говорил торжественную речь. Речь была суха и безэмоциональна, не выражала ни поощрения, ни порицания (может быть, так и надо — не уверена). Говорил о том, чего добились за год, что еще предстоит сделать, в каких направлениях работать, закончил пожеланием счастливого Рождества.

Началась праздничная программа. Лиля пила шампанское и пыталась расслабиться, получалось слабо. К тому же, некоторые сотрудники бросали на них с Гердтом недвусмысленные взгляды. Конечно, слухи успели просочиться. Это понятно, люди есть люди, так же любят все смаковать и обсуждать, как везде. Гердт был в приподнятом настроении, оживленно общался со всеми, красиво ухаживал за ней, казался уверенным в себе и нормальным, гордился ею. Она же была где-то далеко. В голове прокручивались какие-то возможные варианты будущего. Шампанское никак не способствовало снятию головной боли. Как альтернатива на вечере присутствовали дешевые калифорнийские вина, при мысли о которых голова начинала болеть еще сильнее. К тому же, она устала растягивать лицо в улыбке и говорить по-немецки, все-таки это продолжается уже больше двух месяцев.

— Если хочешь, мы можем уйти. Уже можно. Все приличия соблюдены.

Она взглянула на него благодарно. Он поймал этот брошенный ею цветок. В его взгляде жила любовь, она выливалась наружу светом глаз, трепетом рук, движением плеч, неуверенностью улыбки. Это все до боли знакомо. Почему это нельзя заказывать у других? Где твоя сила, Лиля? Да в том-то и дело, что у друго-го, единственное число. Лилия, не делайте ошибок, вы же филолог.

Ну что ж, прочь отсюда. Хотя дальше будет не лучше.

В баре ее отеля. Он заказал водку, она — коньяк. Martell Gordon Bleu . Обычно после него мир кажется определенно лучше. Напиток дает достаточно оснований для этого, и ты переполняешься верой. Ну что ж, поиграем в эту игру. Время еще есть.

У Гердта торжественное выражение лица. «За наше будущее!» — поднимает он тост. Martell не помогает ей. Допив, она уходит в свой номер.

Полночь в Мюнхене. Час ночи на Украине. «Ну же, подними трубку!» — просит она. Он выполняет это ее нехитрое желание. Связь установлена, восстановлена? «Когда ты приезжаешь? Новый год в Вене? Завидую. Спасибо, что еще помнишь». — «Я забыла все остальное». — «Неужели? Не стоит. Целую в ресницы. Приедешь — созвонимся».

Утро стучит в номер отеля в Мюнхене, надо обязательно открыть и улыбнуться ему.

24 декабря. Город притих в умиротворении, успокоился, готовится к вечеру, Святому вечеру.

Шумные базарчики убрались с площадей. Все уже все купили. В домах праздник шелестит оберточной бумагой, обнимает подарки, завязывается бантиками. Индейки спешат занять мес­то в духовках-соляриях, чтобы предстать взору в красивом загорелом варианте.

Машина мчит со скоростью 240 км в час по пустому автобану. Большинство немцев уже достигли нужных пунктов назначения, и путь свободен. За три часа они добираются до границ Саксонии.

Конечно, Гердт хотел бы, чтобы она поехала с ним праздновать Святой вечер и Рождество к его родителям, в кругу семьи, как это принято здесь. Конечно, он бы этого хотел. Но он по-умному осторожен, он не хочет торопить и предвосхищать события, он боится спешкой или давлением на нее что-то испортить. Он поступает как раз так, как нужно с ней поступать. Он оставляет ее в покое. Он отвозит ее в горы на границу с Чехией, где притаился маленький замок, spa-отель, и оставляет там одну. Он вернется послезавтра и отвезет ее в Квидленбург. У нее будет достаточно времени спокойно все обдумать, отдохнуть и прийти в себя. А потом ее ждет красавица Вена с празднованием Нового года и дорога домой, и принятие решения.

Они попрощались у рецепции spa-отеля. Она радостно отдалась в руки его гостеприимных хозяев. Здесь все говорили вполголоса, не было часов, телевизоров и телефона, ничто не напоминало о ходе времени, о темпе жизни вообще.

Отель утопал в горах, горы утопали в снегу. Здесь была настоящая зима. Мороз рисовал узоры на окне, окно выходило на большой пруд, скованный льдом. Наружу не хотелось. Лиля набрала горячую ванну, капнула туда мяты с лимоном и скользнула в воду. Мысли отступили, они оставили ее в покое. Ведь не сейчас же! Белый пушистый халат мягко обнял плечи. В бесшумном лифте она спустилась вниз, в spa-центр. Ее положили на подогреваемую кушетку. Пилинг всего тела, посыпание и растирание солью и песком, горячее термоодеяло, в котором она немного подремала. Душ смыл с нее все, забрав и тревогу с сомнениями. Теперь ее растирали кофейной гущей. Кожа радовалась, молодела, золотилась. Ванна с лепестками роз комфортной температуры. Кем ты чувствуешь себя? Клеопатрой? Богиней? Так будет легче принимать какие бы то ни было решения. Дух подстроится к телу. А оно уже просто парит. Опять удобная кушетка. Массаж. Нежные руки. Масло иланг-иланг. Она уплывает куда-то далеко-далеко, плывет по гротам дивной подземной реки. Назад не хочется.

Как давно «те» руки не касались тебя...

Мягкий беж стен ее номера. Она опускается на постель, руки опускаются вниз. Ей хорошо.

Ужин в одиночестве в каминном зале. Здесь никого, кроме нее, нет. Алеет бархат стен, золотятся подсвечники, изгибаются спинки стульев. Вино? Да нет, не хочется. Пожалуй, травяной чай. За последние три месяца в эту ночь она впервые спала. Гердт поступил очень правильно.

Следующий день протек той же сладостной негой. Она, правда, заставила себя выйти из отеля и подняться на подъемнике в горы. С их вершин взору открывалась красота. Солнце слепило, снег искрился тысячами бриллиантов. Она взяла санки и съехала с небольшого склона. И так пару раз. Все. На этом увлечение зимними видами спорта закончилось. Лыжи она любила на расстоянии. И вообще, больше всего из всей зимы любила возвращение с мороза в теплый дом. А оттуда, уже из окна, сидя в тепле, можно наблюдать, как красивы заснеженные пейзажи.

Этот spa-центр открылся только недавно, но на рождественский уик-энд все номера были забронированы. Хотя отель был и не очень большой, но позволял людям рассредоточиться по территории, почти не соприкасаться друг с другом.

После сауны она лежала с книгой в руках в круглом зале, посредине которого располагался камин. Наблюдала, как огонь обнимает дрова и отбирает у них жизнь. Книга была в руках, но с тем же успехом она могла остаться в номере. Никто не был нужен. Складывать из букв слова не хотелось. Не сейчас. Еще меньше хотелось думать над принятием каких-то решений.

Наутро Гердт ждал ее у Reception . Они на­правились на север, к границам земли Заксен-Анхальт области Гарца, — северные горы Германии. Издавна овеяна она легендами, которые привозили бывавшие здесь путешественники. Конечно, самое знаменитое «Путешествие по Гарцу» Генриха Гейне наиболее поэтично и, одновременно, содержательно расскажет нам об этом уголке Земли, издавна принадлежавшем к старейшим немецким культурным областям. Здесь рождалась история германского государства.

В горах Гарца притаилась жемчужина — город Квидленбург, куда сейчас и направляются Лиля с Гердтом. Этот небольшой городок (28 000 жителей) стал для Лили самым любимым в Германии и одним из самых любимых в мире. А в мире мало кто знает о нем, несмотря на то, что его история насчитывает более тысячи лет. Здесь покоится прах первой немецкой королевской четы, Генриха I и королевы Матильды. А в 1994 году город был взят под охрану ЮНЕСКО и объявлен частью мирового культурного наследия.

Если вы побываете там (обязательно


убрать рекламу







побывайте, если будет такая возможность), сами поймете столь трепетное отношение ЮНЕСКО к этому сокровищу.

В центре города — старинная замок-крепость, которая видала праздники и будни немецких королей и князей. Вокруг нее располагается город, состоящий из старой и «новой» части. «Новый» город от старого отделяет пара столетий, поэтому ничего действительно «нового» в нашем понимании в городе нет, и это составляет особую его прелесть. В центре не разрешено ничего строить — только реставрировать старые дома, каждый из которых — настоящее произведение искусства. К сожалению, в период ГДР денег на реставрацию почти не выделялось, и многое пришло в упадок. Но с 1994 года ситуация изменилась: бережно реставрируется каждый дом. Здесь сохранились дома, построенные в 1320 году (представляете?). Говоря о Квидленбурге, можно говорить о его особом архитектурном стиле. В некоторых узких переулочках дома сохранили оригинальные фасады, а за ними уже располагаются современные помещения.

Лиля мчалась на встречу со своим другом. Это был именно ее немецкий друг здесь, вдали от Родины. Она чувствовала какую-то гармонию с этим городом. Он был для нее живым, теплым и участливым, он всегда был рад ей.

Отель «Дворцовая мельница» (на его месте действительно когда-то располагалась мельница) находится в самом центре, рядом с крепостью.

Неподалеку протекает маленькая горная река, которая пробегает по городу ручейком и спешит себе дальше к холму, на котором стоит и всегда стоял монастырь.

Лиля сняла свой любимый номер на третьем этаже, с видом на крепость. На стеклах пламенел закат, крепость четко вырисовывалась на фоне вечернего неба. Лиля пошла гулять по любимым переулкам, опоясывающим замок. Как в сказке. Домики зябко жались друг к другу в этот серый зимний вечер. Снега не было.

Домики что-то шептали, тесно прижимаясь друг к другу, слушали стенами, удивлялись окошками-глазками, протягивали друг другу ладошки-балкончики, важно попыхивали трубками-трубами. Они жили в мирно-добром соседстве друг с другом больше тысячи лет. Как много они видели и могли рассказать путешественникам, с любопытством глазеющим на них!

Лилины каблучки ступали по мощеным улочкам. Вот она подошла к самому узкому в городе дому. Его ширина всего лишь два метра. В то же время он и самый высокий — семь этажей, на каждом по единственной комнате.

Лиля обогнула крепость, перед ней предстала церковь, в которой короновали саксонского герцога Генриха — он стал немецким королем, избрав своей резиденцией город Квидленбург, и произошло это в 919 году. Согласно его последней воле, здесь и был он похоронен. А Квидленбург завещал жене Матильде, и она создала здесь приют-пансионат благородных девиц. Там воспитывались дочери королевской семьи и самых благородных семей Германии. Приют подчинялся только кайзеру и папе, вплоть до Реформации.

Лиля подошла к одному из домиков и взяла в руки «колечко» — это своеобразный звоночек, возвещающий о приходе гостя. У каждого дома он сделан по-разному и являлся своего рода визитной карточкой хозяев. Красота оформления «колечек» (а все они были ручной работы) зависела от благосостояния домовладельца.

Дома создают лик Квидленбурга как никакого другого города. Здесь можно проследить развитие архитектуры от самых примитивных сооружений и форм до изысканных. Росли и менялись возможности, — менялись и дома, менялся язык формы.

«Новый» город основывается к 1200 году. Когда-то на этом месте стали селиться жители близлежащих деревень. За пределами городской стены осушались болота, строились мосты, по которым выезжали из города и въезжали в город купцы. В Средневековье Квидленбург становится центром торговли и ремесла.

Лиля сворачивает на старинную улочку гончаров, где когда-то жили и продавали свой товар гончарных дел мастера. Эта улица была за пределами городской стены, так как для работы мастерам нужен был огонь.

Лиля вернулась в старую часть города, для этого хватило пяти минут. Город маленький, обе его части гармонично дополняют друг друга, каждая из них имеет свой «центр» — рыночную площадь. Площадь старого города необыкновенно хороша, на ней располагается красивое здание ратуши. Это и место заседаний городского совета, заседаний суда, место встреч бизнесменов и даже театр.

Лиля проходит по центральной улице — Breite Strasse («Широкая улица»). В центре города не увидеть больших магазинов, только маленькие магазинчики в исторических домах. А вот и переулочек сапожников, где мастера когда-то жили и работали. Ремесленники часто продавали свои товары прямо на столиках перед окнами.

В 1330 году происходит политическое и юридическое объединение «старого» и «нового» городов. Квидленбург становится городом свободной торговли и процветает. В историю города вмешиваются и крестьянские войны, и эпидемия чумы. В XVI веке сюда приходит Реформация. В середине XIX века начинается индустриализация, и город постепенно теряет средневековый облик. Серьезные городские укрепления лишились своего значения, рядом с городом строится железная дорога, которая связывает его с другими городами. Квидленбург живет и развивается.

Лиля бродила по вечернему городу, вспоминая его историю, которую хорошо знала. Заинтересовавшись, она перечитала много литературы о разных периодах его жизни. О любимых хочется знать больше. Об их прошлом и настоящем. Это так.

Днем здесь много туристов, но преимущественно немецких, интересующихся историей своей страны. Их привозят сюда автобусом на один день, показывают крепость, семь церквей, площади и наиболее живописные переулки, а к вечеру автобусы покидают городские стоянки. Остаются жители и редкие гости этого редкого города.

Лиля вернулась в отель. Окна ресторана на первом этаже гостеприимно звали, щедро расточая свет. Она вошла. Был занят только один столик. Двое мужчин вполголоса беседовали. Она села в уголке у окна. Столик был застелен белой кружевной скатертью с вышитыми щелкунчиками. В центре стола — красивая композиция из свечей, еловых веток с шишечками. Рядом лежали мандарины и орехи. Рождественские декорации. Ей стало необыкновенно уютно и комфортно. Она поближе придвинулась к радиатору отопления, он жарко пылал.

Что же делать?

Конечно, надо, по идее, прислушаться к голосу разума и, преодолев формальности, остаться здесь. Предлагаемая должность была лакомым кусочком и гарантией будущего. Она сможет вздохнуть свободно и чувствовать себя комфортно без постоянной оглядки и страха перед иммиграционными службами. Этот страх в последнее время притупился, так как многое сходило с рук. Но кормушку закрыли. Пойми, наконец-то, быть, как раньше, уже не может, как бы это тебя ни устраивало. Тебе придется решать и выбирать. И если ты выберешь жизнь здесь, то в качестве «преодоления формальностей» выступает брак с Гердтом, которого ты никогда не сможешь полюбить. Вечером после работы тебе придется возвращаться к нему. А ты не знаешь, что это такое. Ты так никогда не жила.

Лиля просуммировала в голове свою и Гердта зарплаты. Да, этого более чем достаточно для достойной жизни здесь. Они смогут снять хороший дом в Дрездене с видом на Эльбу, ездить в потрясающие путешествия. Она почувствовала, как преимущества такого положения начинают ласкать слух. Плюсы вовлекли ее в свой хоровод, и она размечталась. Ее подкупали, ей показывали очень заманчивые картинки, которые ей нравились. Это знали, на этом играли. Она встряхнулась. А теперь вернись к началу. Итак, ты возвращаешься с работы домой... И так всю жизнь.

По телу разлились тоска и боль. Это не стоит этих денег, видов на все реки мира и путешествий. Да последнего, скорее всего, и не будет. В выделенные тебе пять недель ты будешь рваться домой, увидеть маму, девочек и Его. И говорить, говорить, говорить. Остальное время ты будешь забываться в работе и забивать чем-то вечера, оттягивая неизбежное возвращение в чужой тебе дом, из окон которого уже все равно куда открывается вид.

Это ты. Ты — такая. Ты не переделаешь себя, дело тут не в здравом смысле. Дело в твоей на­туре. Ломать ее хотя и можно, но тяжело, и она может отомстить потом, натура-то. Да, многие сочли бы это шансом судьбы, потрясающей возможностью, смогли бы и сделали. Честь им и хвала. Хотя... Честь? Может быть, тебе и подворачивается наконец-то шанс поступить честно, по совести или заключить с ней, совестью, самую большую сделку, но тогда уже следовать условиям этой сделки. Назад пути не будет. Ты готова? Ах, что ж все так сложно?

Лиля поднялась к себе в номер. Она достала из сумки две таблетки транквилизатора. Все-таки сегодня ей просто необходим сон. Будем покупать желанный покой такой ценой. Сдачи не надо.

Лиля выключила свет и уселась в кресло перед окном. Она смотрела на Квидленбург, он смотрел на нее. Она предвкушала утреннюю прогулку, — только бы погода не подвела. Где-то внутри рождалось спокойствие и уверенность в себе, радость предстоящему дню, ожидание только позитивного от него. Чудесная штука эти маленькие беленькие таблеточки. Ты хотя бы иногда можешь почувствовать, как живут нормальные люди. Ты покрываешься защитной оболочкой, ты становишься сильной и неуязвимой. Спокойной. Правда, каково потом возвращаться?

Утро в Квидленбурге. Робкое зимнее солнце смущенно касается окон старинных домов, золотит шпили церквей, возвещает новый день. Сухо и морозно.

Лиля идет к крепости — та на небольшом холме возвышается над городом. Возле крепости сад, из которого открывается бесподобный вид на горы Гарца и сам город внизу. Возле крепости церковь святого Серватия, где и находятся гробницы первых немецких королей. Лиля переступает порог церкви. Здесь немного сумрачно и прохладно. Она уже несколько раз была здесь, но и сейчас покупает билет, берет информационные листы и отправляется на осмотр.

В церкви хранится «Пьета» XIV века — она удивительно хорошо сохранилась. Сама церковь в 1070 году была разрушена пожаром и в том же году восстановлена мастерами Северной Италии. В церкви находится и знаменитая сокровищница. Во время второй мировой войны она была спрятана в скале за городом. В1945 году ее нашел американский офицер и отправил домой в Техас. В 1981 году, после смерти офицера, его родственники решили сделать из ювелирных сокровищ монеты. История получила огласку, и немецкое правительство узнало о местонахождении сокровищницы. За три миллиона долларов ценности были выкуплены Германией, в 1993 году возвращены на родину и выставлены на всеобщее обозрение. Теперь их может увидеть каждый. Они красивы, как, кажется, все, что есть в этом городе.

Лиля уже в саду, наблюдает, как солнце будит город. То там, то тут распахиваются сказочные ставенки, дома здороваются друг с другом. Отсюда виден весь город, отсюда открывается потрясающий вид на все семь его церквей. В 500 году крепость находилась в руках тюрингского дворянина по именем Квитило (красноречивый), отсюда и пошло название города.

Интересна история Квидленбурга. Слава Богу, город никогда полностью не сгорал и не был разрушен войной, это и позволило ему сохранить неповторимый старинный облик. Последнюю, вторую мировую войну, Квидленбург пережил почти без разрушений, но благодаря своей неповторимой красоте и роли в истории Германии привлек к себе внимание нацистов. Здесь была одна из резиденций Генриха Гиммлера. В 1936 году здесь состоялось грандиозное празднование, посвященное 1000-летней годовщине смерти Генриха I (первого немецкого короля). В стенах крепости собралось все командование СС во главе с Гиммлером. Согласно циклической модели национал-социализма, каждую 1000 лет немецкий народ получает выдающегося вождя, а Гитлер являлся, по их мнению, законным наследником первого немецкого короля. Такая вот своеобразная реинкарнация Генриха I в образе Гитлера. Да, Квидленбург был свидетелем и страшных, доходящих до предела цинизма и ужаса, событий. Просто чудо, что город в последнюю войну не пострадал. Бог хранил его, хранил для всех нас.

Лиля спустилась в город. Открывались магазинчики и кафе, Квидленбург жил обычной жизнью. Запах свежеиспеченной сдобы и свежесваренного кофе разливался в утреннем воздухе, дразнил и приглашал отведать. Первые туристы стекались узкими улочками к площади, прислушиваясь к занимательным историям экскурсоводов.

Лиля толкнула дверцу маленького антикварного магазина в переулке Stieg. Всякий раз, когда ей удавалось побывать в городе, она с удовольствием приходила сюда. Магазинчик располагался в нескольких уровнях и был доверху забит всякой всячиной. Вещи, утратившие своих старых хозяев, собрались здесь посплетничать друг с другом, прежде чем их отдадут в руки новым.

Старинные шкафы и кресла, особый узор резьбы, особая ткань обивки. Загадочность старых зеркал: сколько лиц смотрелось в них, оставляло мимолетность взглядов в прозрачности грани. Всевозможная посуда: яркая и строгая, пестрая и сдержанных тонов. Чайнички и блюдца, сахарницы и чашки, бокалы и тарелки.

Но больше всего Лилю интересовали куклы. Потрясающие фарфоровые лица в обрамлении кудрей, огромные темные глаза с лесом ресничек, они задумчиво смотрели на тебя, протягивали фарфоровые ручки. Игрушки детей той эпохи. Нарядные платья, кружевное белье, ботиночки на шнурках — они всегда старались выглядеть красиво.

Лиля говорила с Annet и Cabriel , она качала Annet на руках, когда к ней, улыбаясь, вышел хозяин. Он знал Лилю. Она часто бывала здесь, и хотя еще никогда ничего не купила в этом магазине, у них сложились какие-то теплые отношения. Он даже пытался иногда говорить с ней по-русски (когда-то этот язык изучали в школах социалистической части Германии, в которой и располагается Квидленбург).

— Доброе утро! С Рождеством! Вы надолго к нам, Lilija ? Или, как обычно, на пару дней?

— Доброе утро! С Рождеством. Вечером уезжаю. К сожалению, — добавила она.

— Когда же в следующий раз? Неужели летом?

— Я не знаю. Не знаю, будет ли следую­щий раз.

— О, Fräulein Lilija! Вам надо переехать к нам насовсем. И тогда вы сможете почаще приезжать сюда. Вы же так любите Квидленбург. Жить вам, конечно, было бы здесь скучно. Это очень маленький город, здесь ничего не происходит. Здесь хорошо таким старикам, как мы с женой. Да и то, дважды в год мы путешествуем. Вам нужен для жизни большой город, хотя бы Дрезден, Лейпциг. И почаще приезжайте сюда, мы рады вас видеть.

— Спасибо, Herr Fischer.

Лиля уже пошла к двери, потом вернулась.

— Господин Фишер, я хотела бы забрать с собой Annet. Для меня будет скидка?

— Разумеется.

Лиля сидела в потрясающем кафе — «Дом семи комнат». На разных уровнях располагалось семь маленьких помещений, в которых у окошек ютились столики. Она сидела за одним из них, Annet сидела напротив нее. Лиля пила какао. Это был фирменный напиток «Дома» уже на протяжении двух столетий, здесь его подавали с легкой кремовой пенкой, в больших белых керамических чашках. Особенно приятно было греться им в это декабрьское утро в любимом городе в обществе молчаливой Аппеt. Сколько тебе лет? Господин Фишер сказал — начало двадцатого века. Может быть, уже больше ста. Ты чудесно сохранилась, милая. Кто были твои хозяева? Сколько детских рук прижимало тебя к себе? Скольким ты приносила радость? Как оказалась ты здесь, в Квидленбурге, в антикварной лавке господина Фишера? Я даже не думала, что смогу позволить себе тебя, Annet . А теперь я увезу тебя к себе на Украину. Посмотрим, как тебе там понравится. Мне нравится.

Что ж, если нравится — возвращайся. Будь честной, не вступай в сделки с совестью и с людьми. Возвращайся. Ищи работу. Ведь это не обязательно будет безысходность в школе. Есть еще фирмы, работающие с Германией, — там все-таки платят больше. При мысли о фирмах Лиля поежилась. Те, в которых она работала в юности, имели очень смутное представление об условиях трудового договора и пресловутых чести и совести. Может, не все такие, может быть, что-то изменилось. Хотя сердце ей подсказывало, что могло измениться только в худшую сторону. Особенно вопиюще несправедливо все это покажется после немецкой порядочности-пунктуальности. Нам же порядочными быть скучно...

Есть мама, Оля и Марина. Это — самое лучшее, что у тебя есть. Этого никто не отнимет. Это счастье — участие в судьбе близкого человека. Это отношения, со всем вытекающим из этого объемного понятия: радостью общения и отдавания, временем, проведенным вместе, временем предвосхищения встречи, временем встречи. Это счастье.

Мужчины в твоей жизни там, на родине... Они разные. Они не так воспитаны, как здесь. Они берут другим — и знают это. Они по-настоящему умны, с другими ты не общаешься. Они непредсказуемы, и это интересно. Они страстны, и это еще интереснее. Они приходят и уходят, и это тебя устраивает. Ты сама выбрала такую модель отношений. Они любят, они умеют любить. И это приятно, это повышает самооценку, бодрит, льстит. Это позволяет тебе руководить процессом и, в конце концов, опять же, устраивает тебя... Их любовь... устраивает тебя.

Твоя любовь. Андрей. Что ж здесь все так перевернуто с ног на голову? Что ж здесь... ничего нет? Почему ты так ничего и не добилась в этих отношениях и почему до сих пор не в силах отказаться от них? Если ты вернешься, то никогда не скажешь ему об оставленных здесь возможностях, о сделанном тобою выборе. Он никогда не поймет этого, а еще, чего доброго, испугается, что выбор был сделан в надежде на него. Это не так. На него никакой надежды нет, и никогда не было. Мой выбор никогда не будет обоснован чьими-то гарантиями.

Хотелось бы любви... Знаете, как хотелось бы любви? Больше, чем денег. Ну почему выбор не между любовью и деньгами? Я бы тогда радостно выбрала любовь и убежала к себе, к нему. Оставайтесь себе тут с вашими деньгами! А мы там справимся, потому что у нас есть самое главное. Есть понятие «мы». Даже необязательно жить вместе, чтобы быть «мы». Но выбирать нужно не между любовью и деньгами. Возможно, надо выбирать между «твоей любовью» и деньгами. И ты думаешь, какая сила сильнее. В первом случае награда тебя не ждет, во втором она прямо пропорциональна прилагаемым усилиям. Какое чувство победит: одностороннее или взаимное? (О логике ни слова!)

Это естественно — хотеть взаимной любви. Все-таки человек запрограммирован на счастье. Все-таки любовь должна созидать, а не разрушать. Должна, должна — не те глаголы, не из арсенала любви. Сложно себе признаться, что если огонь не зажегся сразу, то вряд ли его способна зажечь артиллерия методов: проверенных и новых, эффектных и сногсшибательных, умных и тонких, скрытых и явных. Хотя, возможно, с возрастом, когда человек уже способен что-то оценить и понять, отношения могут перетечь в другую стадию — стадию абсолютного доверия, которая прямо граничит с любовью. Ты находишь родственную душу и расслабляешься, и начинаешь испытывать потребность и зависимость в хорошем смысле этого слова.

Как бы ты хотела! Как много бы ты отдала! Да что ты?! Серьезно? Что именно ты отдала бы? Ты никогда по-настоящему не клала все на этот алтарь. Ты себя комфортно чувствовала в своей жизни, организованной по твоему сценарию, где отсутствовал один пункт, — но ничего. Зато так много компенсаций и компенсаторов! Они отработают тебе за него. И будет, как обычно, интересно и весело. А потом мы помечтаем о Нем. Ведь его нет. А если бы он был, то что? Послала бы ты других с их любовью, ухаживаниями, огнями праздников, сказкой путешествий, пестротой декораций, цветами и стихами, решением твоих проблем? Послала бы ты их, зная, что он ничего этого не может тебе дать?.. Даже если бы Он был, даже если бы Он любил?..

Хотела ли ты действительно только Его, просила ли ты когда-нибудь только об этом?

Мне вспоминается фильм Тарковского «Сталкер». Зайдя в комнату, можно было загадать только одно желание, самое сокровенное. У некоторых исполнялось не то, что они загадывали, а то, что они подсознательно хотели на самом деле. Что же ты все время загадываешь любовь, а получаешь изысканные декорации?! Что ты сделала для своей любви, чем заслужила ее? Тебе ее не хватает для полной гармонии? А у кого она есть, полная гармония?

А может быть, если пожертвовать всем, вернуться туда... И желать, страстно желать, закрывшись в той самой комнате «этого самого» без гарантий, без договоров, наедине с собой. Каждому воздастся по вере его...

Дома живет телефон. Онемевший от горя телефон, не решающийся взглянуть в твои глаза. Он был бы рад... Как он был бы рад разразиться радостной трелью, порадовать тебя! Чтобы ты схватила его в руки, чтобы он ожил в них, ты бы прижала его к себе. Только бы не обмануть тебя, только бы донести до тебя именно «его» голос, только бы не очередное разочарование. Ведь кто-кто, а он-то знает. Он был бы рад не молчать, как он был бы рад! Но он молчит.

Как много одиночества стало в моей жизни! Я сама зарабатываю деньги и сама трачу их, сама ругаю себя и сама поощряю, сама довожу себя до оргазма и сама хвалю себя за результат. Какая следующая стадия? Я буду, вероятно, сама себе писать письма и пронзительно ждать ответа... И когда успело стать так?

А с этой стороны маячит, тем временем, домик на Эльбе. Хотя не справедливо, ведь с другой стороны нет вообще никакой зацепки. Есть только сила твоей привязанности. И шанс. Шанс все-таки остается всегда. Герда растопила сердце Кая теплом своей любви, и осколок вышел.

Annet , кажется, внимательно слушала Лилю, разглядывая ее. «Ну вот, мы меньше часа знакомы, а я уже гружу тебя своими проблемами. Прости». Лиля подхватила Annet на руки и пошла к отелю. Гердт ждал ее у машины с цветами. И заулыбался, увидев ее не одну. Лиля бережно усадила куклу на заднее сидение.

— Все твои вещи уже в машине. В принципе, мы можем ехать.

— Как прошло Рождество?

— Совсем как всегда. Ты знаешь, у родителей год от года меняется мало. Тебе большие приветы от них и от нашего городка тоже. Как ты понимаешь, ближайшие два часа я буду рассказывать тебе о происшедших там переменах. Шутка.

— Я догадалась. Спасибо за приветы. И так, Вена?

— Вена и самое лучшее, что в ней есть.

— Ты имеешь в виду отель «Империал»?

— Я имел в виду тебя.

Лиля была в Вене уже несколько раз. Этот город, можно сказать, был для нее связующим звеном с Европой. Из ее родного города рейсы в другие города мира лежали через австрийскую столицу. Только однажды у нее было достаточно времени. В большинстве случаев рейсы шли впритык, и времени не было. Ее знакомство с этой великолепной европейской столицей носило несколько поверхностный характер, а Лиля понимала, что Вена заслуживает большого и подробного внимания. Даже при беглом осмотре ее поразил дух австрийской столицы, изысканность манер, достоинство поведения, богатство, красота. Да, именно слова «достоинство», «достойно» очень подходили этому городу, — так он держался. Здесь не было безумства замирающего надрыва Парижа, его блеска, суеты и вечного ощущения праздника. Здесь не было римского буйства солнца с историей на каждом шагу. Здесь было по-другому.

Вообще, из всей немецкой тоски Вена выделялась некоторым оживлением. Лиля любила ее и радовалась предстоящей встрече. Она никогда не была здесь зимой и предвкушала зимнюю венскую сказку с ослепительными декорациями заснеженных домов, театров и памятников, с чарующими звуками вальсов Штрауса и других прекрасных композиторов.

Как она и предполагала, здесь лежал глубокий снег. Мягкие снежинки сыпали с вечернего неба, город утопал в белом великолепии. Ярко светились окна домов и красивых отелей. Город был украшен, празднично одет в самое лучшее и готов к встрече Нового года.

Они въехали в центр. Красивое здание оперного. Маленькая площадь отделяет от него ро­кошный отель «Бристоль». Здесь берет начало Kärtnerstrasse — центральная, самая главная улица Вены, от нее расходятся в разные стороны переулочки, соединяющие ее с еще несколькими параллельными главными улицами.

Это все пешеходная зона. Здесь всегда очень людно. Красоту домов, выходящих на Kaertnerstrasse передать сложно, съездите сами и оцените. На углу располагается знаменитый Sachertorte . Sachertorte — самый известный и один из самых вкусных десертов Вены. Вам его предложат в многочисленных венских кондитерских, с их особым флером и «достоинством».

Чуть подальше располагается отель Ambassador — тоже вполне «достойное» место для жизни в этом городе. Но Лиля с Гердтом проезжают Kaertnerstrasse, улица остается слева; мелькают огни Grand Hotel Wien ; еще немного — и они у цели. На углу величественное здание отеля «Империал», который считается самым красивым в Европе. Ему больше двухсот лет. Эти стены принимали немецких и иностранных королей и князей, министров и политиков. Отель начинается с красного бархатного ковра перед входом, с предупредительных жестов швейцара, с позолоты двери, с музыки Моцарта, приветствующей тебя на входе. Лиля с радостью прыгнула в эту жизнь, которой не принадлежала, и стала прим­ерять ее на себя.

Роскошный холл со стойкой рецепции. Их приветствуют. Она проигнорировала лифт, который даже не совсем вписывался в облик этого старинного замка, и поднялась на свой третий этаж по великолепной широкой лестнице со статуями.

Номер был небольшой, мебель в стиле конца девятнадцатого века, окна выходили в тихий дворик, — и это очень удачно, так как улица, на которой располагался «Империал», была довольно шумной.

Они ехали больше семи часов. Лиля чувствовала себя разбитой. Гердт позвонил, они договорились встретиться через час на Reception. Она распаковывала вещи, принимала душ, приводила себя в порядок.

Очередное черное платье ожидало начала вечера на спинке стула. Лиля вспомнила вечер в Венеции. Сентябрь. Неповторимый запах осеннего итальянского вечера. Ощущение счастья и свободы, ожидание любви. Как давно это было!

Она спустилась вниз. Гердт вскочил с кресла в холле. На улице ожидал сюрприз. Карета с лошадьми. Кучер в одежде прошлого века открыл ей дверцу и помог сесть. Фиакр покачивало. Снег перестал. На дороге он растаял и дал лошадям возможность ступать. Лиля рассматривала зимнюю красавицу-столицу. Они подъехали к замку Belvedere . Он состоял из верхней и нижней части, которые днем были открыты для туристов. В нижнем замке находился ресторан. Вечер был великолепным. Она старалась ни о чем не думать и, как ни странно, это ей удалось. «Вдова Клико» на аперитив и Shinon De Grill в продолжение вечера способствовали перестройке организма на состояние беззаботного праздника. Красота ласкала со всех сторон. Другое качество жизни. Кто это попробовал, не захочет спуститься ни на ступень ниже. Это убаюкивает, умиротворяет, расслабляет, отодви­гает негатив и необходимость принимать решения. Уберите циферблат часов. Я не хочу думать, что, возможно, как Золушка с бала с двенадцатым ударом... Завтра Новый год. Уже сегодня.

Утром она распахнула тяжелые старинные ставни. Последний день уходящего года. Каким был для нее этот год? Удачным. Все шло по плану — в смысле карьерного роста. Она вышла на какой-то уровень и смогла наконец-то позволить себе ту поездку, о которой мечтала, и одной (а ты мечтала одной?). Были еще путешествия, встречи с друзьями и поклонниками. Пара встреч с Ним, которые она помнит наизусть (можете спросить с любого места!). В общем, все, из чего обычно и состояла ее жизнь. К счастью, год от года улучшалось качество (всего, кроме последнего пункта). Но вдруг — как снег на голову! Декабрь. Это ж надо было, чтобы этот ленивый месяц принес такую суматоху и необходимость что-то менять коренным образом! «У меня еще есть четыре дня, — радостно поду­мала Лиля, — между прочим, в одном из лучших городов мира». Вена ждет.

31 декабря. Как вы обычно проводите 31 декабря? Вы знаете, я тоже люблю салат «Оливье» (больше есть, чем делать) и «Иронию судьбы» по телевизору. Но не хотите ли попробовать оставить этот сценарий на Старый Новый год? (Ведь у нас есть еще и такой праздник; слава Богу, с этим у нас все в порядке, мы не чета скучной Европе!)

Так вот, оставьте это на 13-14 января. А 31 декабря отправляйтесь в любую европейскую столицу и наслаждайтесь празднованием последнего дня года так, как вы хотели, но никогда не делали. Не в бигуди на кухне, мечась между приготовлением пресловутого салата и выпеканием торта, чтобы вечером замертво упасть перед телевизором. Все передачи будут повторяться. Не повторятся только ваши впечатления.

Итак, вы в Вене, Париже, Будапеште, Праге, Риме (нужное подчеркнуть!). Конечно, в каждом из этих городов есть ваш любимый музей и ваше любимое кафе. Сначала искусство. Итак, ранним утром 31 декабря вы в Лувре, д'Орсе, Центре Жор­жа Помпиду, Ватикане, вилле Боргезе, Прадо, художественно-историческом или любом другом музее, но желательно любимом, уже выделенном вами. Вы пришли увидеть еще раз самое лучшее именно для вас, любимое именно вами. Вы знаете, что принесет вам эта встреча. Это однозначно будет всплеск эмоций. Он необходим вам в этот день, как заряд для грядущего года. Завтра вы будете несколько ослаблены праздником, и искусство уже не будет так восприниматься (не мучьте себя!). А сегодня вы готовы для встречи с ним. Не устраивайте рекорды по осмотру все­го-всего. Повторяю, сегодня только самое любимое, проверенное. Побалуйте себя!

Kunsthistorishes Museum Wien. Наверное, вы со мной согласитесь, что это один из самых прекрасных музеев мира, от ценности коллекций, архитектуры залов и их убранства, лестниц — до кафе наверху.

Лиля спешила на второй этаж (вы помните — самое любимое!). Она была разочарована: в этом зале раньше был Брейгель. Ладно, если перенесли, а если... Она не спеша осматривала другие залы. На первом этаже богатая египетская коллекция, залы античного искусства. Она поднялась выше. «Мадонны» Беллини. Как это всегда хорошо — и здесь, и в Риме, и в Вероне. Рафаэль и Тициан (не правда ли, счастье — встретиться с ними в последний день года?). Лукас Кранах и Дюрер. Хорошо. И вдруг, войдя в зал и еще не видя ее, она почувствовала, что та здесь. Радостное беспок


убрать рекламу







ойство. Лиля ощутила тепло. Повернулась.

«Охотники на снегу» Брейгеля. Самая любимая ее картина. Итак... Зимний вечер догорает. Тревога красок. Вдалеке на катке катаются люди. На переднем плане чернеют стволы деревьев, согбенные фигуры охотников — им тяжело ступать по глубокому снегу. Собаки, поджав хвосты, бредут за ними. Слева чуть поодаль люди разводят огонь под котлом. Сумерки природы, черная мокрость стволов, черные спины охотников, ослепительно белый снег.

Лиля стояла долго, всматривалась, и еще, и еще раз всматривалась в эту картину, впитывала ее в себя. И вдруг переполнилась ее тревогой. Она была счастлива вновь увидеть ее, но что-то томило, какая-то неудовлетворенность, неполнота счастья поднималась в ней, забрезжила вдруг в красках. Она так хотела бы стоять перед ней с Андреем! Он любит Брейгеля. Ведь так важно уметь дать человеку именно то, что ему важно. Что может быть лучше этого?

Она уже клялась перед этой картиной. И что? Ее мир под угрозой. Что она может?

Лиля вышла из музея. Несовершенство жизни. Невозможность переживать самое лучшее вместе с любимым человеком. Неимение этого человека. А Брейгель есть, вот он. И я вижу его уже в третий раз. Спасибо. Мне так много дано, спасибо. Наверное, всего все равно не бывает. Чтобы рядом был он, и вы вместе смотрели на «Охотников» Брейгеля, — мир, наверное, перевернулся бы.

Лиля вышла из здания музея. Если вы бывали в Вене, то знаете, что художественно-исторический музей и музей естествознания располагаются друг напротив друга. Два этих роскошных здания выходят на большую площадь, в центре которой величественный памятник Марии Терезии. Фигура императрицы была задрапирована снегом. Лиля рассеяно ей улыбнулась: каждая из них была погружена в свои мысли.

Лиля прошла мимо здания библиотеки и свернула на любимую Kaertnerstrasse. Красиво украшенные витрины с гирляндами огней, елки с игрушками создавали праздничное настроение. Магазин фарфоровых кукол. Изящные австрийские дамы в шляпках и старинных платьях. Она заставила себя пройти мимо. На углу сверкал миллионами кристаллов магазин Swarovski. В витрине переливались огнями роскошные белые сани, усыпанные камнями. Лиля зашла. Украшения были хороши. Здесь было, как всегда, полно народу. Она полюбовалась блестящей красотой и вышла, надеясь еще вернуться сюда.

Вы помните, что там дальше по сценарию 31 декабря? Любимое кафе. Она свернула с Kaertnerstrasse. Напротив картинной галереи Albertina располагалась старинная кондитерская «Моцарт». Лиля обрадовалась, увидев, что столик в углу, у окна, освободился. Она устроилась здесь. В окно улыбалась утренняя Вена, официант, улыбаясь, спросил ее, что «очаровательная госпожа» пожелает. В этом вся Вена. Вам никогда случайно не испортят настроение (как это часто бывает у нас), вам его поднимут за день несколько раз. Пирожные «Моцарт», а также традиционные Sachertorte и Esterhasitorte . Родина последнего, кстати, Венгрия, а не Австрия, и назван он по имени известного венгерского графа. Но вкуснее он здесь, в Вене. Здесь просто все лучше.

Бывшие соцстраны, возможно, лишь через несколько десятков лет достигнут другого качества жизни и, соответственно, всего, что охватывает это понятие. Поэтому лучше езжайте в Вену и после Kunsthistorishes Museum отправляйтесь в «Моцарт». Вы можете смело заказывать все что угодно, даже не зная языка. То, что вам принесут, все равно будет потрясающим!

В кафе, конечно, играла музыка Моцарта, в Вене она будет повсюду сопровождать вас. Именем этого великого композитора называют сладости и ликеры. « Mozartkugeln » известны, конечно, всему миру. И самые вкусные они в Зальцбурге, на родине Моцарта. Что ж, и музыка, и сладости хороши. Неважно, что это имя так эксплуатируется для всевозможных «завлекалочек» для туристов, качество всего, что вам предлагают, высочайшее, поверьте. Они просто не умеют делать плохо.

Лиля раздумывала, чем бы заняться еще. Силы, вроде, есть. И времени до вечерних приготовлений еще оставалось достаточно. Его вообще, знаете ли, достаточно, если не убивать его на строгание салатов. В мире есть вещи поинтереснее, и надо спешить! Да, спешить надо.

Я совершенно не понимаю эту их западную модель жизни, когда деньги копятся всю жизнь, а по выходе на пенсию они начинают путешествовать. Да, конечно, они выходят на пенсию не в таком состоянии, как наши пожилые люди, которых, больных и изнуренных, система выплевывает на обочину жизни с нищенской пенсией на руках. Они еще довольно бодры и активны. Но 65 лет есть 65 лет. И как бы мы не сохранились, мы что-то уже не сохранили...

Не лучше ли было взять в молодости?.. Когда так обострены чувства, когда так истерически хочется быть счастливым, когда ты так нагло веришь в себя и так наивно в чудеса. Когда у тебя все получается и тебе за это ничего не бывает. Когда еще так потрясающе хороши утра, когда ты бросаешь взгляд в зеркало. Ты можешь позволить себе путешествия любой сложности, для тебя нет ограничений, кроме собственного кошелька. Тебе все интересно, и ты так жаден к жизни, ты хочешь взять от нее все. И она дает, а ты не всегда ценишь, и это тоже нормально.

Потому что еще придет время, когда ты будешь ценить капельки. А когда-то были глотки... Поэтому... сколько вам лет? Прошу вас, езжайте сейчас! Оставьте на время работу, существующих и планируемых детей, осуществленную и проектируемую карьеру, собственную незаменимость, логику и здравый смысл, отложите покупку этого большого холодильника (с маленьким будете меньше есть и лучше выглядеть), этого небольшого дома (знаете, сколько всего еще нужно будет туда?) и этого новенького и блестящего, мелькнувшего в той витрине.

Оставьте, отложите и езжайте! Это самое настоящее, самое гарантированное счастье. А принесут ли его все остальные приобретенные вещи, еще вопрос. Езжайте! Нет ничего дороже вашего впечатления. Это мгновения, которые ближе всего к вечности.

А потом, в серой толчее тягостных ноябрьских будней, лучом света вам будут воспоминания о пламенеющей готике собора, о бликах солнца на его мозаике, о тишине под его сводами; о буйстве зелени у того замка, о башнях его, взметнувшихся ввысь, об улыбке молодой итальянки на узкой улочке и возможном счастье вечерней встречи с ней, о песнях гондольеров, о шероховатости камней на ощупь, о зыбучести песка, о темноте грота, о плаче дождя, о шелесте ветвей, о шепоте, о шелке, о том романе, о том, что так и не стало романом... Обо всем этом вы будете вспоминать, и сердце будет сладко замирать в груди. Ради этого стоит жить...

Лиля открыла путеводитель «Марко Поло». Кстати, рекомендую. Путеводители этой серии дают важную выборочную информацию обо всем стоящем в большинстве городов мира. Это ваш друг — помощник в разнообразии достопримечательностей, обилии музеев, целесообразности мероприятий, организации условий жизни и наслаждений. Здесь также есть довольно полезные советы, что делать, а чего лучше не делать в той или иной стране (проверено — совпадает), приведены списки «храмов для гурманов» (этот пункт особенно приятно проверять) и масса другой ценной информации. Конечно, открывайте что-то спонтанно и сами, но в чем-то экономьте время (не деньги!) и доверяйте специалистам, прошедшим здесь до вас.

Лиля открыла страничку музеев. Она искала что-то небольшое, не картинную галерею. Никогда не совмещайте две ценнейшие и огромнейшие коллекции картин в один день. Впечатления смешиваются: устанете и мало что запомните. Утоляйте сенсорный голод порциями. Кстати, заметьте, это я о сенсорном голоде, не о физическом. Совет бывалого путешественника: забудьте на время поездки о диетах и ограничениях совсем, с первой же минуты, когда вы переступили порог duty free, до встречи с родственниками в аэропорту. В промежутке наслаждайтесь всем, пробуйте все, что приглянется или будет ласкать слух названием (а таких вещей будет много).

Вы должны получить полное впечатление о стране, а его дает и кухня. И, в конце концов, это одно из наслаждений жизни — наслаждайтесь!

Тягомотина тренажеров и слизкая тоска овсянки, разбавленной обезжиренным кефиром, от вас никуда не денется дома и верным спутником будет вас поджидать после всех европейских кутежей. Оставьте этот гастрономический мазохизм марту (разумеется, после 8-го), такая уж у этого месяца судьба. А пока!.. Поверьте, дома, давясь чем-то дико-полезно-безвкусным, вы не простите себе, что не взяли тот третий экзотический десерт с таким недешевым названием. Так возьмите его! Может быть, он есть только в этом городе и в этом месте. А вдруг вы никогда здесь больше не будете?

А еще лучше — дома немного подготовьтесь к поездке, пооттягивайте эту резиночку, чтобы со свистом отпустить ее в первом же ресторане первого же города, попавшегося вам на пути. Жизнь на контрастах, почувствуйте ее вкус! Успехов! Чтобы было что вспомнить!

Вы поднимаетесь по скрипучим старинным лестницам, открываете дверь в царство кукол, и его обитатели приветствуют вас. Всего четыре зала. В витринах сидят куклы прошлого столетия. Какие они разные, непохожие на современных, сделанные по другим канонам красоты! Они очень индивидуальны, эти маленькие и большие девочки и мальчики, и каждая (каждый) из них личность. У них очень одухотворенные лица: задумчивые и веселые, грустные и радостные. Такие разные глаза... Да, глазам уделено очень большое внимание. Кажется, у современных красавиц не так.

Зеркала души большие, в них много тайн, они много видели. Есть куклы-подарки из разных стран: девочки-японки, девочки-негритянки, девочки-китаянки в национальных костюмах. Лиля медленно переходит от одной витрины к другой.

В одном зале ее поразили портреты детей конца девятнадцатого — начала двадцатого веков на стене под стеклом. Их лица. Честное слово, сейчас в лицах нет такой духовности. А что есть?

Некоторые куклы сидели в игрушечных домиках за игрушечными столиками, пили чай из игрушечных чашек — «как будто бы». Они тоже играли так с Мариной в детстве, и обе любили кукол. Мир детства. Игры во взрослых: «чаепитие», «школа», «у врача». Здесь были и плюшевые мишки, и солдатики. Но куклы-девочки — подобия людей — здесь правили балом, создавали красоту. Ведь они так красивы, эти маленькие волшебницы.

Лиля вышла из музея. Она остановилась у окна в парадной. Сколько лет этому дому? По-видимому, много. Окошко выходило во двор, был виден угол церкви. Очень тихо. Последние сумерки этого года. Она стоит у окна.

Когда-то. Дома. Она стояла у окна своей спальни и наблюдала, как догорает день. Какой-то непонятный, самый обычный для всех (не для нее!) вторник. Уже и не понедельник, нет, но до выходных еще далеко. И вдруг такое счастье — посреди недели обрушившееся на нее, нежданное, и оттого еще более потрясающее. Она ждала Его из душа. Сама еще разгоряченная водой и предвкушением счастья близости с ним, без ничего она стояла у окна, где, в общем-то, так часто стояла одна... А теперь... вопрос времени... вопрос нескольких минут... Она подошла к проигрывателю и поставила их любимый диск. Мелодии, которые «сладко тревожат», наполняли душу и тело томлением. Она засмотрелась, как зажигаются огоньки в доме напротив, из-за музыки не услышала, как он подошел и тихо обнял ее сзади. Не многое в ее жизни было лучше этого, а в ее жизни было многое... Тихая нежность его прикосновения... Его машина лишь под утро отъехала от ее дома.

Вы были когда-нибудь так счастливы во вторник?

Лиля свернула в небольшой переулок, где согласно путеводителю находилась венская православная церковь. Вот и она родными куполами заспешила ей навстречу. Лиля вошла. Вечерняя служба. Тихо поставила свечку, немного постояла. Рядом шепотом переговаривались по-русски две женщины. Сердце заныло, она вышла. На этой же улочке располагался один из самых древних в Вене ресторанчиков, на стенах которого расписались Моцарт и Бетховен. Лиля зашла посмотреть. Полюбовавшись на росписи великих, поднялась наверх.

Теперь уж действительно пора. Надо привести себя в порядок. Зазвонил мобильный. Гердт спрашивал, как она провела день. Они ведь расстались утром в музее. Она рассказала.

— Ты уже нашла себе новогодний подарок?

Лиля улыбнулась:

— В общем, да.

Они встретились у магазина Swarovski. Она ощутила себя женщиной. Выбор был, как всегда, изысканным. Он помог ей застегнуть красивое украшение. Они шли к «Империалу». Уже совсем стемнело. Скоро начнется праздник. Здесь начинают отмечать раньше, чем у нас, часов в 8, а к часу расходятся. Это у нас широко гуляют всю ночь.

Начал падать легкий снег. И Лиля, забеспокоившись о прическе, заспешила к отелю. Они застали потрясающее зрелище. В этот волшебный вечер на празднование Нового года к отелю «Империал» съезжались кареты.

Она надела золотое платье и подняла волосы наверх. По традиции сделала в дневнике запись уходящего года, сама себе пожелав... впрочем, вы приблизительно знаете, чего. И еще я бы добавила мудрости. Ума и характера ей достает. Она писала желания на маленьких листочках, как в детстве. По традиции их нужно было воткнуть между игрушек на елке. Елки в номере не было, она приспособила их к своему букету в вазе на столе.

Звонки на Украину. Пожелания нового, обязательно нового, счастья. Мамин голос в трубке. «Я уже не могу дождаться. Встречать будем все, я уже договорилась с девочками». Марина. Оля. «Что тебе приготовить? Чего тебе хотелось бы больше всего? Увидеть нас? А из еды? Да, и тебе: счастья, счастья. Любви! Хочешь той, пусть будет та, пусть будет так, как ты хочешь. Только скорее приезжай. Мы тут страшно соскучились».

Лилю переполняли эмоции. Как я хочу к ним! И уже скоро!

Нет, ему звонить еще рано. Она позвонит позже. Ей надо более остро чувствующее состояние. Сейчас оно расслабленно родное. Надо плеснуть немного чужого праздника, роскоши декораций, звона бокалов, еще немного немецкой речи человека напротив. И она будет готова. Звонить. Ему.

Она спускается вниз. Три красивых зала отеля отданы под праздник. В каждом из них живая музыка. На входе в парике и расшитом камзоле их приветствует Моцарт. Их усаживают. Каждый столик необыкновенно красиво украшен, все работает на создание атмосферы праздника.

Гердт поздравляет ее, что-то говорит о своем желании сделать ее счастливой. «Вдова Клико» льется в ее бокал. Лиля смотрит на часы. Стрелка подходит к одиннадцати. Там, дома, уже скоро. Она берет бокал и уходит, поднимается в номер. У Гердта на лице замешательство.

Она набирает номер. Украина занята. Опять. Опять. Она встречает украинский Новый год одна в номере «Империала» с трубкой у уха и бокалом в руке. Связи нет. Тебя, как всегда, нет. Она спускается вниз.

Европейский Новый год. Грохот фейерверка на венских улицах. Они выбегают наружу. Ночное небо взрывается тысячами огней, они сыплются на вас. Она успевает загадать три желания и, сжимая их в душе, ступить в Новый год.

Утро 1 января. Спящая Вена. Красавица устала после новогоднего бала. Лиля улыбается утру первого дня, первому часу этого еще такого новенького года. Она поняла, что завтрак после этой ночи ей, в общем-то, не нужен, и можно сразу отправляться в город.

Stephansdom — собор святого Штефана в сердце Вены, на центральной площади, в пешеходной зоне. С утра в этот день людей здесь почти нет. Она поднимается наверх. Замечательный вид на город, раскинувшийся внизу. Снег подтаивает. Но смотровая площадка между башенками собора продувается всеми ветрами. Здесь холодно стоять. Она у Hofburg-дворца кайзера Франца Иосифа. К счастью, сегодня открыто. Лиля осматривает апартаменты, его и знаменитой жены, императрицы Элизабет, немки, прозванной Сиси, жизнь которой печально оборвалась ударом кинжала итальянского анархиста.

Лиля сделала паузу в старинной кондитерской напротив «Империала». Она задумчиво смотрела, как отъезжают от него дорогие машины. Многие разъезжались по домам после встречи Нового года. «Империал» необыкновенно хорош. Как здорово, что она придумала, а кто-то сумел осуществить проведение праздника именно здесь. Было хорошо. Пристойно-приятный вкус европейских праздников без особых порывов, без особого веселья. Качественная еда и алкоголь, но мало, хотя понимаешь, что достаточно, — хочется отключить разум. Здесь это не получается. Душа просит нашего праздника. Странно, что, проводя столько времени здесь, ты совершенно не европеизировалась, все равно совершаешь насилие над собой, все равно терпишь, многое просто терпишь. И так ты собираешься жить?

Хотя многое изменилось и у нас. Праздник? Пожалуй, еще остался. Но люди все чаще забиваются каждый в свою ячейку, погруженные в свои бытовые и материальные проблемы. Становятся чужими друг другу, неохотно идут на контакт, неохотно тратят себя. И этот темп набирается в последние годы все быстрее. Речь идет не о десятилетиях, в которые меняется общество. Оно меняется день ото дня, на твоих глазах. И скоро уже там, у тебя на родине, будет почти — я все-таки настаиваю на «почти», — как здесь. Только без разумности этой системы и порядочности этих людей.

Да, наверное, можно было бы, все-таки, строить жизнь и здесь, идя на компромиссы, корректируя себя. Можно было бы, имея рядом близкого человека, имея любовь как движущую силу, ведь она сильна, как она сильна, твоя любовь! Ты умеешь это — любить. Но это не здесь...

Несовершенство и невозможность опять завели Лилю в тупик. Хотя все это были лишь разговоры с собой. Этой ночью она приняла решение.

В тот день она успела еще в Leopoldmuseum, где насладилась Климтом, Кокошкой и Шиле. На следующий день они отправились с Гердтом во дворец Шоннбрунн — один из обязательных пунктов посещения австрийской столицы. В снегу, который не преминул выпасть, он выглядел потрясающе. Вечером была Венская опера. Они слушали «Летучую мышь». Конечно, впечатлило здание самого театра и богатство убранства внутри. Хотя в ее родном городе стоял не менее потрясающий с архитектурной точки зрения оперный театр, на реставрацию которого у борющихся за власть чиновников не было времени и денег. И красота разрушалась, никому не нужная, никому не принадлежащая. Больно.

Дни в Вене проходили насыщенно, интересно. Она успела посмотреть все, что хотела, насладиться всем, о чем мечтала. Наступил последний вечер. Они ужинали в «Империале». Красота здесь царила на каждом квадратном сантиметре пространства. Со стен смотрели портреты Габсбургов, в бронзовых подсвечниках мерцали свечи, негромко играл рояль.

Наверное, Гердт ждет ответа. Она, как обычно, смотрит сквозь него. Она наслаждается вечером, думает о том, что завтра наконец-то домой, что она обнимет тех, кого любит.

Гердт ждет. Она ничего не говорит ни ему, ни себе. Он приносит ей в номер синюю папку — там необходимые документы. Все, что требовалось с его стороны. Не глядя ей в глаза, он отдает папку и желает спокойной ночи.

4 января все-таки наступает. Снег растаял. Вовсю сияет солнце. Saab мчит ее в венский аэропорт. Все молчат. Check-in. У Лили в руках остается только Annet. Она проходит к огромной стеклянной двери, у которой проверяют boarding gard, дальше, к Gate No 13, идти уже одной.

Она поворачивается, прижимая к себе куклу, смотрит на него. Он плачет. Лиля задумчиво его разглядывает. Это не первые его слезы в аэропортах, хотя сейчас у него больше оснований.

— Ты ничего так и не сказала. Я еще увижу тебя? Ты что-то решила?

— Да.

— Да?

— Не делай пока выводов. Я все скажу. Созвонимся. Пока!

— Лиля!

Самолет взмыл ввысь, унося их с Annet на Родину. Внизу толпились белые облака, рядом синело небо. Лиля пила коньяк. Она так и не смогла дозвониться ему в эти дни. Встречать будут девочки и мама. Еще никто ничего не знает. А ты знаешь? В сумке лежала синяя папка.

Она почувствовала, что слезы текут по лицу. Она прикрылась ресницами. Она понимала, что в случае любого решения будет, вероятно, недовольна собой. Желательно принимать решения, за которые потом не будет стыдно, которые принесут гармонию в твою жизнь.

Толчок. Самолет коснулся колесами родной земли. Слезы, только уже другие, опять запросились наружу. Да что это я? Annet удивленно смотрела на нее...

Лиля улыбнулась своему отражению в зеркальце, поправила макияж, отстегнула ремень и, подхватив куклу на руки, направилась к выходу.

Солнце бросило ей навстречу тысячи своих светлых лучей. Ее ждали.


убрать рекламу













На главную » Хмельковская Светлана » Запах вечера.