Название книги в оригинале: Бир Грег. Город в конце времён

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Бир Грег » Город в конце времён.





Читать онлайн Город в конце времён. Бир Грег.

Грег Бир

«Город в конце времён»

 Сделать закладку на этом месте книги

Ричарду Кертису: празднуя тридцатилетие




А

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

ПРОЛОГ

 Сделать закладку на этом месте книги

Прошлое — это колодец глубины несказанной.

Не вернее ли будет назвать его просто бездонным?

Томас Манн, «Иосиф и его братья»

— Это Время, — услышал Алан собственный шепот.

— Оно отхлынуло, как волна, и оставило нас на берегу.

Кэтрин Мур и Генри Каттер, «Последняя цитадель Земли»

Все, что вам известно — ложь.

«Театр Файерсайн»

КАЛЬПА

Визит в Разбитую Башню всегда опасен.

Хранитель Гентун, одиноко стоявший на внешнем краю пустынной залы шириной в полмили, поежился и запахнулся поплотнее. Воздушная пленка стекала из-под защитного плаща, и над дорожкой, ведущей от подъемников, еще колыхалось редкое облачко изморози. Эта часть города не привыкла к таким, как он, не была готова к его облику и не имела никакого желания подстраиваться под его нужды.

Слуги Библиотекаря редко снисходили до встречи с обитателями нижних ярусов. Аудиенцию почти невозможно было получить. И все же просьбе Гентуна уступили.

Хрустальные стрельчатые окна выходили на панораму лежащего за городом Средиземья, а еще дальше, за границей реальности — на вздыбленный мрак Тифона-Хаоса. Во всей Кальпе лишь эта башня имела окна во внешний мир, остальной город уже давно наглухо замуровался от страшной, немыслимой картины.

Гентун приблизился к ближайшему окну и, мысленно собравшись с силами, посмотрел наружу. Три выступа у подножия напоминали носы исполинских кораблей, словно ждущих сигнала, чтобы ринуться в темноту: последние бионы Кальпы, где обитали остатки человечества. Узкая серая лента окружала огромные здания, а за ней простиралось широкое, неровное черное кольцо Средиземья. Это кольцо и все, что оно в себя вмещало, охранялось изогнутой фалангой медленно вращавшихся шпилей, размытых и неясных, словно бы погруженных в заиленную толщу воды: Защитники, внешний рубеж городских генераторов реальности.

Вне их поля действия — четыре заваленных обломками кратера, погибшие бионы Кальпы, которые уходили широкой дугой в обе стороны и смыкались вновь во мраке, в сотнях миль отсюда. Все, что осталось от первоначального кольца города.

Из глуби Хаоса сияло массивное око Свидетеля: резкий серый свет прожектором бил по утерянным бионам и Средиземью, ударялся о зыбкие силуэты Защитников, порой взмывал ввысь, пытаясь сцапать башню… От этого зрелища болезненно сжалось сердце.

Луч ворвался в залу, и Гентун едва успел отвести взгляд.

Сангмер, руководитель первой попытки пересечь Хаос, в свое время стоял на этом же месте, планируя предстоящий маршрут. Несколькими пробуждениями позже он спустился с Разбитой Башни — даже в ту далекую пору именовавшейся Мальрегардом, — и вместе с пятью смельчаками, философами-авантюристами отправился в свой последний поход.

И с той поры не было от них ни слуху, ни духу.

Вот уж действительно: Башня Мальрегард. Башня Сглаза.

Гентун ощутил чье-то присутствие за спиной и обернулся, почтительно склонив голову. У Библиотекаря насчитывалось такое множество слуг, что никогда не знаешь, кого именно следует ожидать. Вот этот, к примеру — крошечный ангелин в женском обличье, — был Гентуну едва ли по колено. Хранитель перевел плащ в инфракрасный режим, последние пузыри согревающего воздуха бешено закипели у его ног и исчезли. Слуга тоже сдвинул свой спектр, затем поднял температуру залы, пока наконец не появилось некоторое давление.

Гентун с поклоном протянул ангелину крупицу первобытного грунта, рассыпающийся кусочек земного базальта — традиционную плату за аудиенцию. Есть правила, которые нельзя забывать. Библиотекарь при малейшем намеке на бестактность погружался в молчание на десять тысяч лет, со всеми своими слугами. Кальпа не могла позволить себе такую роскошь.

— Зачем ты здесь, Хранитель? — спросил ангелин. — Прогресс ли достигнут по сию сторону реальности?

— Судить об этом дано лишь Библиотекарю, да будут чтимы его слуги.

Ангелин посеребрился и застыл — окаменел по причине, непостижимой для Гентуна. Все формальности, казалось бы, соблюдены… Гентун перевел плазменный плащ в малый режим, чтобы поддерживать хотя бы видимость комфорта. Становилось ясно, что дело пойдет медленно.

Миновало два пробуждения.

Вокруг ничего не изменилось, если не считать, что исходивший из Хаоса серый, острый нож прожектора три раза обежал залу.


Наконец ангелин высветлил свою серебристую скорлупу и произнес:

— Библиотекарь тебя примет. Аудиенция состоится не позднее следующей тысячи лет. Передай эту информацию своим воспоследователям.

— У меня не будет преемника, — сказал Гентун.

На это ангелин отреагировал с удивительной быстротой:

— Эксперимент подошел к концу?

— Нет. Город.

— Мы слишком долго не общались. Объяснись.

Гентун осмелился на дерзость:

— Время для нас — непозволительная роскошь. Решение необходимо принять быстро.

Ангелин набух и стал полупрозрачен. Любой из Эйдолонов, и уж тем более слуга Библиотекаря, может воспринять это слово — «быстро» — как оскорбление. Трудно поверить, что такие существа до сих пор претендуют на уважение со стороны человечества… а впрочем, деваться некуда.

— Тогда объясни, что можешь, — сказал ангелин, — не умаляя привилегии Библиотекаря.

— Полученные результаты вызывают опасение. Возможно, это провозвестники беды. Кальпа является последним прибежищем реальности, однако наше влияние слишком незначительно. Как и предполагал Библиотекарь, могло начаться искажение истории.

— Библиотекарь не занимается предположениями. Только пермутациями.

— Несомненно, — ответил Гентун. — И все же среди мировых линий наблюдаются обрывы и неестественные сращивания. Некоторые из них могли раствориться полностью. Мы подозреваем, что уже потеряны целые сегменты истории.

— Хаос атакует вновь, на сей раз темпорально?

— Нечто подобное ощущают отдельные представители древнего племени. Они служат нам датчиками, как это и было предусмотрено.

Заинтригованный ангелин несколько сдулся и отвердел.

— Канарейки в угольной шахте, — кивнул он.

Гентун понятия не имел, что такое канарейки, и лишь смутно представлял себе смысл слов «угольная шахта».

— Не упоминал ли кто-то из твоих питомцев о необычных сновидениях? — спросил ангелин.

Гентун поплотнее запахнулся в плащ.

— Я открыл все, что мог, да будет чтим Библиотекарь. Остальную часть доклада я должен сделать лично… напрямую. Согласно инструкции.

— Из Мальрегарда мы наблюдали, как группа твоих соплеменников пересекла границу реальности — в нарушение городского устава. Похоже, они были решительно настроены потеряться в Хаосе. Никто из них не вернулся. Не является ли твой доклад признанием фиаско?

Гентун тщательно взвесил слова:

— Эти люди по самой своей природе были глубоко чувствующими и настойчивыми. Смиренно склоняясь перед Эйдолонами, дальнейшие умозаключения я покорнейше оставляю на ваше усмотрение… и жду решения от Библиотекаря, если он соблаговолит… непосредственно…

Очередная долгая пауза.

Серый луч Свидетеля вновь обмахнул залу, высветив матрицу внутренних процессов ангелина: тончайшую, изощренную структуру, сетку драгоценных, сапфироподобных самоцветов ноотической материи. Ангелин осциллировал перед глазами Хранителя. Губы его не двигались, лишь окружавший пузырь холода мерцал в такт словам.

— Распорядись, чтобы затронутый такими сновидениями индивидуум сопроводил тебя в Разбитую Башню.

— Когда?

— Тебе сообщат.

Гентуна окатила волна гневного разочарования.

— Вы понимаете, что такое срочность?

— Не вполне, — ответствовал ангелин. — Ты можешь либо остаться здесь и изложить мне эту концепцию, либо исполнить переданные тебе распоряжения. Через семьдесят пять лет состоится интервью с Библиотекарем. Такая срочность  тебя устраивает?

— Что ж… — вздохнул Гентун.

— Да снизойдет на тебя мир и пермутация. Хранитель.

Ангелин метнулся в глубь залы, оставив за собой след из серебристых векторов, которые тут же сложились друг с другом и растаяли. Было время, когда векторный след ангелина завораживал своей зрелищностью. Нынче же он казался бледным, чуть ли не скалярным.

Упрощенные уравнения судеб, коллапсирующие графы.

Гентун подхватил полы плаща и покинул Мальрегард. Он так и не ответил на вопрос ангелина о сновидениях, поскольку искренне надеялся оставить как можно больше в тайне, чтобы раскрыть все позднее — центральному сознанию самого Библиотекаря. Как бы то ни было, уровень оптимизма Хранителя в отношении всего этого предприятия никогда не был высоким.

Конец истории, всего, что было человеческим и ценным… погружение в злокачественное безумие Хаоса, который веками вздымался над ними… Похоже, что время пришло.

Похоже, что по истечении сотни триллионов лет Кальпа потеряла всякую надежду на спасение.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПЕРМУТАТОРЫ СУДЕБ

 Сделать закладку на этом месте книги

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 1

 Сделать закладку на этом месте книги

СИЭТЛ

Город был молод. Невероятно молод.

Луна резко очерченным, молочно-голубым диском висела над одеялом из мягких серых облаков, а если посмотреть на восток, то там, над холмами, где вскоре взойдет солнце, виднелось сияние, желтое и неподдельное, как настоящее деревенское масло.

Город встречал новый день холодной росой. Она выпала на молодую, зеленую травку, дорожками стекала по оконным стеклам, крошечным бисером усыпала поручни, стылые под легкими пальцами ветра.

Просыпаясь с восходом, никто из жителей не догадывался, сколь юным он был, этот город, юным и свежим. Повседневная суета планов и житейских невзгод шорами застила глаза, и только запах чего-то иного, незнакомого, заставил бы почуять, вдохнуть благословенную, бодрящую новизну.


Каждый занимался своими делами.
День перешел в сумерки.
И никто не заметил разницы.
Не увидел намека на некую потерю.

Джинни едва не вскрикнула от ужаса: показалось, будто в широком боковом зеркале муниципального автобуса отразился старенький серый «мерседес», замерший позади, на расстоянии двух корпусов машины, блокируя движение на соседней полосе. Тонировка, трещина в лобовом стекле — все знакомые признаки налицо.

Это они… мужчина с серебряным долларом и женщина с пламенем в ладонях. 

Распахнулась передняя дверь автобуса, но Джинни отступила поглубже в салон. Все мысли о том, чтобы сойти пораньше, не торопясь прошагать пару-другую кварталов, разминая ноги и обдумывая ситуацию, — все эти планы исчезли.

Женщина-водитель (пышная негритянка, светло-карие радужки в окружении белков цвета слоновой кости, темно-красная губная помада, бриллиантики в резцах… легкий аромат духов «Мой грех» даже в конце рабочего дня) пристально взглянула на пассажирку.

— Милочка, вас кто-то преследует? Вызвать полицию? — Длинным перламутровым ногтем она многозначительно постучала по кнопке экстренной радиосвязи.

Девушка помотала головой.

— Не поможет. Да это так, ничего.

Негритянка вздохнула, закрыла дверь, и автобус тронулся дальше. Джинни вернулась на место и поставила рюкзачок на колени — она скучала по весу своей шкатулки, но сейчас, по крайней мере, та была в безопасности.

Джинни поглядела в заднее окно автобуса. «Мерседес» приотстал, еще чуть помедлил, затем свернул в переулок.

Здоровой рукой девушка ощупала застегнутый на «молнию» боковой кармашек рюкзака, проверяя, на месте ли схема. В травмпункте грязные бинты сняли с кисти, и доктор потратила добрых полчаса на осторожную обработку ожогов, инъекцию приличной дозы антибиотика и слишком много вопросов.

Джинни закрыла глаза. Время от времени ее задевали сновавшие мимо пассажиры, с мягким резиновым шелестом распахивались передняя и средняя двери, томно вздыхал сжатый воздух в тормозных шлангах…

Именно доктор рассказала ей про эксцентричного, но безобидного старичка, одиноко жившего на каком-то забитом книгами складе. Старичку требовался помощник. Или помощница. Может быть, даже на длительное время. Жилье и питание предоставляются. Место надежное, никаких проблем. Впрочем, доктор не стала просить верить ей на слово, а просто распечатала схему проезда.

Джинни решилась последовать совету. Девушка достала и развернула лист. Еще несколько остановок до конца Первой авеню, и далее на юг от двух громадных стадионов. Смеркалось: вот-вот наступит восемь.


Прежде чем сесть в автобус — прежде чем увидеть серый «мерседес» или просто стать жертвой собственного воображения, — в квартале от клиники Джинни нашла открытый ломбард. Там, уподобившись Квикегу, пытающемуся сбыть сушеную голову, она заложила свою шкатулку с библиотечным камнем.

Так называла этот камень матушка. Отец, впрочем, именовал его «сум-бегунок».  Ни то ни другое название многого не проясняли. Сам же камень — изогнутый, обугленный, невесть на что годный кусок породы в обшитом свинцом ящичке длиной пару дюймов, — считался единственной ценностью, сохранившейся в их бродяжнической семье. Родители не говорили, каким судьбами или когда им достался этот камень. Вероятно, они сами не знали, а может, не могли вспомнить.

Шкатулка всегда весила одинаково, хотя порой, когда они сдвигали гравированную крышку — которая поддавалась лишь в том случае, если ящичек поставить строго определенным образом, — матушка могла улыбнуться и весело объявить: «Смотри-ка, бегунок повернулся противосолонь!», после чего взгляду ее скептически настроенной дочери театральным жестом открывалось пустая пазуха.

В следующий же раз камень выглядывал из подбитого бархатом гнезда как ни в чем не бывало, такой же твердый, реальный и необъяснимый, как и все остальное в жизни этого семейства.

Ребенком Джинни порой думала обо всем их существовании как о своего рода фокусе, наподобие этого камня из шкатулки.

Когда ростовщик с помощью девушки открыл коробочку, ее обитатель был на месте: первая настоящая удача за последние недели. Мужчина извлек «бегунок» и, понятное дело, захотел оглядеть его со всех сторон. Камень же — как всегда — отказался поворачиваться, сколько бы усилий к нему ни прилагали. «Ого! — уважительно заметил ростовщик. — Это что, гироскоп? Хитроумная штуковина… хоть и довольно уродливая…»

Он выписал квитанцию и дал Джинни десять долларов.

Так что теперь у нее с собой было вот что: схема проезда, список автобусных остановок да десятка, которую она боялась тратить, потому что не смогла бы потом выкупить сум-бегунок, единственную вещицу, что осталась у нее от семьи. Семьи особенной, которая охотилась за своей удачей своим, особенным путем, никогда не задерживаясь на одном месте дольше полугода, будто за ними кто-то гнался.


Автобус притормозил, и двери, вздохнув, распахнулись. Джинни ступила на бордюрный камень, негритянка-водитель сочувственно посмотрела ей в спину. Вновь вздохнули двери, автобус с легким гулом двинулся дальше.

Спустя несколько минут негритянка позабудет худенькую, темноволосую пассажирку — дерганую, испуганную девушку, бросавшую косые взгляды за плечо.

Джинни стояла на тротуаре под спускавшимися сумерками. Где-то в южной стороне самолеты золотистыми инверсионными следами царапали темно-синий небосвод. Она прислушалась к городу. Дышали здания, рокотали улицы. С востока и запада доносилось шуршание покрышек, профильтрованное и приглушенное длинными коробками промышленных складов. Сработала и через пару секунд умолкла автомобильная сигнализация, обижено чирикнув напоследок.

Поодаль, сквозь окна и распахнутую дверь одинокого тайского ресторанчика изливалось теплое сияние.

Девушка шмыгнула носом и осмотрелась: улица широкая и пустынная, если не считать тускнеющих задних огней удалявшегося автобуса. Вскинув рюкзак на плечо, она пересекла дорогу и помедлила в лужице кисло-оранжевого света от уличного фонаря. Уставилась на зеленоватый бетон складской стены. Здесь можно и спрятаться. Тут ее никто не отыщет. Никому о ней ничего не будет ведомо.

Похоже, это верный путь.

Джинни знала, как заметать за собой следы, как стирать воспоминания. Даже если старичок окажется грязным извращенцем… она и с этим сумеет справиться. Ей доводилось бывать в переделках и похуже — куда как хуже.

У северного торца склада проволочный забор окружал бетонный пандус и небольшую, совершенно пустую парковку. Возле съезда с пандуса ворота с навесным замком перегораживали проход с тротуара. Джинни осмотрелась в поисках камер слежения. Не видно ни одной. Единственным средством привлечь внимание была потрескавшаяся пластиковая кнопка на позеленевшей латунной табличке. Справившись по листку со схемой, девушка еще раз уточнила адрес. Посмотрела на верхний этаж склада. Просунула палец сквозь ячейку проволочной сетки.

Нажала кнопку.

Полуминутой позже — она уже собралась уходить — прожужжал электрический замок, открывая ворота. Ни чьего-то голоса, ни приветствия.

Ее натруженные плечи благодарно обмякли — она так устала…

Впрочем, после всего, через что ей довелось пройти, слепо вверять себя надежде нельзя. Задействовав всю свою силу и талант отыскивать наилучший выход, она быстро прощупала запутанные джунгли причин и следствий. Нет, ничего нет. Этот путь — единственно возможный. Все остальные приведут ее обратно, к вихрящейся бело-голубой буре в лесу.

Вот уже несколько месяцев, как она чувствует, что оставшиеся в ее распоряжении варианты тают. Перед глазами никогда не всплывал этот склад, она никогда не предвидела, что очутится в Сиэтле, что окажется в бесплатном травмпункте с доброжелательной докторшей…

Джинни оттянула на себя створку и пошла вверх по пандусу. Ржаво поскрипывая, створка захлопнулась позади и защелкнулась на замок.

Сегодня ее восемнадцатый день рождения.

ГЛАВА 2

 Сделать закладку на этом месте книги

Тело Джека Ромера страдало от жажды. Тело Джека Ромера утомилось.

Очередная улица, за ней другая, за ней еще, и еще… Велосипед мчал худощавого, темноволосого седока как бы сам по себе, не нуждаясь в понукании на поворотах. Хватало легкого нажатия на руль, безразличного дерганья плечом… Кончик языка чуть высунут наружу сквозь расслабленные губы, карие глаза бездумно смотрят вперед… Все эти признаки вкупе с постоянной, монотонной работой ног на педалях словно говорили миру и велосипеду, что Джек Ромер вне себя. Буквально.

Притороченный над задним крылом седельный мешок, полный молоточков, побрякивал на каждой выбоине.

Тело, взятое само по себе — даже юное, — интересуется вовсе не приключениями или новизной, оно заинтересовано в постоянстве. Оно предпочитает не принимать важных решений. Поворот в нужном месте, порой смещение центра тяжести на крутом вираже, легкое и слегка удивленное вздрагивание при необходимости увильнуть от машин или иных препятствий — вот что образует собой сумму возможностей тела в отсутствие его хозяина. Непоседливостью оно обязано лишь бодрствующей мысли.

За какой-то час тело Джека удалилось от пункта назначения на мили. Были бы здесь холмы, не приходится сомневаться, что к этому моменту тело замедлило бы движение, желая передохнуть. Увы, на ровных улицах припортового района, заставленного складами и заводскими корпусами, было куда проще катить по шершавому асфальту или даже вымощенной булыжником мостовой, чем брать на себя решение тормозить.

Велосипед резко вильнул, огибая рытвину.

Невесть откуда взявшийся грузовик сердито загудел. У Джека дернулось правое веко. Водитель грузовика просунул в боковое окошко кулачище размером со свиную рульку, но Джек мчал дальше, безразличный ко всему. С гневным ревом громадная машина миновала перекресток, едва не задев велосипедиста бортом.

Гудящие фонари изливали розовато-желтый свет под хмуро надвигавшимися тучами. Дорогу накрыла тень, и ноги Джека принялись отрабатывать циклоиду с уменьшенным темпом. Три мили в час. Затем две. Одна. Велосипед начал терять устойчивость. Тело выбросило ступню вниз. Касание вышло слишком ранним, кроссовка перегнулась в подошве, цепляясь мыском за выбоины в асфальте.

— Ах ты!..

Все, телу надоело.

Джек возвращался в мир — выше шеи. Лицо исказила удивленно-паническая гримаса. Он съехал со скользкого кожаного сиденья и приложился пахом о раму. Этот болезненный миг и позволил телу вновь слиться с душой. Споткнувшись, Джек машинально дернулся вперед, чтобы не упасть вместе с велосипедом.

Нога заехала прямиком в спицы переднего колеса.

— Тьфу ты!

Голос эхом отразился от гофрированных жалюзи и высоких гладких серых стен. Приходя в себя, Джек глотнул воздуха и огляделся: один-одинешенек, никто не был свидетелем приключившейся неприятности. Он опасливо погладил ноющий пах, затем бросил недоумевающий взгляд на часы. Итак, он отсутствовал шестьдесят пять минут. Практически ничего не помня.

Хотя нет… было какое-то высокое окно и мрак — мрак сверхъестественный, пронзенный ослепительным пучком серого света, с острыми как бритва краями… и еще за ним следили… кто-то  или что-то …

Поверх кровли соседнего склада он увидел ярусы, сложенные из пустых синих, ржаво-коричневых и белых стальных контейнеров, помеченных логотипами экспедиторских компаний. Каким-то образом он очутился глубоко в недрах Южного порта, чуть ли не в грузовых доках с их выкрашенными в красное кранами-великанами.

Что-то метнулось вдоль ряда выставленных мусорных баков, царапая коготками асфальт.

Джек вытащил ногу из паутины велосипедных спиц, критически осмотрел старую кроссовку и порванный носок. Колесо погибло, хотя нога отделалась легкой царапиной. Он поднял велосипед, развернул его вспять, готовясь катить бок о бок с собой всю обратную дорогу.

Мягкий стрекот в тени — очередной царапающий звук, — и нечто длинное и низкое суетливо пробежало между перехваченными проволокой кипами картонок. Глаза Джека широко распахнулись. На миг почудилось, будто он увидел змею — змею с растопыренной рогатиной вместо хвоста. Недоумевая, он приблизился, нагнулся и приподнял краешек мокрого картонного листа.

Под стаккато щелчков и постукиваний заелозил широкий, плоский тюк слева. С гадливой гримасой Джек пихнул тюк ногой, тот перевернулся — и в это мгновение что-то длинное и черно-блестящее, с множеством ног и рачьими клешнями на хвосте шмыгнуло в дырку металлического ограждения.

Непроизвольно вскрикнув, Джек отпрыгнул назад.

Такое впечатление, что он только что повстречался с уховерткой — размером с руку.


За следующий час, толкая вихляющийся велосипед под эстакадой скоростной автомагистрали, вымокший до нитки от дождичка, мелко сыпавшего из темнеющих небес, он успел наполовину убедить себя, что возле доков увидел тень от крысы, а не от немыслимо огромного насекомого.

Он вернулся в свою съемную квартирку на третьем этаже, снял покореженное колесо, запихал его в чулан, переоделся в сухое и быстро поужинал консервированной говядиной с бобами. Попутно выяснилось, что Берк, его сосед и хозяин, захватил снизу ворох почты, прежде чем отправиться на работу. Берк, повар в одном из модных стейк-хаусов, трудился до полуночи шесть дней в неделю, возвращаясь домой весь пропахший жареным мясом, вином и бренди: сосед идеальный — и на глаза почти не попадается, и в душу не лезет.

Джек немного подвигал мебель, чтобы напомнить Берку о своем существовании, а то был однажды случай, когда тот попросту забыл о жильце и попытался сдать комнату Джека внаем. Покопался в почте: ничего, кроме счетов, да и то все на имя Берка.

Постепенно возвращалась уверенность. Джек встал посреди своей крошечной спальни и потренировался в жонглировании тремя крысами (из тех четырех, что он держал дома) и двумя молотками. Крысы отнеслись к этому с пониманием и терпением, так что по возвращении в клетку вся троица довольно попискивала. Он покормил зверят. Глазки их ярко горели. Усики трепетали.

Удостоверившись, что с рефлексами все в порядке, Джек сунул молотки обратно в нижний ящик комода, поморгал, приучая глаза, — и некоторое время следил, как полость заполняется кеглями, биллиардными шарами, кубиками и резиновыми утятами.

Пришлось потрудиться, задвигая набитый ящик обратно.

Не далее как пару недель назад одна милая леди, Эллен Кроу, пригласила его к себе на Капитол-Хилл. Ужин — беседа — сочувствие. Джек привык к вниманию со стороны дам, переваливших определенный возраст.

Тут он почувствовал некоторое стеснение в нагрудном кармашке, вспомнил про визитку, извлек ее, ногтем покарябал рельефную серебристую завитушку, выдавленную на дорогой плотной бумаге кремового опенка. Второе приглашение к, ужину, дата не указана. Когда вы будете готовы , написала Эллен. На обороте она аккуратными циферками проставила телефонной номер бесплатной клиники.

Должно быть, в прошлый раз, за ризотто с креветками, он слишком разоткровенничался. Джек вновь потер пальцем карточку, силясь ощутить беду, — и ничего не воспринял, ни со стороны записки, ни со стороны Эллен.


Сидя на балконе под низкими быстрокрылыми черными облаками, он глядел на ряд однообразных серых и коричневых крылечек в перспективе улицы, отпивая из кружки ромашковый чай, «настоянный» на трижды использованном заварном пакетике, и слушал ровную дробь дождя. Не так давно Джек был близок к тому, чтобы окончательно решить, что он — все-таки — счастлив. Без гроша в кармане, впрочем, но это ничего. Нынче же подлинное беспокойство омрачало его безмятежную радость. Уж очень часто он стал «блуждать». Даже упомянул об этом Эллен Кроу.

Да еще эти галлюцинации. Гигантские уховертки, к примеру.

Он сбалансировал молоток на мизинце, подбросил его, поймал торец рукоятки на подушечку большого пальца, — и молоток замер, лишь едва-едва покачиваясь.

Джек положил его поперек колен и тяжко вздохнул.

«Завтра пойду к врачу», — объявил он вслух и натянул на себя шерстяное одеяло. Ему нравилось спать на балконе — когда нет сильного ветра. На секунду он задержал глаза на волокнах шерстяной пряжи, увеличил их мысленным взором, увидел, как они друг с другом пересекаются и так и эдак, расходясь во всех направлениях. Жизнь куда меньше напоминает мягкую шерсть; скорее, она выглядит жгутами из канатов, плотно перевитых друг с другом, до отказа натянутых, не оставляющих ни малейшего зазора. Одни канаты куцые. Другие тянутся веками. И все сцеплены между собою так, что предсказать их путь способны лишь немногие. Например, Джек: он умел ощущать эти сцепления, стяжки и точки пересечений задолго до их появления.

Глаза налились тяжестью. Он так и задремал, под темнеющим небом, накрытый шерстяным одеялом, поудобнее пристроив молоток на коленях. Спускался сон, глубокий и ничем не примечательный. Он засопел. В кои-то веки: забвение.

Ноги разъехались, но молоток не свалился.

Джек ничего и никогда не ронял.

ГЛАВА 3

 Сделать закладку на этом месте книги

ВАЛЛИНГФОРД

Что-то громадное сбило бомжа в мокрый серый кустарник. Он перекатился на бок и выпучил глаза на плоский стальной борт зеленого грузовика-мусоросборщика. Дизель машины рычал и плевался черным дымом. Водитель высунул лысую голову из кабины:

— Эй, бездельник! Найди себе работу!

В животе бомжа шевельнулся комок боли. Голове тоже было не сладко. Он даже имя свое позабыл, помнил лишь то, что бежал от чего-то болезненного и уродливого. Словно камертон зудел в запутанном клубке мыслей…

Переусердствовал, не рассчитал силы.

Пытаясь скрыться.

На ум пришло, что водитель грузовика не стал бы вести себя так нагло, если бы действительно сбил пешехода… хотя бы и бродягу. Нет-нет, он, должно быть, вообще не попадал под машину. Он просто и раньше  лежал здесь, лежал бесцельно, на обочине дороги — одна нога заброшена на тротуар, а вторая подогнута чуть-ли не под седалище, — осоловело разглядывая дорожный затор на перекрестке.

Мысли приходили одна за другой и складывались в некое подобие головоломки, а затем что-то вновь взметнулось и попыталось рассыпать собранный фрагмент… что-то, плотным узлом засевшее у него под бровями… е


убрать рекламу






ще один ум, перепуганный, обиженный.

Бомж с привычной сноровкой раздавил непрошеного компаньона, словно насекомое, и сосредоточился на действительно важных деталях. Прежде всего: кто он? Толстая ветка под боком хрустнула, и он еще глубже провалился в кусты. В спину неприятно врезался запрятанный сверток — рюкзак, пальто, свитер, пластиковая бутылка. Часть его — та часть, которую он пытался подавить, — еще помнила, как укладывала эти вещи. Он и сам ощущал себя свитером, связанным из двух мотков шерсти разного цвета, а на стыке — между половинками — пряжа распускалась. Иначе что бы он делал в ином, предположительно лучшем мире, пряча одежду и воду в кустарнике?

В поле зрения попала левая рука: грязно-зеленый обшлаг с потеками, очень напоминавшими засохшие сопли.

Грузовик свернул налево и уехал, погромыхивая. Район был знаком: рядом со съездом с 5-й федеральной трассы, неподалеку от Сорок пятой улицы. Когда-то он сам, бывало, каждый вечер возвращался по ней домой, сворачивая именно на этом углу.

Да только сейчас машины выглядели неправильно.

Он поднялся на ноги, покряхтывая от боли в стылых мышцах. В животе пульсировала коварная змея боли — нечто, с чем тело уже было хорошо знакомо. Это его встряхнуло. Его, это тело. Хронической болью. 

Два имени кружили в танце, словно два борца, пока один не сбил второго с ног — горький опыт и упрямство одержали верх над унынием и возмущением. Скулящий вой внутри, затем — тишина.

Что-то здесь не так. Что-то очень и очень не так.

Я — Даниэль. 

Даниэль Патрик Айрмонк. 

Змея в животе закувыркалась. Он вихрем обернулся и успел вытошнить в кусты. Посмотреть на извергнутое не хватило смелости.

Мимо проносились другие машины: то зализанные, то горбатые, порой угловатые — будто пародии на автомобили, которые он знал в свое время. Их водители как один бросали в его сторону брезгливый взгляд или же совсем не замечали, вперив глаза в набегающий поворот.

Пугающее зрелище — Даниэль  и впрямь был перепуган. А того, второго парня уже ничего не интересовало. Хлипкий с самого начала, он быстро унял до простого набора вымазанных грязью воспоминаний. Такого с ним еще не бывало. Конечно, Даниэль никогда еще не пытался прыгнуть так далеко. Осмотрись. Может статься, ты вообще не покинул Гиблое Место. 

Даниэль — Даниэль Патрик Айрмонк — всегда убегал — «взбрыкивал», как он иронически выражался — задолго до того момента, когда ситуация прокисала вконец. В этом-то и заключался его талант. Он никогда не ждал, пока дела пойдут хуже некуда. Убедись, что оно за тобой больше не охотится — прах, слизь, зашифрованные книги, сотни криптид[1] — прочие невозможные, происходящие одновременно вещи… и все на тебя пялятся, словно ты у себя дома в свои же день рождения нарвался на притихшую толпу, готовую сразить тебя жутким сюрпризом… 

Они затащат тебя внутрь, запрут дверь, начнут с больных забав… игрищ… 

Я  должен вспомнить. Просто обязан — но  я не хочу.

Даниэль обтер рот и медленно повернулся, отыскивая ориентиры. Солнечные блики, облака, грязь после недавнего дождя. Через улицу стоит широкое, солидное здание кремового цвета в три этажа — дорогие квартиры вверху, магазины внизу. Хорошо знакомое здание. Несколькими минутами раньше оно было захудалой гостиницей.

Рыгая выхлопом, визжа тормозами, машины сгрудились у перекрестка в ответ на переключившийся сигнал светофора.

Обычно, когда он «взбрыкивал» — силой воли переносил себя из одной пряди в другую, — преображалось только несколько вещей: те самые обстоятельства, которые он хотел поменять. Никогда еще Даниэль не попадал в столь низко опустившуюся версию самого себя.

Окно ближайшей машины поехало вниз, из салона выглянула пожилая дама, улыбнулась и протянула долларовую банкноту. В теплом воздухе поплыл аромат гардений, перемешанный с вонью застоялого сигаретного дыма. Он мигнул, но с места не двинулся.

Дама нахмурилась, убрала бумажку обратно.

Светофор переключился на зеленый.

Бомж сунул руки в карманы, позволяя собственному телу показать, где находятся важные вещи — повседневные движения, до автоматизма наработанные мышцами. Грязные пальцы ухватили плотный ком денег. Он вытащил целлофановый мешочек с тугим рулоном однодолларовых купюр, одинокой пятеркой и горсткой мелочи.

На противоположном углу стояла женщина в куртке поверх напяленных слоями свитеров и в долгополой юбке, из-под которой высовывались линялые джинсы. Кудрявая, розовощекая, как у куклы, голова торчала из замызганного воротника. Руки и ноги напоминали палочки, обернутые пледом. Перед собой она держала плакатик с просьбой о подаянии, хотя совершенно проигнорировала одного из водителей, который остановил машину и помахал ей долларовой бумажкой. Раздраженный гудок. Женщина встрепенулась, будто выходя из дремы, ухватила деньги, и машина свернула вправо, сливаясь с потоком на скоростной автомагистрали.

Вот ведь дешевый народ… Суют по доллару. Что же теперь прикажете, глотать гамбургеры, разводить гниль в животе? 

Хотя Даниэль был без очков, он даже на таком расстоянии ясно разглядел купюру. Пощупал переносицу, морщась от прикосновения своих чумазых пальцев. Вмятин нет — ни единого признака, что здесь когда-либо сидели очки. Данное тело, какими бы ни были его проблемы, обладало стопроцентным зрением. Во всех прядях, которые посетил Даниэль, он — и все прочие Даниэли — страдал от крайней близорукости, при полнейшем здоровье во всех других отношениях. Ногти… на этих руках: с черными ободками, с заусенцами, но не обгрызенные. Все прочие Даниэли грызли ногти.

Если не считать денег в целлофановом мешочке, карманы пусты. Ни бумажника. Ни удостоверения личности.

Женщина-замарашка повернулась и уставилась на Даниэля. От нее не веяло страхом — она не была частью той жуткой, молчаливой толпы.

Он почувствовал позыв срочно облегчиться, но где? В виду ни одного уличного туалета. На ум пришло, что он знает, в какой стороне его дом — в дюжине кварталов к западу, в Валлингфорде, — однако вызывало большое сомнение, что он туда поспеет, коль скоро в кишках завелась беспокойная змея. И все же надо попытаться. Не хватало еще оконфузиться за первый час пребывания в странном новом мире.

Он нагнулся, схватил рюкзак, пальто с бутылкой и кинулся бегом — точнее, взбрыкнул , но лишь чуточку, чтобы вспыхнул зеленый свет для пешеходов.

Несколько машин клюнули носом, едва не задев его на переходе. Едва.

Что ж, хоть одна константа неизменна. Мои способности на месте. Как говорится, через физику — в светлое будущее. 

Он припустил неуклюжим, ломким бегом, от которого неприятно отдавало в коленях.

ГЛАВА 4

 Сделать закладку на этом месте книги

СИЭТЛ

Набежали тучи, и от дождя посерела мостовая. Максу Главку нравился этот город, напоминавший о родном Лондоне, где он ребенком помогал ловить и продавать певчих птиц: пухлых снегирей, сухопарых щеглов, хрупких коноплянок, чей голос сладостью даст фору канарейкам.

Главк до сих пор отождествлял себя с птицеловом — весьма разборчивым птицеловом с округляющимся животиком. Большую часть своей жизни он провел, перемещаясь по ночам по Англии и Соединенным Штатам, то из мегаполиса в провинциальный городишко, то вновь в очередной мегаполис… Раскидывая сеть, он с бесконечным терпением поджидал редчайший, самый правильный, пушистый экземпляр, чтобы доставить его своим работодателям, не желая отвлекаться по мелочам на какую-то иную, простецкую птичку, чтобы таким уловом не умалить высокое искусство избранной профессии — и попутно не навлечь фатальный приговор на свое долгое и приятное существование.

Его работодатели порой направляли еще парочку-другую сборщиков в тот же самый регион, тот же самый город. Ни заработанная тяжким трудом должность, ни привилегии для них ничего не значили. А потом в голову пришла мысль: что если устранять своих конкурентов? Задача по большей части несложная, коль скоро соперников набирали желторотых и мало кто из них мог противопоставить свои навыки многоопытному Главку.

Ну, что было, то было. Сейчас от него требовалось ответить на объявление в газете — чужое объявление, — а потому он неспешными шагами мерил Пятую авеню, как если бы имел все права обделывать свои делишки средь бела дня: коренастый, широкоплечий, плотно сбитый мужчина неопределенных лет в сером деловом костюме поверх простой белой сорочки. Черный галстук охватывал могучую шею подобно петле виселицы. Пот бисером покрывал бледное, рябоватое лицо. Он приостановился в тени длинного навеса у входа в местный кинотеатр и извлек из кармана носовой платок. Руки у него были мускулистые и мощные, а пальцы он частенько сжимал в кулаки, пряча сбитые костяшки. В воздухе стояла прохлада, хотя сегодня в низко нависших облаках прорезалась трещина, а Главку никогда не нравилось солнце. Его тепло и отраженное от мокрого асфальта сияние напоминали о былых потерях — и в частности, об утраченной способности сожалеть. Солнечные лучи били в маленькие черные глазки и высвечивали зияющие бреши в мозгу, смахивающие на пустоты, оставленные на полке со старыми книгами.

Ноздри раздулись в сломанном носе картошкой. Веки полуприкрыты, платок вновь убран в карман, рука покоится на изящной черной тросточке… Словно на грубом холсте, выхваченном из мрака лучом «волшебного фонаря», Главк внутренним взором увидел унылого осла, запряженного в обшарпанную телегу, полную сетей, силков, сплетенных из ивовых прутьев клеток, со свисающими по бокам корзинами, полными чугунных звезд, которыми утяжеляют сети, чтобы их не снесло ветром… А вот и коноплянка, одуревшая в проволочном узилище, притороченном к скамейке возле возницы, горбатого и дряхлого птицелова… Предрассветная полумгла раннего весеннего утра накрывает улицу, словно тряпка клетку. Наставник юного Макса и единственный член семьи гримасничает, прикидывая, на какие поля наведаться и как далеко следует забраться на сей раз. В это время года они обычно отправлялись в Хаунслоу, за снегирями…

Вполуха прислушиваясь к тихому бормотанию своего хозяина-калеки, он, еще полусонный, пытается вязать силки из бечевок, едва не сваливаясь с телеги на трясучей булыжной мостовой. Он сидит позади, щелками опухших глаз уставившись в лиловый рассвет.


На обратном пути в Лондон Макс выбирал из сетей серые и пегие перья, попутно следя, чтобы не свалились и не раскрыли свой зев клетки, забитые сотнями писклявых, но постепенно умолкающих пленников, которые теснились друг к дружке перепуганными цыплятами, в ужасе закатывая и зажмуривая глаза. Многим из них суждено было погибнуть от шока еще до того, как их возьмут в руки сентиментальные, скучающие домохозяйки. Это тоже часть его работы: вытаскивать мертвые и умирающие тельца и вышвыривать их в придорожную канаву или в живые изгороди по обочинам. Иногда — уже в городе, правда, — юркие бурые крысы танцевали между колесами телеги, пируя на трупиках.

В спертом воздухе подвала горбун показывал Максу, как наигрывать на дудочке перед снегирями, как голодом и тряпками поверх клеток смирять новых, еще непокорных птиц, как насвистывать нотки, сладостной мечтой разгонявшие мрачную атмосферу, как краткими мигами солнца и скудной пищей вознаграждать старательные крошечные создания, наизусть запомнившие самые модные лондонские песенки.

Птицелов умер на шестидесятом году своей исполненной болью жизни, не в меру отведав горячительного. Перед тем как нежданно вернувшийся блудный сын горбуна вышвырнул ученика из ветхой, покосившейся хибары, которую тот именовал домом, Макс выпустил на волю остатки пернатых запасов — поднял плетеные крышки и, размахивая руками, поднял весь недельный улов в закопченное небо. Его финальный акт сострадания и милосердия.

В последний раз Главк навещал излюбленные охотничьи угодья старого горбуна вскоре после открытия железнодорожной станции Хаунслоу. Было любопытно и в то же время грустно видеть некогда знакомые поля застроенными желтыми кирпичными домиками, утопающими в садах, с аккуратными улицами и подъездными дорогами. После стольких лет не приходится удивляться переменам, зато для него жизнь по большому счету осталась прежней: он все так же добывал молоденькие существа на потребу самоуверенным джентльменам и их Даме. Впрочем, эту Даму — Алебастровую Княжну — нельзя назвать просто женщиной…

Кстати, утренний воздух тоже не изменился.

Поглубже убрав носовой платок. Главк всосал пламя в чашечку трубки, щелчком отшвырнул спичку и покинул тенистый навес. Он шел на юг, прочь от блестящего изобилия сине-зеленого стекла, красно-серого камня, бетона и стали — прочь от деловитой суеты учреждений и их служащих, все ближе и ближе к тем, кто с пустым взглядом стоит с протянутой рукой. Как ни крути, а все города одинаковы — процветание и богатство выдавливают слепую нужду на задворки.

Главк с профессиональным интересом приглядывался к местным обитателям, что стояли или на корточках сидели вдоль тротуаров, напоминая пыльных марионеток, — мошенники, бродячие фокусники, щипачи, перекати-поле, вечный наносной сор любого крупного города. Молодежь заслуживала специального внимания: кое-кто из них мог быть Ведуном или Пермутатором, не подозревающим о проклюнувшихся способностях… но все же интересным, особенно когда впадает в дрему.

В отличие от Лондона, центр Сиэтла можно пересечь спорым шагом с востока на запад менее чем за час — и заодно обработать улицы, хотя сам он предпочитал сидеть дома и просто ждать. Ждать, скрываясь за маской терпеливого птицелова, столь обманчиво смахивающей на безмятежность.


Серый «мерседес» он обнаружил на неряшливой платной парковке. Заднее стекло позолочено табачным дымом, на водительском сиденье двенадцать квитанций, по одной за каждый день стоянки. Возле дверных ручек чьи-то острые ногти прокарябали борозды в слое сажи и копоти. Итак, вот и подтверждение: Чандлер со своей «зажигательной» компаньонкой действительно в городе.

Свернув на восток, Главк замедлил шаг, читая номера домов, пока не нашел гостиницу «Золотая лихорадка». Здесь он остановился, стукнул тростью о тротуар и сделал долгий, протяжный выдох, сопровождавшийся задумчивым стоном. За тяжелой стеклянной дверью гостиницы, притулившейся между лавчонкой восточных редкостей и разорившимся магазином ношеной одежды, узкий запыленный холл предлагал сомнительное гостеприимство. Краска цвета кофейной жижи, толстым слоем покрывавшая неоштукатуренные стены, грязными ошметками свисала с гипсовых молдингов. Две квадратные бурые кушетки и ветхий стул выжидающе стояли у черного столика. На изъеденной сигаретными ожогами столешнице лежала пачка бесплатных газет «Незнакомец » и «Сиэтл уикли»  поверх сиротливо болтавшегося обрывка бечевки.

Клерк средних лет выглянул из своего укрытия позади регистраторской стойки и смерил Главка взглядом, на что тот приветливо кивнул, словно они уже встречались.

— Мистер Чандлер у себя? — любезно осведомился он. — У меня с ним назначена встреча.

Клерк нахмурился.

— Хотите, звоните отсюда. А хотите, так поднимайтесь.


Лондон — колючее гнездо для разнесчастных, едва оперившихся птенцов — вскоре ощипал юного Макса до бугристых мускулов, кровоподтеков, взгляда с прищуром и лютой злобы. Двенадцатилетний мальчишка, после смерти старого птицелова вновь оказавшийся на улице, проявил себя умелым игроком в орлянку и недюжинным картежником. Спервоначалу голод и неопытность швырнули его в месиво уличных драк, где он заполучил сбитые, но закаченные костяшки, расплющенные уши и три шишки на плохо вправленном носу. В довершение всего спуск кубарем по длинной каменной лестнице во время потасовки в трактире поставил окончательный штрих в его внешнем облике: от сильного удара головой он перестал расти, так и оставшись при своих ста шестидесяти сантиметрах. Мало кто мог совладать с бульдожьими повадками парнишки, так что не прошло и нескольких месяцев, как он отвоевал себе место телохранителя при далеко не бедных джентльменах, чей вкус к картам, потаскухам и, как они выражались, «причудам» невозможно было насытить. События и происшествия, свидетелем которых он отныне стад, и дела, которые ему теперь поручали, своим первобытным ужасом превосходили все, что он видел в бытность учеником птицелова. Клиенты, их партнеры и заклятые враги давали себе волю, награждая его разнообразными прозвищами: палач, кулак, дупель, горилла… За два года он научился держать рот на замке, не забывая, впрочем, греть руки, пока его работодатели младенчески гукали, опившись или обкурившись до беспамятства.

На последней работе Макса в качестве костолома его бывший босс, разбитый параличом, мог лишь пищать да квакать. Частная медсестра-сиделка проинструктировала Макса, как «чинить» испорченную физиономию хозяина, восстанавливая ее утраченные части с помощью бутафорских нашлепок из воска, что тот и проделывал под сифилитическое сопение и посвистывание гротескного создания, исторгавшего зловонный воздух сквозь носовые отверстия.

Вскоре Главк опять оказался без дела: дом хозяина заколотили досками, последние капли богатства без толку растрачены на патентованные шарлатанские снадобья… Что упало, то пропало, да и разжиться не удалось. И все же…

Главк постепенно начал понимать, что обладает необычным талантом. Он и сам в него почти не верил, использовал крайне редко. Тем не менее не прошло и недели после потери работы, как он вновь очутился на улице, подхлестываемый голодом и без каких-либо иных шансов. Словом, он занялся шлифовкой своего дара и в тесном мирке любителей причуд вскорости приобрел определенную репутацию — репутацию опасную. Когда тебя придерживает у колена какая-нибудь «циника», на подобные способности смотрят сквозь пальцы, однако сам по себе, в одиночку, Главк ничего не мог сделать и, стало быть, был полностью бесполезен.

Некий джентльмен благородных, чуть ли ни королевских, кровей уличил Главка в картежном мошенничестве. Приспешники этого джентльмена подстерегли полного раскаяния уродливого юношу. По приказу хозяина Макса, доставили в загородную усадьбу, сунув в клетку, как бешеного пса.

Там Главка держали в лабиринте тщательно запирающихся подвальных каморок, переводя из одной в другую, с каждым разом все просторнее и светлее. Местный эконом в конечном итоге приставил его к фатоватому толстяку по имени Шенк — не то в качестве наказания, к вящему развлечению хозяина усадьбы, не то в целях выявления и дальнейшего развития скрытых талантов, которыми мог обладать юный головорез. С этого все и началось.

Со временем Шенк сообщил начинающему бандиту, что его грубый, неотесанный талант имеет свое название. Итак, Главк был прирожденным Ведуном. «Такого щенка, как ты, на улице бы просто раздавили, ты бы и до сегодняшнего дня не дотянул, — объяснял Шенк. — Одни называют эту способность удачей, другие фортуной. Нам же она известна под именем Шансомантия и представляет собой не что иное, как великую силу воли, настойчиво прикладываемую к случайным обстоятельствам ради извлечения выгоды… для твоего хозяина и только его одного, разумеется».

Под руководством Шенка юноша научился заставлять монеты падать нужной стороной вверх, перемещать карты в колоде без приложения рук, направлять серебряный шарик на крутящейся рулетке и выстраивать игральные кости в стаканчике правильным образом. Их статный и благородный хозяин был не только игроком, но и понимал, что многие из тех, кто подвержен этой склонности, с радостью сделают любые одолжения и даже расстанутся с наличными в обмен на помощь такого юноши при посещении клубов и игорных домов.

Словом, жизнь Главка улучшалась с каждым днем, в то время как знакомства, которые он заводил, были не самыми лестными, — пусть даже и не с точки зрения покроя одежды или положения в обществе.


Главк взял в руки выпуск «Незнакомца» и заставил свою удачу раскрыть страницы на разделе частных объявлений. Вот оно… то самое объявление, да только не его . Он бросил газету на стол и неслышными шагами двинулся вверх по гостиничной лестнице.

На втором этаже он понюхал воздух и вытянул руку, пытаясь нащупать ретроградные флюксы. Впереди еще два пролета. На площадке четвертого этажа Главк задержался возле пожарного выхода, мысленно проверил, не скрипят ли петли, затем толкнул дверь. Впереди лежали шесть комнат, по три с каждой стороны коридора, а в самом конце — молочно-белое окно, армированное стальной проволокой. Свет, проникавший сквозь это окно, дрожал от негодования: он презирал Ведунов, и Главка в частности. А тут еще и Чандлер рядом.

Главк легким касанием задел дверную ручку первого номера слева. Резкая музыка пыталась одержать верх над противными голосами детей-переростков: телевизор.  Бесшумно, как кошка, он пересек коридор и попробовал дверь справа. Номер пуст, но не тих — во всяком случае, не для его вопрошающих пальцев. Кто-то позволил здесь себя убить. Вибрирующие узлы несчастья до сих пор исходили хныканьем.

Главк скользнул вглубь коридора. То, что он искал, обнаружилось за следующей дверью: мягкое, ровное дыхание, сравнительно юное — Чандлер был моложе раз в пять, если не больше, — и сила, расточительная и бесконтрольная.

Вновь шевельнулись его ноздри — на этот раз от запаха, напоминающего свечной дымок. Это, должно быть, партнерша Чандлера — крайне опасная женщина-вуаль. Главк прильнул ухом к двери и услышал звук подброшенной монеты — моргановского доллара,[2] судя по приглушенному звяканью, с которым серебряный диск отскочил от паласа. Чандлер тренировался. Доллар лег решкой вверх. На такой фокус способен кто угодно, однако владелец монеты не подсчитывал ее обороты: его власть проистекала из линий ее судьбы. С любой высоты — в том числе после двойного отскока от потолка и стены — доллар всегда ложился решкой вверх.

Главк подстроил дыхание под дыхание мужчины. Перенял и другие его ритмы: насосные качки сердца, медленную капель лимфы и желчи. Сделал себя его тенью.

Присев на корточки у стены, он закрыл глаза.

Подождём.


Вскоре после последней поездки в Хаунслоу, на пике профессиональной карьеры в качестве компаньона любителей азартных игр — когда его слава начала портить перспективы на выигрыш, — благородный джентльмен дал попять, что настала пора двигаться дальше. Игорные деньки Главка сочтены, во всяком случае, в Лондоне, — да и по всей Европе, пожалуй.

— Тебе, мой юный друг, следует попытать счастья в Макао, — посоветовал Шенк, однако затем добавил (тихим голосом и пряча глаза), что можно бы и договориться насчет особой аудиенции — если он наконец-то желает найти себе куда более надежную и постоянную должность.

Главк давно уже подозревал, что жизнь на улице ему противопоказана.

Словом, он, будто во сне, направился по указанному Шенком адресу — до грязной, разбитой дороги возле рынка в Уайтчепеле — и в конце тупиковой аллеи встретил странного, дерганого человека, небольшого росточка, бледного как смерть и пахучего, как мокрая швабра. Коротышка неловко сунул ему в руку визитку с единственным, рельефно выдавленным словом — то ли фамилия, толп название места: УИТЛОУ. На обороте карандашом выведено приглашение — и предупреждение:

В этот раз навечно. Наша Бледноликая Госпожа требует полной отдачи.

До Главка в ходе его путешествий уже доходили обрывочные и путаные слухи об этой личности. Похоже, именно она возглавляла сию небольшую группу инициатов с чрезвычайно сомнительной репутацией; о ней шептались, однако лицезреть ее было дано не многим. Да и упоминалась она под разными именами: Бледноликая Госпожа, Алебастровая Княжна, Королева-в-Белом… Никто не знал, чем она в действительности занимается, хотя все говорило о том, что на долю людей, разыскиваемых ее порученцами, обязательно выпадали до удивления пакостные неприятности… настоящие беды, причем имелось нечто, именуемое «Зияние», и его-то полагалось избегать любой ценой.

Итак, оказавшись впервые за десять лет сам себе хозяином и страдая от извращенного чувства любознательности, Главк сел на поезд, затем пешком добрался до Боремвуда, где его уже поджидал моложавый мужчина-хромоножка, с гладкой, как воск, кожей, узкой переносицей, жидкими бледными волосами и глубоко посаженными синими глазами. Одет он был в темный костюм тесного покроя, и представляясь, сообщил лишь фамилию.

Это и был Уитлоу.

С собой у него имелась черная лакированная трость с серебряным набалдашником и небольшая серая шкатулка с любопытным рисунком на крышке.

— Это не вам, — сказал он Главку. — У меня еще одна встреча назначена, чуть позднее. Прошу следовать за мной.

Из всего набора воспоминаний о той беседе — своего рода палитры, сведенной к неясным серо-бурым пятнам, — Главк с неловкостью припомнил свои натянутые нервы и унижение от плохо скроенного шерстяного костюма (Шенк потребовал, чтобы Главк вернул все изящные облачения, полученные от хозяина: «Скажи на милость, какая обезьяна владеет ливреей?»).

Уитлоу угостил Главка глотком бренди из серебряной фляги, затем эскортировал к обсаженному колючим кустарником съезду, ведущему к главной усадьбе: мышиному празднику запустения с одним обрушенным крылом и залами, полными воркующих голубей. Громадным старинным ключом Уитлоу отомкнул вход и добродушно подтолкнул гостя в вестибюль, где на уставленном порченой мебелью полу вихрились узоры из мышиных и кошачьих костей. Отсюда они прошли в особую комнату, где, как заверил Уитлоу, в течение нескольких сотен лет не то чтобы никто не жил — здесь не ступала нога человека. Именно такие апартаменты — найти которые в наше время становится все труднее и труднее — лучше всего отвечали нуждам ближайших клевретов Белой Дамы, тех самых (добавил он шепотом, открывая внутреннюю дверь), кто полностью погасил свои счета.

После чего запер Главка на замок.

По истечении некоторого времени в спертой атмосфере тишины — срока достаточного долгого, чтобы от голода забурчало в животе, — к Главку присоединилось создание полностью эфемерное (раз уж иных дверей в комнату не наблюдалось) — настоящий джентльмен, если судить по мягким интонациям и запаху, а точнее, по полному отсутствию такового. Эта туманная фигура, сокрытая под покровом теней, так и не удосужилась принять более определенную и не столь зыбкую форму. Или размер. Возможно (особенно учитывая тот факт, что лицо и плечи Главка подверглись тщательному ощупыванию пальцами, прикосновение которых напоминало удар, с которым в тебя врезается сонная муха), сей джентльмен был незрячим.

— Я никогда не выхожу, — прошептал он. — Я постоянно здесь. Здесь  остается со мной всегда, куда бы я ни направился. Имя мне — Моль. Я нанимаю и перемещаю от имени нашей Госпожи.

Он говорил очень долго — по крайней мере, так казалось, — голос его был вкрадчив, глух, неясен. Он вещал о книгах, словах и их пермутациях, о великой войне, что страшнее любой жуткой битвы между воображаемыми небесами и адскими преисподними.

— Что же касается наших  преисподних, они вполне реальны, — заверил он. — И Бледноликая Госпожа их все держит под контролем.

Эта Дама, объяснил он, коллекционирует Пермутаторов  и Сновидцев.  Для их поимки используются надлежащим образом обученные Ведуны — идеальные охотники и сборщики. Моль вручил Главку хлебную корку, пыльную и плесневелую, затем постучал ему по виску зыбким пальцем.

— Если будете служить добросовестно, вы никогда не узнаете, что такое безработица, — раздался тихий голос. Судя по всему, когда соискатель добирался до этого этапа, его право на отказ от предложения даже не предполагалось. — Мы платим не только монетами. Спешки у нас тоже нет. Разные птички, разные клетки, мистер Главк. Внимательно прислушайтесь, сударь, и я научу вас всем тем песенкам, что когда-либо могут понадобиться…

Спустя часы отворилась дверь, пронзая комнату сломанным древком солнечного луча, и Главк заморгал, как крот. Вновь появился Уитлоу и принялся подталкивать на выход. Комната за спиной выдохнула — резкий, наполненный болью звук, подобного которому Главку еще не доводилось слышать, — и вернула себе пустоту: все, выжата.

Дойдя до подъездной дороги с живыми изгородями, ошалевший и до предела усталый Главк спросил:

— Могу ли я увидеть Госпожу?

— Не будьте идиотом, — наставительно заметил Уитлоу. — Только этого не хватало. Нам и Моли предостаточно, а ведь его нельзя сравнить даже с ее мизинцем.


На протяжении последующих ста двадцати лет Главк перемещался из города в город по всему Соединенному Королевству, затем подался в Северную Америку… работал зазывалой на ярмарках, в картежных домах, балаганах… беспрестанно наблюдая, выискивая, держа себя тише воды, ниже травы… и всюду, куда бы его ни заносило, давал в газетах объявления… объявления, где никогда не менялся текст, лишь адрес, а впоследствии и телефонный номер…

Объявления, задававшие один и тот же вопрос:

Грезишь ли ты о Граде-в-Конце-Времен? 


Главк сидел оцепенелым трупом. Он мог ощутить любое колебание в досках и балках. Все тихо. В ближайшие несколько минут гостей не предвидится.

Сборщик, находящийся за дверью — беспрестанно подкидывающий серебряную монету сборщик, — позволил себе манкировать целым рядом общепринятых условностей. Не сообщил о появлении, не поделился информацией… Браконьер.

Пару раз ударив мозолистыми костяшками по двери, Главк флейтой сузил глотку, сделав голос юным и неуверенным: тот самый голос, каким он ответил по телефону на объявление Чанд


убрать рекламу






лера:

— Извините? Это Говард. Говард Грасс…

Худощавый мужчина, открывший дверь, держал серебряный доллар между большим и средним пальцами. Зрачки его были громадными, аспидно-черными и недвижными.

Он снизошел до холодной, чуть удивленной улыбки — затем расплылся в усмешке победителя:

— Господин Главк. Какая приятная неожиданность.

Главк знал признаки разящего удара, который вот-вот нанесет Чандлер. Времени на раздумья не оставалось.

Взгляд венценосной серебряной женщины на аверсе «моргана», зажатого в тонких пальцах сборщика, смотрел на север. Главк закатил один глаз, вытянул противоположную прядь, отогнул ее в сторону — и чеканный профиль уставился на юг.

При этом перевернулось и сердце Чандлера, мгновенно заполнив грудную клетку кровью. Пальцы его дернулись и разжали монету. Упав, штампованная унция сероватого металла легла орлом вверх. Физиономия Чандлера позеленела; не прогибаясь в пояснице, он молча повалился ничком, жесткий как доска, накрывая телом доллар…

В ванной завизжала женщина-вуаль. Без присмотра Чандлера ее талант и страсть вышли из-под контроля. Из щелей по периметру двери плеснуло пламя. Главк охотно приложил и свою руку.

Наконец-то партнерше Чандлера дали отвести душу.


В тот же день, ближе к вечеру, Главк сидел в теплой квартире, закутавшись в меланхолию… Шторы задернуты, единственная лампа в тесной гостиной освещает телефон, стоящий на столике возле кресла. За закрытой дверью в спальню женщина — его партнерша, Пенелопа — что-то тихонько напевает детским голоском. Вокруг ее песни плавает ровный, низкий зуд, словно вот-вот перегорит электрическая лампочка.

Веки Главка дремотно прикрыты. Час назад он скромно закусил яблоком и ломтем пшеничного хлеба с тремя кусочками салями. В те далекие, первые лондонские дни подобный обед сошел бы за пиршество.

Он молча смотрит на телефон в золотистом прямоугольнике света. Что-то близится. Он воспринимает сильное, четкое подергивание сторожевой нити, возвещающее появление добычи. Это знание появилось безо всякого предупреждения. Наверное, не было времени.

Допустил ли он ошибку, устранив Чандлера?

Раскинув мысленную сеть, он ощутил целых три птички в округе — почти наверняка три, — хотя одна из них казалась несколько чудной, не из тех, к которым он привык. Что же до оставшейся парочки, по своему долгому опыту он был уверен, что наизусть знает их повадки, заботы и страхи, их нужды.

Близится темное время. Макс Главк может чуть ли не схватить, размять его меж своих легких, удачливых пальцев. Вожделенное, давно и со страхом ожидаемое Разрушение, вслед за которым придет свобода. — экстраординарный конец всех его горестей.

Три сум-бегунка.

К нам присоединится Уитлоу. И Моль. Им не обойтись без меня. Наконец-то — моя награда. 

И мое избавление. 

ГЛАВА 5

 Сделать закладку на этом месте книги

ВАЛЛИНГФОРД

Он брел, пошатываясь, пытаясь совладать со жгучей, жидкой болью. Тротуар — древний, серый, весь в рытвинах — оказался настоящей полосой препятствий. Даниэль старался держаться правее, ближе к Саннисайд-авеню, с мрачной решимостью дав себе слово во что бы то ни стало добраться до дома. Мучил стыд. Он всегда считал себя хозяином, водителем собственной души, под чьим постоянным контролем находятся как магистрали, так и объездные пути волокнистой вселенной. А сейчас… едва-едва сдерживается, чтобы не изгадить штаны.

Соседский квартал изменился не настолько, чтобы можно было заметить разницу. По правде говоря, Даниэль и раньше-то не обращал внимания, что делается на расстоянии нескольких домов от его собственного. А теперь, в спешке, вообще нет времени на каталогизацию даже бросающихся в глаза изменений.

Солнце кинуло косой взгляд вниз. Это новое, больное тело не носило часов; несмотря на пыхтение и усиленное обшаривание рюкзака и карманов, никаких ключей обнаружить не удалось — хотя и он сам, и его новое тело соглашались с тем, что по мере приближения к бетонным ступенькам, двускатной крыше и квадратным пилонам крыльца все явственнее звучало в голове: да, именно здесь  они жили, именно здесь  висела их именная табличка, какой бы она ни была.

Его  дом. Тот самый, прежний. Хоть за это спасибо, пусть даже неясно, кого благодарить.

И кого винить за это сумасшествие… Кстати, в порядке ли сум-бегунок? 

Лужайка заросла побуревшей, нестриженой травой и высоченным сорняком. Он с улицы шагнул было на ступеньки, сломанной марионеткой дернулся вбок, миновал дворик со стороны заднего крыльца, попутно кинув взгляд за плечо — взгляд опасливый, настороженный: похоже, он не привык входить в дом при свете дня, — и походкой пугала двинулся сквозь сорняковые джунгли. Старые кусты роз, некогда посаженные его тетушкой, куда-то подевались, и тут… это он заметил, обходя крыльцо подковой, пытаясь догадаться, где спрятан ключ… нет здесь никакого ключа… 

Стекла заклеены бумагой.

Тело вспомнило, и он упал на колени — о, как от этого взбесилась змея в животе! — толкнул распашное оконце в подвал, затем, нещадно обдираясь, пролез внутрь, спустился на ящик, оттуда на крытый половиками цементный пол… хлюп-хлюп, дерюга насквозь промокла, подвал воняет плесенью и грибками. Электричество давно отрубили. В темноте он на ощупь лезет по ступенькам, по стеночке первого этажа угадывает нужные повороты, вваливается в ванную.

Рывком стягивает штаны, пяткой нащупывает унитаз. Кричит, от боли едва не теряя сознание…

Даниэль съезжает на пол, упираясь локтем в мягкий рулон туалетной бумаги, сиротливо висящий в деревянном держателе.


Полчаса спустя он наклоняется вперед и наработанным движением руки находит на раковине свечной огарок. За ним следует спичка, спичечный коробок. Чиркает, зажигает свечу, затем скидывает с себя всю одежду, встает под холодный душ — не вмешиваясь, позволяя телу делать то, чему оно обучено.

Встав ступней на край ванной, он снимает с крючка полотенце. Смотрит на себя в зеркало на аптечке. Впалые и тусклые глаза. Изможденное лицо, беспорядочно торчащие волосы, желтушный цвет щек под свалявшейся, нечесаной бородой.

Годы потребления калорий — по большей части из этилового спирта.

Новый, грубый голос рвется из разбитого рта, из-за гнилых пеньков:

— О-ох… господи… Боже!.. 

Нет, это не Даниэль Патрик Айрмонк — Даниэлями тут и не пахнет. На сей раз он влез в тело, ничуть не напоминавшее его собственное. Взбрыкнул — и угодил в совершенно новую игру, раскрывающую иную и ошеломляющую сторону его своеобразного таланта.

Он очутился в другом человеке. Он живет жизнь другого человека. 

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 6

 Сделать закладку на этом месте книги

КАЛЬПА

Семьдесят пять лет прошло с момента встречи Гентуна с ангелином в Разбитой Башне — мгновение ока для великого Эйдолона, но более чем длительный срок для простого Ремонтника.

Невидимый для всех, Хранитель перебирался через мосты, соединявшие три острова, чьи фундаменты вздымались над сливными каналами и поддерживали уходившие ввысь Ярусы; поднимался на лифтах и по центральным лестницам пятидесятиэтажных нишевых блоков, следуя привычному ритуалу. Он почти каждое пробуждение навещал вверенные ему древние поколения: интересовался, как им работается, как живется, как они двигаются, разговаривают, как обращаются с широкоглазыми детьми, едва покинувшими креш-ясли, — как готовят еду, как торгуются на оживленных рынках, как собирают урожай с лугов и полей за границами двух широких сливных каналов, известных под названиями Тартар и Тенебр…

Во всей Кальпе лишь на Ярусах происходили сезонные изменения, достойные внимания: рождения и смерти, вывод радостно возбужденных детей из крешей, старение поколений, освобождаемых от своего бремени милостью Бледного Попечителя, переработка их теломассы в новых детей… и были еще очень немногие — бродяги с тонко настроенным инстинктом, — отобранные лично Хранителем для обучения. Их оснащали нужным и посылали в Хаос, где они станут путепроходцами. Сезонный ритм, увлекательный лишь для него, судя по всему — но он также надеялся, что и для Библиотекаря, который сам это спланировал тысячелетия назад. Великие Эйдолоны легко забывают…

Хронопогода последнее время успокоилась, и время тикало с таким воодушевлением — порой допуская целые цепочки связных дней, когда память функционировала почти как полагается, — что кое-кто в Кальпе испытывал чувство, будто может вернуться старый уклад. Вряд ли. Исполинские генераторы реальности слабели чуть ли не на глазах, уступая, как правило, крошечными шажками, хотя иногда целыми махами. Ужасающие вторжения — мазки и кляксы кошмарной пустоты Тифона, ударявшего по Кальпе, — наблюдались все чаще. Десятки подопечных Гентуна — самые уязвимые, ранимые, живущие у фундаментного подножия города — гибли или просто исчезали.

Такое впечатление, что в гуще Хаоса появился охотник, бьющий по четко избранным мишеням.

В темноте, особенно плотной перед светом пробуждения, на расстоянии громкого крика от моста Тенебр, судейские команды сонливо зачищали и обносили веревками вспаханный под пар участок луга, готовя площадку для игр, именуемых «маленькими войнами». Невидимый для питомцев — благодаря некоторым ухищрениям, — Гентун пробрался сквозь стекающиеся толпы. Прекрасный наблюдательный пункт он обнаружил на соседнем холмике, подобрал под себя ноги и сел. Скоро опять придется идти по делам.

Ведь шла еще одна игра — куда величественнее и опаснее, не только для его питомцев, но и для самого Гентуна, — хотя в конечном итоге они, вероятно, сумеют отыскать ключ к победе над Тифоном. А пока что обитатели Ярусов проживали жизнь как могли — храбро, опрометчиво, мудро… Упрямое племя. Как бы то ни было, развлекаться они любили и умели.


По мнению большинства, схватка на лугу шла великолепно. Атака традиционно началась, когда туман еще цеплялся за курганы и стебли травы. Пятьсот человек — поровну разбитых на четыре трибы — начали состязание под звуки судейских горнов, гигантских зазубренных блатов, чей рев отражался от высокого яркого неботолка.

Джебрасси — могучий и бравый, в доспехах, которые сам же соорудил из пурпурной килевой скорлупы, — выдвинулся с восемью пикетами, облаченными в одинаковые одеяния, чтобы прощупать шансы палевом фланге противника, и когда они натолкнулись на встречных лазутчиков, в густом тумане состоялась веселая потасовка, раздача оплеух всем и каждому.

Во время битвы, одаряя тумаками гораздо чаще, нежели получал их сам, Джебрасси испытывал неприятное ощущение — словно кто-то за ним наблюдает. Его отвлекали струйки, дымки, разрывы туманной пелены, которые упорно держались следом, извиваясь, клубясь и тая, замечаемые лишь краешком глаза. Биться получалось не столь успешно, как он надеялся, и, пожалуй, можно считать, ему повезло — если учесть наносимый противнику урон.

Джебрасси со своими парнями — среди них верный Кхрен, да и другие — взялся за дело с настоящим боевым задором; они размахивали стрависами столь убедительно, что мало кто решался к ним приблизиться, зато очень многие поспешили подать жалобы судьям, и те, посуровев, были вынуждены вмешаться.

Воины постарше присели на корточки, посматривая окрест узкими потухшими глазами. Миновали добрые времена, говорили они, потряхивая седыми гривами. Кое-кто считал, что состязание проходило недостаточно ярко, — другие утверждали, что люди позабыли о милосердии и чести. Эти фракции вообще редко соглашались друг с другом.

С утра и до самого вечера шла битва, полная воплей, проклятий и боевых песен, синяков, кровоподтеков, вырванных волос и метких плевков, пока не потускнел неботолок до бурого оттенка и долгожданное сумеречное междусветье не опустилось на задыхающихся, выжатых ратоборцев.

Старцам нравилось смотреть на драки, но лишь до тех пор, пока страдали не слишком многие — а от действий команды Джебрасси их долготерпение подошло к концу: уж слишком часто слышались мучительные стоны и виднелись удаляющиеся прихрамывающие силуэты. Куда большее число обездвиженных страдальцев оставалось на поле брани и в его окрестностях.

По собственной оценке, Джебрасси вышел из громовой схватки в облаке славы, с полным набором регалий: с перебинтованной головой и вывихнутыми конечностями. В лагере за него взялся унылый медицинский смотритель, бочкообразная машина с короткими лифтокрыльями, нынче сложенными и свернутыми. Практически безликих смотрителей — в овальных головах ассиметрично посажены по три горящих синих глаза, — казалось, огорчали такие мероприятия… хотя службу они несли без жалоб и сетований.

Ходили слухи, что через широкие темные амбразуры, выбитые высоко на стенах или даже в самом неботолке, откуда открывался вид на луга и пажити, следили — по наивному убеждению племени — Высоканы, подлинные хозяева Ярусов. Следили за этими веселыми драчками и потасовками, выносили суждения и вердикты, которым предстояло быть учтенными, когда пожалует Бледный Попечитель, чтобы перерезать твое последнее мгновение и унести обратно в креши. Находились даже такие, кто заявлял — хотя тут Джебрасси был полон скепсиса, — будто Высоканы самолично сопровождали своих любимцев в битву, и если те проявляли недостаточную доблесть, заворачивали их в туман и тащили прочь…

Впрочем, сам он воевал так, чтобы не быть себе в укоризну, топча упавших и бросаясь под ноги, бранился направо и налево, позволял себе мысли в недозволенных направлениях… ну и пусть. От этого как-то легче становилось на сердце. Смотритель уже заканчивал терпеливые пассы над ранами. Джебрасси попробовал заглянуть за оборотную сторону блестящих, не по центру посаженных глаз, прищуренных в мягком коричневатом и зеленовато-золотистом сиянии сумеречного неботолка, и задался вопросом: с какой стати Высоканы придумали столь идиотскую жизнь? Сам он никогда не видел ничего, кроме Ярусов, разумеется — и это выводило из себя. Громаднейшая вогнутая крыша давила ему на душу. Его тянуло к авантюрам, приключениям, он был преисполнен амбиций, ему хотелось не просто пялиться на линию горизонта, а зайти за нее — за финитные, по большей части плоскостные линии, глубоко уходившие в поля, намекая о существовании Широкого Раздолья, о котором иногда перешептывались украдкой… о том самом месте, где, сколько ни гляди, взгляд никуда не упрется…

Подле наспех сколоченного столика с блюдами сладкого чафа и кувшинами торка — опьяняющего сока, ферментируемого в тяжелых чанах, — терпеливо переминался старик, поджидая, пока смотритель наложит последний виток бинта. Джебрасси вздрогнул. Смотритель принес извинения бесцветным, симпатизирующим тоном, однако боль причинили вовсе не мази и притирания.

Пришло время расставаться. Этот старик, Чато, был его вторым пером — другими словами, опекуном по мужской линии. Крепыш с полноразмерной, остроконечной бородой человека, коему вскоре суждено познакомиться с Бледным Попечителем, Чато со своей партнершей по имени Неб взял к себе Джебрасси после исчезновения первой пары опекунов. С юношей они обращались с искренней любовью, а вот от Джебрасси не видели практически ничего, кроме неприятностей.

Чато приблизился и встал рядом. Глаза его посерели от внутренней муки. Они приветствовали друг друга похлопыванием пальцев по шее, начав с Джебрасси, как того требовал обычай. Затем молодой воин погладил протянутую ладонь старика.

Этим жестом выражалось утешение.

— Сегодня ты проявил себя достойно, — промолвил Чато. — Как и всегда. Ты боец, тут сомнений нет.

Он откашлялся и отвел взгляд.

— Не так много осталось мне сезонов взращивать молодежь. И я, и твоя мер полагаем, что ты не извлечешь пользы из дальнейших моих наставлений. Ты и сейчас не прислушиваешься к нашим увещеваниям.

Джебрасси вновь погладил ладонь своего пера жестом извиняющейся мольбы. Несмотря на взаимную привязанность, никто из них не мог избежать следующего шага. Старик сказал:

— Я так понимаю, ты окончательно решил остаться со своими головорезами?

— С друзьями… — пробормотал Джебрасси.

— И до сих пор бредишь о походе куда-то прочь, чтобы сгинуть вдали от Ярусов, без помощи Бледного Попечителя?

— Я не меняю своих планов, пер.

Чато вскинул взгляд на последние проблески в неботолке.

— Мы решили взять нового малыша. Нельзя, чтобы ты своими… планами… губил умбра-рожденных. Я не допущу этого в нише твоей мер. Мы сделали все, что в наших силах.

Ты же выбрал себе извилистый путь. Отныне пойдешь дальше без нас.

Чато убрал ладонь, оставив палец Джебрасси без опоры.

— Вещи твои я уже вынес. Сердце мер разбито, но, будем надеяться, свежая молодежь залечит ее раны…

Старик коснулся шеи Джебрасси в последний раз и пошел прочь, прихрамывая: недуг, приобретенный за последние годы. Смотрители, до этого стоявшие, словно прислушиваясь, вернулись к заботам об остальных раненых. Все же прочие безразлично отвернулись, лишь с малой толикой сочувствия — или вовсе без оного — относясь к затруднительному положению, в котором оказался Джебрасси. Он слишком активно орудовал локтями и кулаками.

Очень возможно, что Чато уже поставил в известность квартального с их домашнего уровня. Так что, похоже, Джебрасси не найдется места в околотке — пусть даже по соседству имелось несколько вакантных ниш.

Итак, он предоставлен самому себе. Ему больше не суждено увидеться со своими бывшими опекунами, разве только по чистой случайности — скажем, на базарных рядах, — да и в этом случае они его не признают. Он добился-таки статуса, о котором, как ему представлялось, вечно мечтал стал свободным. И от этого было больно. Куда там боевым ранам…

Джебрасси встал на ноги и осмотрелся, надеясь увидеть кого-нибудь, пусть даже врага — лишь бы он держал в руках большой, щедрый кувшин.


Поле расчистили — семеро лежачих раненых, к счастью, не слишком серьезно пострадавших, что несколько подпортило настроение более кровожадным членам племени, — и подняли затворы новархии в Тенебре, между внутренними лугами и первым островом: сквозь открытый шлюз хлынула вода, извиваясь тугими синусоидами. Спущены ярко расцвеченные лодки, в них посажены гребцы, — и вот совсем иной род соплеменников берется за грубую, дерзкую морскую битву всех против всех. Те, кто сражались ранее — и еще были в состоянии ходить, — собрались вдоль парапета, ели, пили, подбадривали и проклинали сородичей до тех пор, пока не обессилили окончательно. Вечерний свет померкло серо-бурого оттенка. Затворы спущены и воды отведены. Потрепанные лодки подняты на стапели, откуда их вкатят в ангары, а те из зрителей, кто пил слишком большими глотками и уже не мог шевельнуться, поручены заботам их верных друзей. Все прочие, прихрамывая, поковыляли в обратный путь сквозь луга и поля — под выразительные жесты угрожающе вскинутых кулаков, когда их путь пролегал слишком близко к огородам и садам, где местные крестьяне еще не успели собрать урожай. Совсем уж немногочисленные группки особо крепких воинов песнями и плясками расточали последние капли энергии на всем протяжении мостов до их родных островов-бастионов, пребывая в счастливом убеждении, что маленькие войны были замечательной вещью, идеально подходившей для того, чтобы древнее племя и впредь оставалось здоровым и не скучало.


Джебрасси оттолкнулся от замызганной стены, скривился от боли в перебинтованных руках, когда пришлось за что-то ухватиться, чтобы не потерять равновесие — нынче он выпил изрядное количество торка, — и лишь в этот момент сообразил, что на него кое-кто смотрит, да еще при этом сам остается видимым.

Он повернулся с величавой (как он надеялся) грацией великого воина — и напоролся на острую, критически взвешивающую оценку, исходившую от сияния. На симпатичной молоденькой самочке был открытый жилет и струящиеся складками шаровары: их цвет говорил о ее принадлежности к обитателям среднего блока второго островного бастиона — как и сам Джебрасси… во всяком случае, до сегодня.

Сияние приблизилось. В тускнеющем свете ее коротко стриженные волосы отливали полированным блеском; пронзительный взор неподвижен и столь полон решимости, что Джебрасси невольно оглянулся на деловито суетящуюся толпу, ожидая, что из нее вот-вот вынырнут пер и мер девушки и либо уведут ее прочь, либо потребуют от его уже несуществующих опекунов немедленной коллективной аттестации качеств Джебрасси…

Что, разумеется, поставило бы молодого воина в весьма щекотливое положение.

Джебрасси ответил ей недоуменно-величественным взглядом. Девушка подошла на расстояние нескольких дюймов, обнюхала его и улыбнулась.

— Тебя зовут Джебрасси… я не ошиблась?

— Мы не встречались, — гордо заявил он, собрав в кулак остатки сообразительности.

— Говорят, ты любишь драться. Драки — бесполезная трата времени.

От неожиданности он споткнулся о пустой кувшин.

— Есть что-то более достойное? — спросил он, с трудом удержавшись на ногах.

— У нас с тобой три точки соприкосновения. Первая: когда мы дремлем, то блуждаем.

Вряд ли ей удался бы более чувствительный удар — если не сказать, более болезненная рана. О блуждании он говорил лишь Кхрену, закадычному другу. В его хмуром взгляде отразился гнев, затем подлинная тоска и неловкость; Джебрасси оглянулся на толпу, помаргивая и осоловело следя за тем, как люди покидают поля веселыми, говорливыми стайками, взбираясь на эстакады.

— Я пьян, — пробормотал он. — Нам даже разговаривать не следует.

Он шагнул было в сторону, намереваясь уйти, но девушка кренделем сунула свою руку ему под локоть и заставила остановиться.

— Ты не дал мне закончить. Я хочу покинуть Кальпу. И ты тоже.

Джебрасси уставился на нее с тем изумлением, которое выглядит особенно выразительно у человека нетрезвого.

— Да откуда ты все знаешь?

— Какая тебе разница?

Он улыбнулся. Можно сказать, расплылся в лукавой усмешке. А что? Похоже, его ожидает-таки небольшое, пряное приключение… два беззаботных юных существа, улизнувших из-под опеки. Выражение сияния не изменилось, если не считать презрительной дрожи длинных ресниц.

Обескураженный и удивленный, он решился спросить:

— А что третье?

— Если хочешь знать, — ответила она, посверкивая глазами в прощальном свете сумерек, — приходи к Диурнам за несколько минут до отбоя. Меня зовут Тиадба.

С этими словами она повернулась и легко взбежала на эстакаду, оттуда на мост — да, такую не догнать… особенно если выпьешь.

ГЛАВА 7

 Сделать закладку на этом месте книги

Под дрожащим светом, в пульсирующих сумерках, Гентун внес очередные наблюдения в дневник — он хранил его в кошеле, вместе с небольшой зеленой книжицей, — и продолжил обход этажей первого островного блока.

По-прежнему невидимый, он перемещался от ниши к нише, делая записи на чистотексте с помощью цветочного перста, чей кончик в свое время по его приказу окунули в мягкое серебро, испытывая смешанное чувство привязанности и скорби, когда доводилось наблюдать за рождением очередного поколения этого древнего племени.

Мысли Гентуна непослушно разбегались. Еще до того как стать Хранителем, он изучал историю города — и, подобно прочим историографам Кальпы, это означало, что ему почти ничего не было известно о великом событии. Все, что он знал, но никогда не наблюдал воочию, началось с гладкой вуали предельного мрака, забрызганного триллионами звезд — началось с Яркости, к этому времени успевшей стать не столь убедительной, как воспоминание, хотя и чуть более реальной, нежели сон.


За первые сто миллиардов лет Вселенная расширилась так, что ее ткань растянулась донельзя, местами обнажив бреши, где пространственно-временные измерения приобретали совершенно новое значение — или полностью теряли свой смысл. Галактики превратились в уродцев, выгоревших изнутри, перекореженных, пошедших старческими морщинами.

Сам космос дряхлел, распадался… кое-кому казалось: умирал.

Век этого племени был долог — куда дольше, чем продолжительность существования Диаспоры, некогда разбросавшей людей до самых краев Вселенной, — ибо им удалось выжить на последних плотных островках из искусственных солнц, окруженных великой и все растущей пустотой. Таков был тогдашний статус-кво. Ранний космос теперь считался лихорадочно возбужденным, больным в своей расточительности, аномальным…

Век Тьмы, выпестованный геронтократией бессмертных, убежденных в своей исключительной мудрости, принял царственный венец и благородную мантию умиротворенной, пусть и ведущей к упадку зрелости.

И все же нашлись такие, для кого эти разбросанные крупинки островов в пучине мрака были далеко недостаточны. Меньшинство — не вполне здоровое, хотя и не страдающее от тлетворного благодушия — выразило готовность уйти в вояж, повернувшись кормой к теплу и свету оставшихся звезд. Им не давали ходу, если не сказать жестче — затыкали рты, залавливали числом… разве что физически не истребляли. Всего лишь горстке удалось прорваться, пожертвовать всем тем, что они знали, но приспособиться к условиям на последних рубежах космоса, среди рассыпающихся кладбищ отбросов и отчаянья на окраинах, удаленных от центра на триста миллиардов световых лет.

К изумлению геронтократов, там, в Далеком Мраке, буйно расцвели новые технологии. Дерзкие разведчики обнаружили возможности воспользоваться положительными сторонами некогда смертельно опасных швов и разрывов в пространственно-временном континууме, научились выкачивать чудовищные объемы энергии и пропитания из того, что большинству представлялось голой, дряхлой пустыней.

Эта последняя горстка первопроходцев сумела доказать, что способна не просто остаться в живых. Подкрепленные ресурсами, они процветали и плодились как никогда раньше. Своей могучей властью они поглотили либо просто уничтожили бывших угнетателей.

И возвели бесчисленные империи.

За Веком Тьмы последовал Триллениум — величайший период развития и приобретения знаний на протяжении всей памяти человечества, чей возраст неуклонно отщелкивался на костяшках времени. Нули набегали друг на друга — истории целых поколений создавались и пропадали бесследно, будто оплывали бесчисленные свечи. Все странности и отклонения слились в единое целое, и все формы жизни — как человеческой, так и иной — были приняты и улучшены, переопределяя тем самым формулу человечества, ведя к триумфу за триумфом, к возрождению за возрождением.

Не важно, что Вселенная непрерывно слабела и истончалась. Своими муками она обильно кормила питомцев — до тех пор, пока потомки человечества на самом краю обитаемого пространства не наткнулись на первые свидетельства существования Тифона.

Ушел миллиард лет на сбор убедительных доказательств — и несколько быстротечных миллионов лет на анализ и приблизительное осознание природы сего явления. Его извращенность дала толчок созданию целой сокровищницы новых наук и математических парадигм — и новых способов сойти с ума.

Никогда еще разуму не доводилось наблюдать что-либо подобное этой катастрофе. Не являясь ни пространственной локализацией, ни объектом, Тифон рос за счет пожирания дряхлеющего космоса. Кто именовал его патологией, кто — злокачественной опухолью, заразой, паразитом, агрессивной мембраной изменений. Некоторые же, напротив, считали его юным, еще не дисциплинированным феноменом, просачивающимся в руины отмирающего континуума.

Там, где растекался Тифон, царствовало нечто худшее, чем простое безмолвие. Узлы нынешней Вселенной распускались: пространственные маркеры врали, линии прямого видения таяли фракталами, информация растворялась в море новых переменных сингулярности — коллапс, стопаж, эндволи, контрперехваты, твист-складки, энигмахроны, фермионное тление…

И он рос быстрее, чем об этом могли сообщить сторожевые сигналы; он рос, раздирая состарившуюся матрицу, всасывая гниющую материю континуума, создавая не просто области мрака — они-то, по крайней мере, были знакомы, — а регионы непоследовательных, разнузданных, хулиганствующих основ мироздания.

Поговаривали, что там может случиться что угодно. Впрочем, вернее будет сказать, что — если верить мириадам отчетов — там происходило вообще все , доступное и не доступное воображению… и не только.

И вот этого даже самые закаленные и упрямые потомки детей Земли — последняя волна Диаспоры — вынести не смогли. С этим они не умели бороться. Большинство так и сгинуло.

Умопомрачительный масштаб и темпы катастрофы не знали аналогов в человеческой истории. Те, кто еще лелеял память о земной колыбели, отступили к древней планетарной системе, где разум — потомки хомо сапиенса, гибридные расы и иные союзники — ныне пытался укрыться на первородной планете, обретаясь под гаснувшим светом заново растормошенного солнца, в окружении последних умирающих небесных светил.

Те, кто ранее трансформировал себя в новые виды материи и энергии, были вынуждены сосуществовать в крайне стесненных, убогих условиях. Наступили смутные времена — тысячи столетий бессмысленного насилия: Войны за материальную массу.

А снаружи ярился свирепый Тифон — и выигрывал парсек за парсеком.


В каком-то смысле последняя глава истории Кальпы началась более миллиона лет тому назад, когда Ратуш-Князья, властвовавш


убрать рекламу






ие над последней дюжиной поселений Земли, приказали Сангмеру-Пилигриму доставить обратно бывшего гражданина по имени Полибибл, отыскав его в царстве Шен, — среди расы существ, напрочь отрицавших малейшую связь своих предков с человечеством. Сангмер пересек последние дороги свободного космоса, добрался до шестидесяти солнц Шена, нашел Полибибла в добром здравии, занятого проектами на величайшем из миров Ожерелья, — и отвез его на родину, лавируя среди грозных массивов бесхозных космосекторов, неся на борту знание, обретенное в ходе долгой работы с просвещенными шенянами.

Кроме того, Сангмер доставил на Землю чрезвычайно необычное существо по имени Ишанаксада. Кое-кто утверждал, что Ишанаксада является реликтом, последней представительницей своей расы, спасенной и выхоженной шенянами, затем предоставленной самой себе на несколько миллионов лет и, наконец, получившей новое обличие благодаря стараниям Полибибла. Все легенды того времени — хоть и разительно отличавшиеся друг от друга — сходились в одном: Полибибл удочерил Ишанаксаду, и на обратном пути (или вскоре по возвращении) она была помолвлена с Сангмером, которого осыпали богатыми подарками и наградами за опаснейшую и длительную экспедицию.

Все остатки древних миров, лежавших на пути обратного следования Сангмера, познали горький вкус погибели. Шестьдесят солнц Шена пожрал Хаос — сами шеняне, судя по всему, поджидали судьбу вполне безропотно.


Ратуш-Князья пошли на риск, привлекая Полибибла к своему кругу власти — однако города Земли уже давно отчаялись, наблюдая за тем, как одно за другим исчезают и трансформируются соседние солнца. Они питали надежду, что Полибибл — благодаря знаниям, полученным от шенян, — сумеет сдержать наступление Хаоса. И действительно, по возвращении он изобрел равновесный способ, которым до сих пор удавалось защищать родное светило и его планеты.

Шеняне хорошо его обучили.

Все выжившие были обязаны Полибиблу не только своим существованием, но и психическим здоровьем. Тем не менее никто из них не ведал предельных возможностей его изобретения. Что еще он узнал на дальней окраине умирающего неба?..

Разработанный им эквилибриум блокировал продвижение Тифона — но только внутри сплющенной зоны, едва вмещавшей орбиту стонущего от напряжения шара из камня и льда, который некогда назывался Нептуном. За пределами этой равновесной границы свет останавливался, будто влипнув в клейкое месиво на странице истории; здесь материя расплывалась подобно крови, капнувшей в безбрежный океан…

Отныне приходилось довольствоваться одной лишь Землей, сейчас напоминавшей ком остывшей золы — а что делать? Уже не вернуть утраченные световые годы ресурсов. Вот таким стал конец владычества единственных мыслящих живых существ во всем космосе.

Эту эпоху называли последним золотым веком — окончательной точкой, которую Непостижимое поставило в продолжительной истории наглости человечества.

Несколькими годами спустя Хаос пробил равновесную орбиту, всосал Солнце и прочие планеты, а затем принялся угрожать оставшейся дюжине земных городов. Эквилибриум задрожал, целостность его конструкции стала падать, практически рассыпаться. И даже при этом Войны за материальную массу продолжались. Ратуш-Князья — все до единого ноотические Эйдолоны — заставили людей выполнить конверсию городов, оставив нетронутым лишь один. Несогласные бежали в Натараджу, через тысячи километров пепельных пустынь.

Последовавшая эпоха малоизвестна: как историографы, так и легенды дают крайне скудные сведения. Практически все согласны со следующими утверждениями, хотя последовательность событий остается спорной.

Итак, почти все обитатели, за исключением Ремонтников и Формовщиц — другими словами, представителей низших, инженерных каст Кальпы, — были созданы из ноотической материи, куда более удобной, надежной и мощной. С другой стороны, Полибибл до сих нор восходил к первородному веществу. Чтобы лучше понимать и контролировать его действия, Ратуш-Князья заставили Полибибла трансформироваться в Эйдолона, во всем подобного им самим — при этом считая, надо полагать, сей приказ за великую милость. В качестве компенсации Ратуш-Князья поклялись никогда не вмешиваться в его странные, непонятные исследования с шенянским душком. Тем не менее даже такая трансформация не сделала Полибибла более открытым или хотя бы более внимательным к их нуждам и заботам. Если на то пошло, он отгородился от них, превратившись в отшельника, снисходившего до бесед лишь с Ишанаксадой посредством ангелинов и эпитомов — частей, из которых состояло существо Эйдолонов.

Он переместился в башню, возносившуюся на сотню миль над первым бионом Кальпы, где и продолжил трудиться затворником.

Со временем он стал известен под именем Библиотекарь.


Вскоре Библиотекарь дал понять, что хочет создать новый класс — а если угодно, подкласс — граждан из первородной материи: блажь, по мнению остальных, обусловленная как философскими, так и личными мотивами. Ратуш-Князья полностью контролировали земные ресурсы, сформированные именно из этой материи, — последних запасов во Вселенной. Как правило, они шли на очень ограниченные поставки, открывая склады лишь в целях возмещения естественной убыли своих слуг — Ремонтников и Формовщиц, — а также для ритуального обмена подарками среди самих Эйдолонов. Неясно как, но Библиотекарю все же удалось уговорить их выделить под его управление гораздо большие объемы.

Не вдаваясь в объяснения. Библиотекарь со своей дочерью приступил к проектированию пробных образчиков древней расы людей. Поскольку исторические свидетельства о начальных этапах Яркости оказались давно утрачены, конструкция этих прототипов была в лучшем случае концептуальной, эскизной. Обрывки записей, казалось, намекали, что люди ранней эпохи не могли выжить без соседства с прыгающими и порхающими насекомыми… словом, насекомые и прочие членистоногие были также разработаны и встроены в проект.

Ишанаксада приняла на себя надзор за возведением нижних уровней первого биона Кальпы и за размещением опорных быков, разделивших древние сливные каналы на три острова. По завершении строительства пустых блоков и с окончанием благоустройства пусть примитивных, но странно привлекательных лугов, прикрытых так называемым неботолком — то есть фальш-небом, секционировавшим время на темное и светлое, на периоды пробуждения и сна, — была объявлена масштабная доставка первородной материи из запасников Ратуш-Князей. Так первенцы древнего племени начали свое загадочное существование.

Увы, планам Библиотекаря было суждено оказаться расстроенными.

Вновь вмешался Хаос. Десять городов Земли попали в его жадную глотку — подвергнуты трансформациям, извращенным забавам, пыткам. По сей день их бывшие обитатели сумрачными тенями населяют каменистые пустоши: пародии на людей, сломанные игрушки Тифона — монстры, чья чудовищность превосходит даже воображение Эйдолона.

Из поселений остались лишь Кальпа и Натараджа. Вся связь между этими городами была безнадежно утрачена.

Кальпийский Астианакс, последний из Ратуш-Князей, утратил остатки доверия к бывшему спасителю. Ишанаксаду отправили в ссылку — точнее, в Натараджу, — хотя никто не мот сказать почему, да и неясно было, выжил ли этот город.

Сангмер с вершины Башни обследовал новую конфигурацию Земли, а затем пустился на поиски жены сквозь накатывающиеся валы Хаоса. Его никто больше не видел.

Разразился страшный скандал. Некоторые придерживаются мнения, что Библиотекарь обрушил свой гнев на Астианакса — оттого что тот изгнал его дочь, — и снизил подачу энергии в защитный эквилибриум. В результате четыре из семи бионов Кальпы пали жертвой Тифона. Астианакс в отместку стерилизовал Ярусы и тем самым прикончил первую популяцию древнего племени — тех, кого взрастила и выпестована Ишанаксада.

Сама Башня едва устояла — переломившись посредине. Впрочем, Библиотекарь выжил. Теперь с ужасающей определенностью было ясно, что последние из людей, какую бы форму или конструкцию они ни принимали, какой бы философии или мечты ни придерживались, не могли больше сопротивляться в подобных условиях.

Астианакс уступил чрезвычайному нажиму со стороны коллег Эйдолонов.

Объединив усилия с величайшими умами Кальпы и задействовав более половины ресурсов города, Библиотекарь восстановил — в гораздо меньшем, более сконцентрированном, насыщенном объеме — пояс генераторов реальности, так называемых Защитников, и тем самым отразил последнюю атаку Тифона.

Изгнал его за границу реальности.

Большинство решило, что Ната раджа вместе с мятежниками тоже погибла.

После финального паломничества и окончательного исчезновения Сангмера Астианакс наложил запрет на любые попытки покинуть город. Наружные смотровые проемы трех последних бионов были наглухо замурованы — исключая окна Разбитой Башни, где законсервировался величайший и самый любознательный из всех Эйдолонов.

Возобновились работы на Ярусах; новая, перепроектированная популяция древнего племени заселила жилища предшественников.

Юный Гентун, в ту пору начинающий Ремонтник без особых достижений, был вызван в Мальрегард, выдержал собеседование у ангелинов и получил должность Хранителя Ярусов… вот, собственно, и все. Ни конкурсного отбора, ни списка претендентов.

Подобно многим молодым Ремонтникам той эпохи, он в свое время тоже сконвертировался в ноотическую материю: считалось модным ставить крест на собственном генетическом наследии. И все же эпитомы Библиотекаря категорически настояли, что для получения места Хранителя ему придется трансформироваться обратно, он должен вновь стать образчиком первородной материи.

Отчего-то процесс не вполне удался. Хотя все научные, исторические знания удалось сохранить, Гентун полностью лишился личностной памяти. Прежний Гентун исчез; родился новый. И все же… откуда в нем эти сожаления? Рядовые Ремонтники всегда принимали на веру предписания великих Эйдолонов.

Гентун часто наблюдал за мирным сном своих питомцев. Некоторые из них почему-то вздрагивали, будто откликались резонансом на крики и стоны давно погибшего, глубоко похороненного прошлого… будто ощущали агонию своих соотечественников, созданных из той же самой древней материи, из той же плоти поверх плоти… упрямо ползущих по перепутанным, раздавленным линиям своей судьбы, пока не достигнут оборванного, излохмаченного конца роковой пряди — и низвергнутся в безмерную утробу Тифона…

В полном соответствии с поставленной задачей. Канарейки в угольной шахте. 

Тем самым доказывая — если это вообще правда, — что Ярусы не были игрушкой выжившего из ума Великого Эйдолона, а, напротив, являли собой последний шанс на спасение крошечного кусочка Вселенной.


Закончив инспекционный обход, Гентун спустился на защищенном лифте сквозь толщу наружных стен к истоку, откуда появлялись все его питомцы — к креш-яслям.

На внешнем лимбе креша Хранитель почтительно замедлил шаг перед зыбкой светопоглощающей завесой, за которой располагались ротационные питомники Формовщицы, где тихонько спали сотни свежих бридинг-заготовок, поджидая момент своего рождения — если он будет назначен. После ритуальной жестикуляции драпировка распахнулась, изливая золотой свет, теплой волной омывший Хранителя. Ему всегда нравилось приходить сюда, видеть это место, где вынашиваются, формируются и проходят суб-лиминальное обучение будущие поколения. По окончании младенчества их переводят на Ярусы, под неусыпное око умбра-смотрительниц — изящных серовато-бурых созданий, низкорослых и подвижных как ртуть.

Две умбры уже поджидали Гентуна возле широкого бледного полога родовой оболочки Формовщицы — попытка пересечь рубеж без сопровождения привела бы к активации непредсказуемых силовых полей и давлений. Втроем они поднялись выше, между экранами из зеленого желе и сверхъестественно неподвижными цилиндрами первород-ногольда, прямиком в лучистую изморось витрийона, внутреннего санктуария — в святое святых Формовщицы, куда заказан путь любой машине.

Здесь, на родильных площадках, устроенных в виде противовращающихся сфер, золотое сияние было особенно ярким. Кружевные спин-литники, как ветви ожившего, сумасшедшего кустарника, рассекали пространство серебряными вектор-дугами, жужжащими рукавами и ответвлениями окружая и рафинируя дюжину младенцев-полуфабрикатов, орудуя столь проворно и стремительно, что Гентун на самой высокой частоте восприятия не мог уловить их действий.

Последняя по счету Формовщица города Кальпы, хозяйка натальной алхимии креш-яслей, стояла на всех шести ногах у одной из родильных площадок. При виде Гентуна из глянцевого великолепия темных, окутанных силовыми полями инструментальных рук вынырнула небольшая голова. Варны Формовщиц и Ремонтников давным-давно и радикально разошлись по своему внешнему облику. Она молчаливо признала присутствие Хранителя и вернулась к импринтингу раннего слоя ментальных свойств — дрожащий комочек, покрытый тонкой белой шерсткой, жмурился изо всех сил, а его крошечные губы беспрестанно шевелились, будто он был готов проснуться при первом шепоте и распахнуть большие, выразительные глаза.

Формовщица отложила в сторону тюнинговый набор и присоединилась к Хранителю в обходе пристроенного крыла для прототипов.

— Не знаю, что еще можно сделать, — посетовала она, проскальзывая вслед за Гентуном между историческими стеллажами, где в гибернационных ложементах хранились вторичные предложения-прототипы населения Ярусов — отрезвляющий музей слишком далеко зашедших разработок, фатальных колебаний и просто заблуждений. Гентун и сам, помнится, допустил немало существенных просчетов на начальных этапах своей карьеры.

Он передал последние записи-наблюдения Формовщице, и та тут же пробежала их несколькими из своих многочисленных глаз.

— Ни указаний, ни приказов…  — пожаловалась она. — Мне что, самой решать, как модернизирующие штрихи вносить — если это вообще можно назвать модернизацией — по собственной прихоти? Мы и так уже наделили некоторые экземпляры репродуктивными способностями — причем вне моего контроля. Это само по себе опасно, хотя и повышает их восприимчивость. Стоит только увеличить сенситивность, как они от малейшего ветерка примутся впадать в истерику — и погибнут от психологического стресса. А если сделать их поумнее, то они начнут вымирать от скуки.

Она издала зудящий звук, свидетельствующий о крайнем раздражении.

— Все эти так называемые книги с огромной натяжкой можно назвать увлекательными.

Гентун машинально коснулся единственной книги сквозь ткань своего кошеля.

— Ничего, они достаточно сообразительны, — сказал он. — Кстати, Библиотекарь пожелал осмотреть наш самый необычный экземпляр.

Он спроецировал ментальное изображение юноши, словно ощетинившегося агрессивными порывами.

— В первый раз он привлек мое внимание во время спортивных игр на лугах. Более того, как-то раз и я вроде бы привлек его внимание, когда проходил мимо. Он обернулся и посмотрел в мою сторону, словно видел воочию.

Формовщица вытянула две руки вперед, ухватила изображение, раскрутила юлой и пустила плыть по воздуху. Через несколько секунд образ юноши рассосался и пропал. Хозяйка яслей питала особую неприязнь ко всему нематериальному.

— Да, его зовут Джебрасси. Я его помню: вложила в него чуть больше пылкости, чем обычно. Он прирожденный пилигрим — вскоре присоединится к одной из ваших суицидальных групп, помяните мое слово.

— Репродуцируемость?

— Он один из новеньких, даст еще неизученную линию, если, конечно, какая-то из фертильных самок решит его выбрать — в чем я сомневаюсь… Вы знаете, он звучал как колокол — словно еще на родильной площадке что-то к нему приблизилось, забрало его внутренний голос, изменило… Сильный сновидец, подозреваю я. Его сородичи зовут это блужданием — пустые глаза, оцепенелый вид, ночные кошмары. Сильно раздражает остальных соплеменников.

Она бросила на Гентуна трехкратный косой взгляд средних глаз — обвиняющих, ироничных, нетерпеливых.

— А вы  блуждаете, друг мой Гентун?

Он счел ниже своего достоинства отвечать на столь абсурдный вопрос.

— Гипотетически этот экземпляр подойдет. Я переговорю с Грейн, мы что-нибудь организуем…

— Грейн?! Она еще жива?.. М-да, вот это была работенка… Одна из моих лучших поделок… такая заводная, все ей нипочем…

— Сейчас они называют ее самма, лидер группы пилигримов.

— И такая хорошенькая в юности… Позор на нас всех: отсылать ее миленьких детишек в эту страшную пустыню… Как хотите. Хранитель, но здесь я своей работой гордиться не могу.

— Ваши таланты больше никем не востребованы.

С этим не поспоришь. Формовщица кивнула.

— Надеюсь, Библиотекарь будет доволен. Эти экземпляры отзываются на малейшие колебания в линиях. Пока Эйдолоны заняты бесконечными циклами развлечений, тщась игнорировать очевидное — у нас, низкородных плебеев, питомцы научились реагировать на нечто такое, чему и объяснения не подобрать… хотя я и пытаюсь. Может быть, это прошлое? извивающееся, стягивающееся узлами, агонизирующее прошлое?.. Что вы на это скажете, Хранитель? Я права?

Гентун и тут не ответил. Они оба знали, что это правдоподобно — вплоть до объяснения самого существования Ярусов.

— И все же поколения увядают с каждым новым пробуждением — а Хаос нетерпелив, как и прежде, — мрачно добавила она. — Сколько еще нужно времени, чтобы Библиотекарь обратил внимание?

— Скоро, — кратко ответствовал он.

— Вашим Эйдолонам ничем не угодишь. Всю дорогу это знала. Если Библиотекарь и сейчас не соизволит…

Формовщица быстрее мысли сунула руку в кошель Гентуна и извлекла оттуда зеленую книгу, едва не раздавив ее крепчайшими пальцами.

— Антикварная безделушка, милая вашему сердцу… Ведь вы стащили ее у своей любимой саммы, — попеняла она Хранителю.

— У ее предшественницы, если точнее.

— Просвещает?

— Она написана на людотексте. Меняется всякий раз, как я ее читаю… так что, полагаю, она не для наших глаз.

— Тогда к чему с ней так носиться?

— Любопытство. Чувство вины. — Гентун поежился от неловкости: он позволил себе юмор в стиле Ремонтников. — А разве вам не любопытно знать, что припас для них Библиотекарь?

Формовщица фыркнула.

— Можем начать заново. Внести добавочные усовершенствования. — Похоже, она не желала забросить свой труд, несмотря на то что его результаты… или его жестокая неизбежность пытались отучить ее от привязанности к собственным творениям. — Вы как полагаете, сколько у нас осталось? Несколько тысячелетий?

— Сомневаюсь, — сказал Гентун.

Он знаком попросил вернуть книгу. Формовщица неохотно повиновалась, оставив на обложке вмятины от пальцев. Медленно, обиженно, книга начала себя залечивать.

— Это наш последний урожай, — добавил он. — Или нынешнее племя, или никто и ничего…

ГЛАВА 8

 Сделать закладку на этом месте книги

ПЕРВЫЙ ОСТРОВ

— Ты всерьез считаешь, что я мог рассказать сиянию  о твоих секретах?! — выдохнул Кхрен, и по его возмущенно-изумленном виду Джебрасси тут же распознал глубину вины Друга.

Они отдыхали — насколько позволяло их нынешнее настроение, — в нише Кхрена, в окружении красочных и бессмысленных призов, полученных в прежних битвах: захваченные знамена, пара увесистых стрависов, мягко оббитых и разукрашенных кудрявыми листочками с выгравированными пожеланиями силы и удачи, и великолепный кувшин торка, который Кхрен выиграл на спор при морском бое у новархии.

— Что еще ты выболтал? — спросил Джебрасси. Они с Кхреном были знакомы еще со времен вывода умбрами из креши.

— Въедливая она очень… Задавала вопросы. Я отвечал. Ты же ее видел, она умеет разговорить человека…

Джебрасси прищурился и скупо улыбнулся.

— Да ты, никак, глаз на нее положил?

Кхрен откинулся на спину и уставился в потолок, раздраженный перспективой, что могут поползти дурацкие слухи.

— Ясное дело, нет. Свой глаз я положил на другую.

Джебрасси пришло в голову, что он до сих пор не видел эту пресловутую «другую», даже имени ее не слышал.

— Если бы она хоть что-то для меня значила, — продолжал Кхрен, — я бы сказал ей, что твоя идея про поход отдает идиотизмом, к тому же слишком опасна. Смотри: уже сейчас  ты из-за своей блажи лишился наследства.

— Да что вообще здесь  наследовать? — парировал Джебрасси.

— А что тебе здесь  не нравится? — возразил Кхрен. — На битвах мы выступаем прекрасно, стало быть, есть ради чего сражаться. К тому же ты вроде бы привлек внимание хорошенького сияния — поиграв мускулами и раздав пару тумаков. Все очень интеллектуально и молодцевато. Словом, то что надо.

— У нас нет ни малейшей защиты против капризов Высоканов, они вертят нами как хотят. Мы для них — игрушки, не более того.

— Я лично предпочитаю думать о нас, как об эксперименте, — заметил Кхрен и пожал плечами, достигнув зенита своих философских способностей.

— Велика разница.

— Древнее племя, древние качества. Если мы действительно эксперимент, то превзойдем всех прочих, и Они вознаградят нашу доблесть, отпустив на волю все Ярусы. И тогда мы сможем пойти куда хотим — даже в Хаос, если он заслуживает визита. Причем это вообще никому не известно.

— Неправда, — сказал Джебрасси. — Я уверен. У меня есть свои источники.

Кхрен навострил маленькие ушки, так выказывая снисходительную иронию.

— Слухами земля полнится.

— Говорю тебе, уверен я. — Джебрасси упрямо нахмурился и решил, что настало время перейти ко второму пункту допроса. — С какой вообще стати ты решил рассказать ей про мои блуждания?

— А я, между прочим, не вызывался. Она сама спросила — будто уже знала. Очень настырная девчонка, когда речь заходит о тебе.

На последних словах он заговорщицки понизил голос и посмотрел на друга лукаво и — по собственному мнению — многозначительно, что придало комичное выражение его широкой, скуластой физиономии.

— В отличие от меня, у нее есть опекуны, — сказал Джебрасси. — Сомневаюсь, что она хоть раз еще заведет с нами разговор.

— Угу. — Кхрен привстал, налил себе очередную стопку, затем вновь отвалился в подушки — не расплескав при этом ни капли! — и принялся критически разглядывать цвет напитка в теплом свете потолка.

— Мне не нужна партнерша, — помолчав, добавил Джебрасси. — Все, что мне надо — выбраться отсюда и понять, как выглядит мир на самом деле, за воротами.

— Да ты их видел, эти ворота? — съязвил Кхрен. — Пустые, ничего не значащие слова… Даже если поверить в сказки, никто оттуда не возвращался, чтобы рассказать людям — и это, друг мой, кое-что значит.

— Что именно? Скажем, мы своим побегом досадим местным смотрителям, они нажалуются начальству — и тех, кого поймают, передадут в лапы Бледного Сам-знаешь-кого? Или сунут в клетки для пущего развлечения Высоканов?

— Это даже для них звучит диковато, — сказал Хрен.

— Ненавижу  сидеть в потемках! Я хочу видеть, узнавать новые  вещи! Надоело! Сам  хочу о себе заботиться!

После этого выброса эмоций напряжение между ними несколько спало, и Кхрен вернулся к своей привычной роли — быть чертежной доской, пробным камнем для идей Джебрасси. Положа руку на сердце Кхрен находил планы своего друга интригующими — он взирал на них с притворным ужасом, как если бы сам, мысленно наигравшись с такими прожектами вдоволь, попадал в тупик, обнаруживая перед собой стену, далее которой не мог принимать личные решения, не мог предвидеть. Порой Кхрен, казалось, отказывался верить, что эти планы — захватывающая, но пустая болтовня — значат для Джебрасси нечто большее, чем для него.

— Что твой визитер оставил последний раз? — спросил Кхрен, смакуя последнюю каплю торка.

Джебрасси составил компанию другу, но не более двух стопок: завтра он нуждался в ясной голове — для встречи, которая, как он сознавал, была попросту невозможна.

— Дурак он, — пробормотал Джебрасси. — Безнадежный. Ничего не знает. Просто ааарп. 

Он рыгнул, желая подчеркнуть столь низкий статус. Среди древнего племени не существовало концепций душевных заболеваний. Эксцентричность, капризность и причудливые вывихи характера встречались, но сумасшествие не было частью их бытия, и потому никто никого не обвинял в потере контакта с реальностью — разве что в качестве умозрительной идеи, не вполне пристойной шутки, подходящей, скажем, для рыганья.

— Ладно, он хоть что-то новенькое рассказал?

— Меня там не было. Когда он появляется, я исчезаю. Ты отлично это знаешь.

— А рисунки на трясоткани?

— Бессмыслица.

— Что если твой визитер встретился с ее визитером и потому она столько про тебя знает?

— Это ты с ним беседовал. Ты знаешь его лучше, чем я, — ответил Джебрасси, угрюмо обмякая среди подушек.

— Ты… он… будто разговаривать не умеете, — пожаловался Кхрен. — Он заглянул в мое зеркало и принялся издавать звуки. Что-то вроде: «Они все перепутали!», только очень неразборчиво. А потом он… ты, твой визитер… просто покачнулся и уселся прямо вот тут, где ты сейчас сидишь… и закрыл свои глаза — твои глаза — пока не пропал.

Кхрен погрозил пальцем.

— Если это и есть твои знаменитые блуждания… нет, дружище, уж лучше ты, чем я.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 9

 Сделать закладку на этом месте книги

СИЭТЛ, ЮЖНЫЙ ПОРТ

Барабанит дождь, тяжелые капли летят в стекло фонарного окна под потолком высокой, затененной комнаты. Пытаясь убить долгое серое время, Вирджиния Кэрол — для друзей просто Джинни — листала внушительный том, опубликованный в 1934-м году с заглавием «Горгульи Оксфорда»,  вышедший из-под пера проф. Дж. Г. Гульи. А интересно, как звучало второе имя профессора? Горт? или просто Гор? 

Остатки недоеденного сэндвича в вощеной обертке поджидали ее внимания на голом, оббитом латунью столе возле «читательского кресла» с высокой спинкой. Джинни пряталась на зеленом складе вот уже две недели, поджидая объяснений, которые все запаздывали. Ее страх ослаб, однако с этим пришла скука — нечто, о чем полмесяца назад она не могла даже помыслить.

Иллюстрации в книжке про горгулий были занимательными — скабрезно ухмылявшиеся, извращенные существа, созданные, по словам ученых мужей, для отпугивания злых духов, — причем особое внимание Джинни привлекла зернистая фоторепродукция, вклеенная в главу о старейших постройках университетского городка. На внутренней стороне каменного парапета, высоко на башне с курантами, кто-то старательно — по-школярски — вывел надпись готическим шрифтом, процарапав столетние наслоения копоти и грязи:

ДРЕМЛЕШЬ ЛИ ТЫ О ГРАДЕ-В-КОНЦЕ-ВРЕМЕН?

А чуть ниже — дата: 1685.  Впрочем, под датой имелось непонятное место, предположительно с указанием имени или адреса, однако его тщательно выскоблили и затерли, оставив только бледно-коричневое пятно.

Конан Артур Бидвелл плечом толкнул дверь в дальнем конце залы, внося очередную горку томов, которые предстояло расставить на высоких дубовых полках. Увидев, какой книгой увлечена девушка, он заметил:

— В отличие от моих странностей, это — вещь серьезная, мисс Кэрол. Впрочем, она действительно отражает неудобоваримую правду.

Щеки его сильно впали, редкий седой пушок обрамлял кожистую, блестящую макушку. Внешне он напоминал прекрасно сохранившуюся мумию или одного из тех древних мертвецов, что иногда находят в глуби торфяных болот. («Точно, — подумала Джинни. — Вот и слово подобрала»). Впрочем, уродливым его не назовешь.

Она показала ему картинку.

— Совсем как те объявления в газетах.

— Так оно и есть, — ответил Бидвелл.

— Уже столетиями продолжается.

Старик поправил очки.

— Нет, куда дольше.

Под мышкой он доставил пару сложенных газет — «Незнакомец» и «Сиэтл уикли» — и выложил их на стол. Одна из газет была недельной давности, другая вчерашней. И тут и там имелись отмеченные клейкими закладками объявления. Практически с идентичным содержанием:

Грезишь ли ты о Граде-в-Конце-Времен? Найди ответ на свои вопросы. Звони по…

Отличались лишь телефонные номера.

— Те же самые люди? — спросила она.

— Знать не дано. Хотя в нашем квартале, я подозреваю, в свое время их было двое, нынче же остался только один. Впрочем, вскоре их опять прибавится.

Бидвелл вытянул свободную руку, пощелкал пальцами и полез по высокой лестнице, катавшейся на роликах по горизонтальному рельсу, посаженному на болты. Рельс проходил и над дверью, и над замурованными оконными проемами — словом, по всей комнате. Бидвелл вернул на место использованные книги, шурша вельветовыми штанинами всякий раз, когда нагибался или распрямлял тощие ноги.

— И они все это время искали тех, кто похож на меня? Им, должно быть, страшно много лет, — сказала Джинни.

— Кое-кто из них до сих пор трудится, если здесь годится это слово. В сих юных, глубоких водах столь много грязных струй… За вами проследили вплоть до склада?

Он впервые за две недели задал этот вопрос. Возможно, намеренно. Какими бы странностями ни отличался Бидвелл, он, похоже, старался быть поделикатнее к ее страхам.

Джинни до сих пор не хотела вспоминать «мерседес», мужчину с вечно подбрасываемой монеткой, «пламенную» женщину…

— Кажется, да, — ответила она негромко. — Может быть.

— М-м… — Бидвелл закончил расставлять книги по местам и стал спускаться с лестницы, цока


убрать рекламу






я языком. На нижней ступеньке он оглянулся и с прищуром уставился на молочно-белый шар светильника, подвешенного к потолку на бронзовой цепи. — Мне, наверное, следует заменить кое-какие лампочки, как вы полагаете?

— Те, кто поместили объявления… или нацарапали вот это… — Она постучала пальцем по оксфордской фотографии. — Они вообще-то… люди?

Бидвелл клюнул носом, словно птичка.

— Конкретно вот эту надпись вырезал один школьник, которого подзадорил его же одноклассник… за некоторую мзду от взрослого. А теперь ответ на ваш вопрос: да — большинство из них люди.

— Отчего же они еще не умерли?

— Их «коснулись», — сказал он. — Невероятно удлинили им жизнь. Не сердитесь, я не нарочно впадаю в уклончивость.

Джинни до сих пор не вполне уяснила себе эти детали — даже не могла решить, следует ли вообще покинуть склад Бидвелла, забросив все надежды на получение внятных объяснений — сплошное «в свое время», «знать не дано…» — и попытать удачу снаружи.

Впервые испытывать «уход в абстракцию» Джинни начала в возрасте шестнадцати лет. Скажем, на прогулке, сидя в автобусе или просто перед сном она иногда теряла толику времени, ничего не помня о случившемся. Вслед за этим она порой ощущала некую сердечную легкость, чувство возвращенной любви и привязанности, которую не могла найти в суматошном вихре жизни девочки-подростка. А бывало и так, что она переживала удушающее предчувствие беды, потери — на фоне гнусной гари, с пыльным, наждачным, горьким привкусом гнилья.

В то же время ей потихоньку становилось ясно, что она способна усилием воли перенести себя в другую ситуацию — хотя от ее стараний зачастую становилось только хуже. После потери семьи Джинни словно намеренно принялась совершать ошибочные поступки — как если бы сознательно выбирала неверную тропинку на развилке.

По-прежнему не понимая, как все это ей удается, она принялась за книжки про параллельные миры — и нашла их крайне увлекательными, но и столь же бесполезными. Девушке просто удавалось проделывать эти «трюки», не имея объяснений «как» и «зачем».

Она никого не посвящала в свою тайну — пока Бидвелл не принял ее под свое крыло. Неделю назад, выслушав рассказ Джинни, старик позволил себе совершенно туманное высказывание:

— Звучит так, словно кто-то потерялся или угодил в полон в Хаосе. А что это — знать не дано, знать не дано…

Худыми пальцами он ущипнул себя за губу и несколько раз повторил, что не является экспертом, что может только выразить предположение.

До чего раздражающая манера изъясняться…

— Так что же вам известно,  мистер Бидвелл? — выпалила Джинни, резко захлопнув тяжелый том. От потолка отразилось гулкое эхо.

— Зовите меня просто Конан, прошу вас, — миролюбиво предложил старик. — Это к моему отцу обращались мистер  Бидвелл.

— И сколько же ему было, когда вы родились?

— Двести пятьдесят один.

— А вам сейчас сколько?

— Тысяча двести пятьдесят три.

— Лет?

— Разумеется.

— Это попросту невозможно.

— Точнее, невероятно, — поправил ее Бидвелл, нацепил крохотные очки и приподнял корешок очередной книги поближе к выцветшим голубым глазам. — Многие вещи мыслимы и при этом невозможны. Куда больше доступных воображению вещей, которые невероятны. Очень немногие немыслимы — с нашей точки зрения — и все же возможны.

Он задумчиво похмыкал.

— Разбор книжных завалов творит чудеса. Вы только взгляните, милая Джинни, что мы с вами нашли: двенадцатый том из полного собрания сочинений Дэвида Копперфилда. Диккенсовский персонаж, так — и при этом настоящий писатель. Нет, не тот, который фокусник — вот, кстати, с ним было бы любопытно побеседовать… может, со временем… Хотел бы я знать, что ему снится? Парочка-другая умело поставленных вопросов и… Кстати, моя дорогая, если у вас есть свободная минутка, не могли бы вы найти небольшую ошибку на странице 432? Уж очень печать мелкая, а глаза у меня уже не те, что раньше.

Он протянул книгу.

Джинни встала и молча взяла ее из худой, подагрической руки. Она начинала уставать от всего этого мутационного вздора — да и как, скажите на милость, придуманные персонажи могут что-то писать, не говоря уже про полные собрания сочинений в двенадцать, а то и больше томов? С другой стороны, здесь она чувствовала себя в безопасности. Горькое противоречие.

Ей вспомнилось, как при первом же прикосновении к легкой ладони Бидвелла, который приветливо встретил ее на пороге, она сразу — как по щелчку — испытала странное чувство комфорта и покоя — до дрожи облегчения в плечах.

— Какого рода ошибка?

— А любая. Опечатка, что-нибудь с орфографией, пропуски, наплывы… Мы должны отметить эту ошибку — но ни в коем случае не корректировать ее, не прятать очевидные дефекты. Для Города они могут означать куда больше, чем вам представляется, юная барышня. А что это за Город и где он — другой вопрос. Все в свое время.


Миновала еще неделя, и беспокойство Джинни только возросло. Теперь она и сама ощущала грязные струи, о которых упоминал Бидвелл — и кое-что еще, гораздо тревожнее. Похоже, что лежащий впереди фарватер реки — ее реки — подошел к внезапному концу. Джинни не могла сказать, насколько далеко впереди — несколько недель, месяцев, год… Главное, что за этой гранью не было ничего — пустота. Бидвелл отказывался открывать больше, так что их разговоры в основном заканчивались его сакраментальным смешком: «Знать не дано, знать не дано…»

На складе Бидвелла хранились только книги — тысяч триста с лишним. Джинни прикинула количество на полках путем простого умножения, а вместимость ящиков — еще быстрее. Помимо их двоих дом-склад населяло семь кошек, все из них гипердактили, то есть многопалые, причем у двух имелось что-то вроде противостоящих больших пальцев.

Эта парочка, кстати, была черно-белой масти. Тот, что поменьше, юный кот, чуть ли не котенок, однажды тихонько подошел к Джинни, когда та занималась сортировкой и чтением, и стал тереться об ее щиколотки, требуя, чтобы его взяли на руки, посадили на колени и принялись гладить. Теплый и как бы резиново-мягкий под своей шкуркой, с яркой звездочкой на груди и одной белоснежной лапой, он одобрительно урчал, и, едва Джинни остановилась, встал на задние лапы, уперся передними ей в грудь и коснулся щеки девушки широкой многопалой подушечкой. Она почувствовала легкий щипок.

Джинни предложила ему кусочек сэндвича, но он наотрез отказался, хотя, словно решив преподать пример или сделать подсказку, в ту ночь положил к ножке ее кровати совершенно целую и столь же мертвую мышь. Все кошки держали себя крайне независимо и редко отзывались на «кис-кис» и «мяу-мяу», но порой в ногах кушетки она заставала одного, двух, а иногда и трех домашних любимцев, которые, поджав лапки под себя, с прищуром следили за ней под аккомпанемент теплого, довольного урчания. Похоже, они одобрили новую помощницу Бидвелла.

Кошки, разумеется, были жизненно важны для безопасности склада. Бидвеллу совсем не улыбалась идея, чтобы мыши редактировали книги своими острыми зубами.

После знакомства с кошками время пошло чуть быстрее. Свернувшись калачиком у нее на коленях, такой котофей компенсировал даже тяготы изучения хрестоматийных текстов, которые подготовил Бидвелл: возле рабочего стола девушки высилась целая подборка книг по математике, физике и даже индийской мифологии. Три физических трактата заходили дальше текущих достижений науки, обсуждая тонкости перемещений на сверхсветовых скоростях, будто технология уже позволяла это проделать, или, к примеру, вдавались в мудреные аспекты пятимерных узлов и поперечных сечений судеб в пространственно-временном континууме.

Рядом с этой стопкой Бидвелл положил и пять книг с практически пустыми страницами — эти загадочные издания он называл «отсевками». Джинни внимательно просмотрела отсевки и обнаружила, что в каждой из них имелось по листу с одной-единственной напечатанной буквой, и больше ничего — страница за страницей девственной чистоты.

Какие бы таинственные вещи ни происходили в библиотеках, книжных магазинах и на складских стеллажах издательских домов, Бидвелл, судя по всему, меньше всего интересовался этими чистыми книгами.

— В лучшем случае их можно назвать нулями, пробелами, пустотами между клавишами. А в худшем — средством для отвлечения внимания. Можете использовать их для своего дневника или в качестве рабочих блокнотов, — сказал он и бросил взгляд на другую стопку. — Эти же послужат к вашему образованию, коль скоро это необходимо, пусть даже наши возможности ограничены.

— А они тоже  дефектные? — спросила Джинни. — Надо искать и отмечать в них ошибки?

— Нет, — ответил Бидвелл. — Их ошибки естественны и неизбежны — ошибки невежества и юности.

За не столь долгие годы формального обучения Джинни полюбила математику и точные науки — она легко схватывала задачи, ставившие в тупик ее одноклассников, — однако никогда не считала себя, как выражаются школьники, «ботаником».

— Уж лучше учебные телепередачи или компьютер с интернет-каналом, — заметила она.

Бидвелла аж передернуло.

— Интернет — пугающая перспектива. Все тексты мира… все незадачливые высказывания, убогие мнения, прямая ложь и ошибки… бесконечно мутирующие, и почему? Кто может проследить за этим и как? Отнюдь не умопомрачительный масштаб человеческой глупости интересует меня, дорогая Вирджиния.


Джинни никак нельзя было назвать узницей, однако сколько бы раз она ни приближалась к двери, что вела наружу, у нее не получалось перешагнуть порог. Струна, натянутая в голове и груди, становилась невыносимой, острая тоска и страх узлом скручивались в животе. Нет, она не могла выйти наружу — еще не время.

— Зачем вы меня здесь держите? — воскликнула она как-то утром, завидев Бидвелла, бодро вкатывающего тележку с очередной грудой коробок, полных книг. — Меня уже тошнит от этого! Только вы да кошки!

Бидвелл тут же взвился.

— Никто вас не держит. Идите куда хотите. Уверен, вы найдете дорогу домой — по длинному пути. В этом и есть ваш талант… Разве что кошки по вас скучать будут.

С этими словами он вышел, потрескивая коленными чашечками, и задвинул широкую белую дверь под масляный стон противовесов и шкивов.

Джинни пнула ближайший ящик, обернулась — и увидела самого мелкого кота, сидящего на полу и разглядывающего ее с умиротворенным любопытством.

— Тебе-то разрешают ходить где вздумается, — упрекнула она.

Кошачий хвост ударил по запечатанной коробке. Зверек встал на задние лапы и энергично поцарапал картонную стенку, оставив символ, напоминавший букву «икс» с восклицательным знаком. После чего удалился прочь, гордо вздернув подрагивающий хвост трубой.

Иногда он покусывал уголки книг на рабочем столе. Бидвелл, судя по всему, на это совсем не возражал.


С появлением юной особы у сетчатых ворот склада Конан Артур Бидвелл испытал прилив трех резких эмоций: раздражение, приятное возбуждение и страх — причем страх в его возрасте был практически неотличим от радости. Воздух сгустился в предвкушении изменений. В конце концов, приход девушки был ничуть не более чудесным явлением, чем, скажем, конденсация дождевой капли в перенасыщенной влагой туче.

И все же он знал: труд многих лет одиночества близится к завершению. Так отчего бы и не радоваться, попутно трепеща в ожидании неумолимо накатывающей опасности? Ибо на слишком многие десятилетия — да, слишком многие — он потерялся среди книг, вычерчивая статистику невероятных изменений. Что может быть более безрассудным и безнадежным? Он просто сидел и ждал, пока сум-бегунки посеют свои цветы и произведут новую семью для него самого и для склада. А сейчас…

Бидвелл давно уже начал подмечать изменения в литературном климате. Все чаще и чаще, со всех концов света, ему присылали свидетельства о важных находках. (Как жаль, что еще нет возможности добраться до других миров! Аналогичные события наверняка происходят и там, ставя в тупик инопланетных ученых — если они столь же внимательны).

Настроение его книг потемнело, стало сумрачным. Вот так наступает конец света — не от взрыва, а от опечатки. 

Он заметил и другие изменения в ближайшем окружении: падение численности мышей и рост поголовья кошек. Нынче на складе обитало на две кошки больше, чем до появления девушки. Похоже, новоприбывшие вполне ладили с Минимусом, его любимцем. Не имелось сомнений, что все они принадлежали Мнемозине — с присущей им своеобразной независимостью.

Сейчас Бидвеллу и кошкам составляла компанию девушка, по большей части ничем не примечательная, понурая, держащая свои эмоции на коротком поводке, как оно, собственно, и требовалось. Девушка находилась в рискованной ситуации. Искренне верила, что ей всего лишь восемнадцать. Бидвелл же ведал истинное положение дел, но не мог собраться с духом, чтобы сказать об этом в глаза. Пусть все они откроют правду сообща, ибо, несмотря на стервятников, рыскающих повсюду и занятых их уничтожением — подобно тому, как кошки истребляют мышиное население склада, — неизбежно появятся и другие. Пришло их время.

Время свершений.

Что касается Джинни, она пережила спираль падения и страшное потрясение. Он отчетливо видел, что ей требуется время прийти в себя, а посему не перегружал девушку хлопотами. Она вполне справлялась с работой: вскрывала коробки, «пропалывала» самые малообещающие коллекции и при этом становилась проницательным читателем, что неудивительно, учитывая ее происхождение. Возможно, в конечном итоге она начнет оказывать настоящую помощь, однако Бидвелл не был уверен, что им дадут время для развития ее навыков в той степени, чтобы Джинни изменила ситуацию всерьез.

Работа на складе шла по-прежнему, хотя Бидвелл уже знал все, что требовалось: прошлое откликалось подобно барометру, реагирующему на чудовищное падение давления. Ах, как мало осталось от прошлого… а от будущего — и того меньше.

То, что представлялось воспоминанием, не могло служить надежным свидетельством доподлинно случившихся событий — уже не могло.

История ложилась в гроб.

ГЛАВА 10

 Сделать закладку на этом месте книги

СИЭТЛ

Баскер,  то бишь бродячий актер, обязан оправдывать надежды всех своих зрителей. В глазах женщин он должен выглядеть юным, обаятельным и забавным — служить развлечением, чтобы приглушать приступы тоски. Мужчины должны видеть в нем оборванца и клоуна, не представляющего никакой угрозы, несмотря на свою молодость и смазливость. А для детей он должен быть одним из своих — словно они тоже умели петь, плясать и жонглировать крысами и молотками.

Благодаря случайным прохожим, за три часа Джек прилично заработал: порядка двадцати восьми долларов мелочью, горкой скопившейся в его широкополой парусиновой шляпе, выложенной на тротуаре подле витрины бутика.

Вот уже два года, как Джек работал с живыми крысами — и сегодня тоже. Зверьки привыкли к его трюкам, тем более что он их не ронял — никогда. Возможно, крысам не очень-то улыбалось крутить сальто в воздухе, вертя хвостом и головой во все стороны, посверкивая черными или розовыми бусинками глаз, следя за каруселью из неба, земли и ладони человека, но что делать — уж такова их доля; их нежно ловили и вновь подбрасывали, к тому же заботливо кормили, давали возможность хорошенько привести себя в порядок, да и за стенками перевозимой клетки всегда можно было увидеть что-то новенькое и любопытное. На воле жизнь была гораздо мрачнее.

К четырем часам толпа покинула бетонные каньоны, растекаясь по домам, поэтому Джек упаковал клетку и прочий инвентарь, приторочил все это хозяйство к багажникам велосипеда и пустился в долгий путь из центра, по Дэнни к Капитол-Хиллу.

В бесплатную клинику «Бродвей» он направлялся без особой охоты. Для начала Джек остановился у дома Эллен. Ее небольшое серое бунгало, куда вела бетонная лестница из двух пролетов, пристроилось на холме позади тощего садика, выходившего на метровую подпорную стенку. Эллен еще не вернулась из поездки за город, поэтому юноша достал из тайника «свой» ключ и подвесил клетку с крысами на стропила гаража, подальше от бродячих кошек.

При желании Джек умел выглядеть очень красивым. Впрочем, рядом с Эллен он лишь незначительно приукрашивал свой облик. Ее привязанность была загадкой — в ней не читалось ни материнского чувства, ни вожделения — разве что чуточку. Ему же нравилось внимание, таящийся в нем привкус оседлости, надежности. Порой Эллен помнила о его существовании несколько недель кряду — в отличие от остальных. И все же он на всякий случай переставил местами несколько безделушек в гостиной.

Эллен рекомендовала ему наведаться в бесплатную клинику.

«Даже бродячим актерам следует периодически проходить медосмотр», — настаивала она.

Джеку вспомнился званый ужин на прошлой неделе. Эллен сервировала стол старинным серебром, хрусталем, китайским фарфором и подала великолепного лосося под клюквенным муссом, с рисом и ломтиками фенхеля, припущенными в топленом масле. Когда ей казалось, что Джек этого не заметит, Эллен украдкой бросала на него странный взгляд, где читалась смесь надежды и страха, поэтому он попытался заслужить ее одобрение — не выставляя свои усилия напоказ.

Она не была охотником — не была и шпионом. Однако бдительность важна всегда — и уж тем более, когда чувствуешь себя в безопасности.

Он занес в дом почту, рассортировал, выбросил никчемную макулатуру, проверил влажность в горшках с азиатскими ландышами, а также в кадке с лимонным деревом возле эркерного окна в гостиной.

Оттягивая время, Джек несколько минут постоял, через стекло разглядывая улицу напротив и подмечая расстояние между фонарями; интересно, на что это будет похоже к полуночи, почти в полной темноте, а еще лучше — рано утром, когда погаснут все огни и забрезжит рассвет? Картинка поплыла перед ним, приправленная чем-то еще, несообразным и решительно невозможным. Дома на противоположной стороне улице казались сделанными из стекла, и сквозь них виднелась некая равнина или пустыня, черная, как обсидиан, с торчащими из нее колоссальными, неясно прорисованными объектами — по-своему живыми, но полными злобы и зависти, ничего не прощающими…

Застонав, он зажмурился, принялся трясти головой — пока не вернулся предвечерний свет — и торопливо задернул шторы.


Вестибюль клиники был полон народа. Врачи возились с семью матерями и их захворавшими чадами. Джеку нравились дети, однако их болезни или, паче того, всамделишные беды приводили его в неловкость, заставляли чувствовать себя посторонним. Отвернув взгляд, он тоскливо прислушивался к кашлю, сопливому шмыганью, плачу, писку и воплям в борьбе за игрушки.

Барабаня пальцами по деревянному подлокотнику, Джек выбивал ритм той самой песенки, которую напевал себе под нос при жонглировании — скорее даже не мелодию, а набор тягучих похмыкиваний.

Услышав свое имя, с соседнего кресла поднялся пожилой мужчина и положил на центральный столик сегодняшний выпуск «Сиэтл уикли».  Джек взял таблоид в руки, перелистнул страницы с обзорами последних достижений театра и кино — ни тем, ни другим он не увлекался — и задержал внимание на статьях про местные клубы и выступления музыкантов. Всегда в поисках новых, симпатичных мелодий.

Он успел прочитать полрецензии, посвященной формальному анализу творчества очередной группы, работающей в стиле фьюжн-ска-грейс, как вдруг слова на газетной полосе поехали влево. Голова Джека пошла кругом. Казалось, что-то зависло перед глазами: облако крупных, большекрылых насекомых, словно выхваченных из темноты слепящим лучом прожектора. Затем контуры насекомых расплылись, их смахнуло прочь, впечатало в картины, развешанные на стенах клиники — мимо стульев, мимо заваленного игрушками уголка для самых маленьких.

Забурлил аквариум, стоявший возле регистратуры.

Пузыри внезапно замерли.

На клинику обрушилась тишина.

Видеть он мог, только все силуэты скошены — кренятся, вращаются то сюда, то туда вокруг центральной точки, которая принялась разбухать и окрашиваться в цвета побежалости: от красного через синий к всевозможным оттенкам бурого и розового.

На него в упор уставилась пара широко распахнутых глаз, чье выражение он не мог прочитать. Непонятно, что это за лицо — слишком много незнакомых линий, — хотя ничего пугающего в нем нет. Неясно откуда, но Джек попросту знал, что это существо — человек? — был добр, обеспокоен и заинтересован в юноше.

Более чем.

Позади лица открылся длинный, сужающийся туннель, ведущий к неестественно резкому, явно искусственному свету. Джек почувствовал, что его собственная физиономия глупо обмякла, веки отяжелели.

Он опять уходил в сон.


Лицо: на редкость плоское, с приплюснутым носом, чей кончик украшал розовый пух; плотная рыжеватая шерсть, захватившая щеки; миниатюрные ушки.

Пока одна биологическая догадка сменяла другую, он нашел это лицо симпатичным, а затем — чудеса! — красивым. Тут же к этому чувству добавился еще один штрих: подспудный намек на заботу и печаль.

Более того, его собственная шевелюра изменилась — стала кустистой, торчит куцыми, жесткими волчками. Он попытался было взять губы и язык под контроль, но дело шло с трудом. Какие бы звуки он ни пытался издать, получался невнятный лепет. Джек осторожно потрогал уши и обнаружил, что на ощупь они напоминают шляпки садовых шампиньонов.

Самочка с розовым пятачком вместо носа изящной ладонью обтерла ему лоб и заговорила вновь. «Го-го-го, га-гага»  — ничего не разобрать, но звучит приятно. С таким же успехом она могла бы декламировать стихи — или петь. Зато с цветопередачей в поле зрения творилось что-то неладное. Он никак не мог решить, синяя она, бурая или розовая. А затем, словно расплывчатая картинка вдруг вошла в фокус, он разом переключился на новый лингвистический фрейм, сбросил старый, цвета повели себя нормально, а речь вернулась. Контроль за телом — по крайней мере за физиономией и ртом — стал более уверенным.

— Ты вернулся, — сказала она. — Как чудесно. Ты меня помнишь?

— Я… не… нет, — произнес он, отлично сознавая, что они оба говорят не на английском или любом ином языке, который ему доводилось слышать ранее.

— Что ты помнишь?

Он уставился на вогнутый потолок. Крупные крылатые насекомые — побольше ладони — ползали или просто сидели, поблескивая черными цилиндриками туловищ. У каждого на спине по букве или символу. Двигались они как бы в ногу, словно желая сформировать шеренги — и тем самым составить слова. Прочесть их он не мог. И все же обстановка вокруг была реальной — абсолютной, до цельной и неизменной убежденности.

— Получается, я не сплю? — спросил он.

— Не думаю. Во всяком случае, не с этой стороны. Не у нас.

— И давно я?..

— Тебя била дрожь, но недолго, меньше, чем… — Тут она употребила слово, которое он не смог ухватить и задержать, а потому оно упорхнуло.

— Где я?

— Не хочу показаться грубой, но у нас принят протокол. Мы сами его придумали. Твой телопарник немножко… э-э… — Очередное слово, явно насмешливое. — Он оставил послание… мне, правда, пришлось его слегка подправить. Чтобы ты разобрался, куда попал и чего нельзя делать.

Он никак не мог повернуть голову, поэтому она поднесла поближе квадратный кусок черного полотна, испещренный красно-желтыми, сверкающими письменами — трясоткань. 

— Ничего не разберу, — сказал он.

— Я тебе прочитаю.

— Меня зовут… — Но он уже позабыл, кто он такой и где был раньше… до того как… Он попытался было встать, в теле тут же возникло покалывание, и он упал обратно.

Она ущипнула свое ухо, затем коснулась носа, выказывая сочувствие. А может, это означало улыбку.

— Это ничего. Давай для начала попробуем вот что. Похоже, ты появляешься здесь из эпохи, очень далеко отстоящей от нас. Если ты реален, а не просто один из фокусов Высоканов, то тебе надо знать кое-какие факты.

Она перевернула квадрат и зачитала сверкающие слова:

«Приветствую тебя, полярная противоположность! В последнее время мне что-то не везет, и, полагаю, ты этому виновник. Рассказывать особенно нечего, ты и сам все видишь. Я — член древнего племени, бедноватый, но предприимчивый. Если ты пришел из ближайшего будущего, не оставляй свидетельств о том, что пае ждет; я предпочитаю неведение. Если ты из прошлого, скажу лишь одно: часы перестали показывать время. Впрочем, жизнь у нас вполне счастливая — когда ведешь себя смирно. Ярусы умеют жестоко наказывать. Если ты из ближайшего прошлого и хочешь немного побродить и осмотреться, тогда заботься о моем теле — только смотри у меня, не вздумай флиртовать с хорошенькими сияниями! (При этих словах самочка фыркнула и ее лицо пошло морщинками и ямками. ) Если хочешь, развлекайся на лугу, мы там драки устраиваем».

— Ну уж нет, — добавила самочка, остро взглянув на него. Помолчав, она продолжила:

«С момента твоего последнего появления случились кое-какие перемены. Мы отправляемся в поход. Вот и все, что я знаю. Хотя надеюсь, что узнаю больше».

Самочка с надеждой вскинула глаза.

— Грамотей… Понаписал, что мог… Ну как, что-нибудь прояснилось? Мы бы очень хотели, чтобы ты рассказал нам все-все-все… сколько можешь… что угодно…

Ее явно беспокоила возможная реакция на это послание, уже сейчас терявшееся среди вихря мыслей.

Я ее видел раньше. Но это «раньше»… оно было до — или после — этого? Цепочка не складывается. Вспоминай же, Мнемозина! 

— Я запутался, — с трудом выдавил он сквозь немеющие губы. — Если я останусь здесь… пусть ненадолго — придется многое освоить. Ты меня научишь?

— С восторгом и удовольствием, — ответила самочка. — Хотя ты редко остаешься надолго… А ты из будущего или прошлого?

— Не знаю… Это… это и есть Кальпа?

— Да! Да! — восторженно воскликнула она. — Ярусы находятся в Кальпе, на дне, мне кажется. Мы тут очень бедные. Так ты вспомнил! 

— Только отрывочно… Тебя  помню.

— Мы никогда не встречались… то есть, я хочу сказать, до сегодня, — заметила она, нахмурив славный лобик. — Зато Джебрасси о тебе рассказывал… немножко.

— Как тебя зовут? Постой-ка… Тиадба? Я не ошибся?

Радость ее была искренней, однако с оттенком удивления.

— Это он тебе сказал? А как твое имя?

— Не знаю… Получается, я отправляюсь сюда, когда блуждаю?

— Да-да, сюда. К нам. Но откуда ты?

— Не помню. Все перепуталось…

Тиадба забеспокоилась. Это он отчетливо видел, хотя способ, которым на ее лице появлялись выражения, двигались щеки, подбородок, губные мышцы — все это было странным… Странным и милым. У нее такие крохотные ушки, а глаза огромные, почти как… как…

Очередное потерянное слово.

Он с прищуром взглянул на потолок. Кажется, еще немножко, и он прочитает текст, которым выстраивались буквожуки. Подумать только, бытовые насекомые, самостоятельно составляющие слова…

— А что они делают?

Он приподнялся на локоть, желая встать. Слишком быстро, слишком энергично. Глаза потеряли фокус, и все кругом поплыло, раздались хлопки, словно начали закрываться ставни. Он не хотел уходить, нет, не сейчас, когда он стоял на краю нового знания, рядом с этой замечательной самочкой, готовой помочь… Он так долго был одинок!

Перестали слушаться руки.

— Я падаю… Удержи меня, — сказал он, сердясь на неуклюжие, неповоротливые губы.

— Пробуй бороться, пробуй сильнее!

Тиадба схватила его за кисти рук, затем за локти, подтянула к себе. Она оказалась на удивление сильной. Увы, все чувства словно выливались из головы, из тела, конечностей… Последнее, что он увидел — ее лицо, ее глаза — карие — плоский, выразительный нос…

Сознание Джека расплющилось до неясного пятна, что-то жужжащее завертелось, щелкнуло — пятно выросло — головокружение претворилось в зайчики света — и он вернулся.

Помаргивая, он тупо пялился на рыбок, плававших в аквариуме, сквозь вату в ушах доносился гул включенной отопительной системы. Джек попытался удержать в себе то, что пережил — особенно ее лицо, лицо самочки, и еще буквожуки, на редкость необычная идея — забавная даже — но к тому времени, когда он понял, где находится, все выскользнуло прочь, подарив лишь чувство паники. Кто-то находился в опасности.

Здесь, там — сейчас, тогда? 

Затем и это чувство исчезло.

Джек огляделся кругом. От хворавших семейств осталась только одна мамаша, облаченная в сари, со спящим младенцем на руках. Неподалеку сидела незнакомая пожилая чета. Он смущенно взглянул на часы. Провел вне себя тридцать минут. При этом каким-то образом умудрялся переворачивать страницы.

Он сложил газету и сунул ее во внутренний карман куртки.

Тут в дверном проеме обрисовалась санитарка.

— Джек Ромер? Доктор Санглосс готова вас принять.

ГЛАВА 11

 Сделать закладку на этом месте книги

ПЕРВАЯ АВЕНЮ.

ОСТАНОВКА «ЮЖНЫЙ ПОРТ»

Толкая перед собой карт с пачками книг, Джинни шла по узким коридорам, образованным многочисленными ящиками и коробками. Она наловчилась управлять тележкой за счет ручки — длинной, как у детской игрушки, — предвидя повороты, обходя тупики, углубляясь в лабиринт. Вот эти, к примеру, коробки доставили два дня назад и бесцеремонно сбросили на холодную, сухую грузовую эстакаду склада, под защиту козырька из гофрированной жести. Такая масса коробок — откуда они? Откуда у Бидвелла столько денег, чт


убрать рекламу






обы рассылать своих агентов по всему миру, скупать эти книги и доставлять их сюда?

И совсем уж покрытая мраком тайна: зачем! 

Она подкатила тележку до сортировочного стола, стоявшего в том же углу, что и ее «спальня». Впрочем, кровать Джинни все-таки отгородила с помощью ящиков и коробок. Книги и впрямь занимают много места. 

Склад, к счастью, обогревался — везде поддерживалось градусов двадцать — и был совершенно сух. Возможно, Бидвелл выжил из ума, но по крайней мере он не для того собирал свою коллекцию, чтобы позволить ей плесневеть и гнить.

Джинни занялась разбором книг. Через какое-то время Бидвелл, облаченный в неизменный темно-коричневый костюм, шагнул на склад через стальную дверь, что вела к его личной библиотеке и апартаментам. Его силуэт изобразил нечто вроде вопросительного знака на фоне тусклой белизны Двери. Он замер и издал унылый вздох, будто устало задумался — скажем, о работе, которую невозможно завершить. О работе, которую никто и никогда не сумеет окончить.

Он медленным взором обвел книги и спросил:

— Что, они все в бумажной обложке?

Джинни впервые обратила на это внимание: последний час она работала чисто на автопилоте, отпустив мысли бродить, как им хочется, позволив телу выполнять весь механический труд.

— Пока что да, — ответила девушка.

Бидвелл сплел пальцы перед собой.

— Такое впечатление, что книги, выпускаемые в массовом количестве, мутируют с удовольствием, особенно в тех огромных кучах, что современные издатели устраивают на своих гигантских складах. Упакованные вместе, сдавленные, не прочтенные — они достигают критической массы и принимаются мутировать. Со скуки, наверное.

— Разве книгам может быть скучно? — спросила Джинни. — Они ведь не живые.

— А-а… — неопределенно отозвался Бидвелл.

Книги она разложила на столе, стопками по пять штук. Все они были на английском; не встретилось ни одной старше двадцати лет. Многие смотрелись неважно; другие бы выглядели совершенно новыми, кабы не пожелтевшая бумага, заломленный уголок или вмятина на корешке. От книг несло чем-то затхлым. Девушка потихоньку начинала ненавидеть книжный запах.

Бидвелл приблизился. Джинни ни разу не чувствовала угрозы или страха в его присутствии, хотя не могла отделаться от ощущения, что с ним нужно держать ухо востро.

Старик критически осмотрел составленные ею стопки, перетасовал их словно карточный дилер, веером пролистал страницы, каждую книгу поднес к носу, принюхиваясь и едва ли обращая внимание на содержание пахучих страниц.

— Как только текст опубликован, новых книг не появляется, лишь новые читатели, — пробормотал он. — Ибо для книги — для текста, длинной вереницы символов — не существует времени.  Даже новая, свеженапечатанная книга, положенная в коробку с идентичными товарками, даже такая книга — при всех прочих условиях — может быть старой.

Джинни сложила руки на груди.

Старик вдруг показал ей широкую ухмылку: зубы необычного цвета, будто из дерева — вставная челюсть Джорджа Вашингтона, да и только, — если не считать, что эти зубы настоящие — и выглядят крепкими. 

— Все, что старое, испытывает скуку,  — сказал он. — Представьте: лежишь в середине груды одного и того же, все жизни и повести давно показаны и рассказаны, ничего не меняется — надо полагать, и вам  захочется сыграть небольшую шутку, дали бы только шанс…

Он окинул взглядом проходы между книжными стенами, передернул плечами, после чего трубно высморкался.

— Поменялась пара букв, пропало или переехало на новое место слово — кто об этом узнает? Кому взбредет в голову искать или даже беспокоиться? Хоть когда-нибудь проводили научное исследование столь крошечных, инкрементальных отклонений? Но вот если взять нас с вами…  мы ищем отнюдь нетривиальное, банальное, избитое… нет, мы ищем след пермутационного гения: книгу, которая переконструировала свой смысл  или добавила к нему что-то новое,  пока ее никто не смотрел, никто не читал… Самая удивительная из всех — это книга, которая изменила свой текст по всем изданиям, за все годы, так, что никто и никогда не постигнет истинный смысл оригинала. Вариант, ставший стандартом… А что каждая новая версия хочет добавить — это, знаете ли, крайне любопытно…

— Разве получится найти такую книгу?

— Я помню все, что прочитал, — ответил Бидвелл. — За мою жизнь это немало. В пределах столь существенного объема статистической выборки мне удается заметить, если что-то меняется.

Длинными пальцами он сделал несколько пассов над столом и принюхался.

— Вот эти представляют собой некий — небольшой, впрочем, — интерес. Они мутировали индивидуально, буковка здесь, буковка там… Да, такие изменения интригуют, возможно даже, они существенны — но только для нас бесполезны, учитывая оставшееся время.

— Ага, я во всем виновата, — обидчиво сказала Джинни.

— Нет-нет, — улыбнулся Бидвелл, — не вы… Впрочем, как и я, книги могут утомлять.

Он подмигнул.

— Давайте разделаемся с ними к вечерней зорьке. А потом закажем себе что-нибудь… телефонное…

С этими словами он вновь нацепил на себя непроницаемую суровость и, не сгибая коленей, направился к белой стальной двери, оставив Джинни в одиночку решать бесконечную задачу сортировки и укладки.

Девушка вскрыла очередную пачку, извлекла из нее книжку, поднесла раскрытые страницы к носу — и тут же расчихалась от запаха плесневелой целлюлозы.

ГЛАВА 12

 Сделать закладку на этом месте книги

Медсестра взвесила Джека, затем провела к серо-розовому закутку, отведенному для доктора. Многоопытными пальцами она пощупала ему пульс, после чего обернула жилистый бицепс юноши в надувную манжету и закачала в нее воздух, чтобы замерить кровяное давление.

Несколькими минутами спустя вошла доктор и прикрыла за собой дверь. Мириам Санглосс, худощавой женщине с волевой челюстью и коротко подстриженными, каштановыми волосами, не исполнилось и сорока пяти. На ней был белоснежный халат и серая, прикрывавшая колени юбка-миди. Гарнитур дополняли черные носки с оранжевым орнаментом и черные кроссовки. На левом безымянном пальце, отметил Джек, она носила перстень с гранатом не менее двух карат.

Доктор на миг сверкнула улыбкой старого знакомого и одним взглядом пристально сфокусированных карих глаз дала юноше оценку.

— Ну-с, как поживает наш любитель игр с крысятами? — спросила она.

Джек слегка озадачился: откуда она знает?.. Может, ей Эллен рассказала?

— Ничего. Вот только из дней кусочки выпадают.

Как это неприятно: признаваться, что ты болен. Болен — значит, он теряет свой талант. Скоро он станет вялым, морщинистым, сгорбленным, и никому не захочется смотреть на его выступления.

— Блуждаю, — добавил он.

— И давно?

— Как давно блуждаю?

— Как давно начали терять кусочки дней?

— Месяца два.

— И вам сейчас… сколько? двадцать пять? шесть? — Доктор перевернула очередную страницу. Он удивился, с какой скоростью она делает свои пометки, да еще в таком объеме.

— Двадцать четыре, — ответил Джек.

— Вы слишком стары. Немедленно прекратите.

— Слишком стар? Для чего?

Нет, вы только на него посмотрите. Красив, как юный дьявол. Сильный, ловкий. В отличной форме… Нет, ты не болеешь. Живешь по своим законам. Всегда — в этом мы не сомневаемся… Так что с тобой такое? 

Он, можно сказать, видел, как шевелятся губы доктора Санглосс, пока она его мысленно отчитывает, хотя, конечно же, вслух ничего подобного не произнесла. Все это он прочел в ее долгом, внимательном взгляде. После короткого, почти незаметного вздоха она вернулась к записям и сказала:

— Итак, что с вами происходит?

— Не знаю, ерунда какая-то. Теряю сознание на несколько минут… порой даже на час. Два-три раза за день. Иногда ничего не происходит дней по десять, а потом вдруг — раз! На прошлой неделе чуть ли не до вечера автопилотом ехал на велосипеде. Забрался аж к портовым докам.

— И ни синяков, ни царапин?

Джек только покачал головой.

— В последнее время травмы головы были? Ошибочные поступки… странное поведение — галлюцинации?

И вновь отрицательный жест.

— Вы уверены?

Он перевел взгляд на пришпиленный к стене плакат — пособие для студентов-медиков — человеческая голова в разрезе. В рамочке, под стеклом, рядом со стендом для подкалывания текущих бумажек. Постер напомнил ему о занятиях, где Джека учили глотать и вновь извергать из себя мандарины и шарики для пинг-понга.

— Еще есть что-то, вроде сновидения. Какое-то место. Настроение.

— Необычные запахи или послевкусие до или после этих эпизодов?

— Нет. Или… ну… иногда. Неприятный привкус.

— Чувство, будто силишься припомнить забытый сон. Так?

— Не знаю. — И в ответ на ее скептический взгляд добавил: — Честное слово.

— Наркотики? Марихуана?

Это он категорически отверг, и даже обосновал:

— Мешает моей координации.

— Ясно…

Она осмотрела его левую кисть, заставила развести пальцы веером, с удивлением отметила плотные мозоли.

— В семье были эпилептики? Может быть, нарколепсия? Шизофрения?

— Нет. Вряд ли. Я не очень-то много знаю про родню по материнской линии. Мама умерла, когда мне было лет двенадцать.

— Ваш отец курил?

— Нет. Единственное — он был очень крупный. Толстый, точнее. Очень хотел стать комиком.

Джек подмигнул.

Санглосс и бровью не повела, словно не заметила.

— Что ж, придется на обследование… Я так понимаю, страховки у вас нет?

— Не-а.

— Профсоюз? Каких-нибудь бродячих актеров? Водителей-дальнобойщиков? Да что угодно…

Джек улыбнулся.

— Есть, впрочем, шансы на бесплатные анализы в «Харборвью», по крайней мере для начала… Пойдете, если я договорюсь?

Он замялся.

— А они что будут делать? Отрежут кусочек — и под микроскоп?

— Скорее, томограф. Магниторезонансная сканограмма головного мозга. Малая эпилепсия характерна для детей, к пубертатному периоду она практически сходит на нет. У малышей бывает с десяток малых припадков ежедневно, порой даже сотни, но они редко длятся дольше нескольких секунд. Но в нашем случае этот диагноз не подходит, так? Нарколепсия… Хм-м… Возможно, но тоже не очень-то ложится на симптоматику… Кто-нибудь видел, как вы теряете сознание?

— Я вот только что потерял, ожидая у вас в приемной. Так и сидел, переворачивал страницы. Никто, похоже, даже внимания не обратил.

Джек кивнул в сторону кресла, на спинке которого висела его куртка. Из внутреннего кармашка выглядывала газета.

— Понятно… — Ярким фонариком размером с толстый карандаш она по очереди посветила ему в зрачки. — Телефонный номер?

— Пардон?

— Ваш телефонный номер, для вызова на обследование.

Он продиктовал ей телефон Берка, и Санглосс, записывая цифры, сказала:

— Я попрошу доктора Линдблома помочь устроить вас в «Харборвью». А вы не кочевряжьтесь, ладно? Если не для себя самого, так ради меня туда сходите. Договорились?

Джек торжественно кивнул, но в глаза смотреть избегал.

Санглосс потрясла языковым шпателем.

— Откройте рот пошире.

Когда он потерял способность изъясняться, если не считать мычания, она добавила:

— А я вас помню. Недели три назад… Никто не жаловался, что вы подбрасываете живых крыс?

— М-м-м… — ответил Джек.

Доктор вытащила шпатель, он зажал губы двумя пальцами, оттянул и отпустил. Раздался чмокающий звук. Юноша улыбнулся.

— Бывает иногда… Вообще-то они крысы специальные, дрессированные. Я просто показываю, как с ними можно работать.

— А с чем еще вы работаете? Я про зверушек.

— Раньше котенком жонглировал.

— Серьезно? А почему перестали?

— Он вырос. Пришлось подарить… Кошками вообще трудно жонглировать, они этого не любят — тот котенок был особенный. А еще у меня была змея. Вот это серьезная работа.

— Охотно верю. — Санглосс внесла еще пометки.

Джек клацнул челюстями.

— Ну и… что со мной?

— Пока что ничего в глаза не бросается, — ответила она. — Заведите себе блокнотик. Записывайте каждый эпизод — когда что произошло, ощущения, общий фон… все, что сможете припомнить. У вас в «Харборвью» этот блокнот попросят.

— Хорошо.

— И перестаньте подбрасывать крыс, ладно? По крайней мере, пока не разберемся, что у вас к чему.


Доктор Санглосс дождалась окончания приемных часов и попрощалась с младшим медперсоналом. Она заперла двери, выключила отопление, проверила краны в туалетах и лаборатории, бегло осмотрела все замки и видеокамеры в аптеке и с минуту постояла, окидывая взглядом вестибюль. Клиника обслуживала самых разных пациентов — не всех можно назвать ответственными людьми.

В помещении тихо. Пустынна и улица за окнами с полуспущенными жалюзи. Где-то через щель посвистывает ветер. Здание старое, сквозняк на сквозняке.

Через коридор она добралась до своего небольшого офиса, заполнила кое-какие учетные карточки, открыла нижний ящик стола. Опустив туда руку за мобильником, она спиной ощутила холодок — странно, потому как старый бойлерный котел едва-едва успел погаснуть, закончив раздавать тепло.

Да, чувство настолько необычное, что она едва не открыла книгу, которую дал ей Конан Артур Бидвелл — потребовав, впрочем, никогда ее не читать и даже не брать в руки надолго. Бидвелл — старик со странностями, однако умеет быть убедительным. А еще он оплатил все счета по задолженностям клиники.

За пять лет.

Сегодня четвертая годовщина их первой встречи на зеленом складе у Южного порта. Зеленый склад, зеленая кожаная обложка старой книжицы, наполовину спрятанной на металлическом стеллаже, под справочниками и медицинскими журналами.

Доктор задумчиво уставилась на небольшой, потрескавшийся кожаный корешок, где из всех обозначений или слов имелись только выдавленные цифры — 1298.  То ли порядковый номер, толи дата.

Почему запрещалось читать эту книгу и что из нее можно узнать?

Тряхнув головой, доктор Санглосс вырвалась из колдовской притягательности книги и набрала номер на своем мобильнике. Ответила женщина.

— Эллен? Это Мириам. Я осмотрела твоего юного протеже. Сомнений нет. Его адрес, конечно же, у тебя записан?.. Нет-нет, дорогая, никаких намеков я не делаю… Да, у нас у всех взыграют материнские чувства, как только мы его увидим… Передай от меня привет ведьмам. Боюсь, сегодня мне не успеть, да и как бы не перепугать твоего бедняжку. Расскажешь потом, какой они вынесут вердикт.

ГЛАВА 13

 Сделать закладку на этом месте книги

ВАЛЛИНГФОРД

Окна в гостиной были занавешены клеенкой и обклеены бумагой. Кто-то — возможно, сам владелец, еще годами раньше — пробовал сделать капремонт, да так и забросил это дело. Дранка содрана, штукатурка сбита со стен, электропроводка — старинная, еще в бумажной изоляции — свернута в мятые, рваные бунты. Крыша протекает, от воды покоробился, вздулся паркет, да и подвал затопило чуть ли не по щиколотку.

Похоже, дом заброшен достаточно давно, бомж успел облюбовать его и устроиться с более или менее убогими удобствами — без отопления, света — ничего, кроме работающего водопровода, оставленного для нужд садовников, которые уже не приходили. Бомж добавил некоторую мебель, да еще матрас, как-то ночью из последних сил затащив эти нехитрые вещи…

Наконец Даниэль решил, что в состоянии встать, не выдав при этом фонтан рвоты — впервые за несколько дней, — и вновь обшарил дом.

На этот раз…

В ванной на втором этаже, в дырке за раковиной, он обнаружил картонную упаковку из-под блока сигарет, перетянутую бечевкой. Он развязал узел и попытался вытряхнуть содержимое. На треснутый кафель упал потрепанный бумажник; из-под пожелтевшего пластикового окошка выглядывал краешек водительского удостоверения. Фотография подтвердила, что данное тело в свое время принадлежало человеку по имени Чарлз Грейнджер, тридцати двух лет на момент выдачи документа. После очередного встряхивания картонка поделилась несколькими исписанными листками, черным фломастером и огрызком карандаша.

Маленький, плотный серый ящичек, приклеенный скотчем к днищу, выпал последним — и Даниэль сразу понял, что именно он-то и был предметом поисков.

Его сум-бегунок. Камень из какого-то времени.

Ящичек был прежним, с той же самой рельефной печатью на крышке: пересекающиеся кольца или обручи, опоясывающие крест. Какими судьбами, спрашивается? Очередная точка соприкосновения между Даниэлем и Чарлзом Грейнджером? Он не стал его открывать — еще не время. Тихонько насвистывая, он сунул ящичек себе в карман и принялся ворошить бумаги. Какие-то непонятные закорючки, странные символы — почерк жуткий, хотя в некотором роде знакомый.

Слишком близкое попадание. Страшное дело… 

Где он сейчас, этот Грейнджер, предыдущий владелец сего тела-развалюхи — потерян, оттолкнут, выброшен из гнезда? Очередная жертва. Да, и как насчет остальных прядей, всех тех мировых линий, которые он пересек — мириад плотно стянутых, канатом перевитых судеб между Даниэлем Патриком Айрмонком и вот этим? 

Ведь в данной пряди нет никакого Даниэля. Просто некто, живущий в старом доме его тети, некто, ведущий записи странными символами —

И ведь это — самое близкое, что я сумел отыскать. 

Просто выяснилось, что он — не я. Почему? 

Ключом к ответу был ящичек. Что же получается? Грейнджер тоже умел «взбрыкивать»? Итак, на конце этой нити находится Чарлз Грейнджер. Ящичек об этом знает. Он-то и перенес тебя сюда. 

Даниэль для верности еще раз переворошил бумаги, сунул их обратно в картонку, закрыл ее.

На улице поднимался ветер.

Даниэль встал, потрескивая суставами. Что-то здесь не так. Что-то не вполне закончено. Да, он отыскал свой ящичек — хотя нет: пусть будет просто  ящичек — ведь Даниэль Айрмонк никогда не держал свой сум-бегунок в картонке из-под сигарет — слишком очевидно.

Он прятал его в камине…

В кладке, чуть выше пода, обнаружился неплотно вставленный кирпич. Поскоблив по швам, Даниэль принялся его раскачивать взад-вперед, вытащил из гнезда, с болезненной гримасой встал на колени и сунул руку в образовавшуюся дырку.

Там скрывался второй  ящичек.

Словно работая на чистом инстинкте, он положил ящички бок о бок. Ни дать ни взять — близнецы. Крышки открылись после решения стандартной головоломки. Осколки в подбитых бархатом гнездах сохраняли идентичную ориентацию.

Он вытащил камни и осмотрел красные глазки сум-бегунков. Камешки отказывались вращаться — и не хотели состыковываться. Просто два кусочка головоломки.

Вернув камень-дубликат в ящичек, Даниэль закрыл крышку, вытряхнул писанину Грейнджера из картонки, сунул туда сум-бегунок, затолкал сверху бумаги.

Лучше держать с собой только один камень, а второй спрятать — на всякий случай…


Шум от трафика на магистральной артерии, что проходила со стороны северного угла старого дома, — периодический гул и мокрое шипение — должен по идее успокаивать, подобно журчанию ручейка. Даниэль, однако, не мог найти себе места. Он решил было поспать, но сон приходить отказывался. Ворочаясь в рваном спальном мешке, положенном на голые паркетные доски дальней спальни, Даниэль чувствовал, как по нему пробегают крошечные электрические разряды, будто разлохмаченный конец низковольтного кабеля щекочет сердце. В памяти непрерывно всплывало то одно, то другое — невозможные вещи, которым он никогда не был свидетелем. Каждый очередной электроудар появлялся со своей, так сказать, накладной, чувством личной утраты, делая Даниэля еще слабее, еще растеряннее.

Еще до появления здесь ему часто казалось, что он играет роль некоего узла, которым связывают все свободные, распустившиеся концы времени. Нет уж, такая ответственность не для него.

Время не бежит вперед точкой; оно размазывается подобно штриху, который после себя оставляет кисть шириной с минуту, час или неделю, порой с месяц — кисть, сделанная из волокон судьбы; кисть, выписывающая разные картинки для разных людей.

Такое знание давало Даниэлю определенное преимущество — он умел ощущать  волокна своего пути на кисти шириной с час, неделю, даже месяц. Предвидится нечто неприятное? Сверни налево, а не направо, найди дверь открытой, а не запертой, избегай неудач — а если впереди замаячит нечто неизбежное, «взбрыкни» до очень близкого, лишь чуточку искаженного, чуточку улучшенного мира — перепрыгни на прядь, где нет данного, конкретного препятствия.

Таким был его метод — вплоть до сегодняшнего момента.

Он перескакивал с одной судьбы на другую, с текущего фатума на следующий, зажмурив глаза и сам себя выдавливая,  как горошину из стручка… всегда воссоединяясь с альтернативной версией самого себя, отличающейся в столь малых деталях, что никто не замечал подмены — странной кукушки, плюхнувшейся в гнездо, занятое другой птицей.

Даниэль никогда не высиживал подолгу на одной пряди. Он начал убивать в довольно раннем возрасте — приносил в жертву других, чтобы улучшить свою судьбу, — и делал это отчаянно, будто знал, что впереди ждет много испытаний, пока он не доберется до нужного места и не выполнит то, что требуется. Возможно, именно эти предательства — метафизические смертоубийства — опустили его так низко, запихали в самую середину Молчаливой Толпы — прокаженной, оборванной пряди в окружении столь многих гниющих миров.

Бесконечное множество удачливых шансов прошло сквозь его пальцы, и сейчас, по-видимому, он высосал свой колодезь досуха. Порой Даниэль даже задавался вопросом: уж не умертвил ли он всю Вселенную?

Но нет. Имелись вещи куда более зловещие, чем Даниэль Патрик Айрмонк. Вещи, терпеливо поджидавшие своего часа.


Возможно, ящички-головоломки всегда были здесь, лишенные присмотра — а Грейнджер на них просто наткнулся, не зная, что они собой представляют или что в них хранится.

Зловредный пастырь. 

В углу кухни росла груда бутылок — «Ночной экспресс», «Кольт 45», «Дикая ирландская роза»… В родной пряди Даниэля полки захудалых винных лавок были уставлены теми же самыми бутылками крепленого вина, памятных знаков вечной боли и греховности человека. Дешевое винное пойло, единое для всех прядей…

В мозгу вихрились мысли, будоража вялый студень сероватого вещества, отравленного годами алкоголизма, наркотиков и болезней. И еще эта кусачая змея, кольцами свернувшаяся в кишках…

Даниэль вскочил с матраса, ожесточенно царапая руки, вдруг решившие, что в них поселились крошечные насекомые.


В наказанье за грехи этой пьяной рожи
Жменю въедливых клопов сыпанем под кожу…

Он прошел в гостиную и чуточку отвернул побуревшую бумагу, скотчем прилепленную к окнам. Темень улицы слегка оживлялась фонарями, которые высвечивали размытые овалы на тротуаре и траве.

Проехала машина — ш-ш-ш икнув мокрым асфальтом — фары яркие, с голубизной.

Вот уже пару дней, едва в состоянии двигаться, он занят чтением — вытаскивает газеты и журналы из мусорного ведра под кухонной раковиной, силится понять, сколько ему осталось времени — сколько им всем  осталось времени в этом мире, пока не размножились симптомы, не расползлись криптиды, пока из книг не посыпался бред… пока все подряд не покрылось прахом и плесенью.


Братец Кролик ловко прыгнул,
Прям из шкурки — скок!
А свояк лишь лапкой дрыгнул.
Будешь
Знать
Урок.

Он поправил бумагу и передвинул на середину комнаты одинокий стул, принесенный из столовой. Ножки мерзко чиркнули по вспученным доскам, напоминая визг охрипшей старухи.

Чем еще отличается этот мир? Если оставить в стороне, что в нем появился безнадежный отрицательный герой в образе Даниэля Патрика Айрмонка…

А ну, скажи мне: что не так, любезный Братец Кролик? Отколь ты взялся? 

Родной дом Даниэля тоже называли Сиэтлом.

Классический Сиэтл. Еще мокрее и серее, чем этот, если такое вообще возможно — менее населенный, не со столь концентрированным богатством. Город подружелюбнее — общение непосредственней, соседи человечнее — подростки не сидят часами, приклеившись к компьютерным мониторам, — ближе к земле. Мир, который он помнил более подходящим, более правильным, хотя сам никак не мог в нем прижиться. Вечно искал себе выход на сторону, повод улизнуть, а теперь вот нашел и то и другое — к своему бесконечному и, вероятно, краткоживущему сожалению.

Смывайся или шкуру долой. 

В конечном итоге, уже подростком, он придумал название тому, что проделывал: он «взбрыкивал». Перепрыгивал с пряди на прядь разных фатумов — путешествовал в пятом измерении ради личной выгоды. Так сказать, играл в «монополию», не передвигая фишки: вьюном скользил по игровой доске или же рыл ходы сквозь несколько досок кряду.

Богатый богатеет оттого, что он и так богат, однако бедняк становится беднее потому, что вынужден держаться правил, он не умеет пробуриться сквозь игру, подобно кроту в «монополии», или сигануть вбок — как кролик.


Ах уж, кролик! вот живучий
Братец Кролик, боже мой!
Как умеет он, прыгучий,
Управлять своей судьбой.

И еще он — тоже подростком — решил, что пришло время изучить то, чем занимается; это решение привело его в старую библиотеку Карнеги на углу Рузвельта и Пятидесятой — она до сих пор там. В мягком сиянии огромных подвесных ламп из бронзы и молочно-белого стекла, вполуха слушая дождевые капли, плюхавшиеся в высокие окна, Даниэль вчитывался в научно-популярные книжки Гамова, Вайнберга и Хокинга, в конце концов наткнувшись на П.Ч.У. Дэвиса, который преподал ему кое-что насчет специальной теории относительности, сингулярностей и универсальных констант.

Человек по имени Хью Эверетт создал многомировую интерпретацию в рамках квантовой механики, а два Дэвида — Бом и Дойч, крайне расходившиеся в своих воззрениях, — продемонстрировали экзистенциальную возможность мультиверсума. Даниэль начал потихоньку постигать идею разветвляющихся реальностей, четырехмерных космосов, протянувшихся, если можно так выразиться, бок о бок в пятимерном пространстве… нечто вроде толстых канатов, свитых из мировых линий, или прядей.

Джон Крамер, профессор Вашингтонского университета, предложил гипотезу ретрокаузальности — как если бы элементарные частицы пытались подстроить свое прошлое под свое же настоящее, — это Даниэль и сам чувствовал, хотя понятия не имел, что означали такие ощущения.

По мере возмужания и обретения некоторого опыта (выяснилось, скажем, что не получается прыгать назад, чтобы все время оставаться юным, и уж во всяком случае не удается прыгнуть вперед — только «вбок», «вверх» или «вниз») он начал относиться к себе как к своего рода спортсмену. Как часто  можно прыгать? насколько далеко? и с какой точностью или чувством направления?

Как максимально улучшить свое положение?

Где он в конечном счете «приземлится», в какой точке спектра, откладываемого по осям Деньги-Секс?

Эти вопросы и попытки ответить на них приводили к невероятной путанице. Он вскоре узнал, что чем больше в его сторону падает денег, тем больше усилий требуется их удерживать — базовые черты его характера, похоже, не были рассчитаны на сохранение  кучи денег.

Словом, он пробовал и пробовал улучшить жизнь за счет других — игра в хищнические «классики», если угодно. (Да и разве талант его не лежал именно в этом? Ведь он так часто наблюдал — вот Даниэль зажил лучше, а какой-то там Джон Имярек уже не так хорошо выступает, хотя на прошлой пряди, перед прыжком, Джон жил совсем даже неплохо — да, но он никак не мог это доказать,  не имел точного мерила, — а может, и не хотел знать наверняка).

Даниэль никогда не считал себя жестоким. Не получал удовольствия, нарочно причиняя горе людям. Просто он человек, немножко более чувствительный к своему благополучию, чем другие, — и никакого таланта к выявлению общей картины, конечного удела. Может, мне вообще не везет? Может, я больший неудачник, чем нищий и больной дистрофик Чарлз Грейнджер? В конце концов, ведь я оказался на его месте. Выпихнул. 

Прям из шкурки… 

Вскоре придется делать очередной прыжок — а как? Он не понимал, с какой стати очутился в Грейнджере, если не считать, что у них обоих был одинаковый дом, вплоть до совпадающих кирпичей.

Стоять на перекрестке… пялиться на проезжающих водителей — даже в худшие времена, в те последние дни, когда начали наползать зловещие тени, — никогда не был он столь изолирован от мира. Надо бы как-то «высунуть усики», начать прощупывать настроения, пульс реальных людей с реальными эмоциями.

Ночь выпала тоскливой — хоть вой. Как никогда раньше, от жизни одиночкой было плохо — нынче Даниэль знал две вещи доподлинно.

Сей мир стоял на краю. А это тело умирало.

ГЛАВА 14

 Сделать закладку на этом месте книги

КАПИТОЛ-ХИЛЛ

Джек подошел к дому Эллен Кроу. Из окон столовой доносились женские голоса и звон хрустальных


убрать рекламу






бокалов — книжный кружок вновь собрался на заседание. Они именовали себя «истлейкскими ведьмами».

На всякий случай он бросил взгляд на визитку с приглашением: действительно, запамятовал — встреча назначена на сегодняшний вечер.

Джек постарался открыть гараж как можно тише и уже залез было на стремянку, чтобы снять подвешенную клетку, как с заднего крыльца его окликнула Эллен:

— Эй, незнакомец! Откуда такая робость? Кстати, вы голодны?

Джек вернулся обратно. Крысята обнюхивали воздух, полный вкусных ароматов.

— Просто подумал, что вашим приятельницам не понравится мое вторжение, — сказал он.

— Это мой дом, — заметила Эллен.

Он бледно улыбнулся. Джек действительно был голоден — ничего не ел с завтрака, а Эллен славилась своим кулинарным искусством.

Он сидел на табурете в кухне, пока Эллен доставала шипящий противень с порционными цыплятами из богато украшенной — хром на черном — старомодной газовой духовки. Жареная птица пахла восхитительно. Крысята так и прилипли к передней стенке, подергивая носиками.

Эллен выложила на тарелку и ловко разделала одну тушку. Да еще фаршированную грибами, отметил про себя Джек.

— Мы-то уже поели, — сказала она. — Положите себе салата. Вино в холодильнике.

— Мне придется петь за свой ужин?

— Что угодно, лишь бы не это, — комически ужаснулась Эллен.

Он заткнул кончик салфетки за воротник футболки, расправил крахмальное полотнище на груди и принял классическую позу чревоугодника, стоймя зажав вилку с ножом в кулаках. Широкие штаны на красных подтяжках, непокорно растрепанные черные волосы, узкое, угловатое лицо и бойкие, выразительные глаза делали Джека похожим на карикатуру.

— Что за книжку вы обсуждаете в этом месяце?

— Очередной шедевр Опры Уинфри. Вам не понравится.

Он фыркнул.

В ответ фыркнула и Эллен.

— Ладно, ужинайте не спеша. В холодильнике есть пара банок собачьих консервов, я для ваших крысят припасла. А взаимное знакомство с кружком устроим за десертом, хорошо?

Джек нацепил бесстрастную маску. Он не мог понять, что Эллен задумала. Некий тест — или, может, эксцентричная месть?

— Расслабьтесь,  — прошептала она, сделала страшные глаза, шлепнула юношу по спине и скрылась за дверью в гостиную. Захлопываясь, створка обдала его легким ветерком.

Джек нашел собачьи консервы, опрокинул содержимое банок в миску и театральным жестом поставил ее в клетку:

— Набивайте себе животики, мои славные. Полеты закончились. И возможно, вкусное пропитание. На долгое-предолгое время.

Крысята прикинули шансы на пиршество цыпленком, сопоставили их с наличием еды у самых своих лап, после чего обиженно принялись отщипывать кусочки.

Он присел к столу, развернул газету из больничного вестибюля. Полистал раздел объявлений, надеясь наткнуться на то, чего сам не помнил. А вот и искомое, в середине последней страницы: тот самый текст, который прочли его глаза, пока сознание Джека витало в другом месте. Нахмурившись, он притронулся к коротенькому объявлению — очень коротенькому — тут же отложил вилку и непроизвольно поерзал на табурете. Оглянулся на сетчатую дверь, выходившую на заднее крыльцо. Что-то там стоит, поджидает? Нет…

Джек вновь взялся за еду — слишком вкусную, чтобы дать ей пропасть зазря, — но время от времени бросал взгляд на объявление, пока наконец не вырвал его из газеты и не убрал себе в карман.

Остатки таблоида он сунул в мусорное ведро, которое Эллен держала под раковиной.


Разговор, доносившийся из-за прикрытой двери, звучал оживленно, хрипловатые, хотя явно женские голоса что-то воодушевлено обсуждали, а после нескольких бокалов вина их тембр вообще дал понять, что дамы принялись резать правду-матку. Добрая горячая еда расслабила гостей.

Эллен решила, что момент назрел. Она подала десерт. Затем, подталкивая Джека в спину, вывела его в обеденную залу и сама встала рядом, откинув легкую кисть одной руки в сторону, а вторую удерживая у поясницы, внешне напоминая кутюрье на показе новой коллекции.

За дальним концом длинного дубового стола две женщины постарше выжидательно умолкли.

— Я уже рассказывала вам про Джека, — заявила Эллен. — Он работает на улице. Баскером! 

Гостьи округлили глаза, затем искоса переглянулись, словно им было что сказать, но что никто и никогда их не подловит за этим занятием — во всяком случае, не в присутствии хозяйки. Дамам хорошо за пятьдесят, обеим не помешало бы записаться в группу здоровья, да и почаще бывать на солнышке. Бабушкины очки, шелковые брючные костюмы — впрочем, рыжая гостья одета в джинсу со стразами, — дорогой маникюр, модный перманент. Джек мгновенно дал им оценку: зарабатывают не меньше сотни тысяч в год, лакомые кусочки для уличных профи. Одна, пожалуй, лесбиянка — интересно, она сама-то об этом догадывается? При обычных обстоятельствах он бы с радостью разлучил их с максимально возможной суммой денег.

Со своей стороны, гостьи Эллен разглядывали его с цивилизованной прохладцей: слишком молоденький, подозрительно хорошенький, с загадочной, чуть пугающей перчинкой, приглашенный в недра их феминистской твердыни нарочно — это понятно, — но почему? 

Джек внутренне простонал, засим отвесил церемонный поклон.

— Сударыни, благодарю за восхитительный ужин. Не смею более докучать вам своим присутствием.

Он попытался было улизнуть на кухню, но Эллен твердо придержала его за локоть.

Дамы обратили лица к хозяйке, ища указаний. Эллен притворно-застенчиво сложила руки на груди.

— Джек мой друг, — сказала она.

— Какого сорта друг? — спросила та, что постарше.

— И что значит «работает на улице»? — подхватила ее рыжеволосая соседка, отличавшаяся довольно приятными округлостями. — И что это за слово: «баскер»?

— От старофранцузского busquer,  то есть рыскать, как, например, рыщет носом судно, пытаясь найти правильный курс, — процедила старшая. Для нее Джек был колючей песчинкой, крохотной занозой, источником мелкого раздражения.

Эллен снисходительным, учительским жестом показала Джеку: мол, объяснитесь.  На один жаркий миг он решил, что она ему ни капельки не нравится.

— Я бродячий актер, — пробормотал он. — Показываю фокусы. Жонглирую.

— Зарабатываете? — вскинула брови рыжая.

— С девяти до трех. Как в банке.

Они не ответили встречной улыбкой — хотя у рыжей дрогнули уголки губ. И что у него общего с Эллен? — словно хотела она сказать. Такой худой!

Старшая обвела стол глазами, широко распахнутыми за толстыми стеклами очков.

— Для нас можете выкинуть какой-нибудь трюк?

Джек немедленно встал в первую балетную позицию, склонил голову, будто в молитве. Вскинул руки — пальцы щепотью, — как если бы собрался играть на кастаньетах, и замер. Дамы ждали. Напряжение росло.

(Вероятная) лесбиянка скрипнула стулом и кашлянула.

Джек поднял лицо и встретил взгляд Эллен.

— Я не выкидываю трюки, — спокойно сказал он. — Я просто приглашаю мир на танец.

— Вот и покажите, как вы это делаете, — нахмурилась та.

Женское трио озиралось окрест, раздувая ноздри будто львицы, почуявшие кровь. Ему не понравилось такое внимание. Терпение Джека лопнуло.

— А я уже показал, — буркнул он. — Еще раз спасибо, но у меня все. Это и есть мой трюк. 

На десятую долю секунды — вообще времени не прошло — обеденная зала накрылась глухой тишиной, словно в уши вбили навощенные затычки. Дрогнули хрустальные подвески на люстре. Спирали всех шести лампочек пшик-нули и погасли.

— Это что еще за… — начала было рыжеволосая, но Джек просто вздернул бровь и показал подбородком: «Вон там».  Женщина оглянулась на окно. Немедленно, на узкой улочке перед домом Эллен, лоб в лоб приложились две машины.

Тряхнуло стены.

Все три женщины подпрыгнули на месте и завизжали.

— Что это за грохот? — выпучила глаза рыжая.

Эллен бросилась в прихожую. На миг дамы забыли про Джека. Он рванулся сквозь кухонную дверь, на ходу подхватил клетку — крысята аж присели — и скользнул на крыльцо.

Налегая на педали, он мчал по задней аллее и чувствовал, как сводит лопатки знакомой судорогой. Эллен не следовало так поступать. Такая жестокость выходила за рамки милых шуточек: все равно что познакомить Венди с Питером Пэном, когда девочка напрочь утратила способность летать. Хуже того, он настолько далеко шагнул от своей линии положительных последствий, что уйдет несколько дней на обратный прыжок.

Кто знает, что может произойти за это время?

Катясь с горки, Джек ощущал себя совсем голым и беззащитным.

ГЛАВА 15

 Сделать закладку на этом месте книги

ПЕРВАЯ АВЕНЮ.

ОСТАНОВКА «ЮЖНЫЙ ПОРТ»

В тот вечер Джинни с Бидвеллом заказали себе что-то тайское — как выражался старик, «телефонное». Он редко готовил. Кухни в доме не было, если не считать плитки и чугунной печурки, на которой он держал чайник. В холодильнике хранили только белое вино, кошачьи консервы, да молоко для чая.

Бидвелл искусно владел палочками. Старик рассказывал о годах, проведенных в Китае в поисках неких буддистских текстов, когда он попутно скрывался от японских солдат в ходе какой-то там войны. Девушка слушала вполуха.

Из основного помещения склада донесся грохот, за ним последовал целый каскад глухих звуков — судя по всему, обрушились коробки. Джинни ткнула палочками в ту сторону:

— Кошки?

— Минимус единственный, кто обращает внимание на книги.

— Если не считать меня, — поправила Джинни, затем добавила: — Похоже, они бродят, где хотят.

— Все мои великолепные сминфеи находятся здесь,  — подчеркнул Бидвелл. — Как и я сам. Им вполне достаточно склада.

— Сминфеи? 

Бидвелл подтолкнул к ней словарь классической мифологии:

— Гомер.[3] Рекомендую ознакомиться.

Бидвелл вычищал объедки из доставочных коробок и с бумажных тарелок. Джинни решилась спросить:

— А почему вы разрешаете кошкам — Минимусу — опрокидывать коробки? Так ведь и книги недолго попортить.

— Нет, книги  он не портит, — ответил Бидвелл. — Кое-какие кошки чувствительны к паукам между строк.

Он задвинул вьюшку в дымоходе, желая загасить огонь.

— Как прикажете понимать? — бросила Джинни в спину Бидвеллу, но тот лишь улыбнулся через плечо и скрылся в спальных апартаментах, вдали от библиотеки и теплой печки.


Тем вечером Джинни на своем столе нашла тоненькую бурую книжицу, рассказавшую ей странную историю.

СКАЗАНИЕ О ПИСЦАХ

В конце восьмого века на острове Иона в западной части Гебридского архипелага, неподалеку от шотландского побережья, существовал монастырь, оберегавший множество великих античных рукописей от волн невоздержанной истории, захлестывавших Европу и Британию.

Местные монахи переписывали и иллюстрировали манускрипты, готовя их к тому дню, когда классика вновь станет расходиться по другим аббатствам, замкам и городам — и по университетам, о которых начинали мечтать даже в ту пору, о центрах книжного знания и просвещения, что изольют свет мудрости прошлого на мир, похороненный во мраке.

За каменными стенами были устроены переписные залы, тускло освещенные свечами и редкими масляными светильниками, где послушников обучали искусству точной репродукции древних рукописей, привозимых монахами и собирателями со всего мира.

Затем был изобретен переплет, заменивший собой ветхие свитки, тем более что переплетенные тома гораздо проще читать и носить с собой, не говоря уже об их долговечности.

Считалось, что эта переписная мастерская была наиболее точной и квалифицированной в Европе, а сами послушники — по мере овладения опытом — превозносились на все лады. Заслуженная гордость переросла в гордыню, которая, как гласит легенда, приняла форму некоего паука, начавшего сильно досаждать монахам одной зимой — в жуткий холод, из-за чего перья и кисти приходилось держать в перчатках и варежках. Свечи едва успевали подогревать загустевшую тушь в чернильницах, а педантичные монашеские штрихи застывали ледяной коркой, еще не успев просохнуть. (И действительно, вплоть до сегодняшнего дня в некоторых рукописях встречаются буквицы, отливающие своеобразным блеском — на современном языке их назвали бы обезвоженными сублимированием.) На отопление аббатства топлива не хватало: ни дров, ни хвороста, ни сушеных морских водорослей, ни привозимого с Большой земли угля, ни навоза от скота островитян…

Несмотря на холод, упомянутый паук — если верить словам переписчиков, доложивших об этом аббату, — сначала проявился в виде непоседливого пятна в уголках утомленных бдением глаз: своего рода клякса, которая скакала по листам на тоненьких чернильных лапках. В копии начали просачиваться ошибки — видения сильно отвлекали монахов. Причем никакие обмахивания страниц веником или молитвы не помогали выправить ситуацию.

Вскоре паук обнаглел и стал упорно цепляться за пергамент, угрожающе вскидывая передние лапки и разевая жвалы, если его пытались смахнуть прочь или, пуще того, прибить полновесным мешочком с песком, который в ту эпоху заменял промокательную бумагу. Иногда паучишка исчезал, но тут же выскакивал на другой странице или на пюпитре соседнего переписчика.

Неделями сие привидение — или естественно-природное докучливое существо: никто не знал, как его лучше именовать, — преследовало и изводило монахов. Некоторые утверждали, что он представляет собой языческий дух, насланный ради искушения, дабы увеличить число ошибок в нашем грешном мире. Другие же, заядлые скептики, никак не желали верить, что столь крошечное создание способно выжить в лютом холоде без дьявольской подмоги, причем вплоть до весны о пламени геенны монахи думали с несколько большим воодушевлением, чем следовало бы.

Все так и продолжаюсь, пока вереск не сменил пожухлую листву на новую, а на кустарниках и деревьях проклюнулись зеленые и красные почки. Стоял конец февраля, и суровая островная зима окончательно изнемогла дождями и бурями, уступив место восхитительным ранним денькам золотого солнца. Монахи решили сделать перерыв в тяжком труде и отправились на белые пляжи собирать водоросли, которыми удобряли огороды. Благоухающий ветерок плясал в стенах аббатства, потихоньку вымывая холод из простуженной каменной кладки и промозглой земли. С каждым днем все выше поднималась зеленая травка, а с новым приплодом возобновилась выделка пергамента из телячьих и ягнячьих шкур.

Зимние творения вынесли проветриваться во двор, где на свежем воздухе заплесневелая кожа просыхала, а сам аббат лично осматривал результаты. В ярком свете монастырского садика его слабые, но книголюбивые глаза сторожко отзывались на описки, кляксы и прочие недочеты, которые делали копии неприемлемыми для заказчиков — как нынешних, так и ожидаемых, — ибо немало книг хранилось в каменной башне монастырской библиотеки в ожидании грядущего спроса со стороны возрождающегося мира.

Несть удивленья, что именно аббат первым обнаружил рукопись (кстати, единственную из всего выпущенного той зимой числа), на полях которой корявыми буквами была нацарапана несанкционированная и дурацкая поэма:


Промежду строк,
Бежит жучок.
По восемь глаз и лап.
Он буквы поедает
И тушью запивает,
Покамест, в смерче праха,
Не народится красный глаз
Из ужаса и страха.
Сей волчий глаз,
Он виден Трем,
Тем, кто сберег жука.
Пятерка сгнила, но опять
Обтянет плоть слова.

Аббат приказал пемзой соскоблить сию мерзость, но не прошло и часа, как чернила с нахальным упрямством вновь выступили на полях преступной страницы. Старший переписчик вырвал ее, вынес за пределы монастырской ограды и там, на мусорной куче, сжег проклятый пергамент под аккомпанемент молитв об изгнании дьявола — засим рассеял нечестивый пепел по костям и требухе.

Увы, ни паук, ни поэма не погибли. Кто-то стал писать эти вирши, с небольшими, впрочем, вариациями, на обрывках пергамента, дровяных щепках и даже горшечных черепках, да еще в невесть каком количестве, после чего принялся запихивать их в щели между камнями и так далее. Стишки находили в старых домах и строениях по всему острову вплоть до нашествия викингов. Но и до вторжения манускрипты с острова Иона потеряли к себе доверие, а посему переписывание было решено упразднить, а все копии либо сжечь, либо упрятать под замок, ибо никто не мог дать гарантии, что не были попорчены все без исключения книги, начиная со стародавних времен, коль скоро умы даже самых умелых чтецов не претендовали на совершенство и способность помнить такую массу страниц.

Аббатство закрыли, а наиболее ценные и красивые книги вывезли в другие места.

Никто не знал, какой смысл несла в себе поэма, хотя на протяжении многих лет ученые мужи утверждали, что паука с его ошибками можно было бы устранить навсегда, если бы только удалось проникнуть в паучью тайну. Что за троица упоминалась в тексте? При чем тут прах, страх и ужас? И что за апокалипсис заставит пять трупов восстать из могил? (Потому что в ряде версий поэмы последние строчки напрямую говорили о воскрешении пяти мертвецов).

И откуда взялось все это беспокойство, почему поползли перешептывания и россказни, почему люди столь рьяно взялись исповедоваться и замаливать грехи? В конце концов, речь шла о восьминогом насекомом, пусть ретивом, но все же крошечном; никого оно не покусало и никоим образом не обидело в ходе своих путешествий по скопированным словам. Да и сами манускрипты вряд ли дошли со времен античности без изменений, коль скоро их переписывало такое множество рук на протяжении стольких столетий, на разных языках и в разных странах; даже в сарацинских землях, где ошибки явно должны считаться правилом.

Некоторые — несомненно, еретики — все же настаивали, что паук был служкой Господним и просто-напросто вносил своими лапками нужные исправления, основываясь на воспоминаниях об ошибках, которые встречались ему ранее.

Впрочем, совершенно ясно, что Бог никогда бы не поручил такое ответственное задание столь отвратительной твари.

Сурово нахмурившись, Джинни захлопнула книгу. Хватит, ее терпение лопнуло. Всему есть предел. Ей уже вот по сюда и Бидвелл, и его ребусы.

Превозмогая страх, она отпустила стопорные болты, сдвинула стальные брусья и, поднатужась, оттянула дверь в грузовой ангар. Предвечерний воздух обдал прохладой, сыростью и слабым запахом автомобильных выхлопов. После шести в этом районе появлялось совсем немного машин. Дождь закончился несколькими часами ранее, так что сейчас небо, еще яркое в лучах заката, было чистым и прозрачно-синим.

Джинни ступила на пандус и вскинула изголодавшиеся, благодарные глаза, словно желая свернуть в трубочку весь небосвод, вечно держать его при себе… и ни одной книги в виду, нигде.

Она пригляделась к теням на небольшой пустой парковке. Никто за ней не подсматривает. Угловато, как марионетка, еще не вполне толком понимая, что собирается делать, девушка сошла к незапертым воротам, дергая головой и лихорадочно озираясь.

Еще несколько шажков, два-три метра и…

Пора брать себя в руки, проявить настойчивость — решительно делать то, ради чего она родилась. Она совсем утратила уверенность, что способна ходить между дождевыми каплями. Зачем она вообще пришла на этот склад? Та больница — доктор — нет, ясно думать не получалось, в ушах зудело, а сердце было готово вот-вот взорваться в груди.

Они никогда не отступают, знаете ли. Стоит только им позвонить, они будут поджидать вечно. 

Девушка прошептала:

— Как бы я хотела летать… Это они меня здесь держат.

Вы меня держите. 

— Так чего ты ждешь? Вперед!

На углу, за длинной темной стеной склада, светофор переключился на зеленый, затем на желтый, красный, вновь зеленый… Небо потемнело. Улица была совершенно безлюдна.

Воздух пах свежестью и пустотой.

Впервые за две недели она попробовала поискать более удачливое ответвление — выслала вперед бесплотные зонды-щупы, чтобы найти ближайшую, самую безопасную параллель, струю попрохладнее, посвежее.

Что-то нарушило ее сосредоточенность. Она посмотрела вниз. У ног отирался Минимус, поглаживая икры девушки пушистым хвостом, будто мягким пальцем. Кот посмотрел через дорогу, затем лбом наподдал Джинни по голени.

Тощий мужчина с серебряным долларом, дымящаяся женщина. Они все еще там? 

— Ни черта ты не знаешь, — сказала она коту. — Тебе хоть разочек  хотелось погулять?

Минимус вновь ткнулся в девушку головой. Не все так плохо — они с ней друзья: даже мышами делились, а уж ее элегантно промаркированные ящики и коробки были просто созданы для обследования.

Джинни толкнула створку ворот и скользнула наружу.

Высланные вверх по реке зонды сообщили: не осталось ни одной свежей струи — ни для нее, ни для кого-либо другого. Ей придется остаться на этом островке мира или же взглянуть в лицо кошмарному существу: вертлявому, прожорливому, невозможно белому, донельзя женскому  началу, чудовищной самке, в лапы которой хотела ее доставить та парочка. Хлынули слезы. Джинни обернулась, готовая ринуться назад, — и тут услышала музыку, мягко приплывшую на бореальном ветерке через долгие мили.

Иди сюда, поиграем… 

Пальцы соскользнули со створки. Один-единственный шаг — и она встала посреди тротуара, крыльями разведя руки. Дверь медленно захлопнулась. Сочно щелкнул замковый ригель.

Минимус остался за сеткой, внутри.

Кем бы ни была Джинни, где бы ни оказывалась, именно это  всегда характеризовало ее поступки: уйти, покинуть текущее место, свернуть на другую тропинку, невзирая на опасность.

Кот следил за ней круглыми, вдумчивыми глазами.

— Я ненадолго, — прошептала Джинни. — Передай мистеру Бидвеллу, что…

Тут она залилась краской, рассмеялась собственной глупости, вытерла щеки и торопливо припустила на север, следуя за едва уловимой, самой пленительной мелодией из всех, что слышала в жизни.


Бидвелл перенес в угол своей приватной библиотеки старую колченогую раскладушку. Итак, девица пренебрегла его советом. Ничего не поделаешь, теперь остается только ждать. Она была более важна, куда более сильна, чем он, — в какой-то мере — тем более сейчас — могла составить ровню тому, что осталось от Мнемозины.

Он закрыл глаза.

Ближайшая к любви вещь, которую он познал в жизни: поиск свидетельств неизъяснимого, выявление истока — матери всех муз — того, что согласовывает. Того, что содержит Вселенную в порядке. Поиск матери, ныне медленно удушаемой, увядающей, не способной выполнять свои функции.

Преследуемой сквозь века мерзкой, гибельной тенью.

Бидвелл выполнил свой ритуал отхода ко сну, с мрачным удовлетворением потягиваясь, насколько позволяли его дряхлые мышцы — до щелчков в позвонках, плечевых и бедренных суставах, — затем лег и стал поджидать, пока болевые ощущения не договорятся между собой и утихомирятся.

Медитацию прервала неистовая возня. В промежутках между мяуканьем и шипением слышалось Цоканье, потрескивание, костяное постукивание, а несколько раз и громкое стрекотание. Ясно. Одна из кошек гоняет свою жертву по ящикам — не птицу, конечно, если только у нее не выросли пластиковые крылья.

На вершине штабеля, четким силуэтом на фоне наружной стены возник Минимус — и стремглав кинулся вниз, целясь в нечто размером с пенал для египетских папирусов, — нечто, попытавшееся было удрать, но безуспешно.

Кот вместе с добычей глухо шлепнулся за ящик. После триумфальной охоты всегда следовала церемония доставки трофея. За принесенную дичь полагалась награда — что-нибудь вкусненькое, — восторженные восхваления и поздравления. Таков был заветный уговор человека с котом и кота с человеком. Бидвелл достал коробку с фигурными галетками сухого корма, которую он хранил на верхней полке, подальше от ящиков-трамплинов. И неспроста: урок пришлось заучивать несколько раз, прибираясь за томным от рвоты Минимусом — при всех своих замечательных качествах, кот любил обжираться, хотя никогда не ел то, что ловил сам.

Прошло несколько минут. Бидвелл сел за небольшой стол, специально отведенный под легкое чтение бессонными ночами, и включил старинную бронзовую лампу. Здесь он держал батлеровский «Путь всякой плоти»  — резкая проповедь отказа от всего мирского делала текст вполне приемлемым. Потертый томик, разумеется, содержал пару заключительных глав, не обнаруживаемых ни в каких иных изданиях.

Едва Бидвелл устроился поудобнее, как из мрака вышел Минимус и прыгнул на столешницу, держа в зубах блестящую, как самоцвет, тварь. Старик шумно всосал воздух и отъехал вместе со стулом. Кот подарил ему косой взгляд, выплюнул добычу и плюхнулся на копчик.

Тварь — своего рода насекомое, хотя длиной с четверть метра и со слишком многочисленными конечностями — была в шоке. Она медленно извивалась длинным телом, подрагивая парой темных надкрылий, оттенком походивших на полированный спил мореного дуба. На надкрыльях насекомого имелось по одиночному символу — явно естественного происхождения — цвета слоновой кости. То ли какой-то знак, то ли буква неизвестного Бидвеллу алфавита. Насекомое вскинуло крупную, цикадных пропорций, голову, и фасеточные глаза сверкнули синими бриллиантами.

После Минимуса не осталось видимых повреждений, хотя движения насекомого были вялыми и слабыми. Кроткое даже в бедственную минуту, оно собралось с силами, пересекло столешницу и, замерев на краю, подобно умной игрушке, вновь вскинуло голову и застрекотало.

Под пристальными взглядами человека и кота насекомое направилось к стопке плотно уложенных пеналов из самшита, украшенных крупными египетскими иероглифами.

Минимус лизнул лапу.

Насекомое робко подошло к ближайшему пеналу, зашипело и застыло, опустившись на стол в позе удовлетворения, свершения.

Скончалось.

Кот потерял всяческий интерес и спрыгнул на пол.

Изумленный Бидвелл провел по контурам загадочного знака костлявым пальцем.

— Явился из времени, о котором я и понятия не имел… — пробормотал он.

Его тексты, сотни и тысячи текстов, работали наподобие линзы, фокусируя невероятное и извлекая из отдаленных эпох всяческие вещи, которые могли стать возможными лишь по истечении длительного срока — в полноте времен, если пользоваться витиеватым слогом. И полнота эта сейчас разрушалась, разваливалась на куски — зажимая и смешивая истории самым тревожным образом. Если не предпринять дополнительных шагов, будущее примется кап-кап- капатъ в их настоящее, как молоко из треснувшей крынки.

Они могут достичь конца скудного запаса своего времени через несколько суток или недель, и тогда — путаница, кошмар, замкнутые петли повторений; последний ошеломляющий, непредсказуемый, моросящий дождик из фальшивых возможностей и надежд.

Терминус. 

Уж не оказался ли он в подобной петле? Хотя нет: появление девицы — своенравной молодой женщины, составившей ему угрюмую компанию, — доказывало, что это не так. Имелась еще одна возможность, еще один шанс предвосхитить неизбежное.

Она вернется. Должна вернуться. И камни соберутся вновь.

Всю жизнь он ждал и готовился к этому событию. Он испытывал страх — разумеется. И своего рода радость. Под руками имелась срочная работа — вступить в кое-какие контакты, организовать группы, защитить детей — благословенных детей. Конечно же, они придут к нему, как в новую семью, чтобы заменить собой прежних — тех, кто не справился или сгинул, — дети, которые уже сейчас пробиваются к свету подобно весенним цветам. Это невероятно! С ними не сравнится ни один из томов с мутирующими текстами.

И конечно же, дело не обойдется без хищников.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 16

 Сделать закладку на этом месте книги

ЯРУСЫ

Джебрасси не испытывал сожаления, пересекая мост над сливным каналом, откуда начиналась дальняя дорога. Обретение личного времени, времени для раздумий, напоминало ему выход из душной, переполненной ниши.

У того конца моста, на вспаханном под пар лугу, пара смотрителей что-то обнаружили в грязи и сейчас, сложив крылья, инспектировали свою находку. Предмет их пристального внимания скрывала пелена бледного тумана. Джебрасси почесал висок и бросил в их сторону косой взгляд. Смотрители этого типа — коренастые, блестящие золотом тела — редко встречались на Ярусах и никогда не вмешивались вдела племени.

Впрочем, Джебрасси знал, что именно они обследуют — следы вторжения. Потянуло свернуть в сторону, однако он прищурился в надежде разглядеть сквозь туман полусказочные плывучие силуэты невидимых хозяев Ярусов — Высоканов. Тут его уколола досада. Кто он такой для них? Не более чем грузопед в глазах фермера, собравшегося отвезти корзины и прочую поклажу на базар. Наставники, к примеру, обучали лишь тому, что им дозволяли Высоканы — а вовсе не те вещи, которые действительно требовались племени! Как они ему все надоели!

На базаре была одна старая самма — он уже как-то ходил к ней, просто чтобы вслух поставить свои вопросы: «Почему временные отрезки на Ярусах — циклы пробуждения и сна — так непостоянны? Что находится за Ярусами? И почему путепроходцы никогда не возвращаются?..» Вопросы, на которые наставники никогда не отвечали.

Почему я блуждаю? 

Самма не


убрать рекламу






будет распускать сплетни — в отличие от Кхрена.


— Час поздний, — сказала она, — времени остается не так много.

Имени она не сообщила; саммы никогда раскрывают своих имен. Они вечно в движении, с ярусов на острова и обратно, их ниши неизвестны, не прослеживаемы. Им никто не платил — свою работу они делали за еду, оставленную на рынке; предсказывали будущее, к ним обращались за молебнами, за помощью при мелких ранках — все, что посерьезней, брали на себя смотрители. Одевались они очень бедно, зачастую в грязные, дурно пахнущие покровы, и эта старуха не была исключением.

Она подняла одеяла вокруг узкого прилавка — для консультаций с саммами всегда приходилось скрючиваться в три погибели и накрываться одеялами, блокируя свет и любопытствующие взгляды. Отодвинув в сторону миску с засохшими объедками, самма села на корточки перед Джебрасси и воткнула в землю светопалку, под лучами которой битым стеклом сверкнули много повидавшие глаза на ее коричневой физиономии.

Вопросы, как и всегда, были прямыми, резкими.

— Отчего твои опекуны дали тебе пинка: потому что ты мнишь себя воином и водишься с оболтусами — или из-за блужданий?

Джебрасси в поклоне уперся растопыренными пальцами в землю. Саммы могли спрашивать что угодно — от них никто и не ждал хороших манер.

— На самом деле они не мои. Моих настоящих мер и пер забрали.

— «Забрали»? Каким образом?

— Пришел кошмар.

Это всего лишь эвфемизм; Джебрасси стыдился его использовать.

Самма не выказала ни единого признака понимания — в конце концов, не это требовалось в ее работе. Да и кто способен понять, что происходит при вторжении?

— Грустная история, — сказала она.

— Новая пара опекала меня пару сотен пробуждений. Потом, видно, утомились, — продолжил Джебрасси.

— От чего?

— От моей грубости. От моего любопытства.

— Где ты спишь?

— Иногда под мостом. Или прячусь в кластерах на стенах сливного канала.

— В старых Веблах? Наверху, среди фальшивых книг?

— Неподалеку. Там много пустых ниш. Порой друг навещает. — Джебрасси рассеянно похлопал себя по колену. — В общем, есть где пристроиться.

— Кто-нибудь разговаривал с твоим визитером?

Джебрасси поднял один палец: «да».

— Мой друг иногда о нем рассказывает.

— Но сам ты этого не помнишь?

Два пальца обрисовали в воздухе круг: «нет».

— Ты слышал, чтобы кто-нибудь еще блуждал?

Лоб юноши пошел складками:

— Возможно. Как-то раз я встретил сияние. Она… в общем, она сказала, что нам надо поговорить. Не знаю почему.

Здесь Джебрасси сделал многозначительную паузу.

— Разве в тебе нет ничего ценного?

— Я воин, бродяга, не семейный тип…

Самма несколько раз ухнула, выражая презрительную насмешку.

— Ты ничего не смыслишь в сияниях, признайся?

Он метнул в нее испепеляющий взгляд.

— Говоришь, ты ничего не стоишь, но вовсе не из-за блужданий. Спрашивается, почему?

— Мне хочется знать больше. Если бы меня взяли в поход, я бы сразился с Высоканами и сбежал из Ярусов.

— Ого! Ты хоть разок видел Высоканов?

— Нет, — буркнул он. — Но я знаю, что они существуют.

— Решил, что ты особенный, потому что хочешь убежать?

— Меня не волнует, особенный я или нет.

— Ты считаешь, та девушка совсем тупая? — поинтересовалась самма. С начала беседы она даже не шевельнулась, хотя от сидения на корточках у Джебрасси начинали ныть колени.

— На тупую вроде не похожа…

— Почему ты вновь хочешь с ней встретиться? — спросила самма, почесывая руку грязным ногтем.

— Было бы интересно найти кого-нибудь — кого угодно — кто думает, как я.

— Ты воин, — заметила она. — И гордишься этим.

Он отвел глаза и поджал губы.

— Война — это игра. Ничего реального у нас нет.

— Мы появляемся на свет в руках умбр, нас воспитывают опекуны и наставники. Мы работаем, мы любим, мы исчезаем, когда за нами приходит Бледный Попечитель. Появляется новая молодежь. Разве это недостаточно реально?

— Снаружи есть что-то большее. Нутром чую.

Она мягко качнулась взад-вперед.

— Что тебе снится? Когда не блуждаешь.

— То вторжение, когда пропали мер и пер. Я все видел, хотя едва успел выйти из креши. Когда все кончилось, смотрители заставили меня спать, и мне стало лучше, но сон все равно не оставляет… Мне казалось, пришли за мной, а забрали почему-то их… бессмыслица…

— Отчего же?

— Вторжения приходят и уходят. Смотрители устраивают тени, заливают все туманом, подчищают следы — и на этом все. А учителя просто молчат. Никто не знает, откуда появляются вторжения или что они тут делают — непонятно даже, почему их называют «вторжениями». То есть они приходят снаружи? Из Хаоса — а что это такое? Хочу знать больше.

— С чего ты взял, что есть больше?

Джебрасси встал.

Самма качнулась еще раз:

— Я не занимаюсь утешениями. Мое ремесло — это укусы буквожуков… ноги, отдавленные грузопедами… порой я излечиваю плохие сны — но здесь я помочь не в состоянии.

— Мне не нужны утешения. Мне нужны ответы.

— Известны ли тебе правильные вопросы?

Джебрасси выкрикнул — слишком, пожалуй, громко:

— Никто не учил меня, что именно спрашивать!

Рыночный шум за одеялами потихоньку стихал. Юноша различил жалобное хныканье — изголодавшийся луговой грузопед, привязанный к прилавку, просил вечернего ужина из джулевых побегов с сиропом.

Самма выпятила трубочкой толстые губы и, отвалившись, плюхнулась на седалище. Покряхтывая, она расправила ноги и руки, затем глубоко и облегченно вздохнула. Джебрасси решил, что визит окончен, однако старуха почему-то не сдернула одеяла, которыми был занавешен прилавок.

— Я пойду, — сказал он.

— Тихо, — распорядилась она. — У меня ноги болят. Сдаю потихоньку. Вот так-то, юноша. Скоро Бледный Попечитель пожалует… Посиди подольше — ради меня. — Она похлопала по земле. — Я еще не закончила тебя мучить. Например: зачем нужно было идти к несчастной старой самме?

Джебрасси уселся и смущенно поднял глаза на крытый соломой навес.

— Это сияние… не знаю… если я увлекусь ею, а она мной… неправильно будет. У нее есть опекуны. А у меня…

— Ты  к ней подошел первый?

— Нет.

Откуда-то из складок платья самма извлекла мешочек с красным джулем, сыпанула щепотку в тряпицу и перевязала бечевкой из чафовых волокон. Получился узелок для настаивания в горячей воде.

— Попьешь вот это. Успокаивает… Заведи себе дневник после блужданий. Трясоткань есть?

— Найду.

— Ага. «Сворую», хотел ты сказать… Попроси у товарища, а если у него нет, тогда у сияния. Все запиши, как можно подробней, и опять приходи сюда.

— Зачем?

— Да потому что нам обоим надо знать, какие задавать вопросы. — Самма поднялась и, сдернув одеяла, впустила тускнеющий серый свет от неботолка. Рынок закрыли, он почти полностью обезлюдел. — Пожалуй, сны в какой-то мере напоминают трясоткань — стираешь все те слова, которые решил не выбирать… Что ж, юный воитель, на сегодня мы закончили.

И старуха вытолкала его прочь.

Возле прилавка очень молоденькое сияние — едва-едва из креши: красная шишечка еще видна на лбу, обута в пеленчатые сапожки — горстями скармливало джулевую сечку голодному грузопеду. Тот глянцевыми черными сегментами терся об ее колени, урча и подрагивая от наслаждения.

Маленькое сияние хихикнуло и вскинуло на Джебрасси взгляд, полный счастья.

Он щелкнул себя по носу, разделяя радость девочки.

Найти партнершу? Унаследовать или получить по разнарядке нишу, жить на Ярусах в свое тихое удовольствие, закрывая глаза на вещи, которые не в состоянии понять?.. Взять малютку на воспитание?..

Что еще надо человеку?

А с другой стороны… Он видел, как последнее вторжение обеспокоило смотрителей. Ничто из текущей реальности не продлится долго, это он ощущал чуть ли не костным мозгом.


По пути к Диурнам он остановился, пригляделся к земле и даже встал на колени, внимательно рассматривая гравий дорожки. Вплоть до сегодняшнего дня он не задумывался над веществами, из которых был сделан его мир. Джебрасси мысленно сравнил щебень с материалом, из которого построены мосты, спрашивая себя, чем эти камушки отличаются от его собственной плоти, от злаков на полях — и от гибкого вещества смотрителей, которых ему довелось касаться, когда те вытаскивали его с полей сражений.

Острова, подпирающие Ярусы, ничуть не напоминают ни щебенку, ни зерно, ни человеческую кожу — серебристо-серые, не теплые и не холодные, какие-то странно нейтральные на ощупь. И все же именно серебристо-серое вещество образовывало фундамент, стены и — вполне вероятно — неботолок. Границы его мира.

Джебрасси охватило жгучее желание узнать больше — узнать и понять. В этом смысле он отличался практически ото всех, кого знал, причем столь разительно, что порой задавался вопросом: не допустил ли кто ошибку при его создании — скажем, какая-нибудь умбра могла невзначай уронить его на голову, вытаскивая из креши…

(Аист.) 

Он досадливо тряхнул головой, отгоняя незнакомое слово, — трудное воспоминание о непривычном звуке.

(Ты родился благодаря умбрам — они как бы аисты, так? Оставили тебя под капустным листом.) 

— Заткнись.

(Ни дать ни взять — зверинец. Но ты даже не знаешь, что такое зверинец. Слушай, а почему вас тут держат?) 

Нельзя сказать, чтобы юноша питал неприязнь к своему визитеру, и уж конечно, о страхе не могло быть и речи, однако все эти последыши не давали никакого ответа. Когда Джебрасси блуждал — то есть когда его телом завладевал визитер, — ничего особенного не происходило, как и говорил Кхрен.

— Понятия не имею, что ты такое, — прорычал он себе под нос, — но я бы многое отдал, чтобы ты убрался. 

У моста он оглядел панораму притихших, зашторенных базарных рядов, от которых начинались дороги, веером уходившие к дальним пределам полей, к стенам, окружавшим жилые кварталы Ярусов — полдня быстрым шагом на все про все. Стена Влаги и Навесная Стена: арочные своды неботолка стянуты в апекс по одну руку, а ровно напротив — длинная, полукруглая плоскость, самая сложная и недостижимая из всех. Под нее-то и уходили сливные каналы.

Порой наставники именовали эту дальнюю стену внешней, а две остальные — внутренними.

И любая из них — граница. Предел.

Барьер на пути любопытства.

ГЛАВА 17

 Сделать закладку на этом месте книги

Смотрители подняли туман и развесили шторы мрака вокруг участка последнего вторжения, по периметру поля чафовых побегов в тени Стены Влаги. Сейчас они просто висели в воздухе, поджидая момента, когда Гентун закончит инспекцию.

Там, за шторами, неправильный многоугольник поля размером с треть акра был превращен в мелкие кристаллические снежинки — обычная материя Вселенной переродилась в нечто иное, смертельно опасное или просто бесполезное: пробирное клеймо Тифона, извращенная — если не сказать, злорадная — метка. В толще кристаллических сугробов виднелись останки мужчины — местного фермера, если судить по заскорузлым обрывкам бывшей одежды. Внутренности словно взболтала чья-то легкомысленно-небрежная рука.

Фермер был еще жив, когда его нашли дежурные машины.

— Вы его убили? — спросил Гентун у старшей.

— Он мучился, Хранитель. Мы вызвали Бледного Попечителя, чтобы прекратить его страдания. С тех пор к нему не прикасались.

Возле трупа лежал деактивированный Бледный Попечитель собственной персоной — худощавый, с алой головогрудью и лакированными лифтокрыльями. Комья белых кристаллов липли к его конечностям. От всего этого придется избавиться: от останков органики, почвы и всего остального, чего коснулось вторжение.

Гентун бросил взгляд на прямой участок дороги, ведшей от заброшенных внутренних округов — от квартала Диурнов вместе с Апексной дамбой — через поля и луга к куда более узкой, вскинутой арке, напоминавшей короткий черенок, выраставший из первого острова, который нависал над каналом Тенебр. В сумеречном междусветье еще бродило несколько питомцев. Все держались подальше от тумана.

По оценкам Гентуна, за семьдесят пять лет, прошедших после обращения за аудиенцией с Библиотекарем, он потерял более двух тысяч представителей древнего племени. Вторжения в нижние уровни Кальпы нынче происходили один-два раза каждую дюжину циклов снободрствования. Возникало впечатление, что они специально охотятся на питомцев Гентуна: на тех, кто умел видеть, умел чувствовать… Смотрители по большей части сами вели расследования и делали выводы в отсутствии хранителя, но сейчас он начинал сомневаться в их скрупулезности. Гентун осознавал возможность того, что смотрителями манипулировало городское начальство из Эйдолонов, по-прежнему лояльных Астианаксу, который за все эти тысячи лет почти не уделял внимания Ярусам.

На более высоких уровнях, в более процветающих урбаниях Кальпы генераторы реальности работали куда лучше, защищая основную популяцию жителей. Вторжения происходили там редко, вероятно оттого, что Хаос не интересовался Эйдолонами. И все же, чем чаще Ярусы подвергались атакам, тем большая опасность грозила и верхним урбаниям — подлинная угроза, метафизическая и политическая для Астианакса.

Останки злосчастного фермера унесут, за выбеленную почву возьмутся малые серые смотрители, соскоблят и упакуют ее в герметизированные контейнеры. Как и раньше, тело жертвы, контейнеры и тех смотрителей, которые их коснулись — заразились, — уберут под замок, на большую глубину под сливными каналами. За прошедшее столетие Гентун несколько раз бывал там. Увиденное потрясало, его невозможно передать словами: будто сами пещеры перерождались, подвергались неизъяснимо пагубному морфингу…

— Хранитель, вещество с этого  участка придется экспортировать, — доверительно шепнул старший смотритель Гентуну, сидевшему на корточках возле измочаленного трупа. — Подземелья заполнены практически до отказа.

Это становилось невыносимым. Зачумленные свидетельства вторжений теперь надо выстреливать в Хаос.

ГЛАВА 18

 Сделать закладку на этом месте книги

Сумеречное междусветье приобрело рыжевато-золотистый отлив, возвещая о приближении блинчатых, перистых облаков и мутноватых теней, которые всегда приходили перед отбоем. Опускавшийся фонтан света расплывался столь тонкой пеленой, что Джебрасси едва отбрасывал бесплотную тень. Все кругом — ветхое, покинутое — казалось погруженным в дымчатый сон.

Диурны вплотную примыкали к Навесной Стене, и добраться до них можно было лишь по длинной, порой предательски опасной дороге, по разрушенному гребню Апексной дамбы, некогда соединявшей носы трех островов — платформ, на которые опирались жилые Ярусы. В свою очередь, Навесная Стена вздымалась на три мили до сводчатого неботолка, где разворачивался выцветший от древности спектакль, неизменный на протяжении десятков тысяч жизней: вереница света и тьмы, бесконечная и бесстрастная процессия пробуждений и снов…

Все это можно было охватить одним движением глаз, даже не поворачивая головы — во всяком случае, с того места на дамбе, где сейчас находился Джебрасси. Время от времени он бросал по сторонам пытливые взгляды, чтобы не нарваться на скрипунов или иных смотрителей, любивших прятаться в тени, чтобы отлавливать страдающих лунатизмом. Он давно подметил, что сразу после вторжения смотрители становились особенно бдительными.

За его спиной дамба протянулась более чем на милю, ведя к мостам, по которым жители старого квартала некогда пересекали Тартар, крупнейших из двух каналов, разделявших жилые блоки. Четыре изящных витых шпиля фланкировали оконечность дамбы — высотой в пятьсот футов, пронзенные иглами труб-флейт, в свое время издававшими, как гласит легенда, глубокие и потрясающие звуки: музыку. Появились ли шпили вместе с Диурнами или их добавили потом, было неизвестно — уж очень много слоев позднейших, ныне полуразрушенных, спутанных добавлений оставили после себя бывшие обитатели. В хаотическом нагромождении ветхих строений опасностей хватало с избытком, так что весь квартал объявили запретной зоной, обнесли баррикадами из мусора и обломков и расставили скрипунов. Впрочем, большинство из этих караульных машин либо стали жертвой обвала, либо пришли в негодность или оказались позабыты, раз в них отпала необходимость, поскольку не многие члены древнего племени испытывали жгучее желание ходить сюда. В населенных секторах Ярусов величественных руин хватало, чтобы удовлетворить аппетиты любого ценителя древностей.

В точке апекса, где стыковались Навесная Стена и Стена Влаги, раскинул свои террасы амфитеатр, где когда-то усаживалось по тридцать-сорок тысяч обитателей. Джебрасси бывал здесь подростком — дважды, — демонстрируя собственную смелость или по крайней мере упрямство: карабкался по каменным завалам, ускользал от немногочисленных, еще функционировавших часовых, пробирался по наклонным арочным пролетам между подъемниками, ведущими к галерее — крытому лабиринту в сотни и сотни ярдов, растянувшемуся до просцениума.

Вид на Диурны открывался из нескольких точек галереи, там, где обрушилась ее крыша. Джебрасси в который раз пришла в голову мысль, что это место могло быть средоточием древних ритуалов инициации, и, во всяком случае, оно не являлось частью исходного плана. Еще в самую первую сюда вылазку стало понятно, что лабиринт не такой уж и сложный: он левосторонний, с дистальной, то есть периферической, закруткой, упростившейся за долгие века благодаря обвалившимся стенам.

Сияние так решило проверить мою смелость? Бедноватая фантазия. 

Идя обратным ходом по некогда проверенной, всплывшей в голове дорожке — любое приключение, пусть даже разочаровывающее, оставляло в памяти глубокую бороздку следов, — он пришел к огромному пролому в крыше галереи. Усилия были вознаграждены видом на Резонаторную Стену — название, бывшее для него пустым звуком: серая плоскость высотой в сотни футов, испещренная оспинами дыр с торчащими пеньками проржавевших балок, к которым некогда крепились какие-то конструкции.

Дюжина минут карабканья по барьерам галереи привела его к основанию амфитеатра, а отсюда уже проще простого было добраться до гигантской, мерцающей Стены Света, отбрасывающей закругленную тень.

Джебрасси остановился на пару секунд перевести дух. Колоссальный экран, залитый грязными потеками, снизу доверху покрывала корка из пыли и сажи — не от печного дыма, а от миазмов тысяч и тысяч поколений живых существ. У дальнего конца разукрашенная и частично обвалившаяся перегородка из кирпича и бутового камня — один из кусков гребня еще возносился на сотни футов выше галереи — оставила после себя гору строительного мусора, рассыпанного по просцениуму и отдельным рядам амфитеатра, где все без исключения сиденья были давно уже содраны или попросту сгнили. Имелись также явные следы, что многие древние поколения пытались проникнуть в тайну сего места — или же приспособить его к своим собственным целям, добавляя те или иные кирпичные пристройки. Подобно оригиналу, подавляющая часть их усилий обернулась крахом — и даже в большей степени, коль скоро, как показалось Джебрасси, не требуется так уж много усилий, чтобы почистить экран, перестроить или заменить сиденья в галереях и восстановить хотя бы внешний первоначальный облик.

Впрочем, никто из ныне живущих не мог соперничать с упорством и изобретательностью исходных творцов Стены Света.

(И кем они были? Высоканами?) 

— Я почем знаю, — пробормотал Джебрасси в ответ на мысленный вопрос последыша. — Сиди тихо.

Издалека, с огромной высоты, над амфитеатром плыл низкий хрипловатый гул, словно ветер, гулявший во флейтовых трубах четырех шпилей, пытался говорить сотнями заинтересованных голосов.

Собственно Диурны размещались слева, в непосредственной близи к экрану — три взаимопроникающих эллипса, каждый с сотню ярдов в поперечнике, на которых еще мерцали кое-какие дисплеи, индицирующие (по уверениям некоторых) время, но по какому принципу и в какой нотации — не мог постигнуть никто, даже если бы и умел читать дергающиеся, ломаные и перемежающиеся линии символов на каждом эллипсе.

Имелась лишь одна теория, обладавшая хоть каким-то смыслом, а именно: Диурны некогда играли роль колоссальных часов, поставленных возле церемониально-публичного дисплея, который поломался столетия назад.

И действительно, правее Диурнов еще мерцал исполинский экран Стены Света — тысячу футов в ширину, с полтысячи в высоту, — где время от времени мелькали какие-то пятна, что-то вроде попыток показать некие изображения, бесконечно повторяющиеся с часовым интервалом, разбитые неизбежными лакунами, которые уже и не пробовали что-то высветить, а просто заливали стену мертвой темнотой.

Так Диурны выглядели на памяти всех поколений.

Джебрасси до отказа запрокинул голову, чтобы одним взглядом охватить весь экран, затем быстро обернулся на ряды, словно хотел застать там сорок тысяч привидений — тех жителей, что некогда стояли или сидели здесь, завороженные магией амфитеатра… величественного места общественных собраний, средоточия бурной толчеи историй.

Эта гипотеза с каждым мигом укреплялась в его сознании, пока он впитывал всю мизансцену более внимательным и, предположительно, более зрелым взглядом: итак, некогда информацией и сплетнями делились в коммунальном масштабе; тысячи и тысячи присутствовали одновременно, получая указания, выговоры и (возможно) новости с Ярусов — заголовки и объявления, свидетельства жизни миров за пределами Кальпы, ныне недоступных.

Всего лишь догадка, но какой правдивостью от нее веет…

На это внутренний голос не соизволил поделиться собственным мнением.

Грязью, сажей и патиной времени — как и во всех заброшенных округах Ярусов — руины передавали своеобразное сообщение. Помимо неустойчивого мерцания самого времени, помимо вторжений и падения численности населения — факт самоочевидный на фоне пустых ниш и обезлюдевших кварталов — архитектурный упадок доказывал, что какой бы ни была Кальпа в прежние эпохи, пик ее расцвета давно позади.

Высоканы теряли силу. Похоже, что путы, столь долго стягивавшие древнее племя по рукам и ногам, поизносились. Недалек тот час, когда все желающие смогут пройти под круглой стеной, сквозь насосные станции на изливах каналов, под арками и пролетами — и сквозь ворота, сквозь границу реальности, в окончательную свободу Хаоса…

Какая красивая мечта.

Поглядывая вверх на непонятные, фрагментированные надписи, Джебрасси нервно мерил шагами площадку, и его вроде бы негромкое шарканье отражалось от стены усиленным, зловеще искаженным.

Громкий треск и грохот осыпающихся камней слева от экрана возвестил очередной этап разрушения кладки. Дальний конец галереи окутался дымкой — в многовековые наслоения пыли ухнули глыбы и перекрученные куски ржавого металла. Сейчас весь ход мыслей вызывал в юноше содрогание и гнев — утерянное знание, оборванные связи, убогие и претенциозные попытки массового образования и воспитания… ничем не лучше фальшивых книг, которые словно насмехались над разведчиками пустынных коридоров на верхних Ярусах, — бесконечные ряды томов, названия которых — там, где их можно было прочесть, — завораживали. Но ни одну книгу нельзя было снять с полки: они будто слиплись вместе. Он, наверное, уже тысячу раз пробовал, начиная с самого детства. Нет, книги образовывали единую, плотную массу, холодную, бесполезную…

Если мы орудия или игрушки, подумал он, никого и не будет волновать, что мы делаем или думаем. Может статься, им вообще все равно, живы мы или мертвы…

Прислушиваясь к эху, Джебрасси сделал несколько танцевальных па и стукнул себя по носу в наказание за легкомыслие.

(Лучше уж легкомыслие, чем скука и безопасность.) 

— Эй!

Краткий звук взлетел и, отразившись от высоченных преград, приобрел многозначительный оттенок. Юноша обернулся — в лучах бледного света, исходившего от экрана, на краю просцениума показался девичий силуэт.

Джебрасси облегченно выдохнул.

— Ты что, испугался? — спросила Тиадба. — Меня испугался?

— Ты опоздала.

— Слушай, а ты неплохо танцуешь… Почему ты пришел? Просто потому, что я попросила?

— Я здесь уже бывал, — сказал он. — Ничего особенного. А я тоже могу задавать вопросы?

— Разумеется.

— Женщинам нравятся здоровые, нормальные мужчины со здоровыми, нормальными амбициями. Почему ты другая?

Тиадба грациозно прошлась вдоль основания экрана, подолом обмахивая груды наваленных камней.

— Не у всех течет медленная кровь в жилах, — рассеянно ответила она и вдруг остановилась, втянула воздух сквозь зубы, рассматривая что-то под ногами. Плечи девушки напряглись.

Джебрасси в два прыжка оказался рядом. Тиадба нашла мумифицированное тело — кто-то молодых лет, скорее всего мужчина. Сморщенный труп лежал в ворохе каменного щебня, запорошенный пылью и сухими снежинками лака, осыпавшегося с поверхности экрана.

Тиадба встала на колени, отряхивая одежду погибшего.

— Кое-кто из нас идет на поиски… раз в поколение, по несколько десятков человек, непоседливых, непокорных, нарушителей мира и спокойствия, — тихо сказала она. — Даже Бледный Попечитель — и тот не сумел найти вот этого парня. Возможно, и нас с тобой ждет та же участь. Страшит ли это тебя?

Джебрасси молча описал двумя пальцами круг по часовой стрелке.

Тиадба повторила его жест, выражая согласие.

— Да, нам страшно, — твердо кивнула она, — но этим нас не остановить.

— Ты так и не ответила на мой вопрос.

— Кое-кто утверждает, что мы игрушки или нечто вроде домашних любимцев. Я знаю, что мы играем более важную роль. Мы — конец длительного эксперимента. Вот почему мы блуждаем. Этого от нас хотят Высоканы.

— И откуда  ты все знаешь? Почему ты так уверена?

— Если я покажу тебе, ты поклянешься выполнить три обещания?

— Я смотрю, тебе нравится все по три, а?

— Треножник — самая устойчивая опора. Женщинам нравится надежность, ты сам это сказал.

Джебрасси нахмурился.

— Словом, поклянись никогда никому не рассказывать.

— И?..

— И еще поклянись, что полученным знанием воспользуешься ради блага всех наших поисков — а не только по собственному усмотрению. Не ради личной славы.

Болезненный щипок. Ведь он как раз на это и рассчитывал.

— Ну?..

— Дай слово не уходить на марш в одиночку или с кем-то другим — к тому же должен выждать время. Дай согласие на то, чтобы тебя выбрали — в противном случае ты остаешься на Ярусах.

— Ничто не стоит таких обещаний. Ничто. Я… — Его передернуло. — Я сдохну, если узнаю, что не смогу уйти.

Мгновенный, безнадежно разочарованный взгляд, который бросила Тиадба, дал понять Джебрасси, что он совершил серьезную ошибку.

— Что ж, иди тогда, — сказала девушка. — Я останусь здесь и уйду чуть погодя. Нам не следует показываться вместе. По возвращении я сообщу смотрителям об этом несчастном искателе.

Джебрасси отвернулся и сел на краю просцениума. Неужели она всерьез верит, что способна предложить нечто, ради чего есть смысл пойти на такую жертву, записаться в рабы? Что же это может быть?

— Поход состоится,  это решено, — бросила Тиадба ему в спину. Голос ее странно подрагивал. — Участников подбирают крайне осторожно… без спешки. А мы все слишком нетерпеливы. Нужно принять множество подготовительных мер… Ничего, придет время, осталось не так долго…

Джебрасси слышал о подборе молодежи, об их тренировках, о каких-то заданиях в районе сливных каналов… Но это были только слухи.

— Существует план. Есть и лидер, — сказала Тиадба. — Человек, которому мы верим.

Вот это уже ближе к правде. Он всегда задавался вопросом, как выжить в неизвестной стране за пределами Кальпы без надлежащей подготовки, снаряжения или припасов.

Тиадба присела рядом, в очередной раз выбив его из равновесия, — ее движения были бесшумны и грациозны. Она бросила косой взгляд из-под ресниц, полуприкрытых как бы в сладостной дреме. Девушку едва заметно передернуло, но она придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Джебрасси от этого прикосновения пробило током. Сердце тяжело трепыхнулось, и по ладоням расплылось тепло.

— Я знаю, ты не соврешь, — прошептала она. — И никогда не подведешь нас.

— Отчего ты так уверена? — спросил он, изо всех сил стараясь звучать резко и мужественно.

— Потому что я знаю. Мы уже встречались, — ответила она. — Разве ты сам этого не чувствуешь?

Он вскочил, бесцеремонно сбросил ее цепляющиеся руки и решительно зашагал прочь.

— Слишком много клятв ты хочешь, да маловато сулишь взамен.

Тиадба кинулась следом, ухватила за локоть, потянула за пальцы — жестко и требовательно.

— Обещай! — воскликнула она. — Ты сам знаешь, что должен!

— Пусти!

Он попытался отпихнуть ее, но девушка, взвизгнув, схватила Джебрасси за плечи и подставила подножку. Они покатились по пыльной сцене амфитеатра. Тиадба, несомненно, брала верх — да, самки древнего племени отличались неожиданной цепкостью, а еще — в особенности — сладким запахом. Запах был их главным оружием. От него пропадало всякое желание бороться.

Она прижала его спиной к полу.

— Да перестань же! — с досадой крикнул юноша. Девичье лицо совсем рядом, в глазах яростное напряжение. Одежда выпачкана пылью.

Тиадба нахмурилась — до того мрачно, что ему от стыда захотелось отвернуться.


убрать рекламу






 Не будь дураком. Обещай мне! — А затем, громким шепотом, чуть ли не губы в губы: — Обещай… 

— Дай мне хоть что-нибудь, какую-то надежду, — сказал он обиженным, срывающимся голосом. — Ты обещай мне, что я отправлюсь в следующий поход!

Тиадба перекатилась на пол и встала на ноги, стряхивая пыль.

— Выбор зависит не от меня.

— Вот ты заявила: дескать, мы уже были знакомы… хотя совершенно очевидно, что меня совсем не понимаешь.

Закрыв глаза, Тиадба сложила ладони перед грудью и торжественно коснулась пальцами лба.

— Ну, знаешь ли… — проворчал он. — Ты, наверное, специально охотишься на одиноких изгоев… Ты вообще знаешь, кто такая? Пучок чафовых побегов, которыми подманивают грузопеда.

Джебрасси силой вынудил девушку опустить руки и взглянул ей в глаза. Да, есть в них что-то, какая-то знакомая черта — объяснить невозможно, и это злило особенно сильно. Он разжал пальцы.

— Если ты такой мужественный, почему сам не отправишься? — язвительно спросила она. — Что тебя останавливает?

Он тут же ощетинился.

— Забыла про смотрителей? Тут на каждом шагу… Короче, я согласен с одним: поход надо спланировать. 

— А если я расскажу тебе о трудностях подробнее? Расскажу о том, что эти планы предполагают?

— Значит, готова предать своих?

— Я тебе верю.

— Вот уж не следовало бы. Я вообще безответственный.

— Это тебе опекуны так сказали?

— Мои мер и пер погибли, — сухо ответил он.

Девушка вновь прильнула к нему. В чем-чем, а в упрямстве ей не откажешь.

— Я знаю, — кивнула она.

— Их вторжение украло.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты рассказал об этом нашему лидеру. На базаре. Но еще до этого я рассказала ей о тебе. Она дала разрешение с тобой здесь встретиться.

Такой поворот лишил Джебрасси слов. Нет, вы только представьте! Чтобы самма — целительница-пестунья и наперсница тайных дум — предала доверие Джебрасси с той же легкостью, что и Кхрен… Это лежало за пределами всяческого разумения.

Почти.  Время — и то менялось; вторжения накатывали одно за другим — да и смотрители вели себя не так, как раньше. Недаром давеча показалось, что среди них появились Высоканы! Вот и спрашивается: можно ли в таких условиях верить кому-либо или чему-либо?

Тиадба почувствовала внутреннюю муку Джебрасси и легонько пожала ему плечи.

— Я расскажу все, что знаю. Тебе даже не надо ничего обещать. Потому что все поймешь сам, вот насколько это важно.

— Это она  тебя подучила так говорить?

— Нет, — решительно мотнула головой Тиадба. — Здесь мой риск.

Джебрасси устало закатил глаза.

— Я не знаю, кто я такой и где окажусь в конце концов. Поэтому я пошел к самме.

Его передернуло.

Меж тем Тиадба мучительно подбирала правильные слова:

— Два имени… Просто объясни, что они значат. Я скажу тебе одно, а ты мне — второе. Договорились?

— Имена? 

— Джинни, — не вдаваясь в объяснения, объявила она.

Джебрасси отшатнулся и мгновенно, не отдавая себе отчета в том, что делает, выпалил:

— Джек!

Она взглянула ему в лицо, торжествующая и… что? — обеспокоенная? испуганная?

— Два странных, дикарских прозвища, — сказала девушка. — Не с наших Ярусов. Вот так-то, Джебрасси. Мы знакомы. Знакомы каким-то другим, чужим способом, из чужих краев. Мне вообще кажется, что мы знакомы вечно. Ни с кем другим у меня не было такого чувства. — От эмоционального напряжения у нее появилась небольшая косоглазость. — Грядет то пробуждение, когда один из нас — кто-то из нас — окажется в большой, очень большой беде. И знаешь, мне кажется, именно я буду в тебе нуждаться. И ты придешь за мной.

Джебрасси со стоном рухнул на колени, вдруг потеряв силы — в словах Тиадбы прозвучала истина. Он испытывал жгучие спазмы горя и отчаянья — муки осознания того, что он примет ее в свою жизнь, бесконечно привяжется к ней, будет ей верен до конца, — и что потеряет ее слишком, слишком рано.

(Выпадение из цепи причин и следствий.

Выход из-под контроля.

Наши жизни нам не принадлежат.)

— Ничего не понимаю… — прошептал он.

Тиадба опустилась перед ним на колени, и они уперлись лбами, ладонями придерживая друг друга за виски.

— Дай мне три обещания, и я поделюсь с тобой — я покажу, тебе.

Визитер — точнее, его бесполезный последыш, — стучался в голове, подталкивая принять решение.

Джебрасси погладил щеку девушки.

Они дали друг другу клятву, которой были обучены еще детьми: некогда их заставляли повторять слова вновь и вновь, пока все звуки не стали получаться в точности.

Затем Тиадба насвистела коротенькую мелодию-печать.

Кончено. Джебрасси не мог взять в толк, что случилось. Глаза фокусировались медленно, не спеша. Тиадба успела отойти в сторонку и теперь стояла, задрав голову. Заметив его внимание, она вскинула руку, показывая на некий полуцилиндрический выступ в крайнем правом углу экрана, совсем крошечный в сравнении с гигантским размахом стены, нечто вроде частной ложи, но только с наихудшим видом из всех.

— Видишь?

— Ну да, нашлепка какая-то. Торчит. И что? Она всегда там была.

— Когда-то ее называли «балконом», — сообщила Тиадба. — Из нее управляли представлениями. Мне удалось найти туда ход в тыльной стороне Стены Света. Хочешь сходить?

— Да там, наверное, мусора по колено?

— Я все прибрала.

Он пожал плечами, выигрывая время, чтобы взять под контроль голос и поведение.

— Не знаю… Может, и есть что-нибудь интересное… Так что там такое?

— Большой экран неисправен, — сказала девушка. — Но есть еще маленький  экран. Понимаешь? Через него можно подсоединиться к каталогу увеселений, которые когда-то показывали в Диурнах. Я уже кое-что посмотрела. Мне кажется, это про историю. Не нашу, конечно. Про историю тех, кто был до нас.

— Я все же не понимаю, чем это поможет походу.

— А разве тебе не любопытно? Неужели ни чуточки? Увидеть то, чего никто из наших не видел, вообще никто, на протяжении миллионов пробуждений? Узнать, как мы тут очутились и… если уж на то пошло… почему?  Мы так невежественны. — Она вздохнула. — А ведь это, между прочим…

— Я понял. Вот она, та самая, третья общая черта у нас с тобой, — кивнул Джебрасси. — Кстати, хочу заранее сообщить, что я очень импульсивен. Кое-кто говорит, будто я дурак, но на самом деле я просто упрямый. И еще я все принимаю близко к сердцу.

— Четвертая, пятая и ше…

— Стало быть, мы с тобой одинаковы в шести вещах, — закончил он за нее.

Тиадба подобралась, выпрямилась и оказалась чуть выше Джебрасси, что вовсе не считалось за редкость среди членов древнего племени.

— Если смотрители нас застукают или пронюхают, что нам известно… Думаю, они решат нас остановить. Передадут в лапы Высоканов. Понимаешь?

Он кивнул.

— Тогда следуй за мной, это возле просцениума. Там не так давно обвалилась часть старой галереи.

Через полсотни шагов Джебрасси вслед за девушкой забрался внутрь темного каменного колодца с обрушенной крышей. В основании просцениума виднелся небольшой откинутый люк, частично заваленный обломками.

— Тебя не пугают узкие места? — спросила Тиадба, откидывая камни и кирпичи.

— Не думаю, — пожал плечами Джебрасси. — По крайней мере, до тех пор, пока из них есть выход.

— Ну что ж, вот тебе туннель. Он идет позади экрана, довольно много петляет, а в конце есть узкая шахта. Мне кажется, где-то рядом должен быть лифт — но он вряд ли работает. Чтобы подняться, надо карабкаться по крошечной спиральной лестнице с крошечными ступенями…

— Веди! — воскликнул Джебрасси.

Ликуя, Тиадба взяла его за руку и потянула за собой.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 19

 Сделать закладку на этом месте книги

СИЭТЛ

Джинни следовала за музыкой вот уже несколько миль. Похоже, ее долгое путешествие подошло к концу, и девушка в остолбенении разглядывала свою находку — широкое полотнище, залихватски расписанное красными и белыми буквами: LE BOULEVARD DU CRIME.[4]

Воздух заполняла коллизия звуков — шарманки, пневматические органы, электрогитары, флейты, тромбоны и трубы — странно мелодичная какофония, которая триумфально вздымалась до самых облаков, заставляя их кипеть на звездном небосводе.

Широкая улыбка расплылась по ее разгоряченному лицу.

— Эй, красавица! — крикнул ей красно-синий клоун, тряхнув головой в гигантском нимбе снежно-белых волос. — Давай сюда! С нами не соскучишься!

На веревке клоун вел за собой зубастую, весело скалившуюся обезьяну на метровых ходулях.

Ярмарка бродячих актеров заполнила собой несколько вытянутых акров травы, выходивших на обсидианово-черные, сверкавшие бесчисленными отражениями воды залива Эллиота. С северного конца высилась громада элеватора, со стороны суши виднелся серо-коричневый лабиринт многоквартирных зданий и кондоминиумов, а на юге — парк скульптур (уже закрытый) и стоянка, которая напоминала паззл из разноцветных кусочков-автомобилей.

Вдоль дороги на элеватор, чуть ли не на пути перевозящих зерно грузовиков, растянулась извилистая змейка шапито и балаганных тентов всевозможных размеров и расцветок, каждый под своим собственным, старательно выписанным названием: THEATRE LYRIQUE, CIRQUE OLYMPIQUE, FOLIES DRAMATIQUES, FUNAMBULES, THEATRE DES PYGMES, THEATRE PATRIOTIQUE, DELASSEMENTS COMIQUES[5] и т. п., уходя вдаль насколько хватало глаз.

Никогда Джинни не доводилось видеть столь много цирковых артистов — клоунов, музыкантов, акробатов, фокусников и, разумеется, мимов — ее подмывало смеяться и плакать одновременно. Как сильно это напоминало детство, которого она не помнила, но в которое хотела вернуться с безнадежной тоской…


Поддерживая равновесие на медленном ходу, Джек двигался по отведенной велосипедистам дорожке и шарил глазами в поисках знакомых лиц. Наконец, умело повернув переднее колесо в очередной раз, он заметил тренировочную площадку, а на ней Флашгерл, Голубую Ящерицу, Джо-Джима и прочих старых знакомых, разминавшихся в ожидании шанса продемонстрировать свой номер или репризу на той или иной арене.

Сотни посетителей — и группами, и поодиночке — фланировали кругом, смеясь, аплодируя, издавая охи и ахи, бросая купюры и мелочь в подставленные коробки и шляпы. Похоже, его коллеги и друзья устроили себе очередной дзынь-шлепный  вечер, и не ошиблись. Бродячие актеры называют удачное шоу «дзынь-шлепным» — по звуку монеток, брошенных на толстый ковер из банкнот и мелочи.

На первой арене Бандана — в огненно-красном трико — установил три пылающие бочки и трамплин по типу американских горок для своего уницикла. Голова у него была повязана ярко-синей банданой, доходившей до громадных, украшенных фальшивыми самоцветами очков с крылышками по бокам. За все представление он не произнес ни слова, просто выделывал акробатику на уницикле или катался сквозь ослепительные и пугающие всплески огня из бочек. Джек знал то, что не ведал ни один из посетителей: скоро Бандана разведет пожар у себя на голове и потребует помощи от «подставного» — точнее, «подставной» — а еще точнее, от своей же дочери, ловкой девятилетней проныры, которая обдаст его фонтаном пены из хромированного огнетушителя.

Не нуждаясь в специальной площадке для выступлений, Слипфид-Сомнамбула продемонстрировал серию умопомрачительных карточных трюков, после чего замер истуканом, навалившись грудью на воображаемый шквал ветра, грозивший сорвать с него шляпу, — и положил щеку на сложенные лодочкой ладони, якобы задремав в ожидании следующего акта представления.

Он заговорщицки подмигнул проезжавшему Джеку. Тот вскинул руку, приветствуя старого знакомца.

Флашгерл не пользовалась огнем, хотя ее знойные телодвижения, желто-оранжевый комбинезон и преувеличенно вызывающая, суперфеминистская манера задевать зрителей отдавали обжигающим пламенем. Ее номер состоял из виртуозного жонглирования ножами и скипетрами, дикарских танцев и едких острот, которыми она осыпала мужскую половину своей аудитории — чьим предвзятым, сексистским отношением она объясняла неудачу того или иного трюка. Хохотали почти все — Флашгерл знала свое дело. Джек ни разу не видел, чтобы она всерьез разозлилась на какого-либо мужчину из числа зрителей. И все же она потихоньку сдавала — возраст сказывается, сорок пять уже: плечи устало опущены, во время танца чуть заметна одышка… Джеку пришло в голову, что несколько десятилетий пристрастия к сигаретам дают о себе знать.

А впрочем, настоящий баскер работает и больным, и здоровым — будем надеяться, что она лишь превозмогает простуду.

«Табор» раскинулся в конце извилистой дорожки — ряды небольших костюмерных фургончиков, огороженных колышками с натянутой лентой. Над этой частью парка господствовала лунная тень громадного элеватора, и здесь, почти незаметного в полумгле, Джек обнаружил Джо-Джима: тот сидел на перевернутом белом ведре и ел фруктовый салат из пластикового судка.

Он скользнул по Джеку пустым взглядом.

Ничего не помнит. 

А потом что-то как бы тренькнуло — в голове у Джо-Джима — и он приветственно взмахнул вилкой, устроив целый фонтан из кусочков апельсина.

— Видеть Джека я так рад — здравствуй, мой пропащий брат!

— С кем имею честь сегодня беседовать? — спросил Джек, обмениваясь рукопожатием в масонско-баскерском стиле: энергичный шлепок ладонями и мелкий перебор тремя пальцами.

— Сегодня мы Джим. Джо в Чикаго, у него отпуск. Вернется через неделю. Нас не забывает, справляется каждый день: что, мол, да как.

Джо-Джим работал пантомиму — исполнял акробатические номера с невидимым партнером. Когда он был в ударе, его искусство просто ошарашивало. Лишь на несколько лет старше Джека, сейчас он выглядел постаревшим, да и смотрелся так, словно его плохо кормят. Глаза беспокойные, впавшие; на высоких скулах темная желтизна; щеки и подбородок поросли двухдневной щетиной. Запястье плотно перехвачено несвежим бинтом.

«Опять полоснул, — пришло Джеку в голову. — А впрочем, вряд ли серьезная попытка».

— Ты почему не выступаешь? — спросил Джо-Джим. Он настаивал, чтобы его звали обоими именами, и не важно, кто присутствует в данный момент. Мало кому было известно, что его номера всякий раз исполнялись то одной, то другой половинкой истинно раздвоенной личности.

— Крысята объявили забастовку.

— Вот он — возраст, что у крыс, что у меня… — кивнул Джо-Джим, «вечнозеленый» пессимист. — Времена нынче не те, Джек…

Он достал пачку сигарет, вытряхнул одну себе в ладонь.

— Отгоняю демонов, — сказал он и прикурил, сощурив один глаз.

— Кстати, насчет демонов… Последнее время доводилось их встречать?

— Не больше, чем раньше. — Джо-Джим подтянул ногой еще одно ведерко, приглашая Джека присесть. Мим-акробат достаточно настрадался в своей жизни: ограбления, разбитая любовь, недели, порой месяцы в психиатрических стационарах… Джек подозревал, что Джо-Джиму осталось максимум год-два до окончательного знакомства с улицей и нищетой — и демонами, которые украдут последние остатки здоровья. Тяжела жизнь уличного актера, ох как тяжела…

— А у тебя бывало так, что и Джо и Джим… э-э… оба уезжали в отпуск?

Его собеседник выпустил дымчатую змейку.

— Работал ли я на пустую голову, ты хочешь сказать? Ну нет, я же не могу поставить репризу с двумя  невидимками… А что?

— Да так просто, — пожал плечами Джек.

— В общем, такого еще не было, но что вправду достает, так это наши ссоры. Когда не получается заставить невидимку работать его часть. — Он усмехнулся. — Что, собрался сделать комплимент, дескать, как удачно я умею адаптироваться?

— Так оно и есть.

— Искренне хочу надеяться. Работа в офисе не для меня — не вынесу, если коллеги начнут держать пари, кто из нас двоих заявится на службу следующим утром… — Он отшвырнул в траву наполовину выкуренную сигарету и раздавил ее поношенным тапком. Лицо приобрело каменные черты. — Смотри-ка, кто к нам пожаловал. Бродячая тень, выдающая себя за человека.

Высокий, донельзя худой тип — прямо-таки анатомическое пособие — ковылял в их сторону, напоминая балетмейстера в роли зомби: на голове цилиндр, фрак сшит из двух половинок (черной и белой), на спине металлической нитью выткан скелет. На мертвенно бледной физиономии резко выделялись глазницы, окаймленные широкими угольными полосками. От него так и веяло загробной тоской.

Не обращая никакого внимания на Джо-Джима, он со снайперской точностью высмотрел Джека.

— Отвали, Сепулькарий, — сказал тот, сжав кулаки.

Джо-Джим отвернулся и ушел в себя.

Сепулькарий впился в Джека иглами зрачков — изголодавшихся, но не по еде.

— Как поживает твой отец, Джереми? — спросил он гулким басом, походившим на рев быка в пещере.

— Все еще мертв, — процедил Джек. Имя он сменил годы назад — и все об этом знали.

— Я забыл, — сказал Сепулькарий. — Всегда есть смысл забывать неприятное. И вдруг — я увидел тебя, и оно вернулось обратно.

Сепулькарий никогда не производил впечатления артиста популярного или хорошо зарабатывающего. Среди цирковых бродили слухи, что он на самом деле богатый эксцентрик со скверно проработанным номером, в котором полагалось часами неподвижно стоять на углу улицы и провожать глазами пешеходов — время от времени насвистывая им вслед похоронный марш.

Что поделать: от кое-каких баскеров-неудачников — при всем добродушном в общем-то характере профессии — у людей и впрямь ползли мурашки.

В действительности Сепулькария звали Натан Зильберштейн.

— Я работал с твоим отцом, Джек, — продолжал он.

Верно. Лет пятнадцать тому назад Зильберштейн действительно составлял с отцом Джека комедийный дуэт.

— Помню. — Джек повернулся было, чтобы попрощаться с Джо-Джимом, но Сепулькарий больно впился в его плечо цепкими, костлявыми пальцами.

— Я не хотел сюда идти, — прохрипел человек-скелет. Он втянул щеки и сдвинул вымазанные белилами брови. — Они меня ненавидят. 

— С чего бы это? — дернул плечом Джек.

— Но ты, юный сын старого друга, ты  владеешь тем, что мне нужно!

Джек перевел взгляд ниже.

— Отпусти, или я сломаю тебе руку.

Сепулькарий повиновался, но так и остался стоять, разведя указательный и большой пальцы дюйма на три.

— Вот такого размера. Темный, в оспинах, блестящий. Опаленный временем. Кривой черный камень с красным глазком. Они  хотят, чтобы я его нашел.

Скрипя зубами, Джек смерил мужчину взглядом.

— Долг платежом красен, — добавил Сепулькарий. — Я знаю, камень у тебя.

Джек помотал головой.

— Не видел я его, Натан.

И это в каком-то смысле была правда. Его отец и Зильберштейн рассорились по истечении нескольких месяцев совместной работы, несмотря на неплохие сборы в мелких комедийных театрах на Среднем Западе. В ту пору Зильберштейн был иным, хотя и тогда уже не нравился Джеку.

— Этот камень… — Сепулькарий, похоже, не мог закончить мысль.

Джек знал, что надо уходить, иначе начнется такое… Словом, он попрощался с Джо-Джимом, а затем, стараясь держаться подальше от назойливого старика, быстро зашагал к велосипеду.

Сепулькарий смотрел ему вслед — Джек чувствовал на себе потерянный, обвиняющий взгляд, который иголками впивался в шею.

— Это мой  камень, Джек! А твой отец его украл! Всю мне жизнь разрушил!

Начали собираться другие артисты. Медленно, настойчиво, они окружили Сепулькария, перешептываясь, подталкивая, негромко побуждая его уйти с глаз долой.

Джек крутил педали курсом на юг.

Пропал вечер.


Джинни брела в счастливом изумлении. Ей всегда нравился цирк, уличные представления, фокусники — всегда мечталось о празднике в день рождения, на какой-нибудь широкой лужайке, с потешными огнями, менестрелями, танцующими собачками и жонглерами — так что сейчас она почти могла притвориться перед собой: дескать, вот она я! здесь, под звездами! вот он, мой волшебный миг!

Вот она я, наконец-то счастливая и цельная…

И тут ей на глаза попался невысокий молодой человек, кативший на велосипеде по асфальтовой дорожке и кидавший взгляды через плечо. Худощавый, но жилистый; мускулистые руки хорошо видны благодаря полосатой футболке; вьющиеся черные волосы; глаза цепкие, ничуть не пугливые, а просто настороженные.

Девушка замерла. По рукам побежала дрожь. Потянуло броситься за ним, спросить, кто он такой — но юноша внезапно привстал на педалях и поднажал, оставив за спиной длинную шеренгу тентов, импровизированных цирковых арен и натянутый поперек улицы транспарант, которым начинался LE BOULEVARD DU CRIME.

Она знала его.

Они никогда не встречались.

Джинни кинулась следом, крича: «Стой! Подожди!»

Велосипедист не остановился. Он исчез в фонарном свете и тенях ночной улицы, под южным, исколотым звездами небом.

ГЛАВА 20

 Сделать закладку на этом месте книги

КВАРТАЛ КОРОЛЕВЫ АННЫ

Берк, сосед Джека, еще не вернулся. А жаль: после нежданной встречи с Сепулькарием компания бы не помешала — и по возможности не крысиная. С улицы, через открытое окно, доносились крики чаек, обсуждавших надвигающийся шторм.

Погода портилась.

В желудке свинцовым комом лежал жареный цыпленок, наскоро проглоченный под стакан красного вина. Джек машинально поднес ладонь ко рту, пряча отрыжку, которая все же отказалась выходить на свет, затем полез в карман за газетным объявлением. Развернув и разгладив клочок бумаги, он вновь и вновь перечитывал незамысловатый текст, теряясь в догадках, что теперь делать. Кому верить.

Куда бы он ни шел, везде накатывало неприятное чувство, будто за ним шпионят. Кому-то — всем поголовно — казалось, что он особенный.  Джеку не хотелось быть особенным. Ему хотелось продолжать ту жизнь, которую он вел уже много лет, и в первую очередь после смерти отца.

После похорон. После того, как среди родительских вещей нашелся ящичек, в котором время от времени появлялся опаленный, странной формы камень с красным глазком — а иногда ящичек был пустым.

Больница «Харборвью». Врачи. Иглы. Моя жизнь в чужих руках. 

Возле стены в его комнате свернутым валиком лежал тюфяк. Впереди ждала беспокойная ночь. В последнее время почти все его ночи были беспокойными. Он развернул тонкий блин и улегся.

— Не вполне город, — пробормотал он в темноту. — Скорее, убежище. Крепость. Последнее величайшее место на земле.

В клетке перекатился на бок крысенок. Глазки закрыты, передняя лапка подергивается.

— И я бы не стал называть это сном.

Нахмурив брови, он принялся мысленно изучать телефонный номер. Это лучше, чем визит к врачу — если только в объявлении имелся смысл, а на это, разумеется, рассчитывать нечего. Нет, тут все неверно. В корне. Не сон и не город — и что там такое насчет конца времен?

Мысль о том, чтобы набрать этот номер, причиняла головную боль.

Одна вещь ясна. Время свободы, время увиливания от важных решений подходило к концу. В качестве подспорья при поисках лучшего варианта судьбы он мог бы, скажем, сосредоточиться на западном углу комнаты, где потолок сходится со стенами. Прямые линии, внезапно переламывающиеся, натянутые… можно вообразить витой канат, уходящий в бесконечность или, по крайней мере, на громадное расстояние, подрагивающий, словно живой, поющий ему свою песнь — да он потратил бы дни, недели, пытаясь развязать узлы, возникшие за то время, пока его носил ветер злоключений…

А еще можно прибегнуть к последнему средству, принять решение прямо сейчас. 

В отчаянии он закрыл лицо ладонями, плотно надавливая на зажмуренные глаза. Ну точно, последние шарики закатываются за последние ролики. И вываливаются из головы, катятся, катятся прямиком к решетке уличного стока — теряем контроль, теряем контроль…

Нога дернулась и ударила по старому матросскому рундучку, где он хранил реквизит старых номеров: свою историю — и то, что некогда принадлежало матушке и отцу.

Камень.

Он еще раз пнул рундучок ногой, разряжая скверную энергию.

Крысята следили за хозяином: ни капли сна в глазах, полная неподвижность, только усики шевелятся.

— Да я знаю, зна-аю, — успокаивающе протянул он.

Пора связать воедино прошлые моменты — выяснить, на месте ли камень. Волшебный ящичек, волшебный камень — если не считать того, что Джек доподлинно знал, что волшебство тут ни при чем.

Весь секрет в памяти. Да только не всегда получается вспомнить… 

Он встал и потянулся к защелке. Нет, так крышку полностью не откинуть, придется оттащить рундучок от стены. Джек ухватился за края, и тут пальцы что-то задели. Он нахмурился, сунул руку поглубже, силясь вспомнить, что же он спрятал за задней стенкой — и выудил черную альбомную папку, по типу тех, с которыми ходят студенты художественных училищ, размером тридцать на восемнадцать дюймов, завязанную узкими грязными ленточками.

Тесемки он распустил мгновенно — Джек вообще был с узлами на короткой ноге.

В папке лежало с десяток рисунков, выполненных на плотной бумаге вроде ватмана. Отчего-то они выглядели знакомыми. На первый взгляд верхний рисунок изображал носы трех кораблей, пересекавших черные морские волны, наподобие океанских лайнеров на старых плакатах. Однако носы эти были слишком тупыми, массивными, а море — догадался он — на деле являлось горной страной, так что эти три объекта вовсе не были кораблями. В противном случае их размер должен был быть просто исполинским — десятки, а то и сотни миль в высоту.

Кто-то — не Джек — нанес штрихи, намекавшие на некие детали внутри изогнутых форм: тонкие линии и целые блоки теней. Из центрального, наиболее массивного объекта росла узкая башня или мачта. Нет, тут явно что-то архитектурное, к кораблям отношения не имеет.

Он отложил первый лист — тот скользнул на пол с глухим гулом — и, поджав губы, взялся изучать второй рисунок. Очень неприятное впечатление. Позади всех трех объектов, на сей раз выполненных в уменьшенном масштабе, вырастал сплющенный шар, растушеванный цветными карандашами, даже акварельными красками — и занимавший чуть ли не весь лист. Этот придавленный шар — эллипсоид — по краям был залит темно-красным огнем, а центр замазан черным восковым мелком. Замазан надежно, в несколько слоев. Когда Джек поставил рисунок под правильным углом, чтобы он не отражал свет, эллипсоид стал похож на глазное яблоко с протуберанцами огня вместо век и ресниц. А вокруг этого глаза — нечто вроде неба, но только впечатление оно производило больное, гниловатое: фантасмагорическая мешанина темных колеров и текстур, подчеркиваемая многоцветными витыми зигзагами.

Он без труда мог вообразить эти зигзаги в роли неоновых надписей.

И думать нечего, что это дело рук соседа по квартире. У Берка полностью отсутствовал талант поданной части — и по какой-либо иной, за исключением искусства приготовления соусов, что, конечно, считалось талантом достаточным, чтобы зарабатывать на жизнь — в отличие от профессии бродячего актера.

Джеку захотелось отвести взгляд от рисунков, но они его будто приворожили, до рези в животе. Он уже видел, знал, что это такое. Ну и…

Ну и что это?

Джек нервно рассмеялся, захлопнул папку, завязал тесемки и вернул находку на прежнее место, придвинув рундучок обратно к стене — плотно, впритык.

— Кто еще живет в этой комнате помимо меня? — спросил он вслух.

ГЛАВА 21

 Сделать закладку на этом месте книги

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Джинни никак не могла успокоиться и крутилась на раскладушке, сбивая в ком одеяло с простынями. Словно трус, которому некуда податься, она вернулась на склад. Вряд ли хоть кто-то, если не считать Минимуса, заметил ее исчезновение.

— Я почти  вспомнила его имя. — Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула, выбрасывая свои тревоги облаком, которое поднялось к стропилам, скользнуло сквозь щели наружу и расплылось в ночном воздухе.

Глаза Джинни уставились на старое потолочное окно, даже не замечая луну, сочившуюся бледным светом сквозь облака. Мертвенное сияние озаряло лицо беспокойно метавшейся, всхлипывающей девушки; та была уже далеко: зрачки расширены, пульс учащенный… Она ушла далеко, испуганная, потерянная.

Это не было сном. Или бодрствованием.


На этот раз Джинни не согнала хозяйку с насеста в голове, а пристроилась рядышком. Тиадба крайне смутно ощущала, что кто-то другой смотрит сквозь ее глаза и слышит теми же ушами.

Отвлекаться на подобные мелочи не стоило: слишком много всего происходило.

Джинни постепенно — в конце концов, она не управляла чужим зрением, — пришла к выводу, что Тиадба находится в каком-то просторном, сером месте. Стен не видно: они либо очень далеко, либо остались за спиной. Под голыми ступнями поблескивает и скрипит каменная пыль.

Тиадба была погружена в мрачные раздумья. Их авантюра обернулась ничем — все планы, надежды, тренировки, все это не значило сейчас ровным счетом ничего.

Группа приблизилась к нескольким Высоканам. Глубокий, музыкальный бас произнес:

— Времени почти не осталось, но вы минуете


убрать рекламу






ворота, только когда будете во всеоружии. Никто не выйдет без надлежащей подготовки или снаряжения.

Тиадба вскинула взгляд на говорившего, мысленно примеривая к его странному, длинному лицу собственные страхи и разочарования. На девушке была надета серебристая маска, защищавшая от пыли, что низкими плотными клубами поднималась от шагов. Девять из тринадцати членов группы принадлежали к древнему племени. Четыре Высокана играли роль сопровождения, а может быть, и охраны: доведут до границы реальности и отправят в Хаос.

Искатели и эскорт двигались под высокой, темно-серой крышей — оставив стены так далеко позади, что они выглядели невысоким гребнем. Впечатление пугающее: громадное, плоское пространство, тусклое сияние сверху, а кругом — ничего, кроме бескрайней, пыльной равнины.

Сколько еще им брести до цели? И в чем она заключается, эта цель?

Старейший из Высоканов издал верещание, которое Тиадба интерпретировала как смех.

— Дышите через маски, — посоветовал он. — Яда здесь нет, лишь драгоценная, древняя пыль — она древнее всех вас, даже древнее, чем мы!

Он был выше Тиадбы раза в два, не меньше, с длинными, изящными руками и ногами, скуластым, тонко очерченным лицом жемчужного цвета и крупными карими глазами, посаженными по обеим сторонам широкого, приплюснутого носа без видимых признаков ноздрей. (Джинни попыталась вспомнить, были ли Высоканы людьми — Тиадба, во всяком случае, признавала их крайне отдаленное и косвенное родство). Он был одет в обтягивающий черный костюм, исчерченный тесно расположенными рыжеватыми кантами, которые меняли свой рисунок каждые несколько секунд — очень утомительно для глаз.

Что же касается их собственной одежды — исключая маски, — то люди остались в тех же серо-бурых пижамах, в которых и прибыли.

До Тиадбы (и, в свою очередь, до Джинни) начинало доходить, в какой степени все они были наивны. Кто кого обманывает? А Грейн? Неужели она все знала, прежде чем передала нас Высоканам — прежде чем умерла? 

К тому же Джинни явственно ощущала, что Тиадба восстанавливается после невыразимого испуга и горя — после беды, оставившей обжигающий след. Что-то страшное случилось на Ярусах, что-то запредельное, не могущее вместиться в мир, знакомый Тиадбе.

Часть ее подсознания вдруг заметила присутствие Джинни.

— Ты! Убирайся! Или сиди тихо и не мешай !


Веки девушки затрепетали, и на несколько кратких секунд она вновь увидела склад, потолочное окно — вновь подспудно ощутила горы коробок и ящиков, наваленных вдоль стен. Коричневое одеяло запеленало ее подобно погребальному савану, смирительной рубашке; Джинни смотрела безумным взглядом, шейные жилы взбухли от напряжения.

Текло время — а сама она находилась где-то еще. Девушка лишь смутно помнила, что побывала в каком-то месте, рядом с кем-то — утраченное имя, три ноты более длинной мелодии, которую она позабыла.

При этой мысли опять дрогнули ресницы, веки медленно опустились. Дыхание стало мелким и частым.

Тело обмякло.

Она вновь уходила…


Они пересекли равнину сверкающей пыли. Впереди вырастал серебристый кластер закругленных строений, походивших на мыльные пузыри лунного света, опиравшиеся на пьедестал в обрамлении низких барханов, исчерченных ветровыми меандрами.

— Здесь нет ничего реального, — тихо сказал молодой человек, устало переставлявший ноги неподалеку от Тиадбы. Его звали Нико. Да, они все устали; им не хватало привычной, надежной, путеводной яркости неботолка над Ярусами; их мир бесконечно расширился — и приобрел странный, оголенный, уродливый облик. Тиадба невольно оглянулась, ища моральную поддержку у товарищей. Ее группы. Ее девятки.

Эй ты — внутри! Наступает опасное время. Я не знаю, что делать. 

Джинни не хватало сил для ответа. Контакт был непрочным; все, что видела Тиадба, для Джинни казалось пропущенным через какой-то зыбкий тоннель, дрожащую смотровую трубу.

Она напоминала неумелого всадника, плохо держащегося в седле, опасливо подскакивающего при каждом новом шаге, очередной мысли хозяина тела, чуть ли не при каждом ударе сердца. Она не могла говорить, у нее едва получалось смотреть.

Простыни спеленали ее еще туже, Джинни падала откуда-то… куда-то…


По эстакаде группа поднялась к пьедесталу и, насколько могла, стряхнула вездесущую пыль. Тиадба знала имена спутников, повторила их про себя, будто представляла гостье.

На сердце становилось легче при мысли о том, что не одна она испытывала блуждания; как и у Джинни — чье имя она не могла произнести или понять, что оно означает, — ее воспоминания о провалах в памяти были минимальными. Ты ведь не собираешься меня выпихивать? Даже и не думай. Мы так погибнуть можем. 

Группа вошла в ближайший из серебристых пузырей. Внутри, разложенные на прозрачных стеллажах, фальшивым огнем в сочленениях мерцали и посверкивали доспехи. Назатыльники шлемов опускались до самых плеч. Броня со множеством плотно оребренных, толстых сегментов напоминала обтягивающие костюмы подводников.

(— Подводников?! Вы что, нырять собрались? 

— Послушай, не мешай! Очень прошу…) 

Джинни, устыдившись, попробовала уйти, но не смогла — подобно выковырянному зубу, повисшему на больном нерве, она была захвачена в тиски эмоций Тиадбы — и понимала при этом, что сознание этого тела до сих пор лишь смутно догадывается, что дела идут по-другому. По сути, Джинни попала под пресс своего рода управдомов: организаторов и слуг, заботящихся о повседневных нуждах тела хозяйки.

А когда она наконец уйдет, то, как знала Джинни, эти же слуги выметут прочь следы ее мелкого, раздражающего присутствия… Точно так же, как эти делали ее собственные управдомы, когда роль хозяйки играла она сама. Так странно! Узнать об этом как бы со стороны!

О, если б только она сумела запомнить… Она бы вновь вызвала к жизни эти ощущения, прошлась бы по ним ясным сознанием, бодрствуя… вставила бы их в нужные места головоломки — и, может статься, закончила картину.

Как много непонятного, еще бессмысленного…

Яркие доспехи — алые, соломенно-желтые, призрачно-зеленые, девять разнообразных оттенков — полностью занимали ум Тиадбы, словно ничего другого она не видела. Ей рассказывали об этих чудесах, но совсем недавно, в базовом лагере — незадолго до начала похода через пыльную равнину, расположенную внутри серой пещеры. Это были устройства, которые сохранят им жизнь в Хаосе, за границей реальности… а посему они находились за гранью жизненного опыта любого из членов древнего племени, обретающегося на Ярусах. Как хорошо, что довелось узнать об этих сокровищах! И как, должно быть, жутка причина, по которой они необходимы!

Вот когда Тиадба ясно отдала себе отчет в том, что их планы и надежды на эту авантюру были более чем наивны. Хаос отнюдь не являл собой долгожданную свободу или убежище — он был квинтэссенцией гибели. Даже Высоканы — и те, казалось, избегали упоминать о нем за исключением крайней необходимости.

То, что им довелось пережить перед спуском в сливной канал — горе, многократно помноженное на скорбь и потрясение от потерь, — было лишь легким намеком на кошмар, лежавший за пределами Кальпы.

Да, они отправлялись в поход — наконец-то! — но какой ценой, с каким риском? И кому можно доверять после прежних недомолвок, нежданных откровений?

— Уходи! Прямо сейчас! Мне надо сосредоточиться… 

Оставался последний шанс, за который цеплялась Джинни, последняя, скользкая веревочка… вот-вот управдомы выметут ее прочь, разорвут связь…

Надежда, которую питала Тиадба:

— Мы еще встретимся. Ведь и ты это знаешь? 

Выпадение из цепи причин и следствий. Все смешалось в кучу, сновидения и жизнь исковерканы, перепутаны.

— Где он? Он жив? Ты же знаешь! Ответь мне! 

Но Джинни не знала.

— Почему от него нет вестей? 


Она упала с раскладушки, разметав по полу одеяло и простыни. Ночная рубашка взмокла от пота. Джинни отчаянно пыталась удержать в себе то, что видела и слышала, но стоявшее перед глазами видение плавилось ледышкой под неистовой жарой пробуждения.

Девушка вскрикнула от разочарования и бессилия.

Откуда-то выпрыгнул Минимус и стал тереться о ее ноги, затем сел и принялся следить, как она распутывает и поправляет постельное белье.

То, что она видела… то место, где она побывала, при любой рациональной последовательности событий могло произойти перед… перед чем ? Провалы в памяти оставили в ней лишь тоску да предчувствие надвигающегося ужаса.

Жди теперь беды. Бесконечно повторяющегося зла.

ГЛАВА 22

 Сделать закладку на этом месте книги

УНИВЕРСИТЕТСКИЙ КВАРТАЛ,

СИЭТЛ

Что им снится? Сколько осталось до той поры, когда они совсем не смогут спать? 

Даниэль пристально следил за утренними машинами и их спешащими на работу владельцами — когда их видел. В этом мире многие прятались за тонировкой, словно от страха или от смущения. Лица неподвижны, устремленные вперед глаза помаргивают, избегают его взгляда, кое-кто усмехается, прочитав его табличку — машет рукой, — другие выкрикивают оскорбления — славные люди, неглупые, но они не останавливаются, не дают денег; очень немногие, которых больше всего жаль, спускают стекла и предлагают мелочь или доллар-два — а остальные его не видят и не увидят — ой-ой, светофор переключился, машины вновь двинулись, слишком поздно — может, и предложили бы чего-нибудь, конечно, — как мне вас всех жаль, невезунчиков…

Сколько еще осталось до момента, когда все до единого окажутся невезунчиками? Удачные шансы подходили к концу, мировые пряди стягивались, слипались вместе, подобно сухим сухожилиям мумифицированного трупа, поджидали, пока их подрежут… Куцые стебли в мертвом букете.

На секунду дорога опустела, перекресток затих — только посвист ветра в редких кустах и ольховых зарослях, притулившихся у обочины. Перемежающийся дождик сыпал весь день. Пальто промокло насквозь, да и не только пальто — та же участь постигла траченный молью дешевенький свитер и шерстяные кальсоны, в ботинках хлюпали носки — не вздумай носить приличную обувь, не забывай вымазать грязью свежевычищенную одежду, вотри грязь в руки, под ногти — вот, зачерпни-ка немного жижи, подбирая немногочисленные монетки и еще более редкие купюры…

Чтобы иметь возможность поесть, Даниэль Патрик Айрмонк принял правила игры — на текущий момент.

Появился небольшой «фольксваген» — желтый, знакомый… В его мире тоже были такие «фольксвагены» — перед тем, как опустилась тьма, и все засыпало хрустящей золой, перед его поспешным побегом. За рулем скрючился полный молодой человек, розовощекий, курносый, стрижка под бокс, жесткие черные волосы. На нем был серый костюм не по размеру, о чем свидетельствовали слишком короткие рукава, и рубашка в розовую полоску — коммивояжер, решил Даниэль. Скудный банковский счет, масса долгов, но машина помыта, а одежда отутюжена.

Даниэль приподнял табличку.

Скверные времена взяли МЕНЯ в полон.

Немножко денег на еду?

Господи, благослови ВАС!

Он умел замораживать красный сигнал светофора минут на пять-шесть — пока водители не начнут нервничать, пока не примутся опускать стекла и предлагать откупные, лишь бы ехать, лишь бы продолжать начатое, господи, да сколько можно ждать! 

Вереница машин выстроилась до конца дороги.

На противоположном углу перекрестка Флоринда — исхудавшая темнокожая женщина — стояла как чучело с хворостинками вместо конечностей, держа табличку из побуревшего картона с безграмотной надписью. Она почти не смотрела на водителей — неудачный угол, движение без остановок.

Ей было под пятьдесят. Лицо скрывали длинные спутанные лохмы; заядлая курильщица, чья привычка и стала причиной ее незавидного положения — каждые четверть часа ей требовалось отвлечься на сигарету, так что более агрессивные попрошайки неизменно уводили часть потенциального заработка.

Светофор застыл на красном — на выводящем из себя, времяпожирающем, нервы вытягивающем красном сигнале.

Коммивояжер повернул презрительную физиономию в сторону Даниэля. А ведь у него аденоиды, сообразил тот: слегка отвисшая челюсть, вялая нижняя губа, дыхание постоянно через рот. Глаз не видно — затенены козырьком, опущенным для защиты от косых лучей раннего утра со стороны Валлингфорда.

Наконец коммивояжер нагнулся вперед, нахмурился и опустил стекло, неуклюже дергая плечом при каждом повороте рукоятки.

— Если дам денег, пропустишь? — крикнул он.

— А то, — отозвался Даниэль, пригибаясь к открытому окну. Ему нужно было увидеть глаза.

Мужчина опустил голову ниже, силясь просунуть пухлые пальцы в карман пиджака, туго перетянутого ремнем безопасности.

Удерживать красный сигнал Даниэль мог еще лишь с десяток секунд — если рискнуть подольше, то городские службы решат, что дело нечисто — вышлют ремонтников, порой даже полицию. Ему уже приходилось дважды покидать свой угол улицы именно по этой причине: слишком долго держал светофор на красном, слишком очевидно вмешивался во все эти мелкие судьбы, крошечные жизни.

— Держи, — сказал водитель, протягивая четыре скомканные долларовые бумажки. — Такой вот козленок Графф. Только не задавай дурацких вопросов — и не ешь меня.

Даниэль запрятал деньги в самый глубокий карман. Их глаза встретились: у водителя — голубые, ясные, с прищуром, у Даниэля — неподвижные, выпученные, выцветшие.

Поясницу кольнула искорка.

— Кошмары снятся, — поделился мужчина. — А тебе?

Даниэль кивнул, вскинул руку, и светофор переключился.

Прелюдия перед наводнением.

Омерзительный прилив уже начал облизывать свежие пляжи этого мира. Первый признак — отщепенцы вроде него самого, увечные буревестники, выползающие на берег, разинув задыхающиеся клювы, крылья перебиты, отчаянье в каждом жесте…

А затем…

Кошмары.

Имелись определенные приемы, с помощью которых он мог вычислить, сколько ему оставалось — в днях, неделях, месяцах. Он превратился в эксперта по предсказанию ураганов.

Даниэль сложил табличку пополам и махнул Флоринде через улицу.

— Я все на сегодня! — крикнул он.

— Почему так рано? — спросила Флоринда. — Скоро из универа на обед потянутся.

— Хочешь здесь?

Место Даниэля было по всем статьям лучше — полевую руку от съезда с магистрали, окна с водительской стороны.

— Шутишь? Или я тебе должна буду?

— Нет, я до завтрашнего утра не вернусь. Не вздумай только продать мое место какому-нибудь ублюдку за пару затяжек.

— Сберегу, не бойся, — кивнула Флоринда, подарив ему на удивление здоровую улыбку. У нее до сих пор не выпало ни одного зуба.

Чего нельзя было сказать про Даниэля. По своим замечательным зубам он очень тосковал.

Даниэль сунул табличку-попрошайку в пластиковый мешок для мусора, спрятал его в кустах и пошел по Сорок пятой улице, мимо азиатских ресторанов, видеомагазинов, игральных автоматов. Он задержался было возле лавочки с подержанными книгами, но там торговали только бестселлерами в бумажных обложках — свернул налево по Стоун, вдоль многоквартирных домов… вот лавка деликатесов… вновь жилые дома, водопроводная контора, скобяные товары…

По длинному спуску он добрался до Лэйк-Юнион.

Поиски Даниэль начал три дня назад, сев на автобус до городской библиотеки — не той, что старая, знакомая, а до громадного ромбоида из стекла и блестящего металла — страшное дело. Буквально. Наблюдаемые различия были одновременно пугающими и обнадеживающими. Он прошел такой долгий путь — и это уже хорошо. Хотя и печально. Он столько оставил позади…

В библиотеке не нашлось нужной ему книги, причем и в межбиблиотечном абонементе она тоже не числилась.

Несмотря на понесенный чрезмерный износ, благодаря меньшей выпивке и более качественной пище тело Чарлза Грейнджера вернуло некоторую толику прежней силы. У Даниэля не ушло и тридцати пяти минут — суставы ноют, сердце в горле, руки дрожат, — чтобы добраться до Книжного центра.

В полутора кварталах от обводного канала, по восточную сторону широкой улицы, в серо-буром здании располагалось сразу три книжных магазина. Они и в предшествующем мире здесь были — совпадение, мельком подмеченное Даниэлем, если учесть куда более заметные перемены, которым он стал свидетелем.

Он не спеша прогулялся вдоль входа, косясь на зеркальные витрины. Книги по искусству стояли неровной шеренгой, корешками внутрь, анонимные при разглядывании с улицы.

Даниэль звякнул дверным колокольчиком. Хозяин магазина тут же встрепенулся — рядом шляется уличный бродяга, — однако без особой настороженности. Должно быть, типы вроде Даниэля — в его нынешнем виде — являли собой нередкое зрелище между автомагистралью и университетом, где околачивалось много бездомной молодежи и уличных попрошаек… Вторсырье, отбросы человечества.

Простые люди.

Даниэль сглотнул, дал оценку хозяину: коренастый, лет под шестьдесят, среднего роста, чуть сутулый, длинные волосы и много повидавшие, спокойные глаза — слегка скучноватый, уверенный взгляд.

— Чем-нибудь помочь?

Даниэль собрался с силами, не дал голосу вздрогнуть. Как и все остальное, что подвержено разложению, библиотеки и книжные магазины пугали его — хотя сейчас дрожь объяснялась вовсе не этим. Он лишь недавно отлучил свое тело от ежедневной порции лекарства: литровой бутыли «Ночного экспресса» и шестидесяти четырех жидких унций[6]«Кольта 45».

— Мне нужна книга о криптидах, — сказал он. — О необычных животных, якобы вымерших давным-давно или не существовавших вовсе. Новые виды. Монстры. Мог бы примерно обрисовать содержание…

— Валяйте, — сказал хозяин с настороженной улыбкой.

Даниэль мигнул. Он не привык, чтобы его с ходу принимали фамильярно, и решил внимательнее присмотреться к владельцу магазина — уж очень проницательный. Разведчики, сборщики могут встретиться где угодно. Или же хозяин просто реагировал так на покупателя, знающего толк в книгах? Сообществу книгочеев не привыкать к эксцентрическим характерам.

— Признаки, — продолжил Даниэль, силясь подавить нервный тик в левом глазу. — Зловещие предзнаменования, скрытые в странных животных. Пасынки времени или пространства.

— Это что же, название такое?

— Нет, я не знаю, какое будет название… здесь. Но автор всегда Бандль, Дэвид Бандль.

— Уверены?

— Да.

У Даниэля дернулся кадык. Лоб стал мокрым от усилий, уходивших на столь долгий личный контакт.

Хозяин, похоже, ничуть не удивился.

— Я припоминаю книгу по криптозоологии, написанную автором с похожим именем… «Путешествия в поисках затерянных чудовищ». 

— Может, и она, — кивнул Даниэль.

— У меня ее нет. Хотите, могу сделать онлайн-поиск.

— Был бы очень признателен. Самое последнее издание. А сколько… сколько это будет стоить? Я не богат.

Этот тело не привыкло улыбаться — гнилые зубы, дыхание и того хуже. Попытка закончилась тем, что вокруг губ появились кривые морщинки.

— Ну, долларов тридцать. Если в хорошем состоянии. Она ведь не очень старая?

— Наверное. Не знаю, — пожал плечами Даниэль.

— Предоплата десять долларов. Остальное, когда мне доставят книгу. Одна-две недели. Адрес?

Даниэль покачал головой.

— Я зайду.

Он вынул из кармана две замусоленные пятерки и аккуратно, бок о бок выложил их на конторку. Вот и поужинал. 

Хозяин разгладил бумажки, выписал квитанцию.

— Мне всегда нравились книги такого сорта. Приключения в далеких странах, охота на тварей, про которых забыло время. Истории про чудеса.

— Про чудеса, — согласился Даниэль, убирая квитанцию.

— У нас есть неплохая подборка насчет глубоководных исследований, доставили буквально на днях. Биб, Пикар, такого рода вещи.

— Да нет, спасибо…

Даниэль вышел из магазина, отвесив полупоклон и неловко махнув рукой на прощание. «Очень хорошо,  — похвалил он свое новое тело. — Начало положено». 

Он научился верить Бандлю. Из монографии о криптидах почерпнул ряд важных подсказок, несколько лет тому назад, в другой пряди, другой жизни. Бандль составил своего рода каталог сообщений о животных, которые не могли существовать — морские драконы, получеловеческие гибриды, уховертки размером с крысу. Любое из этих существ можно считать признаком. Вариации, пермутации — предупреждения, собранные в единый авторитетный текст.

Однако на обратном пути Даниэлю пришло в голову, что не стоит, пожалуй, приходить сюда еще раз. Что-то странное читалось в том, как его разглядывал хозяин магазина. Возможно, на столь позднем этапе опасно даже справляться насчет Бандля.

Десять баксов — коту под хвост.


Даниэль стоял на бордюрном камне, помаргивая на яркие облака и низкое осеннее солнце. Какой красивый мир.

Ты — то, что оставляешь после себя.

Дед, навещая его в тюрьме, сказал как-то: «Куда ты рвешься, молодой человек? Ты не перед чем ни остановишься, лишь бы попасть туда, я прав? В конце концов ты бросишь за спиной так много, что предстанешь перед Богом пустым, как твоя проклятая шкатулка, — ты пуст настолько, что от тебя самого ничего не осталось, даже небеса не важны». 

Подступили слезы.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 23

 Сделать закладку на этом месте книги

ЯРУСЫ

Проход был сделан для человека поменьше, чем Джебрасси или Тиадба. В свое время зеленые круги, расположенные через каждые несколько ярдов, создавали, надо полагать, освещение, однако сейчас от них и в помине не было даже самого слабого света.

Согнувшись в три погибели, затем и на всех четырех, они ползли в темноте по сырому туннелю: впереди ничего, лишь стягивающееся пятно тусклости позади. По истечении срока куда более долгого, чем предполагал Джебрасси, они так и не достигли вертикальной шахты.

Тиадба сказала:

— Как меняется время, ты заметил? Надоело, сил нет. Один день оно короткое — на следующий длинное. У меня такое чувство, будто мы ползем и ползем с момента рождения. Даже здесь. Уж казалось бы, в Диурнах…

— Постой, прошлый раз сколько оно для тебя тянулось?

— Не знаю, — ответила она, хмыкнув. — О, смотри! Похоже, мы почти добрались. — Тиадба заторопилась вперед, и вскоре он увидел силуэт ее ног и ступней, потому что девушка поднялась во весь рост. — Давай сюда! Тут ступеньки начинаются.

Свет был тусклым — падал с большой высоты, догадался он.

— И они приведут нас… как-как ты это назвала?

— На «балкон». Не знаю, что это за термин. Совсем не похоже на наши слова, правда? Лестница очень узкая. Лучше всего идти боком — обхватив руками центральную колонну. В общем… придется потрудиться.

Похоже, ей было проще, чем ему. Потянулся очередной бесконечный период времени, приходилось карабкаться и пробовать другие способы подъема семенящими приставными шагами — поминутно ударяясь головой. Тиадба не теряла хорошего расположения духа. Его восхищение этой девушкой росло, в немалой степени из-за ее запаха, заполнившего стесненное пространство.

— Вот, — сообщила она. Ее ладонь, едва заметное бледное пятно, скользнула вдоль длинной щели в непроницаемой гладкости, окружавшей лестницу. — Взгляни сюда и скажи, как тебе кажется, это для лифта?

Сквозь щель он разглядел своего рода рельсы, вертикально проложенные в соседней шахте, более яркой и просторной, чем та, по которой они взбирались. Никаких признаков лифтовой кабины он не заметил.

— Здесь столько всего нового, мы даже не знаем, на что обращать внимание, — донеслись сверху слова Тиадбы. Голос стал заметно тише, дистанция между ними увеличивалась; девушка была гибче, выше, посильнее, чем он…

— Не бросай меня, — позвал Джебрасси, лишь наполовину в шутку.

Время растянулось. У него заболела голова при попытке сообразить, сколько прошло с начала подъема. Затем нахлынуло что-то вроде паники, и он судорожно прижался к лестнице — к окружавшему цилиндру стен — изо всех сил, пока не заныли суставы и больно защемленные участки кожи. Дыхание стало напоминать истерические всхлипы, ему показалось, что он умер, но все еще способен видеть, слышать… чувствовать, как отмирает и гниет его собственная плоть…

— Я на месте! — крикнула Тиадба. — Давай, поторапливайся! Узковато здесь, но места для двоих хватит, если потесниться.

Шаря глазами в поисках света, Джебрасси захлопнул рот и ускорил подъем. Вскоре он выполз в короткий горизонтальный штрек, пробрался чуть вперед, затем через следующий люк, а оттуда в открытую кабинку — закругленную ложу «балкона».

— Аккуратней… места маловато, — предупредила Тиадба.

Он встал впритирку к ней и медленно наклонился над выступающим краем, в сотнях футах над замусоренной и пыльной сценой. В груде обломков виднелся свернувшийся клубком труп. С предельной осторожностью, чтобы не закружилась голова и не потянуло спрыгнуть, Джебрасси взглянул вверх, увидел последние проблески света пробуждения на неботолке, который с этой высоты выглядел и вовсе неубедительно.

Всю свою жизнь они провели среди декораций, подумал он… ради развлечения жестокой и безразличной аудитории.

Глубоко вздохнув, он протиснулся за спину девушки и посмотрел на управляющую консоль с небольшим сиденьем. Над консолью, заподлицо со стеной, был вделан экранчик размером в пару ладоней, а чуть ниже располагалась панель с десятками разноцветных ручек и кнопок.

Над экраном из стены выступали шесть черных стеклянных линз, напоминавших глаза насекомых.

Единственное сиденье перед экраном было рассчитано на человека вдвое меньшего роста. Тиадба, пренебрегая риском свалиться с площадки, присела на бордюрное ограждение. Напарники принялись выжидающе разглядывать серую поверхность экранчика.

— Он тоже не работает, — наконец сказала девушка. — Не с первого раза, но я разобралась, как пользоваться этими черными штуками. Садись поближе, я выведу каталог. Сама я видела только пару сцен, не больше. Мне не хотелось делать все одной, потому что я не уверена, что эти старые воспоминания — записи — можно проигрывать по несколько раз. Два наблюдателя, две пары глаз… более надежны.

Джебрасси выжидательно уставился на сияющие черные линзы.

— Хорошо, я смотрю, — сказал он, пригибаясь над ее плечом. — Только не уверен, что…

Она вскинула руку и пригнула ему голову под нужным углом. Яркие изображения ударили Джебрасси в глаза, и он вздрогнул. Ничего другого он уже не видел. Результат оказался мгновенным и поразительным — картинки проскакивали настолько быстро, что он не мог понять их смысл. Головокружительный, одуряющий эффект.

— Меня сейчас вырвет, — предупредил он.

— Привыкнешь. Не обращай внимания на головную боль, она того стоит. Я и сама пока что учусь смотреть правильно. Если есть соображения насчет всех этих кнопок и ручек, самое время подать голос.

— А вдруг мы случайно сотрем записи?

Тиадба пожала плечами.

— Сомневаюсь, чтобы сюда допускали людей с такими привилегиями.

Джебрасси испытал резкий прилив интереса. Даже идея покинуть Кальпу уступила желанию понять, что он собой представляет, чем является это место. Пока что никто не сумел дать ему ответы, хотя с детства он был уверен, что в древних руинах, в толще стен — даже в таких иллюзиях, как неботолок и фальшивые книжные полки, — таились ключи к разгадке.

Более чем ключи…

Вся их история, полная и убедительная.

Оправдание всему, что он делал.

— А вот эта, кажется, замедляет парад картинок, — пробормотал он, осторожно трогая одну из пипочек. Через пару секунд стало ясно, что ее можно двигать вправо или влево. Тут он вдруг понял, что скорость меняет вовсе не палец, а то, как он сам смотрит на бегущие изображения — переключая внимание. Концентрация, ментальная фокусировка, движения век или подергивания лицевых мускулов. Дисплей управлялся выражением лица, а не руками.

Быстрый поток сцен замедлился до скорости перелистывания. Выяснилось, что каждая картинка содержала в себе очередной парад изображений, но они уже двигались с относительно нормальным темпом — трехмерные репрезентации, почему-то видимые одновременно, одно поверх другого: четкие, плотные и донельзя реальные.

— Ну как, освоился? — спросила Тиадба, притулясь к его плечу.

— Нет еще, — ответил он, хотя вроде бы начинало получаться. — А как делать выбор?

Девушка взялась терпеливо объяснять все, что знала. Сочетание подвешенного чувства иной реальности и голоса Тиадбы действовало гипнотически. Спустя какое-то время Джебрасси понял, что заворожен ее словами, накладывавшимися на панорамы, выводимые на экран — причем, судя по всему, они являли собой лишь образы тех или иных, давно знакомых участков Ярусов.

Ни в одной из передач не было жителей, лишь пустые, обезлюдевшие места. Выглядело это пугающе, словно через глазок наблюдаешь за мертвым городом — или бродишь по Диурнам.

— Тот, кто этим управлял, был меньше размером, — сказала Тиадба и, помолчав, добавила едва слышно: — От оператора явно не требовалось быть много умнее нас с тобой… и он не сильно отличался по своему телосложению. Наверное, они напоминали людей вроде нас, только им разрешалось смотреть все эти вещи и знать, что происходит. А нам — нет. Хотелось бы знать почему.

— Да, но ничего же не происходит,  — пожаловался он. — Людей не видно.


убрать рекламу






— Не торопись. Это лишь одна из размерностей поиска.

Он оторвался от линз и пристально поглядел на Тиадбу.

Внимание юноши ее не смутило — раздраженно ухватив Джебрасси за ухо, она повернула его голову обратно.

— Вот, мы опять вернулись к Диурнам. А теперь смотри.

Девушка внесла какие-то коррективы. Изображение внезапно ожило. Сейчас перед ними была оконечность Ярусов — мосты, дамба — все заполнено многотысячными толпами, разодетыми словно на фестиваль — намного более цветастые, яркие покровы, чем у любого представителя древнего племени, чья одежда больше смахивала на блеклые лохмотья.

Каким бы ни был способ получения этих изображений, он явно позволял находиться во всех местах одновременно.

— Слушай, они все богатые. 

— Пригнись ближе, — посоветовала она. — Ты на их лица посмотри.

Сообща они низко пролетели над толпой, затем выхватили из нее несколько индивидуумов. Эти существа определенно не принадлежали к древнему племени — не только меньше ростом, но и худощавей, деликатнее в пропорциях, с более длинными носами, четко вылепленными чертами лица — в особенности подбородки и уши, к тому же ушные раковины были значительно крупнее, формой напоминая крылья — кожа бледная, чуть ли не вощеная, и в то же время подвижная. Толпы вели себя с хореографической точностью, совсем не так, как это было принято у древнего племени, с их постоянной толкотней, суетой, энергичным расталкиванием соседей локтями и коленями.

— Как ты думаешь, кто они? — спросила Тиадба.

— У Высоканов до нас были другие игрушки, — ответил он задумчиво.

Эта сентенция разозлила Тиадбу.

— Мы не игрушки,  говорю тебе. И они тоже. — Девушка нахмурилась, силясь подобрать слова к зародившейся догадке. — Может, они наши… — Нет, такие идеи слишком необычны, ставят в замешательство. — Как бы это выразиться… что если они наши предки! 

Сгрудившись в маленькой полукруглой кабинке, они наблюдали за процессиями, пока не свело мышцы от неудобной позы — пришлось по очереди выпрямляться и разминать натруженные спины. Это неизбежно заставляло касаться друг друга, прижиматься все теснее. Каждое такое прикосновение, особенно голой кожей, действовало электрически.

— Ничего мы о них не узнаем, — помаргивая, сказала Тиадба, — пока не научимся их языку, не начнем читать их записи.

Он откинулся спиной на стену, разглядывая напарницу в тусклом свете. Сейчас девушка смахивала на привидение, световые пучки выхватывали из сумрака ее круглый подбородок и полные скулы, которые подчеркивали выразительные глаза.

— Чтобы пересечь границу реальности, без подготовки и снаряжения не обойтись, — добавила она. — Одежда, механизмы, которые мы до сих пор не встречали. Нельзя идти просто так, иначе погибнешь.

— Кто даст нам одежду и механизмы?

— Не знаю.

— Сколько походов твоя самма уже подготовила?

— Я и этого не знаю.

— Она действует по указке Высоканов?

Тиадба вновь помотала головой.

— Кто поведет нас и получит себе всю славу?

— Никто не знает.

Джебрасси всосал воздух сквозь зубы. Несмотря на надежды, дело не выходило простым и прямолинейным. Наконец, он втиснулся рядом и присел на корточки.

— Ладно, — сказал он. — Я невежда. Признаю. Как зовут эту самму?

Тиадба сделала вид, что увлечена линзами.

— Должно быть, у них какой-то праздник, — пробормотала она. — Может, они готовятся отправить своих путепроходцев. Сейчас все по-другому. Одно можно сказать точно: они спускаются прямо в сливные каналы. Видишь, каналы совершенно чисты, в них нет сора — а все стены усеяны жилищами. Как много было жителей на Ярусах! Почему все так изменилось?

Нехотя Джебрасси присмотрелся.

— А вон та дверь ведет к лифту — работающему лифту, — продолжала Тиадба. — Может, они собираются отправить дары Высоканами — ну, ты понимаешь, чтобы поход сопровождала удача.

Джебрасси и сам это видел. Толпы народа несли на плечах платформы, нагруженные едой, клетками с буквожуками, которые ничем не отличались от нынешних домашних любимцев древнего племени. И книги. Он неловко увеличил изображение, чтобы рассмотреть названия на корешках, но прочитать не получилось — символы были очень древними, походили на те, что носили на своих спинах самые старые буквожуки, да и складывавшиеся слова мало что значили.

— Книги вроде этих до сих пор есть на стенах — надо только подняться на верхние уровни, — сказал он. — Но вытащить их нельзя.

— Я знаю, — кивнула Тиадба, снисходительно изломив бровь, как если бы скрывала некую тайну.

Процессия пересекла канал и остановилась возле дальней стены, где внезапно распахнулась ранее незаметная дверь. Дары были внесены внутрь — вместе с книгами. Тиадба дернула щекой, и сцена превратилась в чертеж, что-то вроде трехмерной карты.

Невозможная точка наблюдения взлетела высоко-высоко над сливным каналом; они проскочили сквозь стены, затем перенеслись к неботолку, следуя за сияющим алым пятнышком, ползущим по вертикальной красной линии — лифт — выше и выше, минуя сооружения умопомрачительной сложности, надо полагать, верхние секции Кальпы, прозрачные, как стекло, вознесшиеся над всеми тремя островами Ярусов.

Впервые Джебрасси увидел место древнего племени в общей картине. Три исполинских закругленных объекта, как отлогие горбы, расположенные бок о бок, — центральный горб выдвинут вперед остальных, выходит в огороженную стеной полость… С другой стороны, никаких следов неботолка. Что если эта новая перспектива вывела их за пределы  Кальпы? И снаружи вообще нет неботолка?

Панорама отодвинулась еще дальше и съехала вбок. Красное пятнышко пересекло закругленный верх среднего горба — это и есть Кальпа? или же Кальпой называют все три сооружения? Насколько колоссальным был этот комплекс! — в сотни раз больше чем Ярусы, расположенные на самом дне. Голова разболелась всерьез.

Пятнышко замедлилось и остановилось у башни. Панорама продолжала ползти, хотя красная точка — по-видимому, принесенные дары, — оставалась возле основания.

Башня возносилась намного выше границ Кальпы. Ее верхний обрез почему-то выглядел изломанным, как если бы в этом месте башня переломилась.

— Самма говорила, что это называется Мальрегард, — сказала Тиадба. — Ты когда-нибудь слышал про Разбитую Башню?

— В детских сказках, — с трудом ответил Джебрасси, едва дыша. Глаза застили слезы. Он только что пересек рубеж знания, доступного любому из знакомых ему людей, наставников, опекунов и их предшественников… в глубь времен.

— Мальрегард… — тихо повторил он.

Джебрасси попытался сдвинуть изображение, чтобы рассмотреть окрестности Кальпы — то, что, наверное, называют Хаосом, — но перед глазами оставалась лишь туманная голубизна.

— Самма сказала, что Мальрегард означает «Сглаз», — добавила Тиадба, не сводя взгляда с Джебрасси. — С чего бы это?

— Если тебя возьмут в следующий поход… С тобой можно будет пойти?

— Не я выбираю, кто идет, а кто остается.

— А эта твоя самма… она решает?

— Она сообщает о решении.

Джебрасси с силой растер лицо ладонями и сокрушенно потряс головой.

— С нами просто играют. Высоканы никогда не поделятся с древним племенем столь важными знаниями. Мне надо все хорошенько обдумать… Возвращайся к себе в нишу.

— Но я не могу тебя здесь оставить. К тому же нас уже ждут на дамбе.

— Кто?

— Часть группы. Сейчас, когда ты все знаешь, тебя нельзя просто так отпускать. Этого мы позволить не можем.

Джебрасси вновь ощутил приступ паники, как в узкой шахте со спиральной лестницей.

— Ты — наживка. А я — идиот. Стало быть, если я не подчинюсь, меня убьют.

Тиадба, похоже, искренне изумилась.

— Люди не убивают  друг друга!

— Исключая несчастные случаи — в игрушечной войне, к примеру… Да уж, повезло. Вот почему твоя самма меня выбрала — потому что я нахальный, безрассудный, лезу куда не следует, вполне могу погибнуть или пропасть без вести — вроде того несчастного парня, что лежит внизу… А может, он был твоим предыдущим кандидатом? В чем его ошибка?

— Ты невыносим, — заявила она.

— Нет, я просто размышляю вслух.

— Послушай, нам предстоит провести много времени вместе, — тихо сказала Тиадба. — Для похода требуется, чтобы у каждого был верный партнер. Разве ты этого не ощущаешь? Мы уже партнеры.

— В моих ощущениях слишком много разных «но». Что-то здесь неправильно, вот что я ощущаю.

Тиадба обвела рукой панораму Диурнов:

— Никому ничего не известно наверняка. Что если нас заберет вторжение? Что если время совсем остановится?

— Не думаю… Не думаю, что мы это вообще заметим, — возразил Джебрасси, хотя волосы на загривке встали дыбом при мысли о такой возможности — и о том, что лежало на самом краю его памяти.

Действительно, кто знает, какие ужасы могут произойти — наверняка  произойдут, даже если они не отправятся в Хаос.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 24

 Сделать закладку на этом месте книги

Изо дня в день память Даниэля теряла чуть-чуть глубины и цвета: мысли о том, что он делал раньше, превращались в своего рода разглядывание блеклого негатива или отпечатка в мокром, оплывающем песке. Чарлз Грейнджер — с его укоренившимися привычками и глубинными инстинктами, в том числе с вечно кусающей болью, — набирал силу подобно упрямой волне, лижущей, растворяющей захватчика, высадившегося на берег.

Даниэль вытащил из картонки Грейнджера фломастер, тупой огрызок карандаша и несколько листков. Избегая мокрых мест, он разложил бумаги на покоробленном дощатом полу и окинул их критическим взглядом. Листки были исчерканы вдоль и поперек, напоминая по большей части записки сумасшедшего: непонятные символы, организованные в бессмысленные строчки, целые вереницы повторяющихся слов, где раз от раза менялась только одна буква — и цифры, невероятная масса цифр.

Чарлз Грейнждер, похоже, время от времени баловался стихоплетством, хотя при этом был мыслителем и логиком, — возможно даже, математиком. В его писанине присутствовала некая странная упорядоченность, однако Даниэль никак не мог ясно определить, в чем она заключается.

Камни знали, кого и как выбирать. И — надо думать — когда вынудить изменение.

Даниэль перевернул листки. Кое-где имелись пустые места. Настало время реконструировать собственную жизнь и мысли перед последним взбрыкиванием. Хорошо бы вписать свои соображения в пробелы, оставленные Чарлзом Грейнджером в его бессвязных закорючках. Какая удача… 

Однако заставить этот мозг, это тело поднять карандаш и приступить к работе оказалось куда более трудным, чем поиск свободных участков между строками Грейнджера. Чем бы тот ни был занят, решая свою задачу, она поглотила его без остатка. Да, он созрел для замены, скорее даже перезрел, потерял ценность.

Даниэль мрачно усмехнулся — одними губами.

Тишина и неподвижность, влажная темнота, свеча поблескивает отражениями в каминной полке, еще одна мерцает в стеклянной банке, выставленной прямо на полу, выхватывая из сумрака веер разложенных бумаг…

Он начал писать. Неуклюжие каракули постепенно выправились, стали походить на его собственный почерк. Уже не так много возможностей взять дела под контроль, переделать, реформировать — за оставшийся ему срок.

За время, отведенное Грейнджеру и этому миру.

Хмуря брови от напряжения, он записал: Гранулярное пространство. Упор на локализацию. 

За этим последовала система уравнений. В конечном итоге выкладки не столь уж отличались от грейнджеровских. Еще за чтением Ричарда Фейнмана он освоил прием создания собственной нотации. Никто в мире не расшифрует его обозначений.

Все фатумы стали локальными.

Пространство-время надламывается вверх/вниз. Вселенная переваривается, сворачивается, подобно прокисшему молоку, выделяя гнилую сыворотку в просветы между творожистыми комками, — метрика пространства схлопывается, загромождается. Струны (пряди) и фундаментали. Свет пронзает мембраны и гравитацию, но материальные предметы на это не способны.

Пока не способны.

Вот что я вижу…

Он выписал еще три системы уравнений, длинных и элегантных, заполненных концептуальными лакунами. Попытки количественного осмысления, формализации этих идей — их преобразование в связные, полезные, прогнозные выводы — являли собой задачу на грани возможного. Даже в здоровом состоянии он не мог этого сделать. Рука утомилась — заныло сердце. Закопошилась боль в животе.

Даниэль пытался восстановить то, что записывал до наступления кошмара. Вне пределов охвата его уравнений существовали кое-какие теории — еще не квантифицируемые, и вместе с тем — по этой же самой причине — более верные. Более полезные.

Карта не есть территория. 

Второпях, преодолевая типично грейнджеровское стремление писать каракулями, Даниэль сумел вспомнить и изложить на бумаге:

Фундаментали: мировые линии способны сплетаться в более крупные фундаментали. Снисходящая иерархия: компонентные линии, которые можно поднять до уровня фундаментален за счет наблюдений; а еще ниже — гармоники и полигармоники, не доступные для обсерваций при нормальных условиях, однако восстающие на поверхность в распадающемся мультиверсуме. Обычно доступ к гармоникам и полигармоникам возможен в медитативном, имажинальном или сновиденческом состоянии, хотя они крайне редко поднимаются до уровня, позволяющего абсорбировать нашу фундаментальную прогресс-линию.

И все же они действуют. Заполняют собой сум-бегунки. Всеми историями, всеми вещами.

Фундаментальные Наблюдатели возникают на раннем этапе мультиверсума в целях фиксации и закрепления наиболее эффективных результатов истории, аккумулированной в сум-бегунках, а также для рафинирования самораспространяющейся природы мультиверсума и эпигенеза логической простоты.

Они в своем роде «разумны», хоть и бессознательны, но поскольку не способны творить — а лишь подтверждать и рафинировать, — их нельзя считать богами.

Фундаментальные Наблюдатели типа Мнемози…

Его мысли вдруг словно перелились через край, хлынув в кратерное поле физической муки и возбуждения. Даниэль выронил карандаш и принялся колотить кулаком по полу, пока боль не унялась. Он пытался вспомнить имя, что-то такое, имеющее отношение к памяти… Нет, это не божество.

Муза.

Корявыми пальцами он поднял карандаш и заставил непослушную руку нацарапать еще несколько строчек, пока они окончательно не поблекли в памяти.

Суммация истории.

Линии, струны, жилы, канаты, фундаментали…

Фатумы.

Все возможные пути, которым может следовать элементарная частица — или человек, — бесконечно множественные, рассеянные по всем пространствам и временам, слабые в точках невероятности, прочные на вероятных участках — все они, в конце концов, схлопываются в один-единственный энергоэффективный путь, в наиболее ресурсообеспеченную и упрощенную мировую линию.

Но это уже не так. Эффективность шиворот-навыворот.

Правила сломаны.

Он отвел взгляд от листа. Нижняя губа стала вялой, челюсть безвольно отвисла, несмотря на все его нежелание выставлять напоказ гнилые зубы. Даниэль уже не понимал, что пишет. Надо торопиться.

Необходимо отыскать более удачную прядь, некое место, где Грейнджер ведет более крепкое, здоровое существование. Несколько дней кряду Даниэль даже не думал о такой попытке, пытаясь укрыться от этой мысли за баррикадой из призрачных воспоминаний о бесконечных утратах и ужасах. Он смутно отдавал себе отчет в том, что же выбило его из собственного «я» в первую очередь, — что вышвырнуло его покалеченной чайкой из урагана.


Сумрак опустился на Сорок пятую улицу. Даниэль ковылял на запад, в бледнеющий закат, направляясь к истокам длинных теней. Нещадно кружилась голова. До изнеможения обследовав все книжные магазины в этом квартале, он мерил шагами тротуар у входа в последний — с пыльной и неприбранной витриной.

Подгоняемый очередным болевым позывом в кишках, он переступил порог — звякнул колокольчик, подвешенный к дверной створке.

Хозяйка магазинчика, миниатюрная полная старушка с круглым личиком и венцом седых волос — походившая на игрушечную бабушку, сделанную из вяленых, сморщенных яблок, — вышла из-за высокой — до пояса — стеклянной конторки, давая понять, что не спит, а зорко присматривает за хозяйством. Второй обитатель книжной лавки — оранжевый, толстый кот, лежавший возле кассового аппарата, — вскинул морду и встал, потягиваясь.

Кошачье лежбище находилось на краю конторки, в витрине которой ценные издания — во всяком случае, более ценные, нежели томики романтических историй с потрескавшимися корешками и бестселлеры, составлявшие основную массу подержанных книг заведения, — были выставлены с горделивой претенциозностью: путешествия Ричарда Халлибертона, коллекция детективов Нэнси Дрю в суперобложках, старая оксфордская Библия, переплетенная в обшарпанную кожу…

Взгляд Даниэля медленно скользнул к последнему томику на витрине, подпиравшему соседей у правого края полки: толстая, потрепанная книга в бумажной обложке. И название, и имя автора, нанесенные поблекшими красными буквами, почти невозможно было разобрать, но он прищурился и прочел: «Криптиды и их открыватели». Дэвид Бандль. 

Он сделал глубокий вздох и закрыл глаза. Сквозь опущенные веки книга чуть ли не сияла — подобно вороху раскаленных углей. Склонившись над конторкой, он постучал грязным пальцем по стеклу.

— Сколько вы хотите вот за эту?

— Я не привыкла торговаться, — ответила яблочная бабушка, не скрывая подозрения. — Деньги-то есть?

Да, деньги у него были — девять долларов, заработанные многочасовым стоянием у дороги, пока спинные мускулы не набухли, пока не вздулись желваки в онемевших ногах, а голова не превратилась в глину. Даже дыхание — и то, кажется, отдавало автомобильным выхлопом.

— Кое-что. Надеюсь, она не очень дорогая?

— Это первое издание, — заявила яблочная бабушка, сверкнув синими искрами кремнистых зрачков.

— Так сколько? — настойчиво спросил Даниэль.

— У вас наверняка не хватит.

— И все же… Посмотрите, пожалуйста. Прошу вас…

Хозяйка сморщила нос, раздраженно дернула плечом, сняла кружевную шаль с плеч и, отложив ее в сторону, отодвинула заднее стекло витрины. Наклонившись с выразительным вздохом, она вытащила книгу и выпрямилась, прижимая томик к груди.

Никогда еще Даниэль не видел столь толстого Бандля. Один лишь белесый срез фотографических вклеек был толщиной с палец.

Задрав на лоб очки, старушка отвернула обложку узловатыми, сухими пальцами.

— Пятнадцать долларов, — сказала она.

— У меня есть девять. Я дам вам девять.

— Вам уже сказали: я не торгуюсь, — напомнила она с презрительным фырканьем.

Даниэль попытался изобразить извиняющуюся, тонкогубую улыбку.

— Обложка совсем запылилась. Похоже, лежит здесь очень долго.

Она прищурилась на дату, выписанную карандашом под ценой. Что-то в ней уступило — надменная поза стала чуть менее жесткой.

— Вы серьезно  ее хотите?

Он кивнул.

— Еще в детстве зачитывался. Ностальгия по лучшим временам.

— Эта книга находилась у меня на витрине ровно три года, день в день, — сказала она. — Да, запылилась, но другого такого экземпляра мне не встречалось. Вам ее отдам за пятнадцать.

— У меня только девять, — тихо промолвил Даниэль. — Клянусь.

Она откинулась чуть назад. Глаза насмешливо сузились до щелей, как у поросенка.

— Это вы стоите, попрошайничаете возле дороги? Так?

Ну что ты будешь делать: в этом городе, похоже, все знали Чарлза Грейнджера. Даниэль широко улыбнулся, демонстрируя все свои зубы — щербатые, потрескавшиеся, гнилые, — и выкашлянул зловонное облако.

Снисходительное настроение хозяйки немедленно испарилось, но она все же продала книгу: лишь бы отвязаться. Покупка обошлась ему во всю ту сумму, которой он располагал в этом мире.


Вернувшись в неосвещенный дом, он, покряхтывая от боли в суставах, прошел в гостиную, присел с книгой в поломанное камышовое кресло и придирчиво осмотрел корешок. Подумать только, какое толстое издание! Ни в какое сравнение не идет с теми, что были у него раньше. Сидеть, откинувшись в кресле, оказалось делом весьма болезненным, поэтому Даниэль перешел на пол, чтобы при свече читать книгу лежа — затем встал на четвереньки и, наконец, устроился на подушке в углу комнаты, раскачиваясь как маятник.

Итак, книга у него. Богатая деталями и подробностями — опухшая от информации, подумал он, листая страницы, — доступная в любой момент для изучения, если он на это отважится. Если останется время. Своего рода прогресс, если, конечно, получение плохих вестей — очень плохих вестей — можно считать прогрессом.

Новости впрямь были ужасающими. Вши размером с ноготь. Доисторические млекопитающие, обнаруженные в Новой Гвинее. Кучки экскрементов и шерсть, оставленная всамделишным снежным человеком в Канаде — ДНК-анализ подтвердил абсолютную реальность древнего джентльмена и тот факт, что он был дальним родственником человека.

Даниэль перешел к предметному указателю, да и тот начал читать с середины.

Гигантопитек, череп хранится в коллекции венского музея; трехметровая горилла. Здравствующие представители замечены в Камбодже.

Гигантские крысы, весом до полуцентнера, найдены на Борнео.

Жабы болотистых оазисов Ирака, квакают на арабском «Аллах велик», расцветка дорсальных участков кожи напоминает отрывки сутр из Корана.

Крабы Таиланда и Шри-Ланки, с «человеческими ликами» на панцире, удивительно напоминающими лица утопленников.

Куа-Ню, беличья крыса: биологический вид, вымерший одиннадцать миллионов лет тому назад — обнаружена в Лаосе.

Летучие мыши «индиго» (размером с орла) обнаружены в Мексике.

Летучий кошмар в лесопарке «Пайн Берренс», шт. Нью-Джерси; размах крыльев два метра; биологический вид не установлен, вероятно, семейство стрекоз.

Морские скорпионы (семейство Eurypteridae), найдены близ Мадагаскара; длина три метра; считались вымершими сотни миллионов лет назад; крупнейшие беспозвоночные, когда-либо существовавшие на Земле. Местные жители высоко ценят их сладковатое, ароматное мясо; утверждают, что ловили их «с начала времен».

Мохнатые рыбы, с волосяными фолликулами, как у млекопитающих…

Перепончатокрылые, отряд Hymenoptera: пчелы, знающие, как использовать свой танец в качестве языка.

Хомо флорезиенсис, «человек флоресский», рост до одного метра; пользовался огнем, каменными орудиями. Охотился на карликовых слонов с помощью крошечных копий.

Эдемский сад, Новая Гвинея; обнаружены три сотни ранее неизвестных животных, среди них пятнадцать новых видов лемуров, в т. ч. летучий лемур с кулак величиной.

Он бросил взгляд в конец списка:

Эпиорнис, пойман в Тасмании. Нелетающая страусоподобная птица высотой почти семь метров, питается овцами, козами, откладывает яйца размером с пару баскетбольных мячей.

Затем наугад к середине:

Термиты-«зодчие»; распространяются по континенту вместе с мусором и щепками, заносимыми ураганными ветрами с побережья Мексиканского залива; строят гнезда, напоминающие католические соборы по типу Шартрского, Нотр-Дам…

Книга выскользнула из трясущихся рук и захлопнулась самостоятельно. Криптиды и лазариды — вымершие твари былых эпох — неожиданно воскресали целыми когортами. Их перечень тянулся на добрую сотню страниц. Даже с учетом его прошлого опыта, согласно которому примерно половина сведений Бандля была искаженной или попросту фальсифицированной, оставалось свыше тысячи надежных свидетельств — вдвое больше, чем встречалось Даниэлю ранее, еще до наступления мрака и пыли, когда он был вынужден спасаться бегством.

Маловероятные вещи подбирались все ближе и ближе, как тени вокруг гаснувшего костра, как погребальный звон по ясному, рациональному, научно обоснованному миру, который он всегда ценил — и в котором сомневался. Понадобится найти союзников. Да, союзников… и, если таковое еще возможно, новый организм. Новое тело, сильное, здоровое. Молодое. Даниэль принялся мерно бить затылком по стене, и в желудке закопошилась змея, будто разгневанная столь вопиющим неуважением.

Он больше не в состоянии проделывать такое в одиночку; появились сомнения, что достанет сил и сосредоточенности еще раз прыгнуть так далеко — да и грядущее, судя по всему, окажется хуже, чем когда-либо.

Даниэль раскрыл книгу на предисловии. Бандль записал:

В нынешнее издание вошло более пяти сотен новых позиций: настоящая лавина находок по сравнению с предыдущими выпусками, особенно если учесть, что эти сведения были собраны лишь за три года. Это обстоятельство подводит нас к весьма антинаучному вопросу: уж не открыл ли кто-то дверь в прошлое, сваливая в кучу и нас, и доисторических животных — невозможных животных, вымерших, но в то же время более чем реальных?

К трем часам пополудни мокрый как мышь и дрожащий от лихорадки Даниэль добрался до физического корпуса в университетском студгородке. Тщательно ознакомившись со стендами-указателями, он принялся рыскать по коридорам, читая таблички возле кабинетов, отыскивая человека, который мог бы понять. Самого уязвимого человека из всех, кого он знал, — и самого любознательного.

Старого друга.

ГЛАВА 25

 Сделать закладку на этом месте книги

КАПИТОЛ-ХИЛЛ

Пенелопа редко покидала свою спальню, а Главк никогда туда не наведывался за исключением крайней необходимости. Постоянный зуд и мягкий шепот партнерши, наговаривающей слова контроля и утешения, говорили ему все, что требовалось знать. То, что лежало за этой запертой дверью, было небезопасным даже для него.

Пожалуй, наиболее сложной задачей, стоявшей перед ним подавляющую часть времени, была необходимость держать Пенелопу счастливой. Изменения внутри Главка проявлялись весьма слабо, в то время как его партнерша за последние тридцать лет потеряла очень многое, и даже не столько по части соблазнительной женственности — свою молодость и красоту, — сколько умственные способности, вплоть до последней, слабой искорки интеллекта. К этому моменту Главк, можно сказать, вылепил из нее удивительный, послушный инструмент.

Он развернул номер «Лондон таймс» , купленный в киоске возле университета, удовлетворенно затянулся сигарой, щуря глаза, и стал просматривать заголовки. Внушительное кресло черной кожи подпирало его расслабленный, коренастый торс; одна короткая, толстая нога подогнута под себя, вторая покоится на оттоманке — крошечные, аккуратно подстриженные ногти медленно шевелятся в такт чтению.

За прошедшие полтора столетия он научился распознавать самые разные стереотипы человеческого поведения — экономические, политические, философские, даже научные. Рефлексы, приобретенные в период работы Ведуном, а затем и компаньоном амбициозных богачей, до сих пор служили ему верой и правдой; за истекшие десятилетия он сколотил немалое состояние. Главное здесь — осмотрительность. Все работодатели в конце концов подводили — своих же собственных работников; любые предприятия и планы терпели крах, оставляя без средств к существованию того, кто не был предусмотрительным. Того, кто не умел распознавать модели поведения и не знал, что с ними делать.

На шелковый жилет упал пепел. Главк принялся стряхивать, сбивать и смахивать серую пыль толстыми пальцами, густо покрытыми вьющимся седым волосом по самые костяшки, набитые до различных форм, плотностей и размеров, которые мистер Шерлок Холмс без сомнения взялся бы анализировать с огромным удовольствием. За свою жизнь Главк зарабатывал на хлеб разными способами — попутно собирая шрамы от петушиных шпор, собачьих и крысиных укусов, не говоря уже о метках, клеймах и рубцах, оставленных человеческими зубами. Словом, следы укусов — и ударов насмерть.

Кроме того, от драк у него расплющился нос и прижались уши к черепу.

Пожалуй, с точки зрения детектива-консультанта наиболее интересным предметом для изучения было бы вот что: кольцеобразные мозоли на пальцах, образовавшиеся за время, равное продолжительности жизни обычного смертного, — следы от вращения, перекидывания и прятанья монет и карт. К тому же он давно не оставлял отпечатков пальцев — утратил папиллярные линии в начале прошлого века.

Десятилетия неподвижного ожидания в полумраке добавили жирок к бледно-розовым, плотным рукам, спине, бедрам и икрам. Как много напоминаний, свидетельство трудах, заботах и злоупотреблениях, как много неисчезающих шрамов… Сколько это может продолжаться? Он все еще уверенно идет по жизни, его тело работает, как машина невероятной надежности, однако дыхание неглубокое, сдержанное; он вполне мог бы жить вечно, хотя после многих десятков лет курения его легкие уже не так счастливы, как раньше, более того — забиты непроходимыми пробками.

Скоро, наверное, придет время очищения и возрождения — будет выдан запрет на вредные привычки, неделями придется ходить пешком и заниматься физическими упражнениями, есть поменьше, бросить курить, очищать ткани организма от шлаков последних пятидесяти лет — в общем, нечто вроде монашеского существования, которое он ненавидел из принципа.

Да, есть такие шансы, хотя он в этом и сомневался.

Жизнь Главка была продлена за счет увиливания и обмана — и, раз


убрать рекламу






умеется, благодаря прикосновению Госпожи. Такая длинная история, столько впечатлений, идей — и ради чего? В собственных глазах он выглядел уродцем, гвоздем коллекции среди экспонатов кунсткамеры. Когда с Максвелла Главка снимут поводок, заберут бодрость духа и тела, отнимут дар? Когда ему разрешат сделаться безработным?

Комната была темна, лишь узкий луч подсвечивал лист розоватой бумаги, расстеленный у него на коленях. Телефон молчал весь день, да и раньше звонили только сумасшедшие, пьяные или скучающие индивидуумы — его обычные корреспонденты.

И все же он видел общую картину. Имелась причина, по которой Максвелл Главк появился на северо-западе и осел в Сиэтле. Он чувствовал зыбь и волны в местном житейском океане, словно на крошечном и вертлявом катере пересекал следы, оставленные бездумно управляемыми человеческими судьбами.

Семь лет скитаний по континенту, бессчетные мили и часы, проведенные по соседству с единственной и несимпатичной партнершей…

Поползли вниз отяжелевшие веки. Он скатывался в обычный предрассветный полусон. Через несколько минут он проснется посвежевший и бодрый… но сейчас его ждет только дремота, непреодолимая жажда краткого купания в водах Леты. Зудящий гул в соседней спальне, тишина тесной каморки, мягкий комфорт кожаного кресла. Он осоловело пялился на черную коробку телефона, слезящиеся серые глаза медленно сходились к переносице, в поле зрения побежала рябь…

Оба глаза резко, в один миг обрели фокус, спина выпрямилась. Кто-то погладил дверь в их квартиру.

Он практически воочию увидел вскинутую руку — костяшки напряжены, готовы к удару, — и сразу последовал дробный стук.

Раздался негромкий хриплый голос, словно камни ворочались на дне грязного ручья:

— Я знаю, ты здесь, Макс Главк! Открой мне. Старое знакомство, старые правила.

Главк не ожидал визитеров.

— Иду-иду, — отозвался он и разом встал на ноги. Прежде чем открыть входную дверь, он тихонько постучался к Пенелопе.

Зудящий гул мгновенно прекратился.

— К нам гости, моя дорогая, — сказал он. — Мы одеты?

ГЛАВА 26

 Сделать закладку на этом месте книги

УНИВЕРСИТЕТСКИЙ КВАРТАЛ

— Я вас не знаю. Вообще не знаю никого с таким именем, — сказал Фред Джонсон больному бродяге, притулившемуся к крыльцу его дома.

— Понятно, — кивнул Даниэль. — Хотя я знаю вас  — или человека, очень на вас похожего.

Голос его осип от напряжения. На дорогу от университета ушло слишком много сил.

Бывший Чарлз Грейнджер пальца на четыре возвышался на Фредом Джонсоном, который вместе с зачесанным клоком черных волос прилично недотягивал до шести футов. На неожиданного визитера Джонсон посматривал терпеливо и выжидающе, что, впрочем, естественно для любого хозяина дома в подобных обстоятельствах.

— Дайте мне несколько минут, чтобы объясниться, — сказал Даниэль. — Вы, наверное, мне не поверите, поэтому я просто уйду, но если и есть такой человек, который способен понять, то это вы. Я очень рад, что нашел вас. По правде говоря, это удивительно.

— Вы нашли меня по телефонной книге, так?

— Я ходил к университету, — ответил Даниэль. — Пожалуй, все физики одинаковы, во всех возможных мирах. Может статься, они связывают воедино наиболее важные пряди.

Он поддернул рукава и улыбнулся, показывая гнилые зубы.

Джонсон оглядел его с ног до головы, с трудом скрывая отвращение, и решил, что бродяга не представляет опасности — просто свихнувшийся чудак.

— Я не так уж много занимаюсь физикой, — наконец сказал он. — Что вам нужно? Немножко денег?

— Я пришел не из-за денег. Это насчет науки. Мне известны вещи, которые вы хотите знать.

Джонсон щелкнул пальцами:

— Вы — тот самый парень с обочины. Попрошайка. — Лицо перекосила презрительная гримаса. — Только не говорите, что теперь вы решили по домам ходить.

— Выслушайте меня. Вы — человек, который поймет мой рассказ. Помогите разобраться в том, что  должно произойти — а вернее, когда. 

У Джонсона побурели щеки — от раздражения, нетерпения и изрядного беспокойства. От чувства ответственности за тех, кто находится в доме, за тех, кто важен в его жизни.

— Большинство понятия не имеет об индикаторах, — продолжал Даниэль. — Но дела в этой пряди, безусловно, идут не так, как надо.

Джонсон скривился.

— Если не хотите денег, тогда и разговаривать не о чем. У меня нет времени на всякую чушь.

— Времени не осталось ни у кого, Фред.

Профессор понизил голос и бросил взгляд влево, в сторону кухни:

— Убирайтесь прочь!

Даниэль попробовал прочитать его реакцию — слова подобраны резкие, однако Джонсон не был склонен к насилию. К тому же Даниэль знал, что его визави не ударит непрошеного гостя и не вызовет полицию. Даниэль болен, это видно невооруженным глазом. Ему как минимум нужен больничный покой, хороший врач — а если брать по максимуму…

Ему нужен Фред.

Позади Джонсона появилась женщина — обеспокоенная, любопытствующая, — много моложе профессора, не старше тридцати, с короткими рыжеватыми волосами, высокими скулами, удлиненным подбородком, свежая, симпатичная.

— К нам кто-то пришел, милый? — спросила она, из-за спины обняв Фреда за плечи, и смерила Даниэля взглядом.

Бродяга сморгнул неожиданные слезы и изо всех сил попытался сфокусировать глаза.

— Мэри… — прошептал он. — Бог ты мой, ты вышла за него… 

Женщина переменилась в лице.

— Откуда вы нас знаете? — жестко потребовала она. — Фред, запирай дверь!

— Мэри, это я, Даниэль… 

Колени стали ватными, и он ухватился за дверной косяк.

— Гос-споди… — прошипела женщина. — Его сейчас вырвет.

Медленно скользя вниз, цепляясь из последних усилий, Даниэль замотал головой.

— Воды… чуть отдышаться. Пусть для вас я чокнутый, не в себе, но… мы знакомы…

— Черта с два! Я вас в жизни не видела! — вскипела Мэри, однако секунду погодя отправилась за водой.

Джонсон помог Даниэлю встать на ноги.

— Парень, — сказал Фред. — Ты почему решил именно к нам ломиться? Ты ж едва на ногах стоишь, а уж про вонь я молчу. Меня так и подмывает вызвать «скорую»… или полицию.

— Нет-нет, — настойчиво возразил Даниэль. — Просто я весь день на ногах. Я уйду — обещаю! — но сначала мы должны поговорить. Прошу вас!

Он сунул руку в карман и вытащил Бандля. Разогнул книгу в корешке, пустив страницы веером.

— Вы только взгляните. Криптиды. Лазариды. И так много! Времени почти не осталось.

Вернулась Мэри с водой. Даниэль одним махом осушил стакан. Женщина сжала правую руку в кулак, и кольца не было видно.

— Я не устрою никаких сцен. Мэри… я так рад… вы женаты? Вместе живете?

— Не твое собачье дело, — отрезала Мэри. — Ты кто такой, вообще?

— Твой брат. Даниэль.

Лицо женщины пошло пунцовыми пятнами, брови нахмурились. Глаза превратились в оловянные пуговицы. В ней не осталось и грана прежней красоты.

— Пшел вон! — Она чуть не плюнула ему в лицо. — Будь ты проклят, убирайся!

— Дружище, сваливай подобру-поздорову, — кивнул Фред. — Она шутить не любит.

— Что-то случалось… — прошептал Даниэль, глядя между ними. В глазах плыл туман. — Что же это? Что со мной творится? 

— Если ты про моего брата, то он подох в девятнадцать лет, — процедила Мэри. — И слава богу. Собаке собачья смерть… Все, я вызываю полицию.

ГЛАВА 27

 Сделать закладку на этом месте книги

За прошедшее столетие мистер Уитлоу весьма переменился. В свое время он чуть ли не с отеческой строгостью благоволил к юному и отчаянному Максу Главку. В стародавние времена мистер Уитлоу (Макс до сих пор знал лишь его фамилию) одевался опрятно, немножко консервативно, был подтянут, обладал звучным голосом и изрядной физической силой, несмотря на свой более чем зрелый возраст.

Сейчас, пожалуй, из знакомых особенностей осталась лишь хромая нога; впрочем, она явно не мешала владельцу.

Но вот лицо… Физиономию Уитлоу изъели оспины и рытвины, особенно выделявшиеся на бледной коже в желтоватом свете коридора; в бездонных черных зрачках словно поселилась безлунная ночь. Одет он был в серый костюм прилегающего покроя с узкими бортами; в глаза бросались белоснежные манжеты, запонки с крупными гранатами, узконосые черные туфли. Маслянистые черные пряди симметрично разделял прямой пробор, а над наспех повязанным галстуком-бабочкой выпирал бледный кадык. Вместо привычного котелка он держал в руке мягкую шляпу и стоял у входной двери в позе нервозного смирения. Губы подрагивали в кривой улыбке, подчеркивающей скуластые черты, хотя в глазах улыбчивости не было и в помине, что придавало ему вид маньяка из поезда-призрака.

— Помнишь меня, Макс? — спросил он.

— Мистер Уитлоу, — кивнул Главк. — Прошу вас, входите.

Но гость не шагнул внутрь, хотя хозяин отступил назад, освобождая проход. Вместо этого его широко распахнутые глаза уставились на комнату в конце коридора.

Когда-то, по рекомендации Шенка, Главк познакомился с мистером Уитлоу, который, в свою очередь, представил его Моли — уклончивому слепцу, обитавшему в полуразрушенной усадьбе неподалеку от Лондона, в Боурхемвуде. Слепец же пристроил его на службу при Бледноликой Госпоже.

— Я прибыл во исполнение воли мистера Шенка, — промолвил Уитлоу. — Он уведомил меня о твоем местонахождении, а также о том, что ты не так давно разбил сердце одному из наших оперативников.

— Умгм… — выдавил Главк, чувствуя, как леденеют конечности. Достаточно лишь намека на возможное неудовольствие Госпожи, чтобы это случилось с самым смелым из людей. — До сих пор меня не наказывали за прополку сорняков на нашей плодородной почве.

— Обстоятельства меняются, — заметил Уитлоу. — Ты причинил нам ущерб в критический момент.

— Свои участки я обрабатываю в одиночку, мистер Уитлоу, — с достоинством возразил Главк. В визите с самого начала чувствовалась некая несуразность, словно во сне, а потому в нем крылась некая значимость, сигнал — интуиция вновь не подвела. Петля затягивается. В противном случае, с какой стати открывать столь многое? Ибо Главку дали понять, что мистер Шенк до сих пор жив, по-прежнему работает и пользуется благоволением Алебастровой Княжны — и это несмотря на то, что его поглотило самое жуткое из всех Зияний, с которыми когда-либо сталкивался Главк, — в роковой день, 9 августа 1924 года, в Реймсе.

— Существуют способы негласно навести справки, — сказал Уитлоу.

Тут Главк окончательно понял, что его дразнят.

— Я работал без присмотра девяносто лет. С заказчиком общаюсь лишь в момент доставки. Последний раз это было несколько лет тому назад, и никто ничего не говорил про перемены.

Сквозь дверную щель за ними следила Пенелопа.

Ощущая нарастающий гнев Главка, Уитлоу входить не пожелал. Охотники всегда наносят визиты с предельной осторожностью, подкрадываются не спеша, с расстановкой. Впрочем, улыбка Уитлоу не изменилась. Главк даже задался вопросом, уж не оказался ли этот ветеран марионеткой — своего рода пробной наживкой, подвешенной за нитку настоящим сборщиком, чтобы разведать степень опасности, — хотя ему не только не доводилось стать свидетелем таких уловок, он даже не слышал о подобном. Впрочем, там, где речь идет о Бледноликой Госпоже, ухо надо всегда держать востро.

— Ну как у тебя дела, мой мальчик? — спросил Уитлоу, нервно дернув кадыком.

— Да так себе, нормально — ответствовал Главк. — А у вас, сэр?

— Древеса терновые, крапива да репей… Если бы ты знал, сколь многих отозвали, и все же… мы по-прежнему бодрячком… Домой-то, в Англию, заезжал?

— Уже много лет как не был. Говорят, все застроили.

— Просто невыносимо. Нет, Макс, подзадержались мы на этом свете.

— Да вы входите, сэр. Моя партнерша под контролем.

— Ты очень любезен, Макс. Я подготовлю рапорт, выдам приглашение — и на этом все. На сегодня. Рад слышать, что ты в порядке. Столько воспоминаний приходит на ум. — Уитлоу осклабился — зубы по-прежнему без малейшего изъяна, хотя от времени и потемнели до цвета зрелой слоновой кости.

— Да, сэр.

Уитлоу нагнулся чуть вперед, улыбчивые губы натянулись тонкой полоской.

— Нас всех сюда прислали — всех. 

Главк мгновенно прикинул, сколько — с учетом многолетнего опыта наблюдений и размышлений. Десятки, это уж точно. Сотни — вполне вероятно.

— Помимо этого, мне мало что известно, — продолжал Уитлоу, — но тешу себя надеждой, что сейчас ясно, сколь важным оказался твой участок — к счастью для тебя. У нас своя отчетность, у них — своя.

— «У них»? — переспросил Главк.

Из коридора донеслось покашливание Пенелопы — она внимательно слушала из-за двери.

Уитлоу торжественно кивнул.

— Мы оба целовали подол нашей Госпожи, а ведь он выметает весь сор… Что тебе известно, Макс? О, ты воистину лукавый Нимрод!

Глазки Главка широко распахнулись, хотя им было далеко до Уитлоу.

— Дело к концу? — прошептал он, едва справляясь с пересохшей глоткой.

— Терминус возможен, да.

— То есть… сум-бегунки на моем участке?

— Меня предуведомили — и я чувствую это сам, — что кворум вскоре соберется. Заклинаю тебя, юный шикари :[7] воздержись от устранения коллег. Твоя нить — моя, а моя нить неизъяснимо вплетена в нить Моли, нашего великого диспетчера. Мы объединены в общий фатум.

Уитлоу отвесил поклон и отступил на шаг, ни на секунду не выпуская Главка из виду.

— Увы, мне пора. Немало визитов.

— Я понимаю, сэр.

— Запрись на ключ, Макс, — сказал Уитлоу. — Позволь мне услышать, как щелкнет замок.

— Конечно, сэр, — кивнул Главк. — Прошу прощения.

Он захлопнул дверь, задвинул щеколды, провернул ключ и прислушался к знакомым, несимметрично звучащим шагам — чуть более торопливым, нежели обычно.

Даже в эту минуту у Макса подрагивали пальцы и чесались руки сыграть со стариком недобрую шутку.

ГЛАВА 28

 Сделать закладку на этом месте книги

ВАЛЛИНГФОРД

После четырех часов расспросов в гостиной — а перед этим была еще чашка куриного бульона, стакан молока, затем и стакан красного вина: Даниэль все принял с благодарностью — Мэри отвела мужа в коридор, поближе к кухне, и горячо зашептала ему в пунцовое ухо:

— Какого черта!  Ты спятил?! Он же насквозь болен какой-то заразой — да еще имел наглость заявиться в наш дом, воображает себя моим братом — моим мертвым  братом, прости господи!

Фред был явно выбит из колеи и в то же время не мог скрыть возбуждения.

— Да-да, все правильно — но ты бы послушала, что он говорит! Я даже записывать начал. Похоже, он самый гениальный из всех, кого я встречал!

— Где ты в нем гениальность увидел, хотела бы я знать?

— Да возьми хотя бы его Фурье-преобразования — «Ф» от «k» и «r» — максимальных отклонений от нуль-энергетических состояний систем с перекрывающимися дискретными переменными…

— Бредовый лепет.

— Ты что, серьезно? — Фред даже отодвинулся в приступе негодования. — Нет, Мэри, послушай: ему уже лучше — твой бульон творит чудеса. Просто ему очень трудно пришлось с момента появления у нас.

— У нас!  То есть в нашем доме?

— Да нет же, с момента прыжка. Он успокоился, только начал объяснять — да ведь тут колоссальным открытием пахнет!

— Фред, он разглагольствует про альтернативные миры. 

Ее муж состроил кислую мину.

— Для современной физики это не откровение. Да, звучит бредово, но взгляни на его выкладки — он или где-то прочел, или весь математический аппарат разработал сам, вплоть до идей и решений, о которых я и слыхом не слыхивал. Ведь кое-какие из его уравнений гениальнее постулата Шуго о минимальной обшей энергии. Представь: бесконечная матрица разветвляющихся и сходящихся ветвей, каждая из которых способна порождать очередную такую матрицу — кажется, что их невозможно проследить, но хитрость-то в том, что ветви не длятся  беспредельно — они суммируются, редуцируются до точки наименьшей энергии и наибольшей вероятности, наибольшей эффективности… Это нечто столь гениальное, что звучит  как глупость: «Темная материя — вещество, поджидающее свое рождение»?

Мэри разглядывала мужа, отчужденно сложив руки на груди. С каждой преходящей секундой губы ее сжимались все сильнее.

— Дорогая, нет, ты пойми, он написал такие уравнения!.. Да, пусть он вещает про альтернативные миры — но дело-то в том, что его выкладки можно распространить и на наиболее эффективные состояния взаимодействующих атомов в аминокислотах… на аналитические решения, описывающие хоть песок, хоть кристаллы соли… может статься, и на распределения вероятностей рождения суперсимметричных частиц в высокоэнергетических коллайдерах… Мэри, да пусть тебе это не нравится или неинтересно — заклинаю, не лезь ты  в дела, где ничего не смыслишь! Почитай книжку, испеки хлеб… что угодно. Этот парень — золотая жила!

У Мэри округлились глаза.

— Погоди… ты не спрашивал, откуда ему столько про нас известно?

Фред раздул ноздри.

— Ответ тебе не понравится.

— А ты попробуй.

— В общем… Он знает разные мелочи, что случились еще до смерти Даниэля — помнишь, ты мне рассказывала? Я его за язык не тянул — он сам все выложил.

— Ерунда, выдумки!

— Да? А ты, что, кому-то еще  рассказывала, как «серебрянкой» из баллончика прыснула в свою же собачку, когда она тебя покусала?

Мэри вскинула было негодующий взгляд, но глаза ее застило слезами.

— Вот именно, — кивнул Фред. — Он знает про твоего старшего брата. Знает, каким был твой отец.

Лицо Мэри исказила страдальческая, тоскливая судорога. Нежелание верить хуже отсутствия веры.

— Он знает, как умер Даниэль?

— Ну, это было бы алогичным.

— Ты кому-то все разболтал, признавайся! — чуть не крикнула Мэри, заводя себя.

— Стоп-стоп-стоп! Никому я ничего не говорил. Даю тебе слово, Мэри… Он просто знает разные вещи о тебе и твоей семье, хотя я отметил много несовпадений после его смерти — смерти Даниэля, хотел я сказать. А этот  Даниэль… он остался в живых. Причем в его мире мы никогда не были мужем и женой. Пусть все это бред сумасшедшего, но бред гениальный. Я не утверждаю, что всему верю на слово — по крайней мере, я обязан его выслушать.

Он ласково коснулся ее напряженного — как натянутый канат — предплечья.

— Может статься, он сам себя запутает в логических узлах, и мы его вышвырнем… или вызовем полицию, передадим его с рук на руки.

Жена, похоже, смягчилась, хотя не исключено, что от усталости.

— Уж я б его порасспросила! Он не выдержит проверки, сам знаешь.

— Он нервничает всякий раз, когда ты рядом. Несчастный и возбужденный человек. Не говоря уже про здоровье.

Ее плечи обмякли.

— Сколько еще это займет?

— Не исключено, целую ночь. Пускай переночует на кушетке — роскошь в сравнении с тем, к чему он привык. Ну пожалуйста, Мэри!

Выражение ее лица — обиженное, растерянное, сердитое — ничуть не уступало его собственному, хотя глаза смотрели твердо, испытующе. Мэри стало ясно, что Фред заупрямился.

— Выясни, кто он на самом деле, — пробормотала она. — Он все врет. Он сумасшедший. Даже если он действительно окажется моим братом, я не буду с ним разговаривать. Даниэль был невероятным мерзавцем. Вот почему Джон его убил — чтобы спасти всех нас. Чтобы спасти меня. Ты ведь помнишь?

— Ясное дело, — отозвался Фред быстрей, чем следовало, и погладил ей плечо. — Но как ты сама говоришь, он не может быть твоим братом, так? Иди-ка ты поспи, а я с ним справлюсь. Ладно?

— Я не хочу находиться с ним под одной крышей. Фред, он меня пугает.

— Он и меня пугает, радость моя. Своим умом.

Она побрела к лестнице на второй этаж, в верхнюю спальню, оставив Фреда в коридоре мрачно разглядывать снимки в рамочках. Фотографии делала Мэри, еще в Женеве и Брукхейвене — где они жили и где двадцать лет тому назад работал ее отец. С одной из рамочек свисали клочки паутины — тени шелковистых нитей расплывались в стороны и вновь сходились вместе под легким дуновением воздуха от батареи отопления в дальнем конце коридора.

Фред следил за тенями, игравшими в кошки-мышки, пока не заслезились глаза, а затем торопливо направился в сторону гостиной — продолжить разговор с незнакомцем. Впрочем, сначала он заглянул в ванную и помазал ментоловым вазелином под каждой из ноздрей.

Даниэль, а может, и Чарлз — не важно кто — смердел до небес.


Ночь перешла в рассвет, и с ним возникла идея немножко выпить — содовой для Даниэля, виски для Фреда. Джонсону нравилась полупьяная лихорадка мозгового штурма.

— Как вообще можно очутиться в чьем-то теле? Ты сделал трансфер… пересадку собственной души — а она вообще существует? Ты научился ее передавать?

— Не знаю, — ответил Даниэль. — Никогда раньше со мной такого не было.

(Можно подумать, я бы об этом помнил.) 

— И здесь какую-то роль играют мировые линии? — У Фреда раскраснелось лицо. — Можно вывести уравнение, чтобы описать процесс?

Даниэль внимательно следил за ним.

— Вероятно, — кивнул он.

— Допустим, одна мировая линия оборвалась — разрезали ее — и вот она висит, как паутинка в воздухе, затем цепляется за ближайшую к себе, очень похожую мировую линию, — размышлял вслух Фред. — Нечто вроде цепочек ДНК или жил в кабеле — не знаю, это просто метафора. Что ты помнишь из своего прошлого? — спросил он и тут же нахмурился, осознав всю важность этого вопроса.

Даниэль окинул взглядом комнату, дернул плечом.

— Все меньше и меньше, — сказал он. — Кое-что вообще тонет в тумане.

Фред облокотился на колени и медленно крутил в пальцах стакан виски.

— До сих пор ты опирался на воспоминания различных версий себя — однако больше этого делать не в состоянии. Ты не можешь забрать с собой свои физические воспоминания. Вот это тело — вовсе не ты. Ты движешься по инерции воспоминаний после трансфера, а они тают.

Даниэль согласился.

— Вот именно, — сам себе кивнул Фред, радуясь свой сообразительности. — Если все остальное — правда, то здесь — элементарное логическое следствие.

— Я кое-что начал записывать, — признался Даниэль.

— Моя жена — если ты и впрямь Даниэль, разумеется, — моя жена могла бы предоставить важные воспоминания о твоем прошлом. Конечно, такая мера не восполнит всего, что ты утратил, — но лучше так, чем ничего.

Даниэль опустил глаза, обеспокоившись, что этот умный человек самостоятельно выведет формулу окончательного решения — того этапа, который случится неизбежно. К счастью, Фреда, похоже, больше интересовала теория, а не возможная угроза — вернее, абсолютно реальная опасность.

— Есть ли еще люди, обладающие твоим талантом? — спросил Фред.

— Я не один…

Глаза Фреда сверкнули.

— Если другие мировые линии будут пожраны, разрушены или изменены — тогда люди вроде тебя иммигрируют сюда. Беженцы, спасающиеся с других, поглощенных мировых линий. Подсчитывая число таких беженцев, можно определить, насколько твоя собственная линия близка к разрушению. Если, конечно, их разыскать. Я к тому, что кто же открыто признает, что способен выгнать хозяина из тела?

— Да, что-то в этом есть, — опустил голову Даниэль.

— Ты совсем расклеился, я смотрю.

— Ага…

— Уже поздно, а надо бы еще поговорить поподробнее насчет уравнений Мерсовина. Оставайся! Кушетка ничем не хуже заброшенного дома.

— Вы очень щедры…

— Ну, как минимум я заинтригован, — легко отозвался Фред. — Так что продолжим завтра — после моих лекций.

— Да, утро вечера мудренее, — кивнул Даниэль. — Хотя и так уже утро… В общем, да, мы еще поговорим. Позднее.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 29

 Сделать закладку на этом месте книги

ЯРУСЫ

Они провели первый совместный вечер в нише Тиадбы. Занятие любовью — скорее, быстрое обещание большего — оказалось не совсем тем, на что надеялся Джебрасси. Каждый из них занял как бы позицию терпеливого ожидания — сам не зная, чего именно ждет. Неботолок за открытым зевом ниши потемнел с серого до черно-синего. В темноте показались крошечные огоньки, великолепные, знакомые — ненастоящие.

В конечном итоге, под ее умелыми подзуживаниями, Джебрасси подробнее рассказал о своих блужданиях и о подозрениях, что приходящий во сне является откуда-то, не из Кальпы — надолго не задерживается, не оставляет почти никаких свидетельств своей сущности.

— Мне кажется, он из прошлого.

Девушка следила за ним, зарывшись в одеяла и подушки, которые сама же приготовила для свидания.

— Но я не уверен, — продолжал Джебрасси. — Может быть, он приходит из будущего — а может, он вообще посланец Хаоса.

— Моя визитерша точно из прошлого, — прошептала Тиадба, широко распахнув глаза, полные тайны. — Она понятия не имеет, как мы тут живем. Но все равно, откуда бы они ни были, мне кажется, они друг друга знают.

Под ее недвусмысленным взглядом Джебрасси от смущения поглубже зарылся в подушки и ватным голосом сказал:

— Я написал ему послание. Если он вдруг появится, пока я тут… с тобой… дай ему почитать.

Тиадба заползла под одеяло и легла с ним бок о бок. Сквозь открытый зев пещеры они рассматривали бархатисто-черную крышу их мира.

— Как вообще это возможно? — прошептала Тиадба. — Что там происходит? Почему они упорно держат нас в неведении?


Дальний выступ третьего острова остался позади. Они вышли к кормовым полям. Неботолок, залитый оранжевым светом, на горизонте переходил к тускло-серому, давая понять о начале периода сна, однако на полях, где многоногие грузопеды собирали зрелые фрукты, до сих пор царило оживление. Красные и черные силуэты юрко сновали вдоль плотных зарослей кустарника и низких, раскидистых деревьев. Через каждые несколько ярдов возницы пощелкивали языком и посвистывали, объявляя расположение сборочных корзин и тележек.

Одинокий смотритель, поблескивая стеклянистыми крылами на полированной серой головогруди, висел в воздухе между дорогой и краем ближайшей рощицы. Он, казалось, сам себя убаюкивал гудением и совершенно не обратил внимания на проходившую мимо молодежь — в точности как предсказывала Тиадба.

Вибрирующими трелями и чириканьем славя радость труда, грузопеды гуськом взбирались по арочным решеткам и скидывали свою ношу в корзины, которые возницы укладывали на тележки и отвозили к хижинам, где фуражиры и повара раскладывали дневной урожай для варки завтрашней еды. Словом, древнее племя, обитающее на Ярусах, кормило само себя, хотя посевную и основные работы по прополке сорняков и сбору плодов всегда проводили грузопеды.

Удалившись мили на полторы от распределительного центра, Джебрасси с Тиадбой покинули основную дорогу, которая в этом месте превратилась в тропинку с разбитым земляным покрытием, и двинулись по акрам оставленных под паром, еще не засеянных полей. Наконец они вошли в редкую лесополосу, окружавшую все фермы единым кольцом, и вскоре добрались до массивной плиты, заваленной горами изношенных фермерских машин и предметов обихода, поломанных или вышедших из моды десятки поколений назад. Проржавевшие и обросшие коркой многовековой грязи аппараты, по мнению Джебрасси, свидетельствовали о том, что грузопеды не всегда занимались сбором урожая.

Тиадба убедилась, что за ними никто не следит, и подсадила Джебрасси до края платформы. Оттуда он протянул ей руку, помогая взобраться наверх. Под ее руководством они прошли сквозь лабиринт рассыпанных ящиков до круглого отверстия в середине плиты — к этому моменту оказавшись милях в четырех от блока, в котором жили. В дыру вела довольно странная лестница — точнее, скобы, вбитые спиралью в стенки глубокого колодца, который ярдов через двадцать стал загибаться в сторону, превратившись в наклонный туннель, по-прежнему оснащенный скобами, хотя они явно предназначались скорее для крупных грузопедов, чем для представителей племени. Штрек вел все ниже и ниже, к той части Ярусов, о которой Джебрасси никогда не слышал, — к складской зоне, давно заброшенной и ныне используемой, по-видимому, лишь для тайных сходок вроде сегодняшней.

Тиадба возбуждено и как-то по-заговорщицки восторженно сообщила, что смотрители сюда никогда не заглядывают.

— Кстати, вспомни: тот, что висел возле кормовых полей, нас совершенно проигнорировал. Тебе не кажется, что это странно? Ведь мы находились в месте, где с наступлением сумерек посторонним появляться запрещено.

Джебрасси согласился, что это в самом деле чудновато.

— Есть мнение, что им приказано не мешать. Что от нас прямо-таки ожидают  таких действий.

И на это Джебрасси не возразил — вслух. Впрочем, в голове роились противоречивые мысли. Ему из принципа захотелось встать в позу — он не желал вписываться в неизвестно чьи планы.

Наконец они вступили в небольшую круглую комнату, подсвеченную тремя древними светильниками, бросавшими зеленоватые отблески на физиономии избранных путепроходцев, усе


убрать рекламу






вшихся кружком, — и Джебрасси почувствовал себя полным идиотом. Поглупевшим от любви дурнем.

Да, Тиадба была до предела восхитительным сиянием — тут и спорить нечего. Однако ее упрямство более чем превосходило его собственное. Она обращала мало внимания на его чувства, вечно стремилась к Цели — в смысле, к своей  Цели. И прямо сейчас этой Целью — вознесшейся превыше всего иного, в том числе и превыше его любви, — был поход. Она в буквальном смысле на аркане притащила Джебрасси на эту сходку — да-да, обвязала за пояс веревкой перед спуском в туннель, на случай если он оступится и упадет. Вот и сейчас она нетерпеливо подергивала за «шлейку», понукая его присоединиться к остальным, расположившимся вдоль периметра комнаты в ожидании лидера — престарелой саммы, именуемой Грейн.

Джебрасси с Тиадбой протиснулись вперед и уселись плечом к плечу с остальными кандидатами в путепроходцы. Кружок заговорщиков терпеливо пялился в темный зев туннеля.

— Ничего, с ней всегда интересно, — доверительно шепнул какой-то юноша. Джебрасси на миг почудилось, что речь идет про Тиадбу, и он вскинулся было на такую наглость — но тут же стало ясно, что парень имел в виду Грейн, старую самму.

Они посидели на корточках, потом отвалились назад, опершись спинами о каменные стены, и вскоре Джебрасси испытал холодное, знакомое чувство принуждения — нет, ему не нравилось это место. Чем бы ни объяснялся энтузиазм Тиадбы по поводу участия в походе, нынешняя конспиративная атмосфера и детские игры в заговоры показались ему высосанными из пальца.

— Странно тут у вас, — поделился он с Тиадбой. Та сделала вид, что не расслышала. — Я говорю, хотя бы стулья принесли. Или стол какой-нибудь.

— Мы никогда не оставляем за собой следов, — ответила девушка, и сидевший рядом парень согласно кивнул.

— Так если смотрители сюда никогда не приходят — к чему беспокоиться?

— Такова форма,  — сказал парень, раздраженно пихнув Джебрасси в бок. — Походы всегда организуют по одним и тем же правилам.

— У меня другие правила, — пробурчал Джебрасси.

— Какие же? — Парень нахмурился и наклонился вперед, чтобы уловить реакцию Тиадбы, но девушка упорно делала вид, что ее не интересует начинавшаяся ссора — и от этого раздражение Джебрасси взыграло еще сильнее.

— Я отправлюсь туда либо сам, либо с группой людей, которых знаю и которым доверяю. С хорошо подготовленной группой.

— И кто станет лидером?

— Я.

Парень насмешливо фыркнул.

— Вот как? А где же ты раздобудешь снаряжение?

— Он ничего не знает про снаряжение, — вмешалась Тиадба.

— Тогда зачем ты его привела? Мы и так почти готовы. Я-то считал, наша группа должна состоять из опытных разведчиков.

— Привела потому, что Грейн этого потребовала.

(Правда, хоть и неполная.)

Спорщик подумал с минуту, а затем, безразлично дернув плечом, спросил:

— Как его зовут?

— Джебрасси.

— А, ратоборец? — Юноша вновь пихнул Джебрасси, на этот раз плечом в плечо. — Слушай, я тебя видел. Меня зовут Денборд. — Он показал на двух соседних парней. — А это Перф и Махт. Мы друзья. Нас тоже иногда тянет подраться — но поход, я считаю, более важен.

Остальные, еще не представленные члены группы в молчаливом приветствии стукнули себя по носу и переглянулись: дескать, только этого не хватало. Драчунов полагается жалеть за их скудоумие, пусть даже стычки порой и развлекают.

— Тихо, — вдруг сказала Тиадба. — Она идет.

Кружок сидящих разомкнулся, оставив просвет у выхода из туннеля. В спертом воздухе чем-то остро запахло. Джебрасси пробил пот.

В помещение вошла невысокая сгорбленная самка преклонных лет, на ладонь ниже Тиадбы: именно с ней он разговаривал на базаре. Двигалась она медленно и осторожно, опираясь на посох. Вслед за ней появились две молоденькие самочки в серых долгополых рубахах и шлепанцах, державшие в руках корзины. Фрукты передали по кругу — троппы, не вполне зрелые, но уже сочные, а также сушеный чаф для жевания. Пока собравшиеся освежались доставленным угощением, старуха присела на корточки в центре комнаты и, неторопливо поворачивая рябое, плоское лицо, осматривала всех по очереди. Темные глаза остановились на Тиадбе — тонко поджатые губы саммы чуть обмякли, и она перевела взгляд на Джебрасси, подарив ему короткий кивок.

Одна из вновь прибывших девушек, как выяснилось, захватила с собой и складной стул, на котором, закончив осмотр, с кряхтением и вздохами устроилась Грейн.

(Это что, розыгрыш? Она не может быть лидером похода. Слишком стара — и отчего, спрашивается, по ее душу до сих пор не пожаловал Бледный Попечитель?) 

Лицо Джебрасси стянуло в хмурую маску, и он заставил себя расслабиться — не хотелось лишний раз демонстрировать эмоции.

— Двадцать были избраны, — начала Грейн. — Четверо из этой группы, а еще шестнадцать… мы нашли в других местах. Кальпа вечна, и мы в ней не первые. Мы — суть юность и новизна . Мы не игрушки и не домашние любимцы — мы надежда, укупоренная вплоть до назначенного часа. Сейчас пробка извлечена — час настал.  Мы нужны. Во всей Кальпе никто, кроме нас, не обладает волей и желанием пересечь Хаос.

— Никто, кроме нас… — нараспев повторила группа.

— Мы посылаем путепроходцев сквозь врата, за рубеж реальности, в тайну — отыскать потерянных родственников и освободить самих себя. Так что же там, вне  Кальпы? — мягко спросила Грейн. — Ведом ли кому-то истинный ответ?

Джебрасси помотал головой, завороженный ее темным, напряженным взглядом.

— Ты знаешь ответ? — спросила она без обиняков.

— Нет…

— Посему мы отдаемся тайне, неизведанному, непознанному — чтобы спасти себя от удушья. С нами ли ты?

— Да, — сказал Джебрасси.

Грейн смерила его взглядом, затем встала, сунула руку в карман рубахи и извлекла матерчатый мешочек. Старая самма обошла комнату по кругу, раздавая каждому по какой-то квадратной таблетке — всем, кроме Джебрасси.

— Перед походом встретимся еще раз. Теперь пусть все удалятся — кроме воителя. И Тиадбы.


Тиадба помогла Грейн выбраться по туннелю на поверхность. Джебрасси вышел следом. Втроем они постояли с несколько минут — самме нужно было отдышаться.

— Все, что вам известно, — ложь, — сказала она.

Остальные члены группы уже миновали распаханное поле и двигались по тропинке мимо одинокого, неподвижного смотрителя, чьи крылья пульсировали в темноте бледно-синими вспышками.

Грузопеды тоже успели свернуться в полированные, мелко дрожащие клубки, чтобы сберечь тепло.

— Я и сам знаю о своем невежестве, — ответил Джебрасси, удерживая голос ровным и тихим. — Но я не дурак.

Грейн крепкими, узловатыми пальцами ухватила юношу за подбородок, развернув в свою сторону.

— Тиадба говорит, что твой визитер ничего не знает ни про Ярусы, ни про Кальпу. Откуда он приходит, как ты полагаешь?

Джебрасси не шевельнулся.

— Спроси у Тиадбы. Она, похоже, всезнайка.

— Ладно, — кивнула Грейн и поежилась в остывающем воздухе. — Тогда пошли.


Как и следовало ожидать, ниша саммы оказалась довольно убогой — она обитала на донном ярусе основного блока третьего острова, в толще несущей колонны, в окружении древних, молчаливых механизмов — громадных, гладких, твердых скорлуп, зловещих и темных, не желающих делиться тайнами тех задач, что им некогда поручали.

Обстановка отличалась крайней непритязательностью — несколько бурых покрывал и подушек, небольшая коробка с едой — и ящик покрупнее, оборудованный пальцевым замком. Самма предложила им воды и склонилась к замку. Джебрасси и Тиадба выжидающе опустились на корточки. Старуха откинула крышку, покопалась и извлекла…

Книгу. Настоящую, в зеленом переплете, с буквами на корешке и передней обложке. Первую книгу — целую, не слипшуюся с остальной массой, — которую они видели в своей жизни. Тиадба гулко выдохнула, словно кто-то ударил ее под ложечку. Джебрасси сохранял выражение лица под строгим контролем, вновь потеряв нить и не понимая, что затеяли эти две женщины — скорее всего, ничего хорошего. Надо полагать, они были частью западни, которую устроили Высоканы, чтобы заманивать глупую молодежь в…

Нет. Мысли метались в поисках ответа, от одной сумасбродной догадки к другой. Джебрасси посмотрел на Тиадбу — и понял, что та столь же зачарована, как и он.

Грейн прижала книгу к груди.

— Больше всего в Ярусах я люблю эти опасные, невозможные вещи, — сказала она и раскрыла томик посредине, показывая гостям, что находится внутри. — Восхитительно, вы согласны?

Джебрасси мучительно хотелось коснуться книги, но он не осмеливался протянуть руку. Обложка была украшена изображениями растений, которые не встречались на кормовых полях; цветы венцом обрамляли рисунок, немедленно привлекший его внимание — крест в окружении переплетенных, как бы вращающихся колец.

Тиадба бросила косой взгляд на партнера. Юноша кивнул. Рисунок знакомый — хотя где они его видели, для обоих оставалось загадкой.

— Это с полок верхних Ярусов? — спросила Тиадба.

— Нет-нет, те книги ненастоящие, — тут же вмешался Джебрасси. — Я вон сколько раз пытался вытащить хотя бы одну. Декорации, не более того.

Грейн многозначительно постучала пальцем по обложке и вытянула губы трубочкой, пренебрежительно пофыркивая.

— Миля за милей искушений и тщетных надежд. Забавно, мне кажется, что мы инстинктивно любим книги, хотя лишены их, не можем читать, нам дано лишь глазеть на корешки, склеенные на тех ужасных и чудесных полках. — Она торжественно положила книгу на стоявший между ними маленький столик. — Коснитесь ее. Не бойтесь, ее невозможно повредить. Она очень древняя, очень прочная — на протяжении тысячелетий поджидала своего часа, чтобы стать нам полезной.

Тиадба со слезами на глазах бережно приняла в руки книгу и поднесла к носу, чтобы понюхать.

— А ты можешь ее читать? — спросила она Грейн.

Самма вскинула один палец — «да».

— Нам удалось перевести некоторые страницы. Много страниц.

— Каким образом? — поразился Джебрасси.

Грейн расцвела от удовольствия:

— Из всех моих странных указаний и инструкций этот момент мне нравится больше всего. Существует секрет, столь чудесный, что никто в него не поверит, даже если вы кому-то о нем расскажете — так что не утруждайте себя. Давным-давно, в детстве, мы с креш-сестрами придумали одну игру. Полагалось забраться на верхние Ярусы и бегать там взапуски вдоль тех невозможных полок. И еще прыжки: кто выше подскочит, кто коснется как можно большего числа книг. Мы хохотали, прыгали, повисали на неподвижных корешках, то полкой выше, то полкой ниже… потом принялись лазать вверх, вниз, вбок, то по крайним полкам, то по центральным… дергали за эти странные, неизвлекаемые томики часами, прыгая, хохоча, иногда сваливаясь… вновь заливались смехом. Никто из взрослых и не думал, что у нас что-либо выйдет, но ведь мы были малышами, и нам представлялось, что если мы столь привязаны к этим книгам, если среди детей ходит так много сказок и легенд про них, то в этом прячется некая толика правды — позади дразнящих корешков…

Грейн медленно присела на корточки; в домашней обстановке видно было, что любое движение для нее болезненно. Джебрасси на миг задался вопросом, доживет ли он сам до таких лет, чтобы почувствовать похожую боль. Да ведь она самая старая из всех, кого я знаю… 

Впервые ему пришло в голову, что визит Бледного Попечителя может оказаться и благодеянием — а вовсе не пугающей, жуткой вещью.

— Не мне выпала честь найти ее — первую свободную книгу на полках. Повезло моей лучшей подруге, Лассидине, — полной любознательности, самой проворной из всех моих сестер. «Искорка среди сияний», — говорили про нее самцы. Для меня она была пламенем… — Грейн прикрыла веки. — Десятилетия минули с тех пор, как Бледный Попечитель заявил на нее свои права. Но она была первой, кто решил загадку: наблюдала, она всегда наблюдала, светлым огнем своего удивительного разума освещая то, что было скрыто от нас, складывала головоломку, бегала, прыгала, хваталась за книги… и наконец поняла…

Вновь переживая этот момент, Грейн вскинула согнутый крючком палец и махнула им перед собой.

— Лассидина зацепила корешок — вот так! — и на наших глазах вытянула книгу. Она этому настолько удивилась, что даже не удержалась на ногах. Упав на пыльный пол, книга раскрылась, показав страницы, испещренные письменами древнего алфавита — одни буквы были знакомы, другие нет. Мои креш-сестры — нас было четверо, в ту пору детей заводили больше, — собрались вокруг книги и смотрели, боясь прикоснуться. Две потом убежали. Мы с Лассидиной каким-то чудом набрались храбрости и принесли книгу в нашу семейную нишу, где и спрятали ее от мер и пер. Поначалу мы никому ничего не сказали, а когда вернулись к той же полке, то на месте зияющего пробела обнаружили новую книгу, столь же фальшивую и неподатливую, как и раньше. В голову даже пришло, что это был сон. Мы бросились обратно к нише — и Лассидина заперла книгу вот в этот старый ларец с пальцевым замком.

К следующему походу на верхние ярусы, несколькими пробуждениями позже, Лассидина полностью решила загадку полок, и они вознаградили ее — нас — за сообразительность. Мы вытащили следующий том, а потом еще один, и еще — все находки мы складывали вместе с первой книгой.

— Так сколько их всего? — нетерпеливо спросила Тиадба.

Грейн поджала губы и коснулась жесткой щетины на носу.

— Много, — ответила она, едва заметно улыбнувшись. — Больше одной. Поменьше дюжины.

— Но кто освободил эти книги? Почему их не запрещено видеть? — нахмурился Джебрасси. — Я-то думал, Высоканы хотят вечно держать нас в неведении.

— Весьма глубокомысленный вопрос от нашего юного воителя, — усмехнулась Грейн. — Ответа я не знаю. Кое-кто утверждает, впрочем, что некий могучий и великий житель нашего города, гораздо более великий, чем сами Высоканы, сотворил эти полки в честь собственной дочери — давно пропавшей без вести или погибшей. Вполне возможно, они и не предназначались для нас вовсе. Как бы то ни было, в урочный час за моими сестрами пришел Бледный Попечитель, а вот про меня, как видно, позабыл. — Она вскинула лицо. — Я одна теперь хранительница ларца Лассидины и всех тех книг, что мы выдернули из стен — всех книг, которые нам позволили найти.

Тиадба тем временем перелистнула очередную страницу. Девушка выпятила челюсть, носик ее вздернулся и пошел мелкими морщинками.

— У меня не получается ее прочесть. Слишком непривычные буквы.

— Древние. Хотя встречаются и знакомые.

Тиадба провела пальцем по строчкам, затем сказала:

— Вот, нашла. А вот еще.

Она с восторгом продемонстрировала свои успехи Джебрасси.

Меж тем старая самма продолжала:

— Одна из моих креш-сестер, Ковлеши, была робкой и не бегала между полок вместе с нами, — но знала, где искать старых буквожуков, надкрылья которых были помечены такими символами. В некоторых семьях жуков держали и лелеяли — мы ходили к ним смотреть, как буквожуки составляют слова, сравнивали их с более молодыми жуками, носившими на спинах другие, более новые символы. Оказалось, что буквы разных эпох складываются в одни и те же слова.

«А ведь действительно, — сообразил Джебрасси, — буквожуки славятся своим долгожительством и передаются из поколения в поколение».

— Со временем нам удалось составить слоговую азбуку, а на ее основе и зачатки словаря. Но даже при этом получалось прочесть лишь пару-другую пассажей. До сих пор остается много мест, которых я не понимаю. Впрочем, я их запомнила… по крайней мере те, которые неподвижны. Дело в том, что они, похоже, потихоньку меняются.

Тиадба передала книгу Джебрасси. Он, в свою очередь, придирчиво осмотрел первую страницу — и тут его брови поползли вверх.

— Сангмер! — сказал он, тыча пальцем в одно из слов. — Это что, про Сангмера? 

Порой учителя рассказывали особо непослушным детям истории-страшилки — во многих из них фигурировал некий путешественник по имени Сангмер, который умер, без разрешения отправившись гулять за пределами квартала.

— Пожалуй, я все-таки не до конца выжила из ума. — В глазах Грейн заплясали довольные огоньки. — Юный воитель прав. В большинстве наших книг часто упоминаются Сангмер и Ишанаксада. Связь их была несчастливой — буйная, своевольная парочка. То немногое, что мы прочитали, говорит о том, что они в конечном итоге сгинули в Хаосе.

— А что рассказывается в других книгах?

— Часть из них до сих пор остается загадкой — они повествуют о вещах, которые никому из нас не под силу понять. Например, про одряхление мира вне нашего города, о падении всемогущих правителей… о том, как они были вынуждены укрыться в Кальпе. Есть даже краткая история последних лет некоего сияющего шара в каком-то непонятном космосе,  и этот шар почему-то называли «солнце».

— О, вот бы почитать… — едва слышно прошептал Джебрасси. — Хочу прочесть все-все книги…

Он огляделся кругом, словно Грейн, ниша, ларец и эти — настоящие — книги могли вдруг исчезнуть в клубе дыма.

Зацепив ларец посохом, Грейн подтянула его к себе.

— Это наши  книги. Они были предназначены для нас, и только для нас одних, чтобы служить нам проводниками, направлять. А вы, молодые, найдете себе свои книги — и они сопроводят вас в те места, куда нам путь был заказан. Может статься, они завершат великий эпос…

На эти слова Тиадба поначалу обомлела, затем взяла книгу из рук Джебрасси — точнее, вырвала силой из его побелевших пальцев — и передала зеленый томик Грейн, которая и вернула сокровище в ларец Лассидины.

Грейн захлопнула крышку и тщательно заперла на замок.

— Этот поход будет последним, — возвестила старая самма. — Если не сумеете отыскать свои книги и не научитесь читать то, что в них сокрыто, придется отправиться в путь невеждами. Эти истории вы перескажите товарищам. В каждом походе — свои истории и свои инструкции. Таковы правила.

— Чьи правила? — тут же ощетинился Джебрасси.

Грейн даже не удосужилась взглянуть на него. Она сняла плащ, показав покатые плечи с тонкими тростинками ключиц под черной рубахой, свернула его и передала Тиадбе.

— Наша сестринская община соткала эту мантию… о, много жизней тому назад, когда мы все были юны. Посмотри на подкладку — тут выткана наша слоговая азбука и сопоставительный словарь. Все это было создано великим трудом, в ходе изучения древних буквожуков. Некоторые из них живы до сих пор. Вы должны найти их — выклянчить, позаимствовать — найти свои собственные, новые слова, добавить эти находки к нашему знанию.

— Почему мы? — спросил Джебрасси.

— Тебе, юный воитель, лучше бы поинтересоваться, почему ты,  — ответила Грейн. — Да, я собиралась все отдать Тиадбе, таков был мой план — пока она не решила, что ее интересуют приключения. Однажды я даже подумала в сердцах, что пусть лучше умру с запертым ларцом — это будет моей отместкой миру, который больше не создает милых и нежных сестер. Увы, пришли новые инструкции.

«От Высоканов?» — подумал Джебрасси и прикусил язык, чтобы не ляпнуть очевидный вопрос, но потом все же не удержался:

— Я думал, это ты организуешь походы. Где-то добываешь снаряжение, посылаешь людей…

Нет, этот узел распутать не получалось.

— Верно. Меня использовали, но я всегда надеялась — в собственное оправдание, — что когда-нибудь вернется хотя бы один и расскажет мне о том, что лежит за границей реальности. Не вернулся никто. Скольких отправила я на верную гибель? — Она смахнула слезу, затем выпрямилась и вновь стала прежней, строгой саммой. — Теперь вы знаете тайну, открытую нашей сестринской общиной. В слоговую азбуку мы с Лассидиной включили перечень наиболее перспективных ярусов и уровней. Фальшивые полки на всех обитаемых уровнях заблокированы и бесполезны. Лишь в заброшенных кварталах иногда можно высвободить книгу. Следите за этими полками, и повнимательней. Они не всегда одни и те же. Раскройте секрет почему и как — узнаете все то, что узнали мы.

Она помолчала.

— Что ж, молодежь… времени мне осталось немного. Думаю, визит Бледного Попечителя не за горами. Но перед этим я должна успеть организовать последний поход.

Джебрасси понуро опустил голову, но ощущал возбуждение, смутное предвкушение и… да, страх.

— Ваша первая задача: узнать все, что можете, — этого будет мало, но, может статься, достаточно, чтобы спасти вам жизнь. А после вас отведут в сливные каналы — пора приступать к тренировкам.

ГЛАВА 30

 Сделать закладку на этом месте книги

Все воды с Ярусов стекали по каналу, который исчезал в низко стелющемся тумане за границей внешнего луга, где на корточках сидел Джебрасси. От кристально прозрачной воды исходил мерный, усыпляющий шум; кругом пахло сыростью и печалью. С помощью вытянутой руки и пальцев юноша попробовал на глаз прикинуть расстояние между верхним обрезом водовода и окружавшей его землей — той самой кремнистой, гранулированной, серо-бурой почвой, что заполняла собой Ярусы. Он до сих пор пытался понять все сразу — и от этого болела голова.

Еще дальше, ближе к мосту, стенки водовода были гораздо выше. Возможно, вода вовсе не доходила до дальней стены, а просто исчезала в земле, словно впитывалась в тряпку. Каким-то образом гранулированная и грубая почва ее поглощала, пропускала через себя, очищала…

Меня засасывает, как эту воду. Неужели грунт притягивает и меня? Ничего я не знаю о месте, где живу… 

Обескураженный, разочарованный, он испытал прилив желания выплеснуть злость в драке — первое, что приходило на ум всякий раз, когда он сталкивался со своим неизмеримым невежеством.

Он встал на ноги и повернулся на звук чьих-то шагов. За гребнем луговых холмов поначалу никого не было видно — но вот появилась круглая, покрытая куцым мехом голова Кхрена. Рядом с его другом шли три подростка, восторженно распахнув глаза в предвкушении нового, неизвестного приключения.

Тиадба сказала, что ему понадобится четыре помощника и что она встретит всех возле центральной спиральной лестницы, у внутренней оконечности первого острова. Не исключено, что придется убить целый день на обшаривание малой доли коридоров, что веером расходились от ядра острова — крайне незначительной части заброшенных уровней, — так что в условиях низкой освещенности пара-другая лишних рук и ясных, молодых глаз никак не помешают. Впрочем, умом понимая это, Джебрасси не очень нравилась идея делить с посторонними редкие минуты общения с девушкой — пусть даже Кхрен был верным товарищем в прежних многочисленных авантюрах.

Завидев Джебрасси, молодые люди припустили бегом и вскоре столпились возле него, приветствуя касаниями пальцев и резким, коротким присвистом.

— Шевель, Нико, Маш — это и есть Джебрасси, — сказал Кхрен. — Очень неразумный и хитрый индивидуум. Вечно себе на уме.

Похоже, Джебрасси произвел впечатление на новых знакомцев — Кхрен явно напичкал их головы бессовестными выдумками.

— Ты — воин… — с оттенком зависти протянул Шевель, самый высокий из всех, нескладный подросток с широко расставленными глазами и рыжеватой шерстью на голове.

— Нынче на драки времени не хватает, — уклончиво ответил Джебрасси.

— Он нашел себе сияние, чтобы вместе с ней заполнять пустые часы, — пояснил Кхрен, и Джебрасси подарил ему красноречивый взгляд. Кхрен игриво пригнулся, будто в него швырнули камнем.

Пока вновь прибывшие переводили дыхание, в разговор вступил Нико.

— Что искать? — спросил он. Нико был бледным: волосы и шерсть серебристые, глаза светло-голубые — вполне симпатичный паренек, но с довольно писклявым голосом. — Может быть, там еду закопали? Или какие-то странные вещи, которые от нас скрывают смотрители?

— Вовсе нет, — ответил Джебрасси. — Мы пойдем осматривать пустой уровень на Ярусах.

— Охотиться на сон-призраков? — вскинул бровь Маш, молодой крепыш, отличавшийся практической сметкой — и самый юный из всех, решил Джебрасси. Среди подростков племени бытовало поверье, что когда человек просыпается, то сновидения его покидают и прячутся на заброшенных уровнях, где при желании их можно собрать в корзины и принести домой, чтобы подсластить грядущие ночи. Что же касается кошмаров — их, понятное дело, надо всячески избегать.

— Светлые или темные? — продолжал настаивать недоверчивый Маш. Его спутники хмуро потупились.

Джебрасси смерил всю группу взглядом, будто усомнившись в мудрости идеи привлечь их к делу.

— Ни то и ни другое. Никаких призраков. Мы пойдем изучать полки и искать книги. Попробуем какую-нибудь вытащить — настоящую книгу, которую, возможно, сумеем прочитать.

— Э-э-э… — хором протянули подростки. Любому дураку известно, что все книги — фальшивые. — Ерунда, бестолковая трата времени.

— Большой мешок сладкого чафа и корзину троппов тому, кто выудит настоящую книгу, — сказал Джебрасси. — И даже если мы ни одной не найдем, три мешка на всех, когда вернемся, так что каждый пойдет домой сытым и довольным. Но чтоб работали, понятно? Лентяи ничего не получат.

Это обещание несколько подстегнуло их интерес, и трое парнишек гуськом пристроились за Кхреном и Джебрасси, шагавшими к среднему мосту на первый остров.

Ярусы нижнего уровня до сих были обитаемы, поэтому они оставили в стороне внутреннюю эспланаду, где слонялись небольшие группы местных жителей, и проникли внутрь по винтовым лестницам вентиляционных шахт, хрустя кремнистой пылью, что толстым слоем покрывала ступеньки.

Место сбора Тиадба назначила на десятом уровне, где пришлось подождать. На этом конце блока все этажи выше десятого были заброшены с незапамятных времен — легенда гласила, что перепуганные семейства сломя голову бежали отсюда, когда в течение одного-единственного периода бодрствования случилось три вторжения подряд. Ни в одной из ниш не имелось признаков того, что здесь в последнее время кто-то появлялся или жил — все помещения были усыпаны обломками мебели, мусором и окаменелыми катышками фрасса, оставленного беглыми буквожуками и грузопедами.

Джебрасси нетерпеливо мерил шагами площадку и поглядывал на коридоры, идущие веером от центральной лестницы. Несколько забытых буквожуков порхали в потоке восходившего в шахте воздуха, но их было слишком мало, чтобы организоваться в интересные слова — разительное и печальное отличие от прежних времен, когда умбра-рожденные приманивали жуков трясотканью и раскладывали забавными, обучающими шеренгами.

Скучающие новички поначалу поиграли было в ручицу, потом встряхнули натруженные запястья и побежали в один из коридоров, чтобы — как они выразились — потренироваться в вытаскивании книг, хотя на этом уровне вообще не имелось полок, не говоря уже о слипшихся корешках.

— Эй, далеко не уходите! — крикнул им в спину Кхрен, отлично зная, сколь коротка память у подростков. — Слушай, — добавил он исключительно для ушей Джебрасси, — что-то она запаздывает. — Голос его звучал тихо и нервозно. — Говорят, вторжения никогда не ударяют в одно и то же место, но… я не очень-то в это верю.

Друзья на двоих раскрошили комок пряного чафа и занялись тщательным пережевыванием волокон. Наступившая тишина стала слишком уж гнетущей — не доносился даже шум веселой возни трех подростков. Более того, куда-то пропали и буквожуки.

— Наверное, они далеко забрели. — Кхрен сидел на корточках, демонстративно отказываясь присоединиться к Джебрасси, который прохаживался возле лестничной шахты. — Пойду их поищу.

Впрочем, на ноги он не встал. Кхрен предпочитал медитативный покой любому фактическому движению, даже когда нервничал.

— Ничего, все с ними в порядке, — рассеянно ответил Джебрасси. — Пару раз кликнешь, они сразу вернутся. Терпение, мой друг.

— До какой степени можно верить твоему сиянию? — неожиданно спросил Кхрен.

Джебрасси собрался было ответить, но тут послышалось эхо легких шагов, и на балюстраду быстро вышла Тиадба. На ней были те же шаровары с перетянутой поясом рубашкой, в которых она приходила к Диурнам. Выглядела девушка усталой.

— Извините, что припозднилась, — сказала она. — Серые смотрители. Пришлось вернуться и обходить первый уровень с обратной стороны, пока они не отстали. Что вы тут устроили? Почему они всполошились?

С этими словами она укоризненно взглянула на Кхрена.

— Я-то здесь при чем? Стою себе да молчу, — отозвался тот, негодующе покрутив двумя пальцами перед собой.

— Ага, вижу, — кивнула Тиадба. — Помощников подыскали?

— Кхрен рекрутировал троих, — ответил Джебрасси. — Зеленые побеги, но веселые и бодрые. Уже успели отправиться на разведку.

Кхрен, еще не оправившись от обиды, посмотрел на Джебрасси и, буркнув короткое извинение, пошел искать подростков.

— Он славный честный малый, — сказал Джебрасси, когда старый друг отошел достаточно далеко. — А лидерам, между прочим, неплохо бы поаккуратнее подбирать слова.

Тиадба втянула носом воздух.

— Грейн утверждает, что наиболее перспективная охота начинается после пятидесятого уровня. Тс этажи считаются заброшенными несколько сотен поколений подряд. По какой-то причине это помогает расклеить корешки — по крайней мере, она так говорит. А еще она сказала, что…

— Откуда ей столько известно? — прервал девушку Джебрасси. — Кто ей все рассказывает? Высоканы?

— Люди  ей рассказывают, — наставительно заметила Тиадба. — Грейн очень долгое время пробыла саммой. К ней со всех Ярусов приходят люди за советом. Можно сказать, она настоящий учитель. Но ты послушай, что я хотела тебе…

Вдоль длинного коридора прокатилось дробное эхо, оповестив о возвращении Кхре


убрать рекламу






на с тремя подростками. Очередной раунд знакомств — и Тиадба несколько смягчила критический тон. Мальчишки ничуть не смущались в присутствии молодой девушки; если на то пошло, они разрезвились еще сильнее, словно их распирала необузданная энергия. Один Нико пытался поддерживать видимость некоего философского достоинства.

— Давайте наперегонки! Пятидесятый уровень — это же самый верх! — крикнул Шевель, кинувшись на лестницу. Его голос эхом отразился от стен шахты. — Может даже, мы и на крышу выйдем!

Остальные последовали за ним. Маш, впрочем, слегка подволакивал ноги, выказывая некоторое сомнение.

— Зачем нам книги? — спросил он. — Даже если они настоящие, все равно их тексты будут рассказывать о том времени, которое было до нас. И что тут интересного?

— Это игра, — ответила Тиадба. — Просто игра. Кстати, ты умеешь читать?

— Я могу решить любую загадку с буквожуками, если только она без подвоха, — твердо заявил Маш. — И еще я умею читать то, что передо мной кладет учитель. Пусть меня называют здоровяком, но я не тупой.


На пятидесятом уровне царил затхлый, плесневелый запах, от которого у Джебрасси задрожали пальцы. Располагаясь лишь несколькими этажами ниже крыши, лестничная шахта почти втрое увеличила свой диаметр по сравнению с донным уровнем, поэтому пролеты стали более пологими, а ступеньки шире, словно специально хотели замедлить скорость подъема. Джебрасси несколько раз споткнулся. Ему еще не встречались лестничные шахты такого типа, что еще больше усугубляло ощущение необычности и странности — скорее даже запретности для представителей древнего племени.

Мальчишки этого и не замечали. Они уже давно разбежались по веерным коридорам, мыском ноги прочерчивая отметки у входа в осмотренные ниши. На этом уровне от центральной шахты отходило двенадцать коридорных ответвлений, и в каждом имелось по сотне ниш — все пустые. Древнюю тишину не нарушало даже шуршание и стрекотание заблудших буквожуков.

Такое впечатление, что живые твари предпочитали здесь не показываться.

Тишина прерывалась возгласами подростков, которые вслух подсчитывали, сколько корешков они подцепили — пока что без толку. Эхо голосов становилось все глуше и глуше, пока совсем не исчезло.

— Ладно, — сказал Кхрен, — я оставлю вас наедине и пойду к ним присоединюсь. Третий всегда лишний, так ведь говорят?

Джебрасси было запротестовал, однако Тиадба мило поблагодарила Кхрена, и тот отправился прочь, причем не без толики торопливости. Не нравилось ему находиться поблизости от Тиадбы, и Джебрасси его понимал — девушка, мягко говоря, не лезла из кожи вон, чтобы подружиться с каждым встречным и поперечным.

Она воспользовалась этим моментом и погладила его по плечу.

— Ты видел?

— Чего?

— За миг до того, как Кхрен начал говорить… Сдается мне, они вообще не способны это заметить.

— Да ты о чем толкуешь-то?

Тиадба подпихнула его ко входу в один из коридоров — явно еще не обследованный, без мальчишечьих помет. На противоположных стенах висело по шесть полок, каждая длиной локтей в десять. Заполняя собой промежутки между дверными косяками, они уходили в туманную мглу — до самого дальнего торца коридора. Фальшивые книжные корешки словно маршировали торжественным барельефом насколько хватало глаз.

— А ну стой! Ты будешь смотреть,  когда тебе говорят, или нет?

Джебрасси встрепенулся. Сконфузившись, что задумался и не обращал внимания на слова девушки, он подошел к полкам и заставил себя сосредоточиться на наименованиях. Медленно и хмуро просмотрел корешки ближайшей, средней полки.

— Хорошо, я смотрю… — сказал он, стараясь говорить ровно, без раздраженных ноток.

И вот тут-то он увидел. Надписи на корешках менялись — странные буквы будто таяли, менялись позициями, перегруппировывались, вновь замирали — невинно и простодушно, словно всегда находились именно на этих местах. Зрелище более чем поразило Джебрасси. Он отшатнулся, больно ударился спиной о противоположную полку и взглянул на Тиадбу, чувствуя, как горят уши от изумления. Столь вопиющая демонстрация непостоянства этих, казалось бы, вечных фальшивых полок ошеломляла и страшила не хуже вторжений.

Впрочем, Тиадба не подняла его на смех за испуг.

— Как ты думаешь, об этом говорила Грейн? — прошептала она, пораженная ничуть не меньше. — А что если здесь все меняется… потому что никто не смотрит?

— Мы же смотрим. Зачем им меняться у нас на глазах?

— Не знаю… — с сомнением сказала Тиадба, вскинула руку и осторожно подергала один из корешков. Тот, разумеется, и не думал вылезать. — Нет, Грейн, конечно же, не такая простая. Это головоломка. Мы должны решить ее и тем самым доказать, что чего-то стоим.

— Я лично ничего не понимаю. Да ты, наверное, это давно подметила, — пожал плечами Джебрасси. — Не нравится мне тут.

— Что если полки показывают нам, дескать, такие вещи происходят везде, покамест племя спит, а мы слишком невежественны, слишком ненаблюдательны — или, может, спим чересчур глубоко, — чтобы это заметить или хотя бы задаться вопросом. Можно проникнуть в смысл этих древних символов: записать их на трясоткани и сравнить между собой через несколько периодов сна…

До Джебрасси наконец дошло. На секунду позабыв страх, он приблизился к полке и пальцем потыкал в корешки — хотя вытаскивать не решился: он, наверное, еще не заработал такую привилегию.

— Книги, которые можно  вытащить, всегда одни и те же… Только они перемещаются с места на место. Их наименования переползают. В этом состоит секрет?

Тиадба улыбнулась и попробовала выдернуть другие книги. Неудача. Тогда она присвистнула от возбуждения и кинулась в глубь коридора.

— Может, они вообще типа буквожуков, — спеша за девушкой, размышлял Джебрасси вслух. — Может, книги на полках тоже плодятся.  Может, названия рождают новые названия — создают новые книги.

— И чем это нам сейчас поможет? — бросила она через плечо.

— Да, но как узнаешь?  — бормотал Джебрасси, почти позабыв о потрясении, которое вызвало у него неожиданное открытие. — Мы же не умеем их читать… не знаем, какую именно вытягивать… Они ползают с места на место или даже размножаются, пока никто не смотрит… и значит, коль скоро длина полок не увеличивается, кое-какие издания исчезают… Фрасс,  — чуть не плюнул он с досады. — Пойди туда, не знаю куда…

— И каждая дорога — тупик! — подхватила Тиадба. — Нам так не выиграть. Не найти книгу. Но ведь у Грейн с сестрами получилось? Да еще несколько раз! — Ее лицо горячечно светилось. — Вот это задачка! Здорово, а?

Джебрасси прищурился вслед девушке.

— Должно быть, это еще не все, — сказал он. — Что-то мы упустили, что-то важное…

— Давай, тащи сюда своего друга и мальчишек, — распорядилась Тиадба. — Есть шансы, что они нам помогут — найдут себе какие-нибудь книги.

Молодой воин бросил взгляд на центральную шахту — а через нее и на другие коридоры, радиально расходящиеся в сторону внешних Ярусов. Тысячи полок… он не мог даже сообразить, сколько там книг.

— На это уйдет вечность… 

— Как-как ты сказал? — удивилась Тиадба. — Что это значит?

Никому из них не доводилось слышать такое слово — оно не принадлежало языку древнего племени.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 31

 Сделать закладку на этом месте книги

Прежде чем пересечь Сорок пятую улицу напротив входа в кинотеатр, Уитлоу посмотрел влево и вправо — после столь многих лет в Лондоне и Париже он никак не мог запомнить, с какой стороны на него могут наехать лошадиные или бензиновые тарантасы.

Уитлоу не обладал способностью предвосхищать опасность; более того, здравого смысла у него было меньше, чем у людей, за которыми он охотился. Кабы не обережек, полученный от Алебастровой Княжны, Уитлоу наверняка бы погиб еще тысячу лет назад, при последнем Зиянии в горящей Кордове.

В местных ломбардах и лавках старьевщиков ничего интересного не обнаружилось. Впрочем, он на это и не рассчитывал — силы явно вступили в оппозицию друг к другу, ведя к открытой конфронтации.

Вывеска кинотеатра оповещала, что идет показ фильма под названием «Книга снов» . Уитлоу широко улыбнулся, демонстрируя крепкие, плотно посаженные зубы, одинаковые, как капли воды, цвета слоновой кости.

На нем был его лучший костюм — слегка потрепанный за прошедшие полвека, но тщательно залатанный и подшитый. Да, каждый обязан следить за собой. Раз в две недели он обтирался мокрой губкой в съемной квартире-студии в Беллтауне, смазывал бриллиантином редеющие черные волосы, подстригал и напомаживал тонкие усики, надевал свежие шерстяные носки и шнуровал высокие берцы черных ботинок, специально заказанных в Италии, чтобы было комфортно деформированным пальцам.

Затем надевал новую шляпу.

После стольких десятилетий — скорее даже, целого столетия — приятно было вновь встретиться с Максом Главком, его юным протеже. По мере того как у времени кончался завод, прошлое словно стягивалось воедино, формируя холмы и долины, не позволяя точно оценить расстояние или характер местности… впрочем, не важно. Главк всегда был удачливым охотником, пусть даже, по меркам Уитлоу, отличался некоторой нетерпеливостью и нехваткой утонченности.

Уитлоу прибыл в Сиэтл с месяц тому назад, почуяв признаки конфлюэнции, грядущего слияния существенных мировых линий — конечно, не без любезной  помощи Моли, который предоставил доступ к своему личному, глубочайшему колодцу знаний. Один из талантов Моли состоял в определении момента, когда другие приближались к точке безысходности, и в особенности точке коллизии с Алебастровой Княжной или любым из ее клевретов: специализация, чью значимость нельзя сбрасывать со счетов походя — или обсуждать с Главком или ему подобными.

Уитлоу отдавал себе отчет в том, что не следует и близко подходить к Максу, когда тот вошел в ловецкий раж — понимал, насколько опасно даже показываться на участке Главка. Однако Бледноликая Госпожа требовала полной отдачи, а Сиэтл сейчас являлся участком как минимум с двумя, а то и тремя потенциальными мишенями.

Кстати, насчет третьей цели: она была не только очень увертливой, но и проблематичной. Кое-кто из его коллег сомневался, что дичь такого тина вообще откликнется на какую бы то ни было приманку; с другой стороны, она вполне может оказаться сильнее всех остальных, даже взятых вместе.

Зловредный пастырь. 

Десятилетиями Уитлоу сохранял скрытое и бдительное присутствие в городах, разбросанных по всему свету, не привлекая к себе внимания прочих охотников, а зачастую даже воздерживаясь от браконьерского улова. По прошествии нескольких месяцев после Первой мировой он получил прямое задание от Алебастровой Княжны: найти пермутатора, которому бы не снился  Город, чье существование находилось под ее (некоторые утверждали — вечным) контролем — в иной реальности. Уитлоу взял за обыкновение поддерживать сеть маргиналов-информаторов за счет подачек деньгами, наркотиками или и тем и другим. Он выбирал себе тех, кто вел свою жизнь подобно насекомым под камнями: скрытные, пугливые создания, кому было нечего терять, кроме быстротекущих, исполненных болью промежутков существования. В большинстве мегаполисов хватало с полусотни таких, случайным образом распределенных доносчиков. Практика показала, что так или иначе пермутаторы всегда вступали с ними в контакт, как если бы их собственные мировые линии — столь тщательно контролируемые — неизменно тяготели к куда более коротким и разлохмаченным прядям.

Могли даже сливаться с ними — при правильных обстоятельствах. 

Уже доводилось наблюдать нечто подобное 634 года тому назад, в Гренаде. Если бы тогда все получилось, если бы он — прикинувшийся иудеем, владельцем лавки древностей — сумел изловить эксклюзивную добычу, то не было бы нужды во всех последовавших столетиях.

Недавно один из информаторов, бродячий актеришка с псевдонимом Сепулькарий, сообщил о существовании некоего пермутатора по имени Джек, чье местонахождение установить не удалось. Именно он-то и являлся нынче объектом охоты Главка.

Более того, начали поступать сведения из еще одного источника. В шести кварталах к востоку худая угловатая женщина по имени Флоринда в тени навеса у входа в небольшую книжную лавку разговаривала с полной, совершенно седой старушкой, чье круглое, морщинистое лицо выдавало в ней заядлую курильщицу. Флоринда спиной почувствовала приближение Уитлоу и повернула лицо так, что на шее канатными прядями вздулись жилы. Глаза распахнулись до отказа — испуганные, надеющиеся.

Пока они с Флориндой беседовали, седая старушка что-то бормотала и бессмысленно пялилась на дорогу.

Уитлоу оплатил услуги Флоринды в ее самой желанной монете.

Той ночью, лежа у опоры бетонной эстакады, погружаясь и вновь выныривая из одурманенного сна — под капель дождя, стучащего по ее синему пластиковому навесу, под первыми, отдаленными вспышками молний, выхватывающих ее успокоенное, остывающее, разглаживающееся лицо, — Флоринда выскользнула из тенет всех мировых линий и прядей судьбы.


Вернувшись в крошечную квартирку-студию, Уитлоу сел в кресло, откинул голову на спинку, смежил веки и улыбнулся, словно заслышал прекрасную музыку. Он ждал, пока буря наберет силу и обретет форму — знакомую, женственную форму.

До конца остались считанные дни.

Имелся лишь один вопрос, на который он никак не мог получить ответ: почему наши гиганты интересуются столь малозначащими деталями? Заставляют всех нас вертеться невежественными марионетками в великом наплыве миров? 

Зачем вообще обращать на это внимание? 

ГЛАВА 32

 Сделать закладку на этом месте книги

КВАРТАЛ КОРОЛЕВЫ АННЫ

Джек сидел в темноте за столиком на кухне, с чашкой теплого чая подле руки, хотя в этот ранний час напиток не приносил никакого удовлетворения. Берк запаздывал; возможно, он после смены отправился со своими коллегами по клубам.

Если не считать сильного дождя и вспышек молний к югу, за окном тихо.

Часы, стоящие на плите, показывают начало третьего утра.

Домашний телефон Берк держал под подушкой возле кушетки. Из-за своего рабочего графика он часто спал днем, однако выключать звонок не решался: отсюда подушка.

Джек рассеянно повертел в руках газетную вырезку. Код 206 означает местный номер. Стало быть, на телефонном счете Берка не отразится. Худшее, что может произойти: Джек нарвется на одинокого безумца, они поболтают о скверной погоде и сравнят свои скучные кошмары. Само по себе это даже ничего — поплакаться в симпатизирующее ухо.

Он сунул руку под кушетку, снял подушку и вытащил телефон. Возле трубки мигал красный огонек автоответчика: сорок старых сообщений и два новых. Берк испытывал почти суеверный страх насчет стирания старых записей. Первое новое сообщение оказалось от какого-то Кайла из ресторана «Херб Фарм».

Второе — от Эллен.

«Это для Джека. Прошу прощения. Неловко получилось. Я думала, будет здорово поболтать с моими старыми подругами о том о сем. Ваш выход всех несказанно впечатлил. А вы могли бы еще раз такое проделать — по просьбе?»

Эллен вздохнула и продолжила: «Я нашла газету, Джек. Я понимаю, вам сейчас трудно. Не принимайте скоропалительных решений. Прошу вас. И пожалуйста, перезвоните мне сразу. Что бы вы ни делали, ни в коем слу…»

Автоответчик бибикнул: память заполнена до предела. Джек машинально коснулся шкатулки в кармане. Три возможных номера: больница «Харборвью», газетное объявление — или Эллен. Скорее от неловкости, чем от раздражения, разговаривать с Эллен не хотелось. Джек посмотрел на западный угол гостиной. Точка слияния двух стен с потолком. Три линии, образующие угол. Протяни его как веревку, в бесконечность… скрути все линии в жгут… так гораздо прочнее…

Какую дорожку выбрать, какие последствия?

Послушай, надо мыслить рационально. Решайся. 

Он вздрогнул, словно кто-то дунул ему в ухо.

Ставь точку. Работы масса, либо окажешь помощь, либо нет. Просто сделай хоть что-нибудь! 

Он взял трубку и набрал первый пришедший в пальцы номер.

Вполне естественно, им оказался телефон из газетного объявления — и Джек звонил незнакомцу в два часа ночи. Отчего-то этот поступок выглядел правильным — легкий путь.  Все будет хорошо.

На том конце ответили с первым же гудком.

— Оператор, — произнес сиплый голос. — «Бюллетень онейроидных фантазий», отдел новостей.

— А это… это к вам насчет сновидений?

— Вы куда звоните?

— Извините, ошибся номером.

— Ничего, объяснитесь. Час еще ранний.

— Мне надо знать про Кальпу, — сказал Джек и тут же втянул воздух сквозь зубы. Он машинально прикрыл микрофон рукой, удивившись неожиданно вылетевшему слову — о том месте.

— Имя и адрес, пожалуйста.

Голос звучал хрипловато, уверенно — признаков сонливости нет и в помине.

— Что, простите?

— Вы задали вопрос про Кальпу, — напомнил голос.

— Я сам не знаю, что это означает.

— Вы страдаете провалами памяти? Утраченные периоды?

— Да, похоже на то.

— Как часто у вас такие сновидения? Где и когда — поподробнее.

— Я уже ходил к врачам…

— Врачи тут ни при чем. Мне нужны подробности. Готов записывать — давайте.

— У вас какая-то компания? Бизнес? Кто вы?

— Меня зовут Максвелл Главк. Партнершу — Пенелопа Кейтсбери. Мы отвечаем на звонки, иногда и на вопросы. Время не ждет. Итак… имя и адрес. Прошу.

— Я Джек. Мой телефонный номер…

— Да-да, я вижу. Но меня интересует ваш вызывной номер.  Вы его получили?

— Н-не знаю… Нет, вряд ли.

— Такой номер существует,  и он у вас есть,  — произнес голос с полной убежденностью. — Как отыщете его, перезвоните мне. Рекомендую сделать это побыстрее. Если о ваших провалах в памяти станет известно, дело обернется не самым лучшим образом. Для вас лично. Впрочем, мы умеем помогать.

— А что со мной? Что-то серьезное?

— Серьезней некуда. Но не пугайтесь. Это чудо. У вас замечательный дар. Обязательно перезвоните, как только найдете свой номер.

— Где его искать?

— Вас навестили. Проверьте вещи своего гостя — он что-то должен был оставить.

Главк сипло кашлянул и повесил трубку.

Джек с минуту посидел с пунцовой физиономией, раздираемый гневом и любопытством, — затем на ватных ногах отправился в крошечную спальню и отодвинул рундучок от стены.

Папка с рисунками пропала. Он, не веря глазам, кинулся обыскивать комнату, заглянул под кровать, сдернул одеяло, простыни, тюфяк, вновь вернулся к рундучку… Пусто.

Просунув руку за заднюю стенку, он пошарил в темной щели — и выудил небольшой, плотный клочок бумаги. Точнее, даже не клочок, а изящно свернутый шестигранник, напоминающий оригами или одну из тех математических головоломок, которые дети учатся складывать в школе. Очень умелая поделка — у Джека не получалось даже поддеть ногтем какой-нибудь участок. Такое впечатление, что все углы и края сходились где-то внутри.

Надо иметь весьма ловкие палицы, чтобы вот так сложить кусок бумаги. 

— Прекрати! — выкрикнул Джек в неподвижный воздух комнаты. Он сжал шестигранник с противоположных краев, затем попробовал другой угол — перебрал все комбинации, лишь бы заставить раскрыться — расцвести.

И ничего. Затем в голове прозвучало:

Они хотят вызывной номер. Номер твоего личного тома по каталогу. Не сообщай его, ни при каких обстоятельствах. 

— Почему?

Нет ответа.

— Да катись ты…

В воздухе нарастало давление, мысли путались в тумане.

Джек вскинул голову. Кто-то поднимался по лестнице. Звуки шагов — тяжелые, гулкие. Он надеялся, что это Берк — да, с кем-то надо поговорить. Сегодня столько всего случилось… Давление росло, разболелась голова. Что угодно — лишь бы остановить эту муку. Дождь и ветер за окном усиливались с каждой секундой.

Шаги замедлились — поднимался человек в годах, вовсе не Берк, который был подвижным и спортивным. Джека вдруг страшно потянуло оказаться где-нибудь в другом месте, лишь бы не здесь, не в этой комнате. Затем неприятное чувство улетучилось, нахлынуло извращенное, сладкое спокойствие. Все будет хорошо…

Что-то громоздкое бросило тень на оконную штору и уступило место тени поменьше: нечто коренастое, широкое, вроде гнома.

В дверь ударили тяжелым кулаком, задрожал косяк, стена, даже по шторе поплыла рябь.

— Это Главк, дорогой мой мальчик, — выкрикнул грубый голос — тот самый голос из телефонной трубки. — Я пригласил с собой даму, вам нужно познакомиться. Давай вместе поищем тот номер, хорошо?

Кулак ударил вновь, и голос добавил, на сей раз с оттенком насмешливого увещевания:

— Ну-ну, дорогая, полегче.

ГЛАВА 33

 Сделать закладку на этом месте книги

ЗЕЛЁНЫЙ СКЛАД

Джинни нетерпеливо мерила шагами площадку возле стальной двери. Приложила ухо к толстому, холодному листу металла, прислушиваясь к голосам по ту сторону. Бормотание… тон то повышается, то понижается… несколько женщин разговаривают с Бидвеллом.

Уловить удавалось далеко не все:

— …они здесь. Собрались.

Теперь Бидвелл:

— У девушки с собой ничего нет.

Очередной женский голос, более низкий, грудной:

— В ломбарде, как водится.

Джинни сдвинула брови, вскинула глаза на потолок. Призрачный серо-голубой свет процеживался сквозь фонарное окно в ее импровизированный жилой уголок, втиснутый между горами ящиков и картонных коробок, набитых книгами. Крупные капли дождя гулко стучали по армированным проволокой стеклам в стрельчатых переплетах. Надвигалась буря. В воздухе плавало влажное электричество. Неподалеку ударили две молнии, мощные фиолетовые вспышки. Мгновением позже старый склад тряхнули ударные волны, отраженные от небоскребов делового квартала.

Джинни критически осмотрела скомканное постельное белье, обшарпанный древний секретер возле раскладушки. В этой части склада царили сквозняки и пыль.

В свое время она любила Дождь, даже грозы — нынче эта тяга прошла. Впрочем, сегодняшняя буря охотилась не за ней — во всяком случае, не сейчас. Склад защищал девушку.

Нет, буря искала кого-то другого, который, подобно Джинни, прочитал либо газетное объявление, либо рекламный шит у дороги, и теперь собирался совершить крупнейшую ошибку своей жизни. Джинни подозревала, что знает, кто он: молодой парень на велосипеде. Ей отчаянно хотелось предупредить его, обменяться знаниями. Время подходило к концу — и для него, и для нее… для всех и каждого.

Наваливалась буря.

Всех нас сорвало с якоря и смело в одну кучу, на самом краю. 

Она расстроено шмыгнула носом.

Джинни еще несколько минут походила перед закрытой дверью, грызя ногти. Впрочем, и грызть-то почти ничего не осталось. Матушка часто говорила: «У тебя будут очень красивые руки, если избавишься от дурной привычки». От тоски и скуки девушка принялась наворачивать прядь волос на палец.

Ну, хватит уже. 

Она решительно подняла кулак, готовясь ударить по стальному листу. В этот миг дверь заскрипела, отодвинулась, и в щель пролезла худая рука Бидвелла. Кряхтя от усилий, он откатил скользящую дверь, которая стукнулась о резиновый упор. По ходу дела старик продолжал начатый разговор.

— Думаю, следует воспользоваться вековыми комнатами. Я поддерживаю в них порядок, они полностью готовы. Если, конечно, вы уверены, что сможете разыскать всех остальных…

В тыльной половине склада, где располагалась приватная библиотека Бидвелла, на стульях с высокими спинками сидели три женщины. Сквозь высокое окно, забранное чугунной решеткой, плеснул белый свет молнии, вырезав ослепительные полосы на книжных стеллажах, доходивших до потолка.

— Мы их найдем, — кивнула одна из женщин.

Все три гостьи были старше Джинни на несколько десятилетий. Одна — с короткой стрижкой и каштановой челкой над изумрудными глазами, — была одета в долгополый зеленый жакет с коричневой юбкой; именно она только что ответила Бидвеллу. Девушка слегка повернулась, чтобы рассмотреть вторую женщину, с длинными рыжими волосами и симпатичным, круглым лицом. Хотя ее серые глаза смотрели уверенно, правой рукой она поминутно теребила латунную пуговицу на джинсовой куртке или разглаживала несуществующие складки на платье.

Джинни взглянула на третью гостью, и непроизвольно царапнула каблуком дощатый пол. Эта женщина, одетая во все пурпурное, с внушительной зеленой шалью на плечах, была весьма дородной, к тому же самой пожилой из всех, если не считать Бидвелла. Джинни ни чуточки не понравились черные, нагловатые глаза незнакомки: девушку словно раскатали скалкой, взвесили, обмерили и приготовились отхватить кусочек в нужном месте.

Нет, ей не по душе ни одна  из этих визитерш.

Бидвелл улыбнулся, открывая крепкие зубы, напоминавшие старый кафель.

— Не желаете ли присоединиться к нашей группе, мисс Вирджиния Кэрол? — спросил он. — Впрочем, спешки нет. Доктор Санглосс еще не прибыла.

Джинни вспомнила доктора, которая бинтовала ей руку в травмпункте и рассказывала про Бидвелла и зеленый книжный склад. Она уже ничему не удивлялась.

Ломбард… Ее камень…

Женщины оглядели девушку с настороженным любопытством, поджидая реакцию. Ага, сейчас укушу. Кто они? 

Очередное громыхание за окном.

Незнакомка в зеленом жакете поднялась и протянула руку. «Меня зовут Эллен», — сказала она. Джинни не шевельнулась, и женщина сделала шаг вперед. Оставшись без иных альтернатив вежливости, девушке пришлось уступить и пожать предложенную ладонь.

Эллен представила свою рыжую спутницу, которую звали Агазутта.

Дородная матрона с оценивающим взглядом — Фарра — промолвила:

— Буря только началась, Вирджиния. На этот раз она не за тобой — еще нет.

— Знаю, — ответила Джинни.

Фарра продолжала:

— Нам остается не больше часа. Надо было приступать к действиям гораздо раньше.

— Да, я замешкался, — признался Бидвелл. — Очень устал в последнее время. Простите меня. Вы нужны нам, Вирджиния, потому что никто из нас не является пермутатором судеб.

— Кем-кем? — переспросила Джинни, и тут до нее дошло. Она невольно раскрыла рот. Глаза сузились. Внезапно ее охватило нечто большее, чем подозрение, — она перепугалась. Никому  и никогда  она не говорила об этом, страшась потерять то, в чем сама не была уверена — а теперь оказалось, что посторонние все-таки знали. Так что либо ее способности реальны, подтверждая тем самым годы пугающих снов и отчаянных надежд, либо они все страдают массовой галлюцинацией.

Полная комната умалишенных, вроде нее самой.

Покончив с ритуалом взаимных знакомств, Эллен извлекла из полиэтиленового мешка мятый таблоид «Сиэтл уикли». 

— Я нашла это в мусорном ведре на кухне, — объяснила она и, положив газету на деревянный стол, развернула ее на разделе платных объявлений. В полосе недоставало небольшого прямоугольного кусочка. — Возможно, Вирджиния понимает, что это значит.

Джинни отвернулась, пряча покрасневшее лицо.

— Совершенно ни к чему бояться или чего-то стыдиться, — вмешался Бидвелл.

— Золотые слова. Ну так где же  Мириам? — спросила Агазутта, глядя на деревянную дверь в дальнем конце комнаты.

Фарра продолжала разглядывать девушку — терпеливая, невозмутимая. Взвешивающая.

— Она понимает, — наконец мягко сказала она. — Она была там — и сумела вырваться.

Джинни, бросив на нее недовольный взгляд, повернулась к остальным. В ней читалась беспомощность и дерзость, как у лани в кольце тигров. Словно уловив нужный момент, на стол вспрыгнул Минимус, уселся возле газеты, поднял белую лапу и принялся бешено раздирать таблоид на клочки.

— Этот вопрос задают охотники, заманивая жертву в западню, — кивнул Бидвелл. — Похоже, кто-то вот-вот на него ответит.

— Юноша по имени Джек, — сказала Эллен. — Еще один из таких, как вы, Вирджиния. Пермутатор судеб.

— «Грезишь ли ты о Граде-в-Конце-Времен», — прошептала девушка.

— Мы знаем, знаем, — подтвердила Фарра. — Времени остается меньше, чем представлялось. Что будем делать?

Открылась деревянная дверь на другом конце склада, и вошла Мириам Санглосс.

— Наконец-то, — фыркнула Агазутта.

— Прошу прощения. — Под насквозь промокшим коричневым плащом виднелся лабораторный халат поверх голубой блузки и джинсов. — Извините, что припозднилась. — Она стянула плащ и, ощутив всеобщее напряжение, оглядела комнату. Состроив гримаску, доктор Санглосс доверительно прошептала Джинни: — Хорошо, что хоть кто-то прислушивается к моим советам.

Бидвелл расчистил место на столе, смахнув разодранную газету в мусорное ведро.

Санглосс выложила папку-планшет и развязала тесемки.

— Я теперь взломщик-грабитель, — сообщила она и объяснила, что не так давно «обчистила» квартиру некоего молодого человека в квартале Королевы Анны. — Его адрес я взяла из больничной карточки. Нашла вот это, однако сум-бегунка нет. Должно быть, носит с собой.

Джинни снова мигнула от удивления.

— Стало быть, его «сколлекционировали» вместе с ка


убрать рекламу






мнем! — заявила рыжая Агазутта и с досадой хлопнула по спинке кресла.

— Возможно, еще нет, — покачала головой Мириам. — Но это вскоре случится. Он очень растерян, не знает, что делать.

— Как и все мы, — присовокупила Фарра.

На крыше шипел дождь. Минимус посмотрел вверх; зрачки круглые, океанской глубины.

Бидвелл обернулся к Джинни:

— Мисс Кэрол, вы нас не бойтесь. Мы охраняем и защищаем. А те, что стоят по ту сторону объявления… — Он покачал головой. — Они-то и есть подлинные монстры.

— Ну, раз теперь все стало на свои места, — сказала доктор, — позвольте показать вам, что я нашла в квартире Джека.

Она раскрыла папку и выложила перед девушкой стопку рисунков. Верхний был выполнен акварелью, восковыми мелками и черным карандашом, в отдельных местах с растушевкой пастелью.

— Что-нибудь знакомо?

Против своей воли Джинни нагнула голову и посмотрела на рисунок. Тиадба.  Это слово — имя — всплыло самостоятельно. Мой визитер… Это видела Тиадба. Напоминает носы кораблей, устремленных в тяжелые волны. Все три… такие громадины… чем бы они ни являлись. Сейчас ей грустно оттого, что она ушла из-под их защиты… 

— Я так понимаю, ответ положительный? — спросила Мириам, посверкивая глазами. Она выложила второй рисунок.

Джинни прикрыла рот рукой и отвернулась.

Изображение — пусть неуклюже, но с мрачным упрямством — вызвало в памяти образ, который ей больше никогда не хотелось увидеть. Исполинская голова — размером с гору — выплывала из-за странных подмостей над холмистой черной землей. Перспективу создавали крошечные, бегущие фигурки. Один-единственный, мертвый глаз головы пялился куда-то вдаль, резким серым лучом пронзая дым и туман. В глотке девушки застрял вопль и через секунду обернулся приступом кашля.

Свидетель.

— Бедное дитя, — промолвила Фарра. — Конан, принесите ей воды.

— Не сердитесь на меня, — сказала доктор Мириам. — Очень мрачная картина, правда? Но нам надо собрать воедино все части. Нам никогда не доводилось наблюдать это воочию.

— И я не видела, — ответила Джинни. — В смысле… не своими глазами.

— Во сне, — кивнул Бидвелл. — А вы встречались с автором рисунков?

Джинни отрицательно покачала головой.

— Это его собираются… «сколлекционировать»?

— Будем надеяться, что нет, — ответила Мириам. — Итак, дамы…

Все встали.

— Пойдемте с нами, вы нам понадобитесь, — сказала Эллен. — Конан, разумеется, остается здесь.

— У меня нет выбора, — пожал плечами Бидвелл.

— Пойти с вами? Куда? — насторожилась Джинни, переводя взгляд с одной женщины на другую.

— Мы проследуем за бурей, — сказала Мириам. — По пятам молний. Дела вот-вот пойдут еще хуже, и никто не знает, что сделает этот юноша. Если он столь же талантлив, как и вы, он — будем надеяться — сумеет дожить до утра. Ах да, кстати… — Доктор сунула руку в карман белого халата и извлекла небольшой сверток в оберточной бумаге. — Это я нашла в ломбарде рядом с клиникой. Пришлось выложить кругленькую сумму, прежде чем хозяин лавки согласился расстаться с этой вещицей.

ГЛАВА 34

 Сделать закладку на этом месте книги

Мысли Джека бились, как птица в силках, — с момента звонка и пяти минут не прошло. Может, вылезти через балкон, добраться до крыльца… бежать через аллею? Но сахарное тепло не давало этого сделать.

За дверью — его друзья, густые и сладкие как патока. Нет нужды бежать, нет нужды бояться. Ноги не пойдут. Всякий шаг равноценен. Всякий результат одинаково хорош.

— Мы здесь! — крикнул Главк. — Ты позвонил, и мы пришли дать ответы.

Затем почти беззвучно:

— Боюсь, я его немножко оглушил. Пожалуй, теперь можно попробовать силой, моя дорогая.

Даже после третьего удара по двери — словно шлакоблоком били в несчастное, разлетавшееся в щепы дерево — Джеку по-прежнему казалось, что замечательный исход поджидает его повсюду.

Он немного пришел в себя и шагнул назад. От четвертого удара дверь прогнулась как картон и слетела с петель, вместе с погнутым замковым ригелем на куске лопнувшего косяка. В спальню ворвался вихрь. Где-то запищали крысята. Несмотря на грохот, вой ветра и дождевые брызги, Джек не чувствовал страха. Его ступни словно приклеились к паласу.

Невысокий, налитой, плотный человек в сером твиде вошел внутрь и снял плоскую шляпу толстыми, цепкими пальцами. Лицо его было гладким и румяным как у куклы — жуткой куклы, — а глаза, крохотные и знающие свое дело, в один миг обмели взглядом квартиру вместе с Джеком. Мгновенно возникшая улыбка была зубастой и широкой, как в мультфильме про собачку Тоби. Он сочился искренностью и человеческой теплотой.

— Добрый вечер, — напористо сказал мужчина. Его присутствие требовало уважения — требовало благорасположения.

— Здравствуйте… — прошептал Джек.

Сквозь раму разбитой двери он видел угрожающе нависшую тень. Громадная рука протянулась вперед и на конце этой руки — невозможная ладонь, ладонь героя или злодея из комикса, с мощными суставами, короткими пальцами, скрюченными от таившейся в них силы и боли. Тень сдвинулась под свет: невероятно крупная женщина будто разбухала на глазах. Лицо ее отливало прозрачной, фарфоровой белизной ледяного тороса. Капли дождя стекали по снежно-белым выпуклостям и впадинам, собираясь на кончике широкого, мясистого носа — ноздри зияли как распахнутые канализационные люки. Глаза заливала катарактальная пустота. Беглая улыбка коснулась ее толстых, блестящих от влаги, зеленоватых губ, открывая мелкие, ровно посаженные зубы. Из-под широкой плоской шляпы — смехотворной, словно на голове лежал ворох серого, мертвого мха, — свешивался мокрый локон.

Крысята завизжали голосами перепуганных детей. Главк и его компаньонка — просто-напросто галлюцинация, в этом Джек был уверен. Явный симптом окончательного и бесповоротного выпадения всех его шариков и роликов.

— Так мы войдем? — полувопросительно сказал Главк, хотя уже миновал порог.

Джек всю волю бросил на то, чтобы отступить еще на шаг. Он чуть ли не физически ощущал, как мерзко липнут подошвы к паласу.

Великанша пригнулась, чтобы протиснуться в комнату.

— Это моя напарница, — сообщил Главк. — Ее зовут Пенелопа.

Джек всосал воздух и попытался извернуться, но грустное разочарование гнома придержало его за поясницу. Вещи начали занимать свои обыденные места; порывы воздуха, порхающие пылинки, повороты крошечных событий — все они устроили заговор, чтобы не дать ему сдвинуться с места.

Главк повернул голову, желая что-то сказать партнерше.

И тогда Джек неожиданно сбросил путы. На миг освободившись от клея, он понял, что ничто на свете не подготовило его к той страшной беде, которую несла с собой эта парочка, исторгавшая ужас, словно половинки жуткого, хриплого кузнечного меха. Не раздумывая, Джек метнулся сквозь паутину мировых линий, задевая другие свои «я» — незаметные всплески призрачных душ среди приведений.

И все же что-то проникло за ним вслед и неожиданно цапнуло. 

Главк подтянул соседние мировые линии к своей собственной  — напрямую меняя обстоятельства, вместо того чтобы уклоняться от них. Джек никогда не слышал о чем-либо подобном — а впрочем, он был еще молод. Он сосредоточился на мощи этого человека, на его умении и навыках, силясь прочувствовать свой путь до любой возможности вновь сбросить путы. Главк был крепок, но Джек еще крепче: он умел обследовать все вероятные пути, несмотря на растекавшуюся патоку. Он не даст себя удержать, даже этим двум; его не пришпилишь булавкой. 

Главк опустил взгляд.

— Ты хочешь убежать, но все дороги кажутся хорошими. Куда свернуть? Я счастливый человек. Все дороги кажутся мне сладкими — и, стало быть, тебе тоже.  — Он дернул округлым плечом в сторону компаньонки. — Пенелопа, он нам не верит. Хочет нас покинуть. Убеди его.

Громадная женщина запрокинула голову и стряхнула с себя длинный коричневый дождевик — широкие обнаженные плечи блеснули влажными ямочками отпотевающего теста.

Джек не мог отвести взгляд.

Под плащом она не носила ничего и в то же время не была обнаженной. Темно-желтые массы прикрывали ее опухшие неблагопристойности. Тело обернуто в кишащее одеяло из хищных ос — тысячи насекомых роятся, пульсируют медленными волнами по вялой плоти, в облаках зудящего гула обволакивают колени и лодыжки. Живая мантия.

Единственный подлинный ужас во всем существовании Джека, единственный фатум, которого он не в состоянии избежать: рой злых, жалящих существ. На уроках боли он усвоил, что колонии насекомых вычерчивают свои собственные, спутанные дорожки судьбы, тысячи индивидуальных мировых линий, слипшихся комом переваренных спагетти, с узлами неистовой решительности. Осы, пчелы, даже муравьи способны развернуться веером и блокировать его решения, болотистой трясиной засосать его броски с пряди на прядь промеж бесконечных фатумов мира.

В свое время осы помогли уяснить пределы его таланта, и они же сделали его особо чувствительным к их яду: стоит вонзиться еще одному жалу — и может наступить конец.

Им известно, кто я такой! 

Осы поднялись взвесью черного тумана, испаряясь с тела женщины, метеорами проскакивая из угла в угол. Утратив покровы, Пенелопа все с той же отсутствующей улыбкой беззастенчиво явила взору Джека валики жира, тяжело обвисшие на могучих, как древесные стволы, ногах.

Осы заполонили квартиру. От пикирующих, мечущихся насекомых не убежать.

— Пенелопа, дорогая, давай сделаем то, что мы умеем лучше всего, — предложил Главк. — Давай поможем этому несчастному молодому человеку.

При всем своем объеме Пенелопа была на редкость подвижна, но ни в какое сравнение не шла с ловкостью Главка. Комнату залило море цепких лап и гудящих крыльев; маленькие, жесткие, полосатые брюшки били в воздух длинными жалами; фасетчатые черные глазки шарили по сторонам и ненавидели, пока наконец и насекомые, и люди не стали напоминать единую, цельную тварь.

Нарастал шелестящий, гулкий шум, будто кто-то тасовал гигантские карты, швыряя, шлепая, вбивая  их в назначенные места.

И тогда Джек сделал ход. 

Уклонившись от выброшенных вперед рук Главка, юноша отлип от патоки и страха, метнулся сквозь сотни, тысячи фатумов, пронзая целые бунты сплетенных канатов судьбы, выкладываясь до предела, до последней толики силы — лишь бы увернуться от страшных жал.

Главк молча разглядывал распростертое тело. На его жесткие, крутые черты набежало облачко сомнения. Бывший ученик старого горбуна помнил, какими несчастными и растрепанными выглядели умирающие птицы, когда он швырял их в придорожные канавы на радость крысам.

— Сбежал? — спросил он, нагибаясь над телом.

— Нет, он здесь, я его вижу, — рассудительно заметила Пенелопа, помахивая ручищей, на которой все еще копошились сотни ос.

Нахмурившись, Главк внимательно присмотрелся к Джеку. Из широко распахнутых глаз юноши вытекал пустой ужас.

Главк нагнулся и ладонями похлопал по карманам жертвы. В легкой курточке — кусок сложенной бумаги. Он сунул руку внутрь. Болевая игла вошла до самого локтя, и он даже клацнул зубами, но пальцы не разжал.

Вот она, бумага. Нет нужды вызывать Уитлоу, чтобы тот подтвердил правильность объекта охоты. Однако Главк не решился изымать шкатулку.

Дичь положено доставлять непотрошеной.

ГЛАВА 35

 Сделать закладку на этом месте книги

Первая дальняя прядь, которую достиг Джек, чуть не выбила из него последние остатки чувств. Сиэтл бросало на волнах чудовищного землетрясения. Он соскочил с этого пути, едва успев увернуться от очередного удара снизу, и наискось бросился сквозь калейдоскопические вспышки альтернатив. Наконец цвета потускнели, а мерцание замедлилось. Он ударился о нечто, ранее ему не встречавшееся — впрочем, ныне пережитое ему тоже не доводилось испытывать, — ударился о баррикаду или стеклянистую мембрану. На миг показалось, что за нее можно заглянуть, но его сразу оттащило назад, защищая — приструнивая.

То, что лежало за мембраной, было хуже ситуации, в которой он сейчас находился, а если говорить о его ситуации, то…

Побег закончился. Он был ошеломлен, выжат — требовалось время прийти в себя. Таких мировых линий ему еще не встречалось.

Эта прядь была мертва.  При первом же вдохе и нос, и легкие заполнило золой и прахом. Здание, которое он некогда на пару с Берком именовал своим домом, не изменило ни форму, ни габариты — однако все жизненные силы из его стен и перекрытий как будто высосали. Больной, робкий свет падал сквозь разбитое окно. С треснувших стен медленно осыпалась краска. Растекшаяся в воздухе влага не освежала пересохшую глотку, а скорее жгла, как кислотный туман. Теряя равновесие, Джек выбросил вперед ногу — и ступил на ковер из стальных шприцев, сотнями засыпавших пол.

Что-то шевельнулось в уголке глаза, на краю поля зрения. Он вихрем повернулся, хрустя раздавленными иглами, — этот Джек был обут в ботинки на крепкой, толстой подошве. Комната пуста, молчалива, если не считать шелеста облетающей краски. Он вскинул обнаженные по локоть руки и уставился на них, не веря своим глазам, — кожа испещрена затягивающимися, болезненными струпьями, многочисленными следами уколов…

Не важно, что это за место — он был уверен, что увильнул от Главка и его исполинской, тестообразной партнерши. Впрочем, радости эта мысль не принесла. В последнее время у него появилось свойство вырываться слишком далеко, сдвигая не только собственное немедленное будущее, но и характеристики  выбираемого мира.

К примеру, он бежал от Эллен — и очутился на линии, где испытал жгучую потребность набрать телефонный номер, указанный в газетном объявлении, не предчувствуя жутких последствий. Плохой план, плохие последствия.

А сейчас его фатум обернулся худшей стороной.

Одной из предпосылок его сумасшедшей способности — или симптомом невротического бреда о власти и контроле — всегда выступала убежденность в том, что он умеет  распознавать момент, когда дела вот-вот пойдут из рук вон плохо. Без этого предчувствия его прыжки стали бы хаотичными, случайными — утратили бы всякую ценность. Нынче все его чувства говорили о том, что он оказался в худшей из всех возможных ситуаций — за исключением того, что лежало за твердой, прозрачной баррикадой: квинтэссенция распада, гниющая неудовлетворенность, замешанная на… чем?

На пустоте?

— Эй! Есть кто дома? — позвал он срывающимся голосом. — Берк?

В комнате, которая некогда была его спальней, послышалась возня каких-то мелких тварей. Крысята? Он опасливо пересек покоробившийся пол, мыском ботинка сметая звонкий мусор, похрупывая тоненькими сосульками игл.

Заглянул за угол.

Там стоял рундучок, с которым Джек не расставался после смерти отца. Здесь он хранил самые ценные вещи. Именно за ним обнаружилась папка с рисунками.

Джек потрогал надорванный карман куртки. Ага, шкатулка все еще на месте.

Проверяя прочность пола перед каждым шагом, поначалу перенося на стопу лишь часть своего веса, затем налегая полностью, он пересек спальню. Покоробился не только пол: горбылями выгнулись и доски рундучка. Он поднял крышку. Пусто — лишь на дне колышется серая жидкость.

Джек разжал пальцы, крышка грохнулась на место. Он покинул комнату, добрался до выхода на балкон, приналег на скользящую дверь — битое стекло в гнутой металлической раме — и шагнул наружу. Все здания по соседству давно обрушились грудами серо-бурого мусора, откуда мертвыми пальцами торчали балки и доски. Глинистая жижа струилась по бороздам и трещинам вспученного асфальта, собираясь лужами и водоворотами в рытвинах, словно только что прошел ливень из грязи, забившей все уличные стоки.

Тупиковое место в тупиковом времени. Куда ни брось взгляд, никакой надежды, никаких признаков жизни… и сколько это тянется? Как давно умер этот мир?

Прошли часы?

Годы?

Судя по внешнему виду, запаху — этот мир никогда и не был по-настоящему живым.

Чего бы он ни коснулся, это остается навечно. Такое ты уже видел. И увидишь вновь… 

Во всех комнатах, куда бы он ни зашел, валялись небрежно раскиданные иглы. Джек подтянул рукав куртки и еще раз задумчиво оглядел следы от уколов. Из свежей дырки сочилась желтоватая сукровица. В голове расплывался туман от наркотика. Он сражался с апатичностью, с ненавистным, горьким удовлетворением от того, что удалось-таки уколоться опять — и слушал звуки с улицы: ветер, дождь, вода, шелест падающей золы и мусора. В воздухе висела кислая вонь, как от лужи застарелой рвоты. Как вообще кто-то способен здесь жить? Надо найти дорогу вниз, по лестнице, прочь из этого снулого квартала, через весь город — а вдруг это только локальное явление, просто-напросто зачумленные трущобы?

Впрочем, он и сам понимал, что пагуба поразила все и вся. Он приземлился в западню. Каким-то образом запрыгнул на извращенную линию наименьших возможностей, окруженную бесконечностью чистилищ, — и все они граничили с геенной. Соседние пути были темны — плодовитая пустота, размазанная по всему доступному для прыжка радиусу, обмазавшая своей мерзостью гигантские пучки мировых линий, метафизическая зараза, измеримая лишь миллиардами, триллионами порченных, разъеденных гнилью жизней.

Из материи ушла вся радость. 

Тут в уголке глаза что-то вновь шевельнулось, и он, вздрогнув, обернулся. На сей раз нечто  не стало прятаться.

ГЛАВА 36

 Сделать закладку на этом месте книги

Пенелопа вскинула мягкий, тяжелый мешок на обнаженные плечи, забрала с пола плащ и протиснула голую, ничем не прикрытую тушу сквозь дверной проем — мешок пару раз зацепил о косяк. Она перехватила ношу поудобнее, гулко пробухала вниз по лестнице и сбросила груз возле распахнутой задней двери старенького мини-фургона.

Ливень падал сплошной пеленой. Гигантскими, мигающими веками сверкали вспышки молнии.

У входа в пустую квартиру Главк, взявшись рукой за подбородок, размышлял о хитроумно свернутом клочке бумаги, который пойманной бабочкой трепыхался в его сложенных щепотью мозолистых пальцах. Лучше не лезть в это дело, хотя ему всегда было любопытно узнать, как сворачивают такие шестиугольники и что, собственно, в них содержится. Он сунул оригами в карман пиджака. Кое-чего недостает… Да, они нашли вызывной номер, причем вместе с мальчишкой. Шкатулку — и ту прибрали к рукам. Не хватает лишь одной, последней части, за которую его работодатель готов заплатить и деньгами, и освобождением. Несмотря на осиный рой, мальчишке удалось-таки улизнуть. Доставка же неполного комплекта могла обернуться болезненно — даже фатально.

Главк перегнулся через перила.

— Пенелопа! — крикнул он в ливень. — Нам досталась скорлупа. Парнишка сбежал.

— Он здесь — здесь  он! — проревела партнерша.

— Нет, рисковать нельзя. Надо повременить — будем надеяться, он вернется, — или же придется обрывать нитку.

Пенелопа гулко изрыгнула проклятие. А затем заныла, как маленькая девочка, едва сдерживая слезы:

— Что же ты мне раньше не сказал?! Я-то его тащила, надрывалась…

Лысеющий усатый мужчина лет тридцати с небольшим устало поднимался по ступенькам, хлопая полами насквозь промокшего плаща, из-под которого виднелась белая поварская униформа. Он задержался на площадке, изумленно разглядывая измочаленную дверь, затем обернулся на детский голос, снизу прорвавшийся сквозь дождь, — и тут увидел скрытого тенью Главка. Очень медленно, с опаской, он попятился от могучего гнома.

— Весьма сожалею, — сказал Главк, легко касаясь перил.

— Какого черта?!. — начал было мужчина.

Главк с дикой ухмылкой проскользнул мимо и намасленным шариком скатился по лестнице, крикнув на ходу: «Пардон!»

Сосед Джека просунул голову в дверной проем. В квартире царили осы. Выругавшись, он замахал руками перед лицом.

Главк присоединился к Пенелопе.

— Ничего, я еще прищучу этого мальчишку. Двигаемся дальше.

Пенелопа неподвижно стояла под дождем, притулившись к стене рыхлым, мешковатым боком. На ее лице ничего не отразилось. Она подняла с асфальта дождевик и прикрыла им массивную наготу.

Джек Ромер улетел так далеко, что Главк поначалу даже не учуял его след. Впрочем, Макс был уверен, что Джек, доведенный до отчаянья, вскоре сведет их линии вместе. Уж очень много в последнее время появилось отмирающих путей, так много линий, которые вели в никуда…

О да, ему, Главку, еще предстоит набросить сеть на черную рябь поломанных судеб, и при следующем ловком рывке Джек полетит задом наперед, от перепуга лишившись чувств. Все будет хорошо.

Лысый мужчина принялся выкрикивать угрозы с третьего этажа.

Главк махнул рукой в сторону мешка.

— Забираем его. Несите, моя дорогая.

ГЛАВА 37

 Сделать закладку на этом месте книги

Другой обитатель квартиры позаимствовал цвет и текстуру от засыпанного иглами пола, шелушащихся стен и просевшего потолка. От него исходил звук, напоминавший шелест сухого снегопада в черную ночь — неумолчный, неизменный. Его единственный голос. Изловленный этой комнатой, он ждал, ждал целую вечность,  и сейчас плакался вслух. Спервоначалу Джек его не заметил, но, приглядевшись, оцепенел.

Обитатель взял инициативу в свои руки и переместился — не двигаясь. Он сменил позицию, в этом Джек был уверен — хотя и сомневался, что сам себя способен в этом убедить. Повернувшись, чтобы проследить за едва заметным изъяном, неясной кляксой, маячившей между ним и дверью, юноша сообразил, что оно  находилось там и раньше; где же еще ему быть? Джек попросту недопонял.

Он заметил его вновь — и будто впервые.

Веки Джека задрожали, попытались сомкнуться. Дурманящий сон тщился закутать его в погребальный саван, сохнущий на бельевой веревке. Надо приказать себе не смотреть,  убраться прочь от невозможной вещи между ним и дверью. Его мозг не способен размышлять и помнить. Двигатели памяти отключаются один за другим. Скоро он застрянет здесь навсегда, подобно вот этому предшественнику. А для самозащиты останется только один способ, как и у любого иного обитателя сего чистилища: собрать в кокон пол, стены и потолок, спрятаться у всех на виду. 

— Я не желаю вам ничего плохого, — стуча зубами, произнес Джек. — Я просто хочу отсюда уйти.

Шелест снежной пороши расплылся в зернистое, ровное хныканье — слезы замороженной скорби, — печальнейший звук из всех, что когда-либо слышал Джек. Второй обитатель сбросил камуфляж, стал плотнее, человекоподобнее: две руки, на месте головы — шишка, тело — чурбан, поделенный у основания на две ноги.

— Куда ты пойдешь? — казалось, спрашивал он. — Возьми меня с собой.

— Я не знаю, как это сделать.

Контуры лица едва различимы: дырка рта, две зеленые впадины взамен глаз.

— Отведи меня наружу.

— Ты не можешь выйти? — спросил Джек, чувствуя, как подкатывает рвота.

— Не могу… — прошипел тот. Он приблизился — всегда стоял бок о бок с Джеком, он ни за что его не покинет, конечность вытянулась, словно желая притронуться к плечу, — но руки не было.

Еще не было.

Волчья пасть закрывалась.

Джек не мог совершить прыжок. Нет путей, нет свободы, ничего нет, кроме тлетворных прядей, лишенных даже цвета или тьмы… и каждая заканчивается пульсирующим, саркомоподобным узлом, готовым извергнуться метастазами и пожрать все.

Здесь гниет ткань самой материи. Пряди расплетаются. Их концы разлохмачены и липнут друг к другу, образуя петли. Вот куда я попал. Я в петлевом мире. 

Джек запрокинул голову, не в силах сдерживать вопль.

И вопль вышел из него, просочился каплями, повизгиванием мелкого, издыхающего зверька, не громче писка его питомцев-крысят.

— Не уходи… Я оставил тебе кое-что поесть, — сказала зыбкая форма.

Джек вдруг узнал лицо в размытой кляксе.

Берк. Его сосед по квартире.

Багорный крюк вонзился в спину и дернул, пронзив позвоночник неимоверной болью. Джек не успел даже задуматься о смерти и безголосых разговорах — о бесформенной лапе на его плече, лапе, приглашающей разделить застывшую вечность, — его выдернули мощно, бесцеремонно и очень мучительно.

Он вновь попытался крикнуть — всерьез вложил в это силы. Придушенный визг доплеровской волной пронесся по тысяче серых, тупиковых путей — вжик!  — и его опять дернуло, уже в другую сторону, сквозь тысячи других линий. Световые фрагменты, достигавшие глаз, становились то ярче и теплее, то тусклее и холоднее — его еще раз подсекло, увлекло назад — в мгновение ока. Кто-то вываживал Джека, как рыбешку, и было ясно кто — он вновь ощутил тошнотную приторность… так рыбак дергает пальцем за леску, проверяя, на крючке ли улов.

Джека Ромера тащил из реки скорби мастер по ловле человеков.

ГЛАВА 38

 Сделать закладку на этом месте книги

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

Главк держал курс на юг. Свернув из медленного ряда на Западный мост, он неожиданно издал резкий, пронзительный присвист и, поминутно тряся головой, с силой зажмурился и оскалил зубы, будто хотел что-то раздавить во рту.

— Попался! — зашипел он, потирая брови.

Пенелопа полулежала, плечом навалившись на дверь, — крохотные глазки вялы и безразличны ко всему. Одинокая оса выбралась из-под воротника и заковыляла по жирной шейной складке. Дождь уныло стучал по крыше мини-фургона, время от времени срабатывали «дворники», размазывая водяные потеки. В утренний час старая эстакадная трасса была полупустынна. На востоке, в мокрой хмари брезжила робкая заря.

На заднем сиденье шевельнулся мешок.

— А, — кивнул Главк, — мы уже не скорлупа, не так ли, мой мальчик?

Пенелопа горстью смахнула осу с подбородка и раздавила пленницу о ноготь большого пальца. Главк восхищался ее стойкостью и упорством — но отнюдь не остальными чертами характера. Она не испытывала привязанности ни к чему. Совсем. Уже четвертая партнерша по счету, Пенелопа была с ним дольше всех — лет шестьдесят с гаком. В обмен на это она не старела, просто росла — как по объему, так и по степени непривлекательности. Другие партнерши, напротив, истончались и скукоживались. Скажем, вторую из них он вообще некоторое время носил в кармане. А третья за какие-то несколько дней просто-напросто выцвела, будто долго пролежала на солнце, — после чего одним прекрасным утром исчезла. Судя по всему, она до сих пор обитала в их старом доме — хотя видеть ее уже никто и никогда не сможет, да оно и не важно.

Глаза Пенелопы распахнулись.

— Мне кажется, оно  вернулось.

Главк повернул к ней оценивающий взгляд.

— Точно?

— Оно плачет, — ответила Пенелопа.


Мешковина лезла в рот при каждом вдохе. Даже дыхание — и то, казалось, липло к лицу Джека с несвежей, утешительной определенностью. Так недолго и задохнуться. Умереть. Что угодно — лишь бы не обратно в то место, на гиблые земли, где царствует гниение на пару с отчаянием.

Джек действительно плакал, тихо и ровно. После того как его выдернули из чистилища, после того как он оказался на пороге ада, его слезы никакого отношения не имели к мужеству или страху — они были вызваны великой скорбью, равной которой он никогда не испытывал.

Из материи ушла вся радость. 

Он против собственной воли припомнил, как едва не прорвался через… барьер, словно едва запекшаяся корка над свежей раной…

— От него несет горелым, — заметила Пенелопа.

— Ну и пусть.

В глазах Главка, однако, появилась легкая дымка беспокойства. Он глянул из бокового окна на дождь, молнии. Воздух загустел, серый свет пульсировал под кромкой грозы широкими, плотными волнами. Или все дело в крови, прокачиваемой сквозь его жесткое, как кремнистый желвак, сердце?

Главк фыркнул, сбрасывая озабоченность.

— Мы ему почистим перышки. Такой вони и в аду не встретишь.

— Не в аду, — согласилась Пенелопа.

Джек прислушивался из мешка. Он и вправду попахивал — на редкость гнусно. Зажимание ноздрей не помогало, поэтому он решил просто не обращать внимания.

Колоссальным усилием, собрав мужество, Джек осторожно потянулся обратно, в стремнины судеб. Во всех ближайших ситуациях прослеживалась напряженность, вязкая плотность. При таких обстоятельствах даже самые прочные мировые линии склонны выбиваться из общей канвы. Сейчас его куда-то везут в грузовике или мини-фургоне. Вблизи не видно никаких ДТП, лопнувших шин, любых полезных случайностей. Он слишком глубоко продвинулся по весьма устойчивой и надежной линии. Все имеющиеся альтернативы держали его здесь,  хотя… не обязательно в мешке, пусть и очень прочном, без надрывов или, скажем, швов…

— Эй, вонючка! Даже и не думай, — посоветовал Главк.

От звука этого голоса — словно мать утешает расстроенного ребенка — Д


убрать рекламу






жека вновь окатила липкая, приторная сладость. Все будет хорошо… Он слишком устал для борьбы. Он чуть ли не с радостью испытал сахарное чувство правильного порядка вещей, которое тут же перебродило в спиритуальный ликер, заглушая все надежды, всю боль…

— Потерпи, скоро будем дома, — сказал Главк. — Тебе понравится.

— Ему понравится?  — удивленно переспросила Пенелопа и поежилась на застонавшем сиденье. — А вот мне  — ни за что.

— Надо будет смыть эту вонь, пока ее кое-кто не учуял. Кое-кто недоношенный и, может статься, слишком прыткий.

Главк цокнул языком — жестко и громко. Джек не мог понять, как он это сделал.

Словно лязгнули громадные рачьи клешни.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЛОМАННЫЙ ЛОГОС

 Сделать закладку на этом месте книги

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 39

 Сделать закладку на этом месте книги

ПЕРВЫЙ БИОН

Уверенно встав на диск холодного, жесткого света, Гентун летел между сияющими серебристыми трубами, над глянцевитыми каньонами, вдоль многомильных стен, до самых верхних ярусов Первого биона — на территорию урбаний Великих Эйдолонов.

Когда-то — если верить легендам — люди считали, что Вселенная просуществует не дольше нескольких десятков миллиардов лет. Никто из обитателей Яркости — теплой, сверкающей утробы последнего триллиона столетий — понятия не имел, как долго будет тянуться история, как часто станут повторяться ее жестокие шаблоны: войны, которые шли миллиарды и даже триллионы лет — уничтожение Квадриллионов мыслящих существ, — сожжение несметного количества небес идиотским пламенем несчетных преисподних.

Вслед за неизбежной бесплотной божественностью мириадов цивилизаций последовал столь же неизбежный коллапс, низвержение к индивидуальным телам, ввергнутым в мрачное невежество, забвение утраченных вершин… Циклические подъемы и спады — словно удары сердца, раздираемого бесконечным и безжалостным временем.

Никто из живших в изначальные миллиардолетия и представить не мог, что стареющий космос станет дряблым и фрагментированным, что его частям потребуется перепланировка, достройка, замена — и что осколки забытого прошлого станут откалываться, дрейфовать и ударяться о настоящее.

Что же касается последнего Триллениума, залитого тенью нависшего Хаоса, то большинство легенд повествовало об эпохе Войн за материальную массу. Бозонные Асуры переросли границы своего господства над световыми годами темной материи, претендуя на власть над всеми… но их покорили мезонные Канджуры, коих, в свою очередь, разбили Девы — созданные по подобию интегральных кварков. Расе Дев пришлось уступить место ноотикам. Ноотическую материю вряд ли можно вообще считать материей — скорее, это нечто вроде ковенантного соглашения, связывающего пространство, фатум и два из семи аспектов времени — темпоральные степени свободы.

Ноотики — самоназвание: Эйдолоны — поместили всех выживших в искусственные галактики и почти каждого заставили обратиться в себе подобных. Последние остатки первородной материи перевезли и законсервировали в местах с наиболее длительными периодами непрерывной истории, в число которых входила и Земля, — превратив их в своеобразные ковчеги.

Лишь слуги старой Земли — по большей части Ремонтники и Формовщицы — получили соизволение остаться первородными. Впрочем, в основной своей массе они решили-таки сменить сущность. На какое-то время даже Гентун поддался искушению — пока его не поставили на должность Хранителя. Ноотическая материя гарантировала более безопасную и удобную среду обитания, более эффективные мыслительные процессы и куда более разнообразные и предельно изощренные органы воздействия. В каждой элементарной частице ноотиков был заранее запрограммирован набор всевозможных поведенческих характеристик, которые можно было встраивать в беспрецедентные по своему масштабу функции — предельная форма порабощения.

В последние века Триллениума полный ментальный контроль своего ноотического «я» превратил большинство этих разумов в эксцентриков самого разнообразного — неисчислимого — толка, тем самым гарантируя их доминирующее положение.

Что же касается Гентуна, мифы о Войнах за материальную массу до сих пор служили ему великим уроком: в обществе демиургов простой смертный обязан вести себя скромно.


Фотонный диск быстро скользил сквозь перемежающиеся регионы материи и света, над плотными жилищами и дорогами, вдоль которых шагали столь же плотные обитатели, хотя когда механическое движение им наскучивало, они взлетали ввысь, подобно эфемерным вихрям, переходя на более бесплотные пути — в царство разума, пульсирующего искусством и достижениями десяти триллионов лет истории.

Диск пролетал над ленточными кварталами, населенными бывшими Девами, которые ныне отказывались от любых технологических новшеств, за исключением самых экстремальных. Они настояли на том, чтобы их жилые районы были построены в виде бобин, медленно разматывающих ленты обновления и локализации шириной с полмили, каждую из которых усеивали фестоны пузырчатых обиталищ, когнитивных галерей и регенерационных ферм. Толпы имажинантных образов — ментальных проекций местных жителей — обрели форму вокруг Гемтуна, проявляя вялое любопытство — но, распознав в нем низкородного Ремонтника, тут же сплющились и поблекли.

Порой Гентуну приходило на ум, что наиболее продвинутые урбании Кальпы были ничуть не менее странными, чем внешний Хаос, — пока не наступал очередной шанс узреть его воочию. В сравнении с ним высшие урбании и ленточные кварталы были не в пример уютнее и привычнее.

Даже здесь трудно потерять разум — свою душу, — но там, за границей реальности… 

Фотонный диск ловко закладывал виражи, танцуя по вьющейся дорожке — судя по всему, ради собственного удовольствия, — потом замедлился и на последних милях открыл канал связи с охранным подразделением Астианакса: роями машин, которые ничем не отличались от ярусных смотрителей — если не считать размера и запасов смертоносной мощи.

На высшем уровне Кальпы, окружавшем коренной цоколь Разбитой Башни, располагались урбании, исполинской медузой выраставшие из скального фундамента и прикрытые колпаком рассеянного голубого света, чье отражение растекалось по неботолку. Вертикальные ребра урбании — высотой до восьми миль — медленно колыхались, меняя цвет с багряного на зеленый и алый. При внимательном рассмотрении ребра распадались на стековые пакеты горизонтальных обиталищ, которые непрерывно перемещались друг относительно друга, никогда не повторяясь и вечно образуя новые сочетания.

В каждом размещалось по несколько миллионов Эйдолонов.

Даже здесь, в последнем городе…

Скука, скука, бесконечное повторение развлечений, затем унылое забывание — и вновь свежий восторг…

Диск приблизился к приемной платформе. В гуще роившихся стражей возникло крошечное яркое изображение — сфера с экваториальным поясом изумрудного света, «державное яблоко», регалия монаршей власти и символ привилегий Астианакса Кальпийского.

Стражи идентифицировали Гентуна и разошлись в стороны, давая дорогу.

Хранитель ступил на платформу. Диск исчез с легким хлопком, оставив после себя голубое сияние, растворившееся в полу, который расцвел алыми и золотыми многоугольниками — ритуал столь же древний, как и титул самого Астианакса.

Вереница многоугольников побежала вглубь, показывая дорогу.

Путь вел к одной-единственной, ничем не примечательной двери. За ней, как было известно Гентуну, лежали наиболее приватные помещения и ведомства Астианакса. Однако впервые Хранителю Ярусов была дозволена аудиенция с последним Ратуш-Князем в его личном горнем месте.

ГЛАВА 40

 Сделать закладку на этом месте книги

ЯРУСЫ

Молодежь вернулась из экспедиции, сжимая в руках только три книги — и все их нашла Тиадба.

Кхрен с подростками отстали через несколько часов, затем вообще бросили поиски и занялись другими развлечениями.

Джебрасси проводил Тиадбу до ее ниши; она расстелила на столе трясоткань, выложила плащ Грейн, затем достала три горшка с позаимствованными буквожуками.

Юноша стоял в сторонке, охваченный благоговейным трепетом — он и думать не думал, что буквожуки годятся на что-то путное, в свое время даже питал презрение к тем, кто увлекался их разведением и коллекционированием. Представить теперь, что с помощью жуков можно читать настоящие книги, да еще написанные древними знаками… нет, он не был суеверным, но комната уже сейчас казалась переполненной призраками прошлого…

Ранний оранжевый свет нового пробуждения расходился по неботолку и вливался в нишу.

Тиадба с гордостью разглядывала горшки и книги.

— Мои друзья по креш-яслям всегда хотели узнать, что могут рассказать их старые жуки.

С сияющим видом она поглядела на Джебрасси, который упорно держался в тени.

— Сколько времени это займет? — спросил он.

— До похода осталось меньше десяти пробуждений. Если не спать, то… — Она коснулась пушка на носу и насмешливо присвистнула. — Что, боишься, вояка?

— Осторожность и тебе не помешает. Тут есть чего бояться.

— Мы уже так много видели и сделали вместе. Даже книги нашли.

— Это ты  нашла свои  книги, — поправил он.

— Нас будут тренировать для похода. Чего еще нам желать? Чего бояться?

Тиадба пришпилила разостланную трясоткань, размеченную знакомыми символами и словами, которые чаще всего составляли молодые буквожуки. Перед партнерами стояла задача отметить слова, которые формировали жуки древние, с их непонятными буквами, потом сравнить надписи между собой — найти сходства; затем транслитерировать.

Лишь тогда, возможно, им удастся расшифровать книги, как это раньше делала Грейн с ее товарками.

— Жаль, книги не расскажут нам, что сейчас находится снаружи, — посетовала Тиадба. — Понимаешь, в последнем сне твой визитер сказал, что…

— А? — Лицо Джебрасси потемнело. — Чего он тебе наплел? А может, ты с ним спала?

— Дети, вопросы полагается задавать по одному, — улыбнулась Тиадба, прикоснувшись к обоим ушам. Из всех ее манер молодому воину меньше всего нравился этот снисходительный, наставнический жест. Да вот беда: все остальные ее жесты, в том числе прикосновения, ему очень нравились… пожалуй, даже слишком.

Обратного хода нет — хоть с визитерами, хоть без, с книгами или без оных.

— Он мало чего рассказал, — поделилась воспоминаниями Тиадба. — И был совсем невеселым. Похоже, в их мире какие-то сложности. Что-то у него не ладилось. А теперь ответ на твой второй вопрос: нет, я не занималась  с ним любовью. В блужданиях нам и без того сложно. А еще он сказал, что книга повествует о странствиях — далеко-далеко, за пределами Кальпы, среди каких-то звезд,  если я правильно запомнила это слово.

— Мне надоело играть роль ниши, в которую без спросу вселяются бродяги, — мрачно сказал Джебрасси. — И я устал жить в неведении.

Он раздраженно поддернул подол куртуники и плюхнулся на табурет подле стола.

— Ладно, пусть катится в выгребную яму. Рассыпай жуков.

Тиадба вручила ему мягкий серый прутик, которым пишут на трясоткани, открыла первый горшок и положила его набок. Жуки — длинные, глянцево-черные, с пятью парами лап и голубыми карбункулами глаз, — полезли наружу, щебеча и стрекоча. Ничуть не обиженные за содержание в тесноте, они просто желали разбежаться по сторонам, а потом снова собраться в компании и возобновить нескончаемую игру в слова.

Жуки в двух соседних горшках таращились сквозь крышку с пробитыми дырками и тихонько шевелили усиками. Девушка выпустила и эту партию. Чем больше жуков, тем длиннее слова.

Тиадба взяла палочку и присела возле Джебрасси. Тот уже записывал простейшие комбинации, по мере того как самые старые жуки подползали друг к другу, формируя параллельные ряды.

Тиадба благоговейно раскрыла первую книгу.


Миновало два периода бодрствования, заполненных тяжким, изнурительным трудом, прежде чем она решилась рискнуть сделать хоть какие-то предположения о тексте. Джебрасси уже знал, что в книге встречается имя — Сангмер.  Юноша оказался способнее Тиадбы в деле транслитерации букв древнего алфавита. Впрочем, скоро стало ясно, что речь в тексте шла не просто о Сангмере: книга была написана им самим  — новая и неожиданная концепция для новоявленных исследователей.

— А интересно, что чувствует человек, когда пишет про свои приключения? — задумчиво произнесла Тиадба, отряхивая те участки трясоткани, где транслитерация и перевод оказались ошибочными. На пол посыпалась серая пудра, оставленная писчими прутиками.

— Для начала надо хотя бы устроить  себе приключения, — сухо заметил Джебрасси. — Древнее племя слишком робкое, где уж нам осмелиться на такое.

Он откинулся на спину, зевнул и потянулся, приглашая к соблазнительным обниманиям.

— Ерунда, — отрезала Тиадба. — Я член племени, но робости во мне нет. Как и в тебе.

— Это точно, — согласился Джебрасси. — Хотя мне лично было бы неловко описывать свою жизнь от начала и до конца. Нет в ней ничего интересного — пока что.

— То есть ты хочешь сказать, что описывал бы только интересные части, — кивнула Тиадба. — В противном случае твои читатели … ой, смотри, я только что придумала новое слово! — Девушка расцвела от удовольствия. — Итак, твои читатели решили бы, что у них есть дела получше. Например…

Она прильнула к Джебрасси, и юный воин понял, что до сих пор обладает талантом отвлекать ее от работы — пусть и на короткое время.


Содержание первых параграфов несколько прояснилось еще до того, как заря четвертого пробуждения осветила неботолок.

Не вполне понимая, как надо пользоваться книгой, они решили начать с обоих концов; затем, потеряв нить, перелистнули страницы до середины. Постепенно до них дошло, что эта книга отличалась от той манеры, в которой древнее племя рассказывало сказки своим детям: повести традиционно начинались в самый напряженный, гибельный момент, и лишь после нескольких приключений возвращались к началу, чтобы объяснить, в чем, собственно, состоит смысл этих происшествий. Сказания древнего племени чем-то напоминали головоломки.

Эта же книга приступала к рассказу с самого начала — стоило лишь открыть обложку справа — затем переходила к середине и, наконец, заканчивалась возле левой обложки. Когда они разобрались с правилами транслитерации, то выяснилось, что язык не очень сильно отличается от их собственного, чему Джебрасси был немало удивлен — ведь столько времени прошло.

— Слушай, по идее повествование должно быть очень древним. Отчего же в нашей речи так много одинаковых слов?

— Но ведь в противном случае ее нельзя было бы прочесть, — резонно заметила Тиадба. — А кто-то хочет, чтобы нам это удалось… Или, что тоже вероятно, нас намеренно придерживают в развитии. Нам недостает естественности.  — За неимением лучшего, здесь она использовала термин, означавший легкость, с которой дети привыкали к опекунам. — Давай попробуем прочитать вслух, что у нас получилось. Вряд ли это слишком сложно.

Однако у Джебрасси зародилось новое подозрение.

— Сангмер не принадлежал к нашему племени, — сказал он, подсыпая буквожукам смесь из сушеного парса с катлуповой сечкой. Поедая корм, жуки тихонько пели. Особи постарше, по-видимому, не очень-то жаловали парс, потому что, выбрав сухие зернышки, они сгребали их на край стола и спихивали вниз.

— Ну и что? — пожала плечами Тиадба. — Может, он был Высоканом.

— А эти новые слова… странные они какие-то. Ум за разум заходит. Вот это, например, что такое?

— Я думаю, это число. Только очень большое.

— Да? А что означает «световой год»?

— Ты читай, читай… Разберемся по ходу дела, — приказала она, игриво щелкнув его по уху.

Джебрасси принялся старательно читать вслух. Когда у него начинал заплетаться язык, вступала Тиадба. Так, на пару, они осилили некое «предисловие» (вводные страницы, предположили они) и приняли прочитанное за чистую правду, подобно невинным детенышам, едва покинувшим креш-ясли. Многое, очень многое было за гранью постижения… всего лишь звуки, поднимавшиеся со страниц, но звуки эти несли зловещий, и тем самым убедительный смысл, словно Джебрасси с Тиадбой обладали какими-то общими врожденными чертами, точками соприкосновения с Сангмером и теми, кого он описывал.


Мы вышли в гибельное странствие меж разбитых галактик в свихнувшемся корабле — умерли и воскресли, чтобы вновь возжаждать смерти, — мы вернулись к родному очагу путями ужаса, неся спасение Земле — и когда мы прибыли, то наш триумф стал нашим палачом, нашему безумию славословил круг обожателей, которых мы некогда считали смертельными врагами.

Сквозь тернии обрел я силу и малую толику свободы, — чтобы отдать их без остатка за любовь, час утраты которой еще поджидал меня. Таков исход моего путешествия в царство Шен, чьи обитатели отрицают свое происхождение от людей и не признают общности с народом пятиста галактик.

Я пишу эти строки ради одной цели: возродить энтузиазм Кальпы, которую почти не заботит то, что лежит за ее стенами; я надеюсь на повторное разрешение — пусть не поручение, так хотя бы соизволение — совершить последний поход, куда более краткий, куда более опасный, — поход, из которого никому из нас не суждено вернуться.


Джебрасси втянул воздух сквозь зубы.

— Вряд ли нас ждет счастливая повесть, — тихо пробормотал он.

— Боюсь, ты прав…

Юноша бережно отодвинул любопытствующего жука, который пытался залезть на раскрытую книгу, и вместе с Тиадбой, сплетя под столом пальцы, обратился к следующей странице.

Продолжение, как выяснилось, далось сложнее — буквожукам надоело, что их все время перетасовывают, и они перестали составлять полезные строчки.

В конечном итоге Джебрасси прикрыл веки и вскоре задремал. Убедившись, что он спит, Тиадба забежала вперед на толщину пальца. Ей казалось, что она способна чувствовать  книгу — ее связи, ее форму, — так что теперь, предоставленная самой себе, она инстинктивно решила перескочить к страницам, которые могли бы — почти  — ответить на ее вопросы.

Моя супруга, сконденсированная из забытых принципов…

Пылающий нимб, вековечная тень…

Мы примирились с Ишанаксадой — самой энергичной, разумной и могущественной из всех известных мне женщин, — даже слились в «плоть едину». В нашей жизни она стремилась к совершенству посредством конфликта, к идеалу путем раздора, к исправлению через победу и поражение — величайший вклад Gens simia[8] в человеческий триумф Триллениума, по ее словам — и я не смею оспаривать ее странные познания.

Подобно всем Девам, она связывает себя с Gens simia Дщерь Великого Эйдолона, единственная и уникальная во всех отношениях, цепляется за семейные узы прошлого — какими бы искусственными они ни были, особенно в ее случае.

Мои парентали, как и все прочие Ремонтники, столь же иррационально настаивают на своем происхождении от Gens avia[9] — наследие, уходящее глубоко в эпоху Яркости. Никто не понимает ныне сии корни, — но оставшиеся пряди почитаемы и заботливо хранимы…

В середине свадебного торжества мои парентали потребовали уплатить традиционную виру за ритуальное пожирание и проглатывание предков, которое практиковали Gens simia в обрядах «Насыщения». Должен признаться, что Ишанаксада извращенно наслаждалась этим мифом. Она с энтузиазмом уплатила виру, и вскорости я узнал, почему — когда она заявила права на господство в брачном гнезде.

Таковы суть причины нашего первого диспута в качестве связанных законными узами партнеров, глупого спора о Пиршествах-из-Дичи. В разгар этих архаичных, ритуальных безумств я уступил ее домогательствам, кротко склонив выю, — и вынужден был терпеть, храня скорбное молчание, пока она грызла мою так называемую «ножку», глодала «крылышко», после чего занялась «грудкой». Увы, во сохранение личного достоинства пришлось мне усмирить естественно-природные реакции.

Ишанаксада взглянула мне в лицо, отирая алые от крови губы и наблюдая за тем, как регенерирует моя истерзанная плоть, заявила о том, что мы составляем собой идеальный баланс, — что она и впредь будет насыщаться, а я будут обязан служить ей в качестве брашно, получая за это ничтожнейшее вознаграждение.

Я полагал, она шутит. Однако вскоре обнаружил, что такие шутки весьма докучливы…

Тиадба подчеркнула последние слова ногтем, не вполне понимая, что они означают. Девушка злилась, испытывая дискомфорт от вещей, которые казались странными. «Она что, его вправду грызла? » — прошептала она ошеломленно. Тиадба подумала даже, что такие пассажи вряд ли годятся для Джебрасси, и решила вырвать страницу — однако та оказалась слишком прочной и не поддалась.

И все же что-то шевельнулось в ней, где-то глубоко внутри. Мерное течение незнакомых слов проникло в душу, разбередило воспоминания о событиях, которые девушка, по ее собственному убеждению, никогда прежде не переживала.

Прежде чем перевернуть следующую страницу, она, сама пребывая в полудреме, бросила взгляд на Джебрасси — такой умиротворенный, лежит рядышком — и подумала о партнерах, о парах, о любовниках — существовавших во всех непостижимых мирах времени.

ГЛАВА 41

 Сделать закладку на этом месте книги

Астианакс принял Гентуна возле прозрачного стенда со сверкающими ноотическими инструментами, которые он методично прикладывал — не касаясь — к симулакрическому изображению. Объект его занятий в какой-то мере напоминал представителя древнего племени, хотя и был массивнее, плотнее, не столь грациозен и отличался пониженной волосатостью.

Окружавшая их зала менялась по прихоти Великого Эйдолона. Гентуну пришлось несколько раз перейти с места на место, чтобы его чем-нибудь не опалило, обморозило или попросту раздавило. Из уважения к князю он поначалу перевел свой плащ в минимальный режим, однако теперь попытался незаметно поднять уровень защиты.

И это еще Астианакс пытался быть вежливым.

— Порой я задаюсь вопросом, — начал тот, поворачивая симулакру. — Неужели наш земной предок выглядел вот так! Он не столь симпатичен, как твои питомцы из древнего племени, разумеется… но все же более убедителен в своей неуклюжести и топорности.

— Весьма убедителен, — согласился Гентун. — Впрочем, мы никогда этого не узнаем. Архивные свидетельства давно утрачены.

— Было бы забавно сравнить, — вслух размышлял Астианакс. — Если, конечно, ты не боишься конкуренции.

Симулакра глазела на них, недоуменно хлопая ресницами.

— Как полагаешь ты, Хранитель, если я закреплю его форму и выпущу в Ярусы, он тоже будет видеть сны!  — спросил Астианакс. — Станет ли он вести себя подобно нашим предкам, при каждом сновидении сбрасывая ненужные мировые линии, непройденные судьбы?

Эйдолоны редко поминали судьбу. Их внутренняя организация препятствовала появлению вариаций вдоль пятого измерения — все фатумы автоматически оптимизировались в единый путь. Такое отсутствие гибкости делало их особо уязвимыми перед лицом Хаоса.

Гентун обошел вокруг симулакры.

— Возможно, — наконец сказал он.

— Если бы удалось проследить комбинированную прядь этого создания и его племени к истоку, — продолжал Астианакс, — связать столь сенситивное, сотворенное из первородной материи животное с его ближайшими предками, сколь бы далеко они ни отстояли… смогло бы это существо дать нам свидетельства  об утраченном прошлом? Впрочем, для этого пришлось бы постулировать, что его мировые линии способны стыковаться и совмещаться с аналогичными прядями ретрокаузально — подобно примитивным генетическим цепочкам.

— Такие эксперименты уже проводились, но без положительных результатов.

Гентун осторожничал: неизвестно, что конкретно знал Ратуш-Князь, или какой информацией успели обменяться Великие Эйдолоны за половину вечности, потраченной на увертки и отговорки.

— И все же именно в этом заключается твоя цель — подтверждение некоего события в далеком прошлом. Финального акта разрушения. Я прав?

— Вы никогда не ошибаетесь, — поклонился Гентун.

Астианакс заморозил симулакру, затем растворил ее.

Ком первородной массы влажно шлепнулся на платформу.

— Забавы от скуки, — сказал Эйдолон. — Разговаривал ли ты в последнее время с Библиотекарем?

— Я нанес визит в Разбитую Башню семьдесят пять лет тому назад, — ответил Гентун. — Удалось запланировать встречу по поводу Ярусов, однако до сих пор меня не вызывали.

Он отлично знал, что нет смысла прятать очевидную правду.

— Хранитель, ангелинам Разбитой Башни ты доложил о каких-то изменениях на Ярусах. Я же полагал, что найдется некто, кто и меня поставит об этом в известность. В конце концов, мы с Библиотекарем с давних пор сотрудничаем в рамках данного предприятия.

— Презренный клеврет не смеет передавать послания между Великими Эйдолонами. — Гентун знал, что над ним презрительно насмехаются. Чего еще можно ожидать от Эйдолонов? — в сравнении с Ратуш-Князем Хранитель был ничтожнее грузопеда на пыльной тропинке.

— Я слышал, что Библиотекарь до сих пор трудится над радикальным устранением наших… м-м… осложнений, — сказал Астианакс.

— С Разбитой Башни нисходит много слухов, — уклончиво ответил Гентун. — Я недостаточно информирован, чтобы знать, когда и чему верить.

Астианакс внимательно посмотрел на Хранителя. Мало что можно было утаить — любой Великий Эйдолон способен просканировать рядового Ремонтника за секунды.

— Ремонтники и Формовщицы по меньшей мере полмиллиона лет занимаются текущим штаммом древнего племени.

— Ничто из того, чем занята наша Формовщица, меня не удивляет. Она и без того крайне редко выполняет мои просьбы.

Вспышкой Астианакс дал понять, что оценил юмор. В рассеянном фоновом излучении плащ Гентуна пошел опалесцирующими пятнами.

— Порой мне кажется, что этот город никогда не удастся взять под контроль. Я чуть ли не с радостью посмотрел бы, как с этим справится Тифон.

Гентун непроизвольно передернул плечами.

Астианакс одобрительно кивнул.

— Да, Хранитель, я отчетливо вижу, что ты не настроен предавать Кальпу. Или Библиотекаря. Здесь нет тайны, Ремонтник, — лишь твое полное неведение о прошлом, о том, что же в действительности произошло между Библиотекарем и Ратуш-Князьями. Тем не менее я хотел бы получить негласный и полный отчет о положении дел на Ярусах — точную копию доклада, который ты сделаешь Библиотекарю, когда он тебя вызовет.

— Разумеется, — поклонился Гентун.

К его удивлению, Астианакс не сделал жеста, означающего конец аудиенции. Вместо этого что-то изменилось в самой зале. Ангелины вздрогнули и затуманились, перейдя на верхний уровень бдительности — и ошеломленный Гентун понял, что сейчас лицезреет коренное «я» Ратуш-Князя, который напрямую контролировал свой эпитом. Сияние глубинной ипостаси резануло по глазам. Впрочем, цветовой тон слов, изрекаемых непосредственно из ядра Ратуш-Князя, стал куда менее наглым, можно сказать, доверительным.

Ангелины сосредоточили все внимание на Гентуне — своего рода изумленное предупреждение. Столь неформальный уровень аудиенции был неслыханным — чуть ли не беседа двух равных. Такой оборот дел ангелины нашли почти невыносимым.

— Я очень хорошо помню Полибибла, когда он был одним из девов, — промолвил Ратуш-Князь. — Крошечное создание в сравнении с тем, в кого он превратился сейчас. Он пришел и вместе с благолепным даром выживания  принес с собой так много беспокойств… Да, сначала я поддержал — затем попытался взять под контроль — вновь начал поддерживать нашего Библиотекаря; старался понять его планы, проникнуть в метод мышления — постичь всю его интегральную сущность. И потерпел поражение. Несть равенства даже среди Великих Эйдолонов, и я стал меньшим из двоих — тут сомнений нет. С другой стороны, Библиотекарь уже давно бы уничтожил оставшееся нам время, если бы не усилия Ратуш-Князей. Кальпа дополнительно прожила несколько сотен миллионов лет — не спорю, по большей части одно и то же, своего рода старческий умиротворенный покой после безрассудной юности и бесконечной зрелости…

Между ними вдруг возник визуальный элементаль — три фрагмента перекрученной головоломки. Состыковавшись, части сформировали шарик размером меньше сжатого кулака Гентуна, с крайне хитроумным рисунком, напоминающем плетенку.

— Прими мнемоноид, Хранитель. Сообщение или, если угодно, память, которая проявится вновь в нужный момент времени — когда времени не останется, если точнее. А до тех пор эта память будет храниться глубоко внутри, недоступная взгляду.

Гентун почувствовал, как фокус его внимания дернулся влево, затем вправо. Головоломка — стремительная юла из перекрещенных колец, обвивающих… пустоту…

Эта пустота притягивала, и на бесконечный миг его мысли словно застыли. До Гентуна доносился голос Астианакса, богатый обертонами, подчиняющий себе, повес


убрать рекламу






твующий о стародавних событиях… но каждое услышанное слово проскальзывало мимо сознания. Гентун, дрожа от собственного нахальства, отважился спросить:

— Почему вы отправили ее в ссылку?

Ответ сохранился в его памяти, хотя все остальное поблекло и стерлось.

— Сомневаюсь, что ты, Ремонтник, способен понять скромность Эйдолона. Во всех своих проявлениях я стремился быть непритязательным. Однако я вижу мрачную угрозу, нависшую над Кальпой. Если все части Вавилона будут собраны вместе, городу — и всему остальному — придет конец. Их завершение и единение обманным путем побудит последние великие силы нашего космоса начать все сначала.  Я говорю о подвижном в своей неподвижности Брахме, который проснется; о Мнемозине-примирительнице, которая в свое время находилась среди нас, но теперь будет вынуждена явить свой истинный лик; и я говорю о Шиве и его восторженном танце уничтожения… Но знаешь ли ты, о Хранитель, что такое Вавилон?

Астианакс коснулся своей мантии, и Гентун узрел гомункулов — служек Вавилонского Столпа, — карабкающихся по спиральным лестницам с террасы на террасу, которые рядами шли вдоль стены, убегавшей вверх, вниз, влево и вправо — по-видимому, в бесконечность. С террас открывался доступ к полкам, грузно осевшим под чудовищным количеством древних, переплетенных инкунабул. В далекой дымке смутно проглядывали очертания других лестниц, возносившихся на немыслимые высоты и уходивших в бездонные глубины.

Гомункулы по очереди брали тома с полок, просматривали их, хмурились и возвращали на место. Книга за книгой, полка за полкой, уровень за уровнем…

Взгляд в противоположную сторону показал Гентуну, что он находится в узком ущелье, чья вторая стена несет на себе столь же огромное число томов на столь же колоссальном количестве полок. Две исполинские стены, казалось, сливались в исчезающую вертикальную кривую. Этот оптический феномен изящно намекал на искажение пространства — и бесконечность поиска.

Цепочки символических данных, превосходящих границы исчисления — во всяком случае, для рядового Ремонтника. И, вполне вероятно, даже для самого Библиотекаря. Каждая история, каждая повесть, последовательности фактов, верные и ошибочные теории, затерянные в несказанном лабиринте перемешанных, не поддающихся расшифровке текстов…

— Ничто не превзойдет масштабы Вавилона, когда он будет завершен. Здесь будет все — все возможности, весь вздор, вся гордыня, все поражения… Воистину он явится величайшим творением из когда-либо созданных. И самым опасным.

В уме Гентуна меж тем вспыхнул вопрос, пусть даже — а может, и потому что — на него нельзя дать ответ: «Что более важно для Вселенной — хаотический вздор или же вещи, которые, как нам представляется, мы способны прочесть и постигнуть?»

— Я ничего в этом не понимаю, — спокойно сказал он, смежив веки, хотя внутри все дрожало. Вавилон превысит саму Вселенную…

— Не важно. Достаточно, чтобы ты понимал, что не завершил свою работу, — ответил ему Ратуш-Князь. — Но ты ее завершишь. Не пройдет и нескольких пробуждений, как Хаос прорвется сквозь наши защитные рубежи. Я признаю свое поражение. Не осталось ни выбора, ни поводов для отсрочки. Я передал ключ от города ангелинам в Разбитой Башне, и моя власть перешла вместе с ним. Мне известно, что ты долгое время питал надежду последовать за своими питомцами и пересечь границу реальности. Что ж, иди, Ремонтник. Нет больше городских законов, могущих тебя остановить. Поступай как знаешь, но доставь особей древнего племени в Натараджу — если она до сих пор существует. Оставшиеся нам периоды сна и пробуждения промелькнут и исчезнут. Планам Библиотекаря суждено реализоваться. Мы больше не встретимся с тобой — в этой реальности…

Астианакс посерел как древний монолит, и его ипостась перетекла в иную точку локализации.

Экстраординарная аудиенция завершилась.

Один из ангелинов сопроводил Гентуна к платформе, где уже поджидал фотонный диск.

Хранитель отслеживал вторжения достаточно давно, чтобы понять значительную долю сказанных Астианаксом слов — или недомолвок. Генераторы реальности ослабли до такой степени, что были неспособны защитить хотя бы один бион.

Пришло время решительных действий. Гентун обязан положить гуманный конец этому эксперименту — сделать последнюю попытку выполнить поручение тысячелетней давности, чего бы там ни желали или сколько бы ни дебатировали Эйдолоны сущность конца времен.

Хранитель смутно понимал, что играет роль последнего средства, оставшегося в арсенале Ратуш-Князя.

ГЛАВА 42

 Сделать закладку на этом месте книги

ЯРУСЫ

Ради Грейн Формовщица уступила настояниям Гентуна и сделала то, чего не происходило никогда, — она покинула креш-ясли.

Невидимками проникли они в нишу старой саммы и дождались ее пробуждения. Формовщице было приятно знать, что Грейн, несмотря на всякого рода вмешательства, до сих была способна видеть сны. Да, это племя отличалось большим числом сильных сновидцев. Формовщица пригнулась и положила широкие, крепкие пальцы на лоб Грейн, затем прошептала:

— Ответь, кто лучше всех годится для этого последнего похода, а кто — для визита в Разбитую Башню.

Грейн не нуждалась в голосе для ответа.

Формовщица отпустила ее.

— Да, она умеет разбираться в людях — подобрала весьма сообразительную пару.

— Пара? Бридинговая? — переспросил Гентун, подойдя ближе.

— Этого они еще в себе не открыли.

— Разумно ли разлучать бридинговую пару? — задал Гентун риторический вопрос.

Формовщица решила не утруждаться ответом: ее должность не предполагала высказывать мнения, и, спасибо городу, этого никогда не случится. Она просто занималась формовкой — не предаваясь чрезмерным раздумьям.

— Они ходили на заброшенные ярусы, искали себе книги. Как и всегда, — пояснила она. — Грейн подсказала им полки, которые склонны повторять повести о Сангмере и Ишанаксаде. О разлученных любовниках…

— Ты можешь сказать, что ей снится? — спросил Гентун.

— О, это мне известно уже сотню лет, — ответила Формовщица. — Все инструкторы со времен первой партии видят один и тот же сон. Грейн снится, что она входит в группу древних самок — по всей видимости, еще в эпоху Яркости. Детали малопонятны, разумеется, но, похоже, они выискивают талантливую молодежь, точно так же, как это делала она вместе со своими сестрами…

Формовщица вновь коснулась Грейн и пробормотала:

— Жаль с ней расставаться. Столько трудов… Моя любимица.

Грейн дернулась во сне. В лице читалась скрытая тревога, ничуть не связанная с их присутствием.

Гентун прикрыл веки.

— В таком случае, мы с ней хорошо знакомы, — сказал он.

Формовщица не сумела подавить все свое любопытство.

— Каким образом? Получается, и ты видишь сны, Хранитель?

— Не забудь изъять инструкторские книги.

Формовщица поглядела на старую самму; помедлив, протянула руку к ларцу, открыла пальцевый замок и достала книги — все пять. Они с легкостью поместились в многочисленных манипуляторах Формовщицы.

— Не надо ее будить. Такая потеря будет очень горька для нее. Впрочем, не подумай, что я сентиментальна.

Они покинули нишу. Теперь в нее вошел Бледный Попечитель, неторопливый и молчаливый. Он накрыл Грейн своими крылами, и, едва заметно вздрогнув во сне, она покинула этот мир.

Жест милосердия, если учитывать то, что неумолимо надвигалось.

— Приведи мне юного самца, — приказал Гентун.

— А его подруга?

— Она отправится в поход. Найди еще людей — желательно их товарищей, если они ими обзавелись. Делай что хочешь, но заверши подбор походной группы и ускорь их подготовку.

ГЛАВА 43

 Сделать закладку на этом месте книги

Звук начался низкой и тяжелой нотой — басовитым гулом, от которого завибрировали стены ниши. Джебрасси открыл глаза и, дернув рукой, смахнул одну из драгоценных книг со спальной подстилки. Последнее, что ему помнилось перед сном, было мягкое, ритмичное дыхание Тиадбы — сладкое и умиротворяющее. Однако сейчас место рядом с ним пустовало.

Он сел, прислушиваясь, и подумал, что в шуме повинна сама Тиадба, занимающаяся домашними хлопотами.

Кстати, где она?

Впрочем, звук был слишком силен, слишком громок. Возникало впечатление, что Ярусы дрожали в лихорадке.

Путаясь в разбросанном постельном белье, Джебрасси накинул куртунику и бросился к двери, которая распахнулась наполовину и почему-то не хотела открываться дальше. Неясно отчего, но это страшило сильнее, чем непрестанно усиливающийся звук.

Тряска не давала удержаться на ногах.

Поверх глухого гула возник еще один звук, не менее пугающий, однако куда более высокий по тону — визг и вой, словно дикой болью мучились какие-то твари.

Джебрасси протиснулся сквозь щель и в коридоре упал на колени. Еще чуть-чуть — и рука коснулась бы глубокой, маслянистой черноты, расходившейся по коридорному полу, словно края резаной раны. Глаза пытались сфокусироваться на том, что падало в эту щель — мимолетное видение десятка мельтешащих пятен, чем-то походивших на сородичей по племени, пытавшихся вплавь выскочить из черноты, — но тут что-то ухватило его за плечо и развернуло кругом.

Колоссальный смотритель чуть ли не полностью занял коридор своей тушей — крылья сложены, крепкие, неподатливые руки вытянуты вперед, одна сжимает Джебрасси, вторая закидывает невод, плотную массу переплетенных светящихся волокон, которые всосались в черноту и — пусть даже на короткий миг — задержали ее расползание.

Смотритель оттащил Джебрасси в сторону.

— Ты уходишь, — сказал он бесстрастным, непреложным тоном.

Юношу приподняло над полом, и он повис, подобно кукле. Повернув голову, Джебрасси увидел, как Тиадба шмыгнула мимо серого панциря смотрителя в полуоткрытую дверь своей ниши.

Визг и грохот нарастали. К ним добавились крики Джебрасси, с болью вопрошавшего:

— Почему?! 

Тиадба вытащила мешок в коридор — их книги. Повернувшись спиной к смотрителю, съежившись от страха, она позволила подхватить себя под животом и поднять в воздух. Их понесло задом наперед: они оба смотрели в бурлящий мрак, который заполнял противоположный конец коридора…

Рев, визг…

Сеть, сдерживавшая края черноты, растворилась. Мрак ринулся вперед, вскинув на гребень своей волны тройку, четверку, пятерку сородичей — Джебрасси не успевал их сосчитать, — в предельном ужасе прыгавших поплавками и перекрученных так, как ничто на свете не могло перекрутиться. Неведомая сила выворачивала их наизнанку и вновь сворачивала обратно — так, что кожа и внутренности то и дело менялись местами. При этом неизъяснимым образом его соплеменники все еще жили, дрыгали руками и ногами с невозможной скоростью — на пеньках шей волчком вращались головы, которые внезапно начали расти, — мутные пятна вместо глаз поползли в стороны, словно готовились взорваться…

Тиадба присоединилась к крикам и воплям.

И Джебрасси вспомнил.  Он узнал. Он уже видел это, но в уменьшенном, более сконцентрированном масштабе. Они находились на самом краю вторжения — подобного тому, которое некогда всосало его опекунов.

Смотритель дергаными прыжками мчался по коридору, поминутно задевая и обдирая стены. Позади них туннель стянулся в тупик. К центральной лестнице спешили золотистые смотрители, повсюду раскидывая сети…

Не снижая скорости, их носильщик развернулся под крутым углом и, прижав болтающиеся тела поближе к корпусу, чтобы не ударить о какой-нибудь край, ворвался в некое помещение или, скорее, новый тип туннеля — гладкий и серебристый, — нечто вроде трубчатого коридора, который Джебрасси никогда еще не встречался.

Лифт! Наподобие того, что в Диурнах! 

Джебрасси попытался дотянуться до Тиадбы, но не сумел даже коснуться ее кончиками пальцев. Она была жива — судорожно прижимала к груди мешок с книгами, — но изо всех сил жмурила глаза и безвольно кивала головой, покорная любому повороту судьбы.

Путешествие вдоль блестящей трубы практически не заняло времени, воздух набегал так быстро, что, несмотря на частичную защиту под корпусом смотрителя, с Джебрасси чуть было не сорвало одежду. Затем обнаженные участки кожи потеплели — беглецы вырвались из проема в дальней стене. Смотритель расправил крылья и плавной дугой воспарил со своей ношей над третьим островом. Джебрасси на пару Мгновений удержал глаза открытыми — посмотреть, как высоко они находятся, — и его тут же стошнило.

Тиадба почти не было видно — только ступни болтались под вторым крылом, — однако вместе с опорожнением желудка на Джебрасси снизошло своего рода смирение, унылая покорность судьбе.

Первый и второй острова, располосованные на всю глубину, обнажили десятки уровней. Джебрасси со странной отрешенностью разглядывал разломанные стены, выпотрошенные ниши, водовороты удаляющегося мрака — сотни и тысячи осыпающихся фигурок…

Воздух наполнен гарью и тленом одновременно. Половина неботолка исчезла, открыв глазам нечто, ранее не виданное, — новый город поверх  привычной небесной тверди, блоки и узлы незнакомой архитектуры, спиральные и серебристые арки, стены и дороги, перемещавшиеся в сложном танце излечения, пытавшиеся перестроиться и регенерировать, воссоздать безопасное убежище для других жителей…

Жителей, обитавших над Ярусами — которые тоже страдали — возможно даже, гибли в этот самый миг…

Смотритель поднял их над облаком расплывающейся черноты, однако даже высота не спасала от невероятной вони. Джебрасси опять потянуло на рвоту, но он был опустошен…

Донесся плач Тиадбы. Крылья и ноги смотрителя перестроились в положение для более гладкого полета, и девушка с юношей наконец взглянули в глаза друг другу. На лице Тиадбы читалось нечто такое, что превосходило границы понимания Джебрасси, границы его сочувствия…

Слезы бежали по ее щекам и слетали назад. За плачем Джебрасси все равно чудился ее смех — Тиадба рыдала и хохотала одновременно, от ужаса и ликования.

И тут они попали под удар — что-то уродливое и презрительное выбросило свою длань, проткнуло смотрителя, сделало его черным, покрыло коростой. Затем нечто едва коснулось Джебрасси — и его тело через край заполнилось мерзостным чувством и болью — болью столь страшной, что он не мог выразить ее криком.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

ГЛАВА 44

 Сделать закладку на этом месте книги

ЗАЛИВ ПЬЮДЖЕТ-САУНД

Буря пришла с моря тугим валиком штормовых облаков, который напоминал мазок гигантской кистью, напоенной серой грязью. В ранний утренний час шторм быстро развернулся над полуостровом Олимпия, всосав в себя все местные тучи, стянув вместе и перенаправив спираль их ветров, аккумулируя и контролируя заряды зазубренных молний, — буря накрыла Пьюджет-Саунд гигантской, невозможной тенью — тенью титанической женщины.

Тень ринулась в глубь суши, затем повернула на юг, вновь свернулась. Казалось, она не могла отыскать некую желанную цель и потому в бешенстве хлестала крылами по городу. Самым пугающим ее атрибутом был не ливень, а молнии — сияющие пучки всех цветов радуги осыпали город раскатами громовых ударов, как будто чудовищными кулаками колотили по кафедральному органу.

Головы поворачивались, глаза обращались в одну и ту же сторону — жители со все возрастающим страхом наблюдали за тем, как усиливаются и учащаются сполохи. Не довольствуясь соскоками с неба на землю, молнии принялись загибаться вбок, проскакивать между небоскребами, выбивать окна, ползти по внешним контурам балок и перекрытий, окутывая башни злым электрическим кружевом, чтобы вновь извергнуться фонтанами возле тротуаров, насквозь пробивая плотную застройку — так рапиры пронзают куски мягкого сыра.

Взвыли сирены. Пожарные и полицейские машины внесли свой вклад в какофонию, звучавшую до самых окраин. Буря уплотнилась и наконец обрела цель. Если бы кто-то взглянул сверху, то увидел бы темный, мутный таран параллельно мосту на 90-м шоссе, который, протянувшись над озером Вашингтон, прощупывал себе дорогу мощным оголовком — гулом ударов, водяным вихрем, вспышками молний.

Итак, буря нашла искомое.

Она мчалась за стареньким белым мини-фургоном.

ГЛАВА 45

 Сделать закладку на этом месте книги

ВАЛЛИНГФОРД

Ой-ой-ой. 

Надвигается беда… 

Даниэлю хватило меньше минуты, чтобы распознать в буре охотника — однако тот явился не по его душу.  Страшные события готовы были развернуться к югу от его квартала, к югу от городского центра.

Как только хлынул ливень и упали молнии, Даниэль немедленно оставил за спиной утренних водителей, гнавших машины на запад по Сорок пятой улице. Хватит тратить время на перекрестки и попрошайничество. Этим утром он перестал быть одним из тысяч серых мужчин и женщин, стоявших на замусоренных тротуарах возле развязок и съездов. Стой жизнью покончено. Начинается новая.

В конце концов — и прежде всего — он умеет выживать.

Даниэль бросил взгляд на юг, отслеживая поступь бури. Ни вспышки молний, ни горизонтальные смерчи из облаков не могли подавить в нем новое чувство физической радости.

Вот уже два часа он наслаждался свободой от змеи в кишках. К этому моменту остатки Фреда потеряли способность оказывать сколько-нибудь значащее сопротивление. Тело было молодым и относительно здоровым — пусть даже и не в самой лучшей форме.

Там, в доме, Мэри до сих пор спала. На кушетке, прикрытый одеялом, валялся жалкий и выпотрошенный Чарлз Грейнджер — мертвый. «По крайней мере, я в этом не виноват», — подумал Даниэль в свое оправдание. Разваливающийся мешок мяса и требухи просто-напросто опустил руки.

Вновь обретя здоровье, Даниэль испытывал жесточайший, ничем не обоснованный приступ гордости за свою силу, свои способности. Тем более что — сейчас в этом не имелось никаких сомнений — в городе находились подобные ему — и их вот-вот «сколлекционируют».

В свой же собственный адрес он бодро мурлыкал «Dies irae» .[10]

Даниэлю не хотелось, чтобы буря, обнаружив искомое, застала его на улице. Даже на расстоянии нескольких миль «побочный эффект» был бы крайне неприятным.

Кроме того, из заброшенного дома требовалось забрать шкатулку, спрятанную в кладке камина.

ГЛАВА 46

 Сделать закладку на этом месте книги

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

При съезде с Западного моста мини-фургон тряхнуло. Плотно сидя в кресле водителя, бледный от напряжения Главк обогнал тащившиеся по левой полосе машины — слегка подправил мировую линию, когда мини-фургон занесло и правые колеса оторвались от асфальта, — возвратил машину на прямой курс и, отдуваясь, мозолистым кулаком смахнул с бровей капли пота.

В задней части салона Джек Ромер, упакованный в крепкий парусиновый мешок, просунул руку сквозь стянутую веревкой горловину и, не обращая внимания на покачивания и потряхивания, принялся ощупывать холодное металлическое днище.

Главк уже перестал насвистывать свои птичьи трели. Сейчас он как будто расхваливал разный товар, как много-много лет тому назад. «Яблочки-ранетки, ягода-смородина!» — вопил он, вновь переживая славу и радость минувших деньков. Пенелопа громко хрюкнула — молния ударила в подстанцию за окном. Один из трансформаторов взорвался фонтанами искр и повалился на дорогу, едва не задев задний бампер.

Главк не переставая выкрикивал слова, вроде бы не имевшие никакого смысла или хотя бы связи с их поездкой или опасностями: «Шнурки и джут! Пакля и очесы! Бумага, тряпки и старый чугун! Лук репчатый! Лук-порей! Кости и ЛЯРД!..» — в этот момент ударила очередная молния — «…Гипс и грунтовка! Шпатлевка для всех!»

Смрад ударил Джеку в нос, прогорклый и тяжелый; не та вонь, что шла от пота или от обернувшей его мешковины, а вонь из предыдущего прыжка, когда он сиганул слишком далеко, угодил в больной узел мировых прядей — распадающихся, захлестывающих друг друга петлями — вонь жуткого нечто. 

Он знал, что за машиной что-то движется…

Похоже, что и Главк разделял это мнение. В промежутке между бессмысленными воплями — сейчас он добрался до москательных товаров: «Краска лазоревая! Синька! Индиго!» — он нагнулся было к своей партнерше, словно желая что-то сказать, затем встряхнул головой и вновь откинулся на спинку сиденья — плечи твердые, квадратные, странно даже подумать, что он способен голосом выразить свои чувства, какими бы они ни были.

Сомневаться нельзя — не время.

Пенелопа тем временем оторвала подлокотник и мяла его в руках как перезрелый банан, скручивая пластик и сталь. Глаза ее бессмысленно выпучились из окруженных жировыми валиками орбит.

Странный свет пылинками плясал возле их лиц.

Главк прикрыл рот ладонью, зажал пальцами нос и уставился перед собой широко распахнутыми глазами.

— Что это!  — взвизгнула Пенелопа голосом перепуганной малышки из детсада.

— Восхитительно!  — проорал Главк. — Власть и обязательство! Помолвка и обручение!

Его слова напрочь расходились с выражением физиономии: брови нависли, свинячьи глазки еще глубже просели в глазных впадинах.

Джек высунул руку по плечо и, извиваясь ужом, пытался пропихнуть голову.

— Как-как  вы сказали? — пропищала Пенелопа.

— Что-то охотится на нас! Нетерпеливое, слишком долго ждавшее!

— На кого  охотится?! Вы обещали, что нас это не коснется!

— Меня -то уж точно…

Главк виновато взглянул на нее, затем вывернул руль, съезжая на обочину, и добавил, с мрачным любопытством вперив глаза в зеркало заднего вида:

— Я пробовал свернуть с дороги — молнии как тумбы ног, сокрушающие ступни — они следят, поворачивают вместе  со мной! Такого я еще не видел, поверьте мне, дорогая королева осиного зуда, — слыхом не слыхивал. Мы еще не успели сообщить о доставке, но я чувствую нечто иное, нежели Зияние. Алебастровая Княжна встревожена. На сей раз мы откусили громадный кусок — этого мальчишку! Нам одним не прожевать!

На Джека уже не действовал страх, он перерос его пределы. Приторная патока и ликер, сочившиеся из таланта Главка, протухли, превратились в уксус, который разъедал ноздри и мозги, открывая слипшиеся пучки ответвлений, мертвых петель мировых линий: ни одна из них не обещала ничего хорошего — точнее говоря, все они в один голос обещали только ужас.

Ныне происходившее не имело аналога — ни в жизни Джека, ни в жизни любых предков, чьи гены составляли его хрипящую от натуги плоть и кровь — вплоть до эпохи первобытной слизи.

ГЛАВА 47

 Сделать закладку на этом месте книги

ВАЛЛИНГФОРД

Даниэль поднял воротник на серой шерстяной куртке Фреда, передернул плечами и продолжил идти на запад, чувствуя, как буря копит мощь.

Резкий толчок — почти что ножевой удар — вновь обретенного здравого смысла сбил спесь и чувство довольства с этого нового тела. Да, буря охотилась не за ним — но кто сказал, что ее нельзя использовать как прикрытие? Он слишком расслабился, увлекся эмоциями и на время утратил бдительность — дурак, дурак!

Практически наверняка где-то неподалеку имеется еще одна мишень — еще один пермутатор. Или даже несколько. С другой стороны, подручный этого нечто,  которое охотится за ними, вполне может положить глаз и на Даниэля. Ведь он особенный. Мне уже не снится город. Не знаю почему — не снится, и все. 

Зловредный пастырь — кажется, так они меня именуют? 

Молния выбелила фасады справа. До поворота к дому оставалась лишь пара-другая кварталов, но тут в витрине соседнего магазина электротоваров внезапно погасли все лампы.

Воздух зашипел. 

Даниэлю пришлось чуть ли не силком тащить свое новое тело к заброшенному убежищу. Страх вызвал к жизни и Фреда — и тот, неприятно могучий, ни в какую не желал туда идти. Даниэль уже не мог взбрыкнуть в очередной раз, даже если бы обладал необходимой концентрацией и силой. Коррозия разъела все кругом. Не осталось ничего, кроме жутких, серых петель миров, притиснутых границей распадавшегося сегмента истории к тупику, за которым лежал мятый ворох судеб — разлохмаченных прядей фатумов, пропитанных кислой гарью тлена.

Чей-то голос — не его голос, и не Фреда. Тот уже успел забиться вглубь, подобно слизняку под камнем.

К чему так усердствовать, мистер Айрмонк? 

Вдоль улицы метнулась молния — жаркая, слепящая — и вмяла пожарный гидрант в асфальт. Ударной волной Даниэля чуть не сшибло с ног, засыпало осколками разбитой витрины.

Он торопливо заковылял вперед, подвывая раненой шавкой.

Вам, сударь, уже давно назначили встречу. 

Кругом носились, падали, визжали люди.

Даниэль вихрем обернулся. Какая-то старуха в обтягивающих рейтузах, потрясая сложенным зонтиком, тащила крошечного терьера, который лежал на боку и месил воздух лапами. Всякий раз, как собачонке удавалось встать на ноги, старуха дергала за шлейку с такой силой, что ее питомец валился вновь. Громадные дождевые капли — размером с теннисный мячик — перемешанные с зазубренными ледышками, сыпались с кипевшего неба.

До центра бури еще несколько миль…

Это лишь подол ее платья, только и всего. Ни в какое сравнение не идет с Зиянием. Ну как, ты вспомнил, Даниэль? Дурень несчастный… все вы, до последнего человечка. А ты в особенности. 

Позади показался невысокий мужчина с маслянистыми черными волосами. Даниэль тут же кинулся влево, в переулок. Там, через улицу, поджидал другой — щуплый, одетый в старый черный костюм, лоснившийся от воды и старости. Еще через квартал к востоку нашелся и третий — в побелевшей руке он сжимал ветхую, насквозь промокшую шляпу-котелок. Все они улыбались, наслаждались стихией, не обращая внимания ни на ливень, ни на ледовый град.

А ну-ка, Даниэль, где у невода четвертый угол? 

Бросившись назад, он споткнулся — в падении выскользнул вьюном — руки взмахнули мельничными крыльями — и выплеснул всего себя, без остатка. Не глядя.

Он должен — попасть — домой.

Должен.

ГЛАВА 48

 Сделать закладку на этом месте книги

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

У бури был мертвый, глухой голос. Ома никогда не знала голода, страстей, забот или хрипа гормонов; ее слова исходили не от плоти или формы.

Буря возникла из тысячи вихрей, из сонмища потоков воды и ветра, из набухших жилами молний и зарядов. Все, что ей было ведомо — все, что она знала, — это чувство вольности, высвобождения из тенет вероятности, чувство власти и мощи, которыми до нее не обладал никакой иной шторм.

Она могла собраться, могла убить — по собственной злобе. 

Один мокрый черный порыв чуть было не нагнал белый фургон.

— Дорогая, да ведь это наша дичь, наш груз! — Вопль Главка перекрыл рев бури. Он большим пальцем ткнул себе за спину. — Он тянет след!

— Прядь?!  — Пенелопа чуть не задохнулась от ужаса.

— Да при чем тут прядь! Он потеет, воняет гиблыми землями, не геенной — хотя, должно быть, оказался с ней рядом, оступился, вляпался по щиколотку… Вуаля!  Индиго! Синий! Красный! Штуки алого и оранжевого шелка! Все ради удовольствия мадам!

Джеку требовалась вся его сила. Он уперся ногами в заднюю дверь, извернулся в мешке, напряг плечи, крякнул…

Свет за лобовым стеклом померк. Главк с Пенелопой заверещали испуганными попугаями.

Через дырку в горловине Джек бросил взгляд за окно, между силуэтами массивной, пригнувшейся от страха женщины и коренастого водителя… Снаружи творилось нечто неизъяснимое. Зрелище отказывалось подпадать под какой-либо каталог или укладываться в памяти, хотя бы кратковременной.

Щель, разошедшийся спай, зияние. 

Лицо. Экстраординарная красота — и бешенство. 

Юноша тут же позабыл, что увидел.

Главк посмотрел на испуганную партнершу. В ярком свете вспышки он заметил предельную степень ужаса Пенелопы и понял, что ей тоже все стало ясно. Совершена фатальная ошибка. Сколь бы долго ни тянулись их отношения, какими бы ни были ее силы и таланты — жребий падет на нее. Главку придется пожертвовать ценной напарницей. Не в первый раз, впрочем.

Буря уже не могла ждать. Она ударила всей накопленной мощью, тратя всю свою силу, даже скрытую — единым махом.

Низверглась черная облачная стена.

Лопнули стекла.

Грянул мрак.

Машину подбросило, перевернуло и поволокло юзом, впечатав Джека в д


убрать рекламу






нище. Кожу на спине — даже сквозь мешковину — обожгло из-за трения металлом об асфальт. Юноша перекрутился, ударил ногами и просунул в образовавшееся отверстие голову и руку.

Мини-фургон рикошетом отбросило от барьера-отбойника, перевернуло еще раз. На миг подвешенный в воздухе, Джек подобрал колени, свернулся в клубок — что угодно, лишь бы не сломать ногу, руку, шею.

Со стороны передних сидений донесся сдвоенный болезненный выдох — ремни безопасности впились в грудные клетки.

Машина упала на крышу.

ГЛАВА 49

 Сделать закладку на этом месте книги

ВАЛЛИНГФОРД

Взбегая по ступенькам, Даниэль заметил и четвертый угол невода: малорослый, пегий человечишка стоял на крыльце соседнего дома. Из-за страшного ливня Даниэль почти не различал контуры строения, не говоря уже про черты поджидавшей фигуры — затененная бледность, съеженный силуэт, нечто вроде омерзительного карлика.

Даниэль вымок до нитки. Высокая трава на заднем дворе полегла, покорно уступив напору стихии. Ледяные, плотные градины отскакивали от тротуара и крыши, окатывая голову и плечи ворохом осколков. По лбу змеились струйки крови, разбавленные водой. Плоховатый результат для человека, некогда умевшего ходить между каплями дождя. К югу играли сполохи молний — там, где, как он подозревал, шла настоящая охота, — где загоняли основную добычу.

С чего ты взял? Может, это все ради тебя устроили? 

Он инстинктивно выбросил вперед зондирующие щупы. Все пути перекорежены, спутаны. Хуже того, мимо проплывало эхо — полупрозрачная отдача Чарлза Грейнджера, нахохлившегося возле автомагистрали, безразличного ко всему…

А затем — еще один, Фред. И еще — он сам , только что отбитый прядью, расположенной несколькими минутами впереди, в будущем. Их изломанный кусок истории быстро мчался к непробиваемой стене, — и он понятия не имел, что тогда случится.

Пегий карлик начал сходить с крыльца — меняясь на глазах. Он перестал быть плотной фигурой. Даниэль уже видел такое, в том, гиблом месте — формы и силуэты, отрицавшие само понятие пространственной размерности. Спускаясь по ступенькам, карлик вырастал, словно отражался в кривом зеркале. Чем ближе он подходил, тем крупнее становился — и могучее. К моменту, когда эта фигура доберется до него, она станет такой высоченной, что сможет макушкой взбалтывать черные, вихрящиеся тучи.

Даниэль глянул назад и увидел другие фигурки, облаченные в старомодные костюмы, пригибающиеся под ливнем и градом — обычные люди, которым ведома боль. От сорняков валил пар. Воздух остывал, становился плотным как студень. Кругом темнело.

Он почувствовал, что отяжелел — отчаянно попытался найти выход, перехитрить эту сволочь. Эхо Терминуса на краю текущей мировой пряди должно временно поднять локальный массовый коэффициент. Время начнет замедляться. В точке Терминуса для большинства наблюдателей оно вовсе остановится или же эхом отразится назад, на несколько дней, несколько часов, где все будут переживать эти краткие сегменты вновь и вновь, как незадачливые роботы, повторяющие запрограммированный цикл операций.

Сейчас ломти истории плыли кусками мяса в проглоченной, полупереваренной похлебке. От будущего не осталось ничего, сообразил он, — лишь стена, а вокруг нее утончающаяся, безразмерная пустота, в которой ничто и никто не может размышлять, не может жить.

К этому выводу он пришел сам, много-много фатумов тому назад — когда на все сто был Даниэлем Патриком Айрмонком, когда проводил расчеты, на что будет похож его собственный конец.

Исполинская пегая личность нагнулась и приласкала Фреда — погладила Даниэля, — его коротко подстриженные каштановые волосы, его высокий лоб, еще сочащийся кровью.

Моль.

Даниэль замер — на краткий миг.

Личность промолвила:

— Сум-бегунок. Принеси. 

Прочая сволочь успела сформировать ловецкий треугольник на дворе — исхода нет.

— Делай, что Моль говорит, — приказал ближайший тип, жилистый старик с многоопытной физиономией и деформированной ступней, который стоял у бетонных ступенек, проложенных через заросший двор.

— Конечно, — кивнул Даниэль и попытался обойти безразмерную личность, чтобы просто повиноваться, выполнить требуемое — единственный оставшийся шанс.

Ливень избивал асфальт, низвергался потопом, капли створаживались еще в воздухе — шмякались со всех сторон — не по прямым линиям, ведь столь много поменялось фундаментальных правил…

Такое даже в голову не приходило.

Моль придержал его могучим перстом. Затем — в качестве увещевания, по-видимому, — протянул свою длань и погладил дом. Строение поблекло, стало белым, контуры осыпались пережженным известковым порошком. Так, легкое и вежливое предупреждение. Если Даниэль сделает, что говорят, его отпустят, не станут убивать или трансформировать. Мелкий укол ревности — неужели есть кто-то еще, более важный? Умеющий взбрыкивать дальше, умеющий рассчитать и понять ту форму, которую принимает конец мира? Нет-нет, Даниэль — лучший. Может, им это известно? Могли бы сделать его одним из своих. Превратить в раба. Да, скорее всего, таковы их планы.

Какая любезность. Нет уж, спасибо.

Еще два прозрачных, дрожащих эха проплыли мимо — одно от Грейнджера, второе от Фреда. Сам же Моль еще больше разбух, сочась призраками собственного «я». Он тратил слишком много энергии — его притиснет к Терминусу быстрее любой твари, оказавшейся рядом с этим домом.

Кстати, о доме — он вернул себе кое-что от прежней расцветки, но при этом казался на краю обрушения. Даже на пике лихорадочного восприятия Даниэлю еще не доводилось видеть мультиверсум в его квазибезграничном разнообразии — до сегодняшнего дня. Похоже, ты всегда узнаешь нечто новое, когда оно готово сломаться — когда вещи начинают умирать. 

У него остался единственный шанс — каким-то образом прорваться сквозь Моль, завладеть своим камнем и держаться за него что есть сил. Даниэль набычился и скользнул между деформированными ногами Моли, раздирая его утончавшуюся субстанцию. Пегий монстр содрогнулся и взвыл. Даниэль ощутил, как блекнет сила врага. От Моли осталась одна иллюзия — края размыты, мощь вытекла, — обрывается связь с источником могущества, с Госпожой извращенных мировых линий, которые их окружали.

Фигуры в черном разволновались, затем уныло обмякли — буря слабела и воздух теплел. Шло отступление — Моль уносил ноги, пока была возможность. Человеческих служек Бледноликой Госпожи бросали за ненадобностью, оставляли позади.

Судя по всему, такого они не ожидали.

Даниэль взобрался на крыльцо, истекая лужами. Плечом ударил в дверь. Древесная гниль уже сделала половину работы, и сонм его двойников ворвался в спальню клубами пыли от сотен вариантов разбитой двери — крупиц мертвых и отмирающих линий будущего, некогда отстоящего лишь на секунды.

Изумленный, он понял, что до сих пор способен перемещаться. 

Пространственные измерения никогда не являлись строго ортогональными — или, скажем, прямыми, — а уж тем более сейчас. Он развернулся было вбок — и тут же вскрикнул. От неутешительных будущих перспектив вздулись волдыри на лице и руках.

Толпа Фредов достигла каминов, сунула руки за единственные шатающиеся кирпичи — время ползло на карачках, превращая уличный свет в туманную изморозь.

Они врезались в Терминус — и срикошетировали.

Все сброшено в нуль, сдвинуто на несколько часов назад — максимум, на несколько суток. Все-все в городе — в мире, в этом сегменте мультиверсума — отразилось чугунным ядром от пятимерной струпьевидной корки, образовавшейся в момент прижигания фатумных прядей.

При следующем ударе — через несколько часов, дней, не больше, в этом он был уверен — отскок станет короче, потом еще короче, и еще. А потом их попросту заморозит в раскатанную пленку: конец пространству, конец времени.

И никаких надежд.

Даниэль продрался к выходу сквозь студенистый воздух, отшвырнул ногой мусор, замер на продавленном крыльце. Те, другие — жилистые, исхудалые люди в мокрых черных одеяниях — пытались бежать.

Все — кроме одного.

Сейчас он припомнил имя. Уитлоу. 

Воспоминание вернулось ледяной сосулькой, вбитой в мозг. Воспоминание о компромиссе, предательстве — предательстве всего мира.

Зловредный пастырь. 

Легкие Даниэля сдулись в припадке ненависти к самому себе.

Уитлоу стоял у крыльца, улыбчивый и ничуть не испуганный. Он не изменился — всегда был подтянутым, уверенным в себе, вельможным старцем — на всех мировых линиях Даниэля.

Вечно с одной деформированной ступней.

Пристальный взгляд Уитлоу, казалось, нежно погладил то, что Даниэль держал в руках. Человек-инвалид улыбнулся шире, показывая ровные зубы цвета слоновой кости.

— Как зовут тебя, юный скиталец? — насмешливо промолвил он. — Отчего ты столь взволнован? Разве можем мы улететь, миновав Ее объятия?

С этими словами Уитлоу зашел в дом, слегка задев Даниэля за плечо.

Даниэль покорно шагнул следом.

ГЛАВА 50

 Сделать закладку на этом месте книги

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

Задние дверцы машины распахнулись. Джек вывалился на асфальт и по инерции прокатился еще с десяток ярдов, прежде чем его остановил бетонный бордюр. Торчащая из мешка рука угодила в канаву. Грязь черной и серебряной краской омыла скрюченные пальцы. Оглушенный, он прорвал дыру в истертой, измочаленной парусине, просунул вторую руку, затем торс, лягаясь, избавился от мешка, поднялся на четвереньки, мотнул головой…

Встал. Перед глазами все плывет.

На миг он решил, что теряет зрение или даже умер — кругом все было перекошенным, разодранным, лишь сейчас начинало медленно собираться в единое целое, словно задом наперед прокручивали запись рассыпанной головоломки.

Он вскинул голову — молнии охотились друг за другом, сворачивались спиралью, образуя вертлявую воронку, которая плевалась огнем и шипела как змея. В самой середке этого конуса он разглядел агонизирующую, тестообразную фигурку, уже практически без рук, без ног — фигурка падала внутрь, съеживалась в размере, отчаянно барахталась — тут в нее врезалась очередная молния и подбросила еще выше… под аккомпанемент непрерывного, девичьего визга, слышного даже поверх штормового рева.

Оборванные провода ЛЭП тянулись за ней, извивались и хлестали по сторонам, затем вновь вытягивались напряженной струной. Некоторые из них взмыли вверх, но обмякли — и упали на грунт подобно кускам ненужной лески.

Воронка затягивалась. Из перевернутого ведра небес на Джека обрушился водопад, сбил наземь, притиснул голову к асфальту, пока ему не показалось, что он вот-вот захлебнется.

И тут все кончилось.

Грянул неестественный покой. Любое движение давалось с трудом — через боль.

Он сморгнул грязные капли с ресниц.

Ливень, гроза, дикость — все будто смахнуло. На секунду — глубокая тишина. Ничего, кроме мягкого шипения пара, — и еще странный свет: со зловещим потрескиванием и шуршанием, будто мнут целлофан.

Машина потерпела аварию в жилом квартале. Старые домишки, аккуратные и опрятные, бежали вверх по отлогому холму, увенчанному водокачкой. Впрочем, домишкам тоже досталось: они почернели — не сгорели, а просто-напросто превратились в некую черную, стекловидную массу, вроде обсидиана. Что касается водокачки, то вода била из всех ее швов. Проезжая часть утыкана глянцево-черными шипами высотой по колено. Пока Джек стоял у бордюра и разглядывал эту картину, новые шипы вылезли из асфальта, чудом не задев его ноги. Под напором снизу машину сдвинуло вбок; пара шипов проткнула покрышки.

Воздух сверкал при полном отсутствии цвета — и смысла. Отовсюду несло гарью, как, впрочем, и от Джека — опалило ледяным огнем безвременья.

Из машины донеслась возня. Хриплые возгласы Главка перемежались сиплыми вдохами. Звуки постепенно переросли в жуткий, непрерывный вой.

А затем — ничего.

Куда бы ни взглянул Джек, все мучило его глаза, его мозг. Шейные мышцы судорожно набрякли, борясь друг с другом, решая, куда он может, а куда не может смотреть. Джек попробовал приподнять руки. Работают.

Несмотря на страх, он вновь огляделся.

Небывалые цвета потихоньку заполняли щели пространства, напоминавшего книжку-раскраску. Смрад, между тем, остался на месте. Водокачка булькала, словно полоскала больное горло, изливаясь последними тоннами воды. Шипы плавились, уходя обратно в асфальт.

По переполненным канавам хлестали ливневые стоки.

Домишки понемногу возвращали себе прежний, более или менее нормальный облик.

Потирая ноющее плечо, осторожно ступая на потянутую лодыжку, Джек доковылял до машины и пригнулся к разбитому лобовому стеклу. Мокрые и уже не способные летать, последние осы Пенелопы ползали по зазубренным осколкам, подергивая брюшками и недовольно зудя. Временами из насекомых вышелушивались мерцающие двойники, чтобы через мгновение слиться вновь.

Джек посмотрел на свои ладони — их заливали те же заикающиеся тени. Произошло нечто колоссальное. Время дрожало задетой струной.

Джек прищурился в глубь мини-фургона. Водительское кресло пусто.

И соседнее тоже.

Некого спасать.

ГЛАВА 51

 Сделать закладку на этом месте книги

Эллен вела старенькую «тойоту» Мириам. Агазутта сидела рядом. Фарра устроилась в задней части салона, подле Джинни, которая бездумно рассматривала янтарные четки, раскачивающиеся под зеркалом заднего вида. Они уже вдоль и поперек объехали несколько мокрых улиц в поисках некоего человека — молодого мужчины, как поняла Джинни из куцых реплик, которыми порой обменивались ее спутницы.

Даже сейчас водяные потоки не желали уходить по канавам и изливались со всех возвышенностей и съездов, замедляя ход машины.

Итак, дела в очередной раз пересекли границу между загадочным и неизъяснимо диким. Девушку окружали весьма необычные дамы, к тому же в возрасте. Все они были крайне любознательными  в отношении Джинни, хотя сколько бы ни проявляли заботы, сколько бы ни намекали на то, что у них имеется план, ни одна из них — подобно Бидвеллу — не желала отвечать на серьезные вопросы. Слишком много изречений типа «поживем — увидим». К тому же Джинни чувствовала, что привязана к их судьбам, отчего и страдала как загнанный в клетку зверек.

Буря пришла, чтобы поохотиться. Об этом спорили дамы перед въездом на Западный мост. Нет, разумеется, бури такими вещами не занимаются. Или?..

Агазутта оглянулась.

— Что ты чувствуешь? — спросила она.

Джинни покачала головой. Впереди — ничего, только пугающий плотный сгусток нависшей невыразительной пустоты.

— Это вы мне расскажите. Я лично еду за компанию.

Подала голос Эллен:

— Возможно, среди нынешних странных событий числится не только буря. Ты могла бы помочь нам спасти кого-то еще, столь же важного, как и ты сама. Поэтому, Вирджиния — прошу тебя! — скажи нам, что чувствуешь.

— Мы напоминаем тлеющее полено, которое вывалилось из камина, — промямлила Джинни и съехала по спинке как можно ниже, несчастная и испуганная.

Фарра помяла переносицу.

— И впрямь  пахнет горелым.

— А вы на самом деле ведьмы?  — неожиданно для себя выпалила Джинни.

Агазутта фыркнула.

— Нет, милочка, это просто шутка. Как ты думаешь, будь у нас настоящая  власть, допустили бы мы вот такое?

Вмешалась Эллен:

— Если кто и обладает магическими силами, так это, вероятнее всего, ты. Или Бидвелл. Впрочем, не могу сказать, что в последнее время доводилось быть этому свидетелем.

— А его книги? — заметила Фарра.

Агазутта:

— Негодные фальшивки.

— Они древние, — парировала Фарра.

Эллен издала нечто среднее между шипением и презрительным хмыканьем.

— Мы должны ему верить. Иного выбора нет. И мы должны верить Джинни.

— Колючая штучка, — усмехнулась Фарра.

— Ты тоже поначалу была такой. Или забыла уже?

— Черта с два, я всегда  такая.

— Вы лесбиянка? — вылетело у Джинни.

Последовал краткий, но ледяной миг тишины.

— Похоже, мы лицезреем случай фундаментального недопонимания, — наконец сказала Фарра. — Эй, кто-нибудь, объясните девчонке.

— В фундаментальной картине вещей это ровным счетом ничего не значит, — твердо заявила Эллен Кроу. — Если не считать меня…

— Вот именно, если не считать ее,  — подхватила Агазутта, впрочем, не без горечи.

— …Эта группа приняла обет безбрачия, — закончила Эллен.

— Что объясняет, почему мы так много пьем и читаем эротические романы, — высказалась Фарра.

— А почему вы  не приняли такой обет? — спросила Джинни, заинтересованно вытянув шею в сторону Эллен.

— Никакого отношения к чародейству, зато масса общего с рыбной ловлей, — сказала Агазутта. — Нет-нет, не пугайтесь, милочка: как раз Эллен  играет роль наживки.

— Никто мне не верит, а ведь я раз сто уже гово… — завелась было Эллен, но ее прервала Агазутта.

— Это он?

Эллен пригляделась сквозь лобовое стекло к худощавому молодому человеку, который брел под проливным дождем, зябко вздернув плечи. «Тойота» сбросила скорость, и Джинни непроизвольно встрепенулась. Парень не замечал их присутствия — или же старательно делал вид, что ему все равно.

— Щеночек-замарашка, — пробормотала Агазутта.

Со спины он походил на велосипедиста, которого Джинни видела возле циркового балагана. Едва ей удалось разглядеть его лицо, она выкрикнула:

— Стоп!

Эллен выжала педаль, коротко взвизгнули тормоза. Это привлекло внимание молодого человека, он мельком глянул влево — и бросился наутек.

— Ты его спугнула, — попеняла Агазутта.

— Ах так? Ну, знаешь ли…

— Смотри! — вскричала Фарра. — Сейчас упустим! Он же прыгнет!

Похоже, все спутницы до единой знали, что это означает. Агазутта принялась лихорадочно озираться, затем уставилась куда-то вверх, будто опасалась, что на них свалится «Боинг-747» или прямо перед носом вырастет дерево.

— Он не может, — тихо сказала Джинни.

— Чего не может? — прищурилась Эллен.

— Совершить побег.  — Джинни распознала знакомые черты в походке молодого человека, в его печальной реакции на их появление. — Ему некуда бежать…

Машина нагнала юношу, и Джинни опустила боковое окно.

— Постойте! — крикнула она.

Он вновь бросил взгляд влево. Мысок его ботинка зацепился за вспученный кусок асфальта, и юноша с резким воплем упал на четвереньки.

Джинни заколотила по двери.

— Выпустите! Выпустите меня!

Эллен остановила машину.

— Детский блокиратор, — напомнила ей Фарра, и та, простонав, нажала кнопку электрозамка. Дверца распахнулась.

Джинни вывалилась наружу, машинально отряхнулась, не глазея по сторонам, и медленно приблизилась к юноше, словно тот был раненым леопардом. Он тем временем присел на корточки и мрачно разглядывал девушку. Что-то в его облике словно бы качнулось — он окутался туманной дымкой, тело пробило крупной дрожью.

— Пожалуйста, не надо, — взмолилась она. — Останьтесь, прошу вас.

Силуэт юноши вновь обрел четкость; сжав кулаки, он взглянул ей в лицо.

— С какой стати?

— Мы с вами знакомы, — сказала Джинни.

Джек продолжал хмуриться.

— Это ведь за вами охотилась буря? — рискнула она.

— Не знаю.

— Мы не можем убежать… Я знаю место, где тепло, где есть друзья — как мне кажется. Это недалеко. Пойдемте с нами.

— У вас в машине мест нет, — заметил Джек. — Или вы хотите сунуть меня в багажник?

Фарра открыла свою дверцу, вылезла, хлопнула ладонью по крыше.

— Залезайте сюда. В тесноте, да не в обиде.

— Джек, вам нельзя стоять под дождем, — подхватила увещевания Эллен. Она приветливо махнула рукой.

Юноша выпрямился и вгляделся в салон сквозь лобовое стекло. Смахнул с лица мокрые волосы.

— Дамы, вы меня пугаете.

— Я сама встретила их только сегодня, — сообщила Джинни.

— Да кто же вы такие? 

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Уже не знаю.

ГЛАВА 52

 Сделать закладку на этом месте книги

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Джек стоял за сетчатым забором и глядел на серый призрак Первой авеню, поеживаясь под пепельным холодом. Эллен припарковала машину, и женщины гуськом поднялись по пандусу в склад, оставив его в одиночестве. Юноша сказал им, что нуждается в минуте уединения — чтобы прийти в себя.

Джинни обернулась, посмотрела на него сквозь распахнутую дверь.

За какие-то несколько часов город за пределами зеленого склада превратился в мерцающий лес теней. Тучи катились слишком быстро, то и дело сталкивались и взмывали ввысь, исчезая в сером небе.

На обратном пути — их машина оказалась единственной на дороге — они наблюдали за пешеходами: люди брели куда-то, отражались эхами самих себя, сливаясь с двойниками, едва обращая внимание на происходящее. Некоторые, впрочем, заметили неладное и донельзя перепугались.

Но хуже всего было то, что большинство так и не уловило разницу.

Каким-то образом камни в шкатулках — а сейчас вот и склад — сгладили события, защитили их всех после рикошета от Терминуса. Эллен еще в машине именно так назвала эту вещь — Терминус. Конец, хотя еще не полный; нечто вроде мяча, медленно подпрыгивающего вплоть до точки остановки.

Джек испытывал невыносимую горечь. Вон там, за оградой — миллионы растерянных людей, пытающихся вернуть свои жизни в заикающемся времени, которое неодолимо тянуло их назад, которое в конечном итоге — когда мяч перестанет прыгать — сожмет, сплющит их вместе… Ничего не понимающих, оцепенелых… Мухи в озере дегтя.

Это произошло так внезапно — хотя и не без предупреждения.

Джинни больше не могла ждать. Она спустилась по пандусу и встала рядом с Джеком, зябко обхватив себя за плечи. Ей было не больше восемнадцати, хотя выражение глаз твердо давало понять, что она не просто юная девушка. С окончанием их унылого, серого путешествия к складу они не перекинулись и парой слов.

— Как тебя отыскала буря? — наконец спросила она.

Джек смущенно пожал плечами.

— Я позвонил, — сказал он. — Мужчина и женщина сунули меня в мешок. А после этого — сам не вполне разобрался что к чему.

— Это было Зияние, — пояснила Джинни.

— Сияние?

— Зияние. То, что происходит, когда самолично встречаешься с Королевой-В-Белом.

— Это что за чудо-юдо? Очередная старушенция?

— Я не знаю. Просто одно из имен. Пойдем внутрь. Там гораздо теплее, к тому же тебе надо переговорить с Бидвеллом.


Воздух на зеленом складе был сладок от запаха сухого дерева и старой бумаги. Джек оглядел высокие стены, некрашеные доски, посаженные на толстенные брусья, вырезанные — нет, высеченные из гранитной сердцевины могучих древних кедров. Арочные и фонарные окна изливали серый, процеженный свет. Горы ящиков и картонных коробок царили повсюду. Джинни следовала за ним, будто привязанная — так девочка-малышка держится старшего брата, когда тот обследует новое, неизвестное место. Поначалу такое сильно раздражает.

Он хмуро подошел к широкой металлической двери и пару раз стукнул в нее костяшками. С той стороны доносился гул голосов: активистки книжного кружка дискутировали со стариком. Джек практически ничего не разбирал из сказанного. Он бросил косой взгляд на Джинни: ее глаза блестели живой застенчивостью, как у малолетнего сорванца, соображающего, когда лучше броситься наутек.

— Что там у них? — спросил он.

— Кабинет мистера Бидвелла и его приватная библиотека.

— Опять книги?

— Масса. Старые, новые. Их ему ящиками присылают со всего света. Некоторые вообще невозможны. Понятия не имею, где он их отыскивает. Я помогала — помогаю — их сортировать. Как бы по каталогу… Слушай, а твои похитители… как они выглядели?

— Мужик называл себя Главком. И с ним еще была женщина — здоровенная. Кажется, ее звали Пенелопа.

— За мной в Балтиморе тоже приходила одна парочка. Я удрала, но они пошли за мной аж досюда. Едва я прибыла в город, как доктор Санглосс направила меня к Бидвеллу.

— Повезло тебе. А мои, между прочим, осами пользовались.

Джинни прищурилась:

— Осы?

— И не какие-нибудь, а хищные. — Джек сделал страшные глаза и пошевелил растопыренными пальцами. — Она распахнула плащ, и они ка-ак завертелись вокруг меня!

— Господи, страсти-то какие!

— Вот именно. А у тебя как было?

— Мужчина с серебряной монетой. Худосочная женщина, которая высекает огонь из пальцев.

— Я всегда знал, что дела идут очень странно, — кивнул Джек, — но не до такой же степени! А если взять мои сны… так там вообще…

— Что ты помнишь из своих снов?

— Немногое, — признался Джек. — Тебе тоже что-то снится?

Она кивнула в ответ.

— Все пермутаторы судеб — сновидцы. Так мистер Бидвелл говорит.

Джек всосал воздух сквозь зубы и попытался принять невозмутимый вид.

— Пермутаторы судеб, говоришь?

— Ты и я. Мы меняем свою судьбу, когда расклад вещей становится не в нашу пользу. — Девушка повела рукой по воздуху. — Как бы прыгаем вбок. Да ведь ты и сам это знаешь, я угадала?

— Не знал, что этому есть название, — пробормотал Джек.

— Но наша жизнь от этого не упрощается, — продолжала Джинни. — Я до сих пор совершаю ошибки. Порой мне кажется… что…

Очередной пугливый взгляд за плечо.

Джек принялся обходить склад по периметру. Девушка без приглашения двинулась за ним.

— А почему осы? — спросила она.

— Из комнаты с осами нет выхода. Все против тебя. — Не хотелось рассказывать про мировую линию, на которую он угодил, или как это могло обмануть бурю — Зияние, вернее. — А о чем они разговаривают?

— Не знаю, — пожала она плечами.

Они добрались до закутка, где Джинни устроила себе пристанище. Девушка откинула импровизированную занавеску, приглашая внутрь. Джек присел на небольшой ящик, чтобы занимать единственное деревянное кресло — сидеть на раскладушке вообще желания не было, — и положил ногу на ногу.

— Я баскер, — сообщил он.

— Да, я видела тебя на цирковой ярмарке.

— Чудеса, тебя-то я там не заметил.

— Мне кажется, ты был чем-то расстроен.

— Возможно… А чем ты занимаешься?

— Лезу в неприятности, потом убегаю. — Джинни присела на соседнюю коробку. Из дырки в углу тут же вырвался клуб пыли, картон просел. Она отряхнула джинсы и пересела в кресло.

— Убегаешь откуда?

— Куда  — вот в чем соль. — Она опять пожала плечами. — Мы с тобой уже встречались. Я уверена. Не только возле ярмарки. Ты не помнишь?

Джек зябко поежился — не только от холода. Он выкладывал секрет за секретом, и ему это не нравилось: так поступать не следовало — ни здесь, ни перед этой девчонкой.

Они синхронно, боязливо посмотрели в высокие стрельчатые окна. На улицу упала тьма. Никаких гарантий, что наступит новый день. Сквозь стекло сияли две звезды. Джек попробовал представить, как это происходит — время замедляется, замирает, затем отскакивает назад — или как там это называется — вплоть до этих звезд.

Не получилось.

Он встал, откинул занавеску и вернулся в глубь склада.

Джинни направилась за ним.

Джек постучал в скользящую стальную дверь. Голоса за ней бубнили, как ни в чем не бывало.

— Они нас впустят, когда решат, что все готово, — сказала Джинни. — А баскер… как бы уличный актер, да?

— Угу, — промычал Джек.

— Гроза заинтересовалась жонглером… С чего бы это? — И она прикрыла рот рукой.

Джек в недоумении на нее уставился. Когда она вот так смеется — как девчонка-школьница, — то словно светится неловким, неуклюжим бесстрашием, от которого щемит сердце. Из-за стыда в собственный адрес.

— Кто такой Бидвелл? — решил он поменять тему.

— Его полное имя Конан Артур Бидвелл. Мне кажется, он здесь уже давно.

— Так он что… Великий и Ужасный Маг и Волшебник?

— По-моему, он именно так и думает. Провел всю свою жизнь, собирая книги… Здесь есть комнаты, в которые больше столетия не ступала нога человека. По крайней мере, он так уверяет. Такое впечатление, что он хочет посадить нас в одну из таких комнат и посмотреть, что из этого выйдет.

— Ты ему веришь?

— Не похоже, чтобы он врал, — уклончиво ответила Джинни.

Загрохотала отодвигаемая дверь. Мириам высунула голову:

— Заходите. Джереми…

— Джек, — сказал он.

— Джек… В общем, пора вам встретиться с мистером Бидвеллом.

Джинни вошла с ним плечом к плечу.

— Как ты все так спокойно принимаешь? — прошептал ей юноша.

— Жизнь научила… И я всегда возвращаюсь сюда. Здесь безопасно — пока что… самое безопасное место в городе, может статься, на всем свете. А там…

Она безнадежно махнула рукой. Нет нужды лишний раз говорить про улицы, город, небо.


Старик в темно-коричневом костюме, усеянном заплатами и заштопанными дырками, — Бидвелл, предположил Джек, — стоял подле длинного деревянного стола, на который кто-то выложил невысокую стопку книг в твердых обложках.

К остальным жен


убрать рекламу






щинам присоединилась Мириам, и они уселись кружком рядом с чугунной, топившейся дровами печкой, чье слюдяное окошко приветливо светилось оранжевым огнем. Агазутта заняла единственное мягкое кресло и откинулась в нем, словно капризная кинозвезда.

Джек и Джинни сидели с противоположных концов стола, подобно студентам, поджидающим экзамен.

Бидвелл взглянул на Джека, затем взял пару книг из стопки и наудачу раскрыл их где-то посредине. Одну из них он подтолкнул к Джинни, вторую — к Джеку. Молодые люди посмотрели вниз. Страницы были просто непостижимы: ни слов, ни параграфов, сплошные строчки из случайных букв и цифр. Джек отвернул лицо и гулко захлопнул книгу.

Свой экземпляр Джинни оставила открытым. Бидвелл дал ей «Горгульи Оксфорда»  профессора Дж. Г. Гульи. Она узнала обложку, хотя текст прочесть уже не могла, да и картинки выглядели мутными и непонятными.

Третья книга, чье название на корешке оказалось неразборчивым, пошла по кругу среди остальных дам.

— Полагаю, вы заметили последствия сегодняшнего происшествия, — начал Бидвелл, когда Агазутта вернула ему третью книгу. — Кое-кто называет это явление Зиянием. На самом деле случилось два события: Зияние и Терминус. Зияние отрезает нас от прошлого. Терминус же отрезает нас от будущего, так что по большому счету мы оказались изолированными как от причин, так и от следствий двух пульсирующих волн времени. Результаты очевидны — снаружи. Здесь, в библиотеке, тоже произошел катаклизм, хотя определенная защита все же осталась.

— Испорчены все  книги? — недоверчиво спросила Мириам. — Я к тому, что вы ведь собираете и… кое-что особенное.

— Насколько я могу судить — да, пострадали все проверенные мною книги, в том числе и те, которые я знаю очень хорошо, — кивнул Бидвелл. — Вне этих стен каждая книга в нашем регионе — возможно, во всех местах, к которым мы еще можем получить доступ, — также была изменена. Такого я еще не видел — по крайней мере, в столь колоссальном масштабе.

Джек нацепил совершенно отсутствующую маску — просто ждал.

— Вирджиния, вы снова получили свой загадочный камень. Есть еще один, подобный вам человек. Джек, Джинни, достаньте, пожалуйста, камни из шкатулок.

Джек быстро решил головоломку и сдвинул крышку. Камень лежал на месте — черный, перекрученный, с сияющим красным глазком.

Джинни подняла свой камень на ладони.

— Больных, отсутствующих нет. Все в строю, сэр, — сказала она, пытаясь пошутить.

— Судя по их форме и по тому, как они могут быть состыкованы — нет-нет, не будем  этого делать, прошу держать их по отдельности, — подозреваю, что имеется третий камень и, возможно, еще несколько. Никто из нас не знает, где они находятся. Пока что ни один из разведчиков или информаторов не сообщал о появлении третьего индивидуума с вашими способностями. Сейчас, впрочем, речь о другом. То, что находится за пределами склада, на данный момент нам неподконтрольно.

Агазутта хмыкнула.

Бидвелл кивнул.

— Если эти камни действительно являются тем, что я думаю, они почти завершили свое долгое странствие — просуммировали.  Прошу выставить их на середину стола — благодарю, — а теперь опишите ими медленный круг поверх вот этой книги. Я подобрал особо ценный экземпляр, из моего личного резерва — но, увы, ныне недоступный чтению. Итак, дети…

Джек, следуя примеру Джинни, встал возле Бидвелла. Старик открыл драгоценную книгу посредине. Молодые люди взялись за свои камни. Литературные ведьмы столпились у противоположного края, увлеченно вытянув шеи.

Джек и Джинни покрутили камнями поверх страниц. И тут словно воссиял свет мудрости: слова начали возвращаться на свои места — сначала куски предложений, затем целые фразы, абзацы, пассажи…

Нет, буквы не менялись, ничего не переезжало с места на место, просто текст как бы проявился под действием двух камней.

Не удержавшись, Джек прочел первый появившийся параграф — вверх ногами: трюк, который он освоил годами раньше.

Язык столь же фундаментален, как и энергия. Чтобы быть наблюдаемой, Вселенная должна редуцироваться — преобразоваться в код. Ненаблюдаемая Вселенная представляет собой неразборчивую мешанину. Язык начинает играть роль космической ДНК.

Он вскинул голову. Джинни тоже увлеклась чтением.

— Дети, я смиренно склоняю голову перед силой, которой вы обладаете, — промолвил Бидвелл. — Этого момента я ждал столетия. Продемонстрированный вами эффект подтвердил то, что доселе выглядело лишь философской гипотезой.

— Так что это за камни? — спросила Джинни, держа сум-бегунок в подрагивающей руке. — Сколько я себя помню, он всегда был в нашей семье. Им владели родители. Я расставалась с ним лишь ненадолго, но до сих пор не понимаю, что это такое.

— Джек? — вместо ответа обратился Бидвелл к юноше.

— Моя матушка называла его «бродячим камнем». Иногда он на месте, иногда нет. А однажды упомянула о нем, как о камне «библиотечном».

— Любопытно. Библиотечный  камень. Словно она знала…

— Знала что? — насторожился Джек.

— Покамест они представляют собой частичные элементы некоего целого — странствия окончены, они наполнены и сильны, однако незрелы. И все же… как видите, мощь их велика. — Бидвелл взялся за вытянутые руки молодых людей и медленно развел их в стороны. Текст остался вполне удобочитаемым. Более того, разборчивая часть продолжала расширяться. — За прошедшие столетия подобных камней было много. Некоторые не выполнили своих функций и превратились в бесполезные куски породы. Другие были захвачены — вместе с хранителями, — и мы подозреваем, что их изолировали или попросту уничтожили. Полагаю, из тех названий, что им присваивали, можно сделать выводы о конечной природе и предназначении камней. А пока что уберите их на место.

— Если кто-то переворошил весь порядок вещей — как можно размышлять или хотя бы видеть? — спросила Мириам. — Почему, к примеру, из наших тел не сделали яичницу-болтунью? — Голос набирал звучность с каждым словом. — Да все кругом должно начать разваливаться!

Ее пугающие соображения были встречены мрачной тишиной.

Бидвелл одну задругой перелистывал восстановленные страницы. В глазах старика стояли слезы — слезы облегчения и благоговения.

— Мы только-только начинаем понимать, насколько глубокая сия тайна. На горе или на радость нам, все время — повсюду — сейчас субъективно. Все фатумы стали локальны.

Он вскинул взгляд на крупные электрические часы над скользящей входной дверью. Часовые стрелки были погнуты и перекручены, словно на них отыгрались злые невидимые пальцы. Секундная стрелка одиноко валялась на дне циферблатного стекла.

— Ни один хронометр не отсчитает оставшиеся нам секунды. Если нас расплющит о Терминус — все потеряно. Даже эти камни не помогут. Однако нельзя решать задачи скоропалительно. Для начала надо поближе познакомиться.

Бидвелл подвинул Джеку складной стул, оперся о его спинку и улыбнулся.

Юноша сел, глаза настороженные.

— Как раз под этот случай, — продолжил Бидвелл, — я запланировал небольшое пиршество. Джинни знает, где найти суповые консервы и всяческие ингредиенты для сэндвичей. Эллен, вы ей не поможете?


Пока томатный суп разогревался на чугунной печке, они закусили бутербродами с пастромой. Из вместительной сумки Фарра извлекла бутылку красного вина и штопор.

— Не хотите узнать, что Терминус проделал с вином? — спросила она, наливая малую толику на пробу. Пригубив вино, Фарра одобрительно вздернула бровь, затем разлила всем поровну. — Похоже, дешевое «мерло» ничем не испортишь.

Эллен подняла бокал и рассеянно крутанула в руке.

— Четверо из нас поначалу действительно собирались как литературный кружок, — сказала она. — Мы до сих пор встречаемся пару раз в месяц, чтобы вкусно поужинать, попить вина и поговорить о книгах.

— Мы не бедны, — вмешалась Фарра. — А безделье становится приятной вредной привычкой.

Эллен продолжила:

— Как бы то ни было, дамы,  после того как отец Агазутты покинул этот мир, она начала разбирать вещи в старом доме — семья жила в нем свыше сотни лет. На чердаке обнаружился некий пыльный ящик, запиханный в дальний угол. Внутри находилась необычная книга. Вероятно, она лежала там еще до рождения ее дедушки.

Бидвелл потер руки, затем облокотился на край столешницы. Для своих годов он выглядел гибким — не то чтобы резвым, а именно гибким. И крепким.

Агазутте, похоже, наскучило слушать знакомую историю.

— Валяй, вини меня во всем, — махнула она рукой.

— Она принесла книгу к нам в группу. После бутылки «пино гри» и замечательного салата — дыня с кедровыми орешками и ветчиной «прошутто», — мы все сошлись во мнении, что книга наверняка весьма редкая, хоть и написана не по-английски или на каком-либо ином знакомом нам языке. Возникало впечатление, что она является частью какого-то комплекта. В общем, мы решили, что надо бы показать ее специалисту по таким вещам — к тому же я знала одного книжного дилера по имени Джон Кристофер Браун.

— Ее кавалер по колледжу, — громогласно объявила Фарра.

— Ну, допустим. — Эллен метнула в ее сторону краткий, выразительный взгляд. — Ничего, если я продолжу?

Фарра мило улыбнулась.

Джек пониже съехал на стуле.

— Итак, мистер Браун владел букинистическим магазином на Стоун-Уэй. Возникало впечатление, что он знает все о книгах и понемножку — о каждом, кто с ними связан, особенно с книгами старыми, порой очень странными. Он сказал, что в городе есть некий коллекционер, интересующийся как раз подобными вещами.

Бидвелл слушал, как зачарованный ребенок.

— Наш дорогой Конан, — сказала Эллен.

— А, — кивнул Бидвелл, — наконец-то и я попал в кадр.

— Вы привлекли  нас. Как бы то ни было, вы купили нашу книгу. Поначалу мистер Браун держал ваше имя в тайне, однако выдал такую невероятную сумму — от Конана, — что мы с воодушевлением взялись обыскивать наши чердаки, подвалы и даже простукивать стены.

— И Фарра нашла еще одну, — сказала Агазутта.

— Да, в подвале, в коробке из-под обуви. Никогда раньше я ее не видела. Честное слово, она, можно сказать, сама выскочила в руки. Книга не старая — пятидесятых годов, к тому же в бумажной обложке. — Тут Эллен слегка вздернула брови. — В очень яркой и цветастой обложке.

— Аляпистая обложка — и каждое слово написано с ошибкой, за исключением одной-единственной страницы, — добавила Агазутта. — Как выяснилось, это место было транслитерировано с иврита. Мистер Браун дал за нее еще больше денег.

— Наши дамы просто удивительны, — заметил Бидвелл. — Обнаружили два столь курьезных издания у себя под боком. Несомненный талант. Я дал Брауну разрешение открыть мое имя. Такие книголюбы не появляются по чистой случайности.

— А как они появляются? — спросила Джинни.

— Знать не дано… — поиграл бровями Бидвелл, и вся группа — кроме Джека — хором проскандировала:

— Знать не дано, ну конечно же, знать не дано! 

Бидвелл снисходительно принял насмешку.

— Вторая книга была весьма интригующей — и все же просто симптомом. Отметим, однако, что первая находка, сделанная нашими милыми истлейкскими ведьмами, на деле являлась тринадцатым по счету томом одной поразительной и увертливой энциклопедии.

— Начинается… — буркнула Агазутта.

— Судя по всему, один комплект этого издания был напечатан в Шанхае в 20-х годах, а заказ разместил некий аргентинец по имени Борхес. Никаких иных упоминаний о сеньоре Борхесе нет, за исключением его фамилии в начале справочного приложения и собственноручной подписи на странице 412 первого тома. Итак, наши дамы совершили одно из самых впечатляющих открытий этого столетия — обнаружили один из томов утраченной Encyclopedia Pseudogeographica .[11] Известен лишь еще один ее том: подлинная инкунабула, найденная в 1432 году в Толедо и ныне хранящаяся в Британской библиотеке под замком — и по обоснованной причине, смею заметить.

— Хорошо еще, мы не умели ее читать, — сказала Фарра, потягиваясь как кошка. Что и напомнило девушке — она уже несколько часов подряд не видела ни Минимуса, ни прочих котофеев. Наверное, отыскали себе укромные уголки, решив переждать события и нашествие гостей. — Иначе вполне сошли бы с ума.

— Спятили бы покруче, чем сейчас, — подтвердила Агазутта.

— Можно подумать, это было бы заметно, — проворчала Эллен себе под нос.

Смех Бидвелла был легким и рассыпчатым, как отлично пропекшееся сдобное печенье. Против воли, несмотря на пережитые страсти, Джеку начинал нравиться этот старик.

— Не вдаваясь в подробности, — продолжила Эллен, — мы нашли мистера Бидвелла красивым, обаятельным…

— И богатым! — округлила глаза Агазутта.

Хозяин склада водил взглядом по комнате с удовлетворенным, если не сказать самодовольным, видом, будто по истечении долгого времени наконец-то завел себе семью.

— Остальное принадлежит истории, — заключила Эллен свой рассказ.

— В крапинку, — добавила Фарра, не вполне пряча зевок.

— То есть? — удивилась Джинни.

— У истории два цвета. Все остальные люди живут в одном цвете, — пояснила Агазутта. — А мы — после встречи с мистером Бидвеллом — живем в другом.

— Все это очень хорошо, но при чем здесь я? Или она? — спросил Джек, мотнув подбородком в сторону девушки.

— Пойду-ка я печку погляжу. Что-то похолодало, — сказал Бидвелл, отодвигаясь вместе со стулом. — Джек, захватите вон оттуда полешек, да и старых газет на растопку. Мы еще нальем себе по бокальчику и подымем тост за temps perdu.  За «утраченное время» — в буквальном смысле. Ибо вскоре предстоит нам поговорить о небезызвестном таланте — о порядке, шансе, потерянном времени и собирании артефактов, которых никогда не существовало, но которые пребудут в вечности.

Джек вытащил из корзины несколько смятых газет.

Страницы были пусты.

ГЛАВА 53

 Сделать закладку на этом месте книги

ВАЛЛИНГФОРД

Серость и пыльный мусор теней, стеклянистая хмарь неба, тучи, дергающиеся в конвульсиях, как издыхающие твари, — сучат ногами-мутовками, сбивают из себя пахту…

Неуютный, заброшенный дом в центре столь многих жизней Даниэля, одиноких до невыразимости…

Леденящая пустота, усугубленная тем простым фактом, что как раз сейчас он не одинок — появился Уитлоу, с которым еще предстоит помериться силой.

Старик прошел в дом, чуть толкнув стоявшего на крыльце Даниэля, и с кривой подрагивающей ухмылкой устроился на стуле. Их разделял только замызганный, покоробленный от воды пол — некуда податься, даже часы больше не идут, повсюду перестали тикать, постукивать, отбивать время.

— Предлагаю обсудить ваше будущее, мой юный пермутатор. — Слова Уитлоу мутным пятном проплыли короткую, разделявшую их дистанцию, в сопровождении дюжины вариаций по мере того, как суммировались все оставшиеся, обрезанные пряди судьбы. — Давайте поговорим о том, что произойдет, тем более что сейчас, как я вижу, у вас появилось новое, крепкое тело… пока не начала вновь подводить память, о-о, ведь с вами и вам подобными это гарантировано…

Уитлоу уже столько раз повторил эти слова, что Даниэль потерял им счет. Вряд ли найдется более утонченная казнь за все совершенные им грехи… И все же он не мог так просто откинуть в сторону камень и покончить с этим раз и навсегда.

Даниэль знал, что камни создают определенный защитный круг — и не стремился испытывать на себе, каково это — очутиться, подобно Уитлоу, на краю или, пуще того, вывалиться за пределы круга.

Мне довелось пережить и кое-что похуже — наихудшее, я полагаю. Но вот моя память мутнее, чем месиво за окном. О, если б только удалось думать яснее! 

Если б суметь двинуться — куда угодно… 

Он до сих пор питал надежду.

Словом, он упорно держался за шкатулки. По крайней мере, не будет ни голода, ни настоящей боли. Он мог бы сидеть сиднем, исследуя каждую вереницу мыслей в их вязких итерациях, в изменениях столь тонких, что никакой внешний наблюдатель не подметит разницы…

Сейчас Уитлоу загнан в угол, — возможно даже, побежден, — Терминусом. Марионетка напротив Даниэля вымучено гнула свою линию, напоминая дергающиеся стрелки поломанных ходиков. «Предлагаю обсудить… что наша Бледноликая Госпожа припасла… для столь блестящего юного предателя миров…»

Даниэль откинулся на спинку стула и зажал обе шкатулки в заведенной назад руке, сместив защитный круг на пару футов от Уитлоу. Сидящая кукла замедлилась и умолкла, пока наконец руку не начало колоть, и Даниэль был вынужден вернуть ящички на место.

Другие типы — партнеры Уитлоу, затерянные в дрожащем сумраке, — никогда не явятся на выручку. Что же касается Моли — кем бы или чем бы он ни был, — от него тоже вряд ли можно ожидать визита.

Глубоко вздохнув и зайдясь кашлем, Даниэль подумал, что любая определенность, пусть и гибельная, была бы лучше, чем эта икающая вечность.

И все же его зонды-щупы — пусть притуплённые, опаленные, травмированные — были до сих пор чувствительны. Даниэль понимал: кое-что еще осталось. Где-то существует убежище. Кабы бы не Уитлоу со своими приспешниками, он, может статься, добрался бы туда как раз вовремя.

Загнан, но не заморожен — тет-а-тет с мстителем, но безоружным… Хотя и способным уморить Даниэля скукой, довести до визжащего безумия угрозами и интригами… словно кислота, капающая на акры обнаженной кожи.

«…пока воспоминания о ваших прошлых похождениях не поблекнут и не окажутся пожраны свежей, презрительной и новой личностью. А ведь Бледноликая Госпожа рассчитывает на…»


Что-то переменилось.

Нервная дрожь пробежала вдоль позвонков — безошибочное свидетельство какого-то события в атмосфере комнаты. Хотя как именно идентифицировать или хотя бы распознать это изменение в нынешнем состоянии, было неясно. И тем не менее. Что-то где-то поддалось. Нечто могучее подергивало поврежденные пряди, потряхивало их, выжимало последние часы хронологии, которые можно было бы к чему-то приспособить.

Так и есть.

Стук в дверь резкой болью отозвался в ушах Даниэля. Он сумел-таки заставить себя встать — и сам этому удивился.

Глаза Уитлоу отреагировали на движение, бледная физиономия перекосилась, словно труп подбодрили электроразрядом, — впрочем, на большее у него сил не хватило.

Даниэль прошаркал по мокрому полу и распахнул дверь. Гром и рев ударили в лицо — горы осыпались ледниками, скалы ударялись о скалы, исполинские тесаки крошили небо.

Миры — истории сталкивались. 

На пороге стояла пригнувшаяся, коренастая тень. Спустя мгновение тень выщелкнула себя из какофонии звука и света, усилием воли скользнула внутрь.

— Бр-р, — сказал плотно сбитый мужчина, растопырив локти и хватая воздух короткими, крепкими пальцами. — Я с подмогой. Королева-в-Белом махнула на нас рукой. — Он удрученно взглянул на свой вымокший серый костюм. — Извините за нахальство, но мне кажется, у меня есть кое-что вам полезное. И не сочтите за грубость — вы, собственно, кем будете, черт вас раздери?

ГЛАВА 54

 Сделать закладку на этом месте книги

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Участницы литературного кружка удалились на покой в дальний угол, где поставили себе раскладушки, — одеяла и прочее Бидвелл достал из старинного, окованного медью сундука. Керосиновые лампы бросали длинные, танцующие тени на складские стены и потолок.

Прежде чем предаться сну в своих приватных апартаментах, Бидвелл снял с одной из полок одинокий томик. Вдоль корешка шли цифры — то ли номер, то ли год — 1298. Он подмигнул Джеку с Джинни, сунул книгу под мышку и пожелал спокойной ночи.

После чего задвинул за собой скользящую стальную дверь.

На склад опустилась тишина.

Джинни бросила на Джека неловкий взгляд и отправилась к себе в закуток.

После ужина дамы вместе с девушкой помогли Джеку расчистить еще одно место неподалеку и снабдили раскладушкой с комплектом постельного белья. Теперь каждый сидел в своем маленьком закутке, изолированный ото всех, защищенный. Выжидающий.

Он опустился на краешек постели и устало опустил плечи.

По ту сторону книжной горы скрипнула раскладушка-Джинни. До прочих постояльцев достаточно далеко — если говорить тихо, никто ничего не услышит.

— Сказки на ночь? — прошептала она.

— Ясное дело, — ответил он. — Ты первая.

Девушка обошла ящики, подтянула стул и села: колени вместе, голени разведены под углом.

— Мне восемнадцать, — сказала она. — А тебе?

— Двадцать четыре.

— Говорят, мне страшно повезло, но дела по-прежнему идут неважно.

— Это еще неизвестно.

— Я ответила на объявление, как и ты. Позвонила им.

— Господи!

— Кое-что трудно вспомнить, — начала она свою повесть. — Я из Миннеаполиса. Жила в доме, полном артистов или вроде того. Все играли на музыкальных инструментах, работали диджеями… Питались вскладчину, подрабатывали кто как мог. Говорили, что я приношу им удачу, потому как заказы шли один за другим — большие гиги, юбилеи, «черные» джем-сейшены.

— Это хорошо? — спросил Джек.

Она кивнула.

— Да, мне очень нравилось. Мы были свободны, питались черт знает чем, и мне казалось…

Девушка бросила взгляд на Джека.

— Не понимаю, чего тут хорошего, — признался он. — Но все равно, продолжай. Разберусь по ходу дела.

— А однажды… Я вдруг поняла, что друзья меня забывают. Сначала я решила, что дело в наркотиках. — Голос девушки отвердел, лицо приобрело каменные черты. — Скажем, мы могли устроиться в заброшенном доме, болтать про музыку, кино и сериалы, в общем, проводить время. И каждую неделю они вели себя так, будто встретили меня впервые. Ничего обо мне не помнили. Порой от этого было так больно, что я убегала, но мне не нравилось быть одной. Я задалась вопросом, что произойдет, если я сама себя забуду. Я ведь много рисовала…

Джек поморщился: в ее голосе прорезались колючие нотки.

— Они все нюхали или глотали «X» — экстази. Я пробовала несколько раз — ребята считали, что если ты не сидишь на «X», то с тобой кончено, ты не способен на настоящие отношения. «Колеса» делали меня такой счастливой, любвеобильной… Кому угодно я могла отдать все, что попросят, в голове искорки любви зажигались одна за другой. Скажем, кто-то входил ко мне в комнату, и меня просто переполнял любовный сок, я была так благодарна… Раздавала себя кому угодно… И все равно не помогало: меня по-прежнему забывали.

— М-м, — промычал Джек.

Джинни опасливо следила за его реакцией.

— Вот именно. Все то время, которое я с ними проводила, я не прыгала с линии на линию — не меняла судьбу. Мне казалось, с этим покончено, я наконец-то угомонилась, нашла себе дом. Но сновидения так и остались. Я рисовала — и это было нормально, всем нравилось шизоидное искусство. Любая жутковатая вещь, скажем, про смерть принималась на ура… они считали смерть за высшее достижение. Предельная шутка. И опять-таки все забывали. Им вечно казалось, что я новенькая. Раз за разом пересказывали мне одни и те же истории.

Джек молчал: пусть девчонка выпустит пар.

— Я бы, наверное, умерла, — прошептала Джинни. — А потом стало появляться это существо… когда я теряла сознание… и странные рисунки. Мне кажется, она была частью моих снов. А однажды она оставила записку. Маленькими печатными буквами, словно писал ребенок: «Возьми себя в руки. Уходи. Нас ждет много работы». Как ни странно, я понимала, что она имеет в виду. То, чем мы занимались в заброшенных домах, не имело отношения ни к любви, ни к дружбе — будто превращаешься в слизняка Между подошвой сапога и тротуаром. У меня не осталось никакой защиты, лишь обнаженные нервы. Словом, я ушла, забросила «X» и всех прежних знакомых… а через несколько дней, прячась под мостом от снегопада, я наткнулась на объявление в старой газете. — Она жестом закавычила: — «Грезишь ли ты о Граде-в-Конце-Времен?» И телефонный номер.

Джек поморщился.

— В сотовом еще оставался небольшой заряд, так что я набрала этот номер, по большей части от скуки. Очередное неверное решение, да?

Джек криво усмехнулся.

— В этом я вся. Уворачиваюсь от правильных поступков, вечно ступаю на неверную дорожку. Но в тот раз превзошла саму себя. У моста появился мужчина и забрал меня с собой. Моложавый, азиатской крови — глаза черные, глубокие, — лет тридцати с небольшим, высокий и худощавый, в хорошей форме. Он водил старый серый «мерседес». Не в одиночку — на заднем сиденье была женщина под вуалью. Она не произнесла ни слова, а пахло от нее гарью… Мы выехали из города. По дороге перекусили в ресторанчике — только я и незнакомец; его спутница никогда не выходила из автомобиля. Но она не была мертва: я слышала ее дыхание.

После ужина мы вновь выехали на трассу, и она устроила пожар. У мужчины под сиденьем был огнетушитель. Он остановился, распахнул дверцу с ее стороны, что-то прокричал и принялся поливать ее пеной. Она захныкала, но так ничего и не сказала.

У Джека побелели кулаки.

— Поначалу мне казалось, что он молод, однако глаза его принадлежали человеку старому. Он вел себя вполне дружелюбно. На переднем сиденье было так уютно — с подогревом, мягкое… Незнакомец показывал фокусы с серебряным долларом — одной рукой, вторую он держал на руле, очень ловко. А монетка делала все, что он хотел — как будто была живой и послушной.

Пока ехали, я рассказывала ему о себе — и он ничего не забывал. Так могло продолжаться вечно: фокусы, болтовня и долгая, прямая дорога. Я настолько увлеклась, была такой доверчивой — как дурочка, честное слово…

Наконец, мы добрались до большого дома где-то в лесу, неподалеку от Сент-Пола. Кругом сплошные груды пиломатериалов и тому подобное, хотя я не заметила ни одного рабочего. Мужчина сказал, что у них под домом есть что-то вроде бункера с толстыми стенами, где можно отдохнуть в тишине и покое. Там я проспала двое суток подряд. Было действительно очень тихо.  Я успокоилась, перестала скрипеть зубами и кусать щеки изнутри. Я была такой счастливой, подумала даже, что смогу научиться испытывать благодарность, настоящую любовь… Он навещал меня каждый день, приносил еду, дал новую одежду, и я с самого начала знала, что его не интересует секс — он уважал меня. Мне думалось, здесь так здорово. Он был очень ласковым. Перестали приходить сны…

Джинни охватила дрожь — поначалу легкие подергивания, потом у нее стали стучать зубы. Джек успокаивающе протянул руку, однако девушка отдернулась в сторону.

— В свой последний визит он сказал, что надо бы прогуляться. Мы вылезли из подвала — снаружи свистел ветер. Было холодно — ниже нуля. В воздухе пахло снегом. На полу не было ни ковров, ни даже досок — просто листы фанеры. Дом был по-настоящему заброшен, его даже не закончили строить… И он заявил, что мы идем встретиться с Королевой.

Джек расцепил руки, чтобы на пальцах не осталось синяков.

— Он сказал, что Королева платит ему за поиски «особенных» людей. Но ты знаешь, я увидела, что его одежда на самом деле дрянная, ветхая. Стало быть, не так уж много ему платили. Кожа его стала старческой. Я тогда подумала, что наткнулась на всамделишного  вампира — только нищего…

Голос Джинни упал до едва слышного шепота.

Склад потрескивал. Где-то в углу мяукнула кошка. Вдоль стропил понеслось эхо, будто от доброй дюжины котов.

— Лес его пугал, как и меня. Я знала, что Королевой не может быть женщина, которая устраивает пожары, потому что на опушке мы миновали машину, которая по-прежнему стояла на разбитой грунтовке. Из открытого заднего окна вилась струйка дыма. Внутри сидела женщина. Я заметила, как колыхнулась ее вуаль. Она смотрела прямо на меня, но я не видела ее глаз.

— Ты не думала убежать?

— Не могла. Даже о прыжке между линиями не задумывалась — просто знала, что эта женщина способна устроить пожар где угодно и ей даже не придется вылезать из машины. Я, можно сказать, это прямо-таки видела — сотни пылающих комков, вываливающихся из воздуха. Она бы спалила лес, дом, любую дорогу, которую бы я ни выбрала, любое место…

— Пользовалась огнем — как осами.

Нахохлившись, Джинни на секунду бросила взгляд в сторону — подбородок опущен, слова выходят с трудом.

— Ты как думаешь, сколько их? которые на нас охотятся?

Джек пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Мы шли по лесу минут десять. Мне вообще-то казалось, что мы бродим по кругу — несколько раз навстречу попадалось одно и то же черное озеро, заросшее камышом. Кругом становилось все темнее. Надвигалась буря, низкие черные тучи — и молнии.

— Молнии, ударяющие вбок?

Джинни кивнула.

— И затем он сказал про моль. Должно быть, это чье-то имя: «Моль тебя представит». А деревья… Их ветки росли вниз, в землю. Листва шевелилась, но не от ветра, каждый лист сам по себе. Хотя нет… Они как бы менялись — становились то больше, то меньше, сдвигались то влево, то вправо… не двигаясь, — потому что деревья были черными и жесткими, как застывшая смола. Я даже подумала, что с каждым таким «движением» деревья становились другими — не знаю, как объяснить… они были неправильными.  Похоже, мужчине с монетой было так же страшно, как и мне. Он сказал: «Королева-в-Белом требует совершенства. Это часть ее очарования». Я спросила, сколько ему лет, сколько лет Королеве, а он ответил: «Что за глупые расспросы…»

Потом появилась еще одна


убрать рекламу






личность — только он не был человеком. Он начал вытягиваться ввысь, пока не стал полупрозрачным — просматривался насквозь. Мы достигли центра леса. Я знала, что это центр, хотя мы и шли по кругу. Возможно, это была спираль, только особенная — она заворачивалась внутрь, но не в пространстве. Потом я увидела что-то вроде большого озера с застывшей малахитово-зеленой водой — поверхность изъязвлена рытвинами и канавами. Неба над озером не было — совсем.

Джеку уже не хотелось слушать продолжение. Он поерзал и слегка отодвинулся, словно Джинни была бомбой, готовой взорваться.

— На деревья упал туман. Листья осыпались маленькими плоскими голышами, холодными как лед. Они жалились крапивой, когда попадали мне на руки и плечи. Свет стал серым и колючим. У теней появились острые края, будто бритвы, — если наступишь, то порежешься. Все кругом пахло лимонами, пригоревшей похлебкой и бензином — ни за что бы не согласилась почувствовать такое вновь.

Мужчина предупредил: «Ни слова». Он убрал монету, вытянул руку и жестом поманил. Я ничего не могла поделать — просто показала ему шкатулку, не вынимая камня. Он сунулся было ее взять — но отшатнулся и сказал: «Не двигайся. И не смотри. Мне очень жаль».

Он бросился бежать. Кусты у поляны затрещали. Наверное, это была ловушка — спираль меня загипнотизировала. Я не могла оторвать ступни от земли…

Джек прикрыл рот рукой.

— Те же самые тучи… в небе… как сегодня, когда за тобой охотились, — продолжала Дж