Так же как предыдущие, эти воспоминания об Осипе Брике Лиля Юрьевна писала в течение ряда лет, но они не оставляют впечатления законченных и имеют много разночтений.
Предлагаемый вариант публикуется впервые и является наиболее полным. Он включает много не публиковавшихся ранее страниц, дающих представление не только о взаимоотношениях с Осипом Бриком, но и о жизни Лили Юрьевны до ее замужества.

Знакомство
1905 год начинался для меня с того, что я произвела переворот в своей гимназии в четвертом классе. Нас заставляли закладывать косы вокруг головы, косы у меня были тяжелые, и каждый день голова болела. В это утро я уговорила девочек прийти с распущенными волосами, и в таком виде мы вышли в залу на молитву. Это было ребяческое начало, после которого революция вошла в сознание. Класс разделился на равнодушных и сознательных. Мы собирали деньги, удирали на митинги. Моей подруге было легче, а я каждый день выдерживала бой. Папа распластывался перед дверьми и кричал, что я выйду из дому только через его труп, не от того, что не сочувствовал, - боялся за меня. Я плакала и удирала с черного хода.

Мы собирались дома и в гимназии, требовали автономии Польши, выносили резолюции и организовали кружок для изучения политической экономии. Руководителем кружка выбрали Осю Брика, брата нашей гимназистки. Он учился в восьмом классе 3-й гимназии, и его только что исключили за революционную пропаганду. Все наши девочки были влюблены в него и на партах перочинным ножиком вырезали «Ося». Я познакомилась с ним только тогда, когда он с сестрой зашел за мной, чтобы вместе идти к Жене, у которой в первый раз собирался наш кружок. Ося представился мне: «Я Верин брат». Назавтра Вера, по Осиному поручению, спросила, как он мне понравился, и я со всей серьезностью ответила, что очень, как руководитель группы. Мне было 13 лет, и я совсем не думала о мальчиках и Верин вопрос поняла чисто по-деловому.

Иная музыка похожа на набег кочевников. Мы слышали о ней, но это было что-то там, за морем, далеко, и не по-настоящему. И вдруг однажды случается высадка десанта и переворот, смена власти, низверженье фаворитов. По сути, происходит полная подмена ценностей, а революция не допускает скорби и состраданья – или ты вместе с победителями (которые, как известно, пишут историю), или твоё место в расстрельной яме. Порой это действительно «пришествие мессии», откровение и бум, порою – просто мода, по большому счёту это не имеет значения: результат один. Прежние течения и стили в считанные дни становятся пустыми, архаичными и никому не нужными, прозорливые счастливчики стригут купоны, прочие акулы шоу-бизнеса рвут на себе волосы оттого, что не успели первыми, всё, что было дешёвым, становится дорогим, а всё, что было дорогим – дешёвым. Такое случалось не раз: биг-бит в 60-е, панк в 80-е и, несомненно, грандж в 90-е.

Но если мы говорим «грандж», то автоматически подразумеваем «Nirvana».
«Nirvana» мы услышали внезапно – начались девяностые, и клип на песню «Smells Like Teen Spirit» в считанные дни закоротил все музыкальные каналы. Самое удивительно заключалось в том, что эта песня (вроде, абсолютно некоммерческая) «на ура» воспринималсь всеми – от любителей попсы до музыкальных экстремистов.
Дикий, непричёсанный, корявый парень выскочил как чёртик из коробочки и произвёл такой же эффект: сперва недоуменье и испуг, а после – общий крик: «Покажи ещё!». В то время в мире царствовал «хайрастый» рок – накрашенные, завитые музыканты играли облегчённый вариант хард-рока и соревновались, у кого длиннее гульфик. «Bon Jovi» собирали стадионы, «Guns'n'Roses» выпускали (и успешно продавали!) четверные альбомы, Никки Сикс из группы «Motley Crue» позировал фотографам, прикуривая от тысячной купюры, а Томми Ли взял в жёны супермодель Памелу Андерсон (через год этим людям за счастье будет поиграть в каком-нибудь заштатном клубе).

«ПОЗИТИВ»: Сценарий «Криминального чтива» навеян рассказами Роджера Эйвери и вашими собственными. Какие из них вошли в него?
КВЕНТИН ТАРАНТИНО: Замысел «Криминального чтива» родился еще до того, как я начал писать «Бешеных псов». Я хотел снять на собственные средства такой фильм, который можно было бы послать на кинофестивали и таким образом сделать себе своеобразную визитную карточку. Я смог бы продемонстрировать, на что я способен, и это позволило бы мне снять полнометражный фильм. Так я придумал похождения Винсента Веги и жены Марселласа.
Потом я подумал: а почему бы не написать вторую короткую криминальную историю, потом третью, а потом, когда у меня будет достаточно денег, снять их одна за другой и сложить вместе? То же самое проделал Джим Джармуш в «Страннее рая», показав одну часть на фестивале, после чего получил финансовую поддержку и снял вторую и т.д.
Я позвонил моему другу Роджеру Эйвери и попросил его написать вторую часть, но с условием, чтобы она была выдержана в как можно более классической манере. Он написал историю о боксере, который получает нокаут. Третьей частью должны были стать «Бешеные псы». Но потом наш энтузиазм иссяк, мы поняли, что проекту не бывать, и я использовал эту часть для своего полнометражного фильма.
Позднее мы вернулись к этому проекту, но отбросили идею антологии. Мне захотелось сделать своеобразный роман на экране, когда персонажи входят и выходят, у каждого есть своя собственная жизнь, но они могут возникнуть где угодно по ходу фильма. При таком построении я смог бы поступать так же, как делает любой современный писатель: включать в книгу второстепенный персонаж, который появлялся в предыдущих книгах, как у Сэлинджера в «саге о Глассах», где герои кочуют из одного рассказа в другой.
В Голливуде подобное не проходит: когда вы делаете фильм, скажем, для «Парамаунт», вы продаете им права на сценарий. И, если вы делаете следующий для «Уорнер», вы не можете использовать тех же персонажей, потому что они были созданы для другой кинокомпании.
В «Криминальное чтиво» я хотел вогнать три фильма по цене одного! Мне нравилось, что каждый персонаж может продвигать действие как главный герой. Если бы я делал фильм, например, о Бутче и Фабьенне, и только о них, у героя Траволты не было бы имени. Он стал бы «Плохим парнем № 1». А в «Криминальном чтиве» он Винсент Вега. У него есть прошлое, мы представляем образ его жизни, он для нас не просто второстепенный персонаж. Поэтому, когда его убивают, зритель кое-что переживает.

Возможно, это гений за работой — треск его нейронов сливается в жужжание, расползающееся по апартаментам комплекса в Западном Голливуде. Но нет.
— Я на кухне!
Здесь живет тридцатиоднолетний Квентин Тарантино, легендарный режиссер, снявший всего два фильма -культовый хит «Бешеные псы» в 1992-м и теперь вот «Криминальное чтиво», удостоенное «Золотой пальмовой ветви» в Каннах. Сейчас этот мифический персонаж весь в работе — за блендером.
- Я на диете, - кричит Тарантино, перекрывая жужжание и насыпая горсть льда. - Я уже сбросил двенадцать фунтов.
Даже эта диета целиком выдержана в тарантиновском стиле.
— Это лучшая из диет, потому что этот продукт можно готовить с любым сортом диетической соды, — говорит он и, открыв виски, вливает огнедышащее содержимое вместе с пакетом таинственной розовой пудры в ледяную кашу. Блендер светится, как неоновая лампа.
Тарантино выключает агрегат, наливает стакан и, глядя с восхищением на свое творение, произносит:
- Божественно! Никогда в жизни не соглашусь на «Слим-фаст» или еще какую дрянь!
И это тонкое замечание выдает не что иное, как изысканный вкус, вознесший Тарантино на вершину нового поколения режиссеров. Постановщик-самоучка с неподражаемым чувством диалога, пристрастием к насилию и головоломной структуре изложения — бывший служащий видеопроката, не окончивший даже школы в рабочем квартале Лос-Анджелеса, — он превратился из ярого потребителя поп-культуры в одну из самых многообещающих и противоречивых фигур современного кинематографа. «Я — парень, делающий фильмы, которые либо нравятся вам, либо нет» — так он определяет это сам.

Эпоха компактов, в общем-то, мне по нраву (а эпоха МРЗ — тем более). Я не из тех, кто плачет по временам аналоговых записей и ламповых усилителей. Я люблю, когда звук чистый, даже если кто-то обвиняет цифровую технику в стерильности и выхолащивании музыки. Мне не нравится треск винила под иглой и шорох магнитной ленты. Сказать по чести, лишь в одном компакт проигрывает старой грампластинке — в размерах. Нет, конечно, хорошо, что он влезает в сумку или в карман, но старые конверты 30x30 были настоящим произведением искусства — иные хоть на стенку вешай (многие так и делали). Можно купить плакат, но плакат мне не нужен, хочется просто подержать диск в руках, почувствовать его благородную тяжесть, полюбоваться глянцевой обложкой. Теперь вместо картины в лучшем случае миниатюра. Не в лупу же её рассматривать. А порой музыканты там такие произведения искусства помещали — дух захватывало.
Например, «Iron Maiden». Тем более что их музыке треск винила не помеха.
Я не любитель тяжёлого металла. Помню, мне довелось жить в одной комнате с двумя первокурсниками-металлистами. Это было серьёзное испытание для моих нервов. Я как старший мог сказать слово — и музыка тотчас прекратилась бы, но я молчал: мне было интересно, что они в нём находят. В середине 90-х Пермь почему-то «подсела» на металл, года два это была просто эпидемия какая-то — все начали рядиться в драную джинсу и повязывать головы пиратскими банданами (в то время это было уже можно — тогда властям стало не до молодёжи). Вот и эти два вчерашних школьника слушали только хэви-метал и группу «Кино». Моя фонотека их мало интересовала. И только когда я включал «Iron Maiden», ребята быстро делали умные лица, задумчиво внимали и уважительно кивали. Они играли на гитарах, ходили на металлические тусовки и мечтали о собственной группе. У них довольно сносно получалось «снимать» «Slayer», «Metallica», «Sepultura», «Чёрный кофе» и «Коррозию металла». Но сыграть что-нибудь из репертуара «Мэйден» они даже НЕ ПЫТАЛИСЬ. Думаю, для них это было просто физически невозможно. И пускай музыка служила камнем преткновения («Кино» не в счёт), и мы могли сколько угодно спорить о стилях и направлениях, но, как только речь заходила об «Iron Maiden», все споры прекращались как по волшебству. Эта группа стала для меня своеобразным мостиком, нейтральной территорией, где представители двух поколений неизменно зарывали топор войны и выкуривали трубку мира. Уже за одно это можно смело ставить ей памятник.