Издревле на Руси у каждого человека был свой святой покровитель, который оберегал человека в течение всей жизни. Образ этого святого изображали на особых иконах, которые назывались «мерными». Традиция мерных икон дошла и до наших дней.

Мерная икона – это икона, написанная «в меру роста» ребенка при его рождении. На такой иконе обычно изображают тезоименитого святого, то есть святого, в честь которого назван ребенок. Иногда на мерной иконе может быть написан образ Ангела Хранителя, Пресвятой Богородицы или другого святого, особо почитаемого в семье. По традиции, мерную икону специально заказывают ко Дню Крещения близкие родственники или крестные родители (воспреемники) ребенка. Такая икона остается с человеком на всю жизнь, оберегает его и дает духовное наставление.
Была ли мерная икона у каждого православного?

Самые страшные самоубийства происходят в так называемом состоянии раптуса, острого эмоционального состояния, вырывающегося во взрывной суицидальный импульс, когда под воздействием некоей болезненной идеи жизнь становится невыносимой. И тогда безумец уничтожает себя с особой жестокостью.

Например, путем самокастрации, как сумасшедший французский поэт Арман Барте (1820—1874). Или, как другой французский поэт, Никола Жильбер (1750—1780), который проглотил железный ключ от сундука, в котором хранились рукописи.
Писатель, даже сходя с ума, остается верен себе и записывает свои ощущения, как, например, Всеволод Гаршин (1855— 1888), который в промежутке между периодами помрачения написал пугающе красивый рассказ «Красный цветок», где описал процесс распада сознания, увиденный изнутри.

Пациенту сумасшедшего дома представляется, что цветок, растущий в больничном саду, является средоточием всего мирового Зла. Борьба с цветком требует неимоверной концентрации духовных и физических сил, преодоления массы реальных и воображаемых препятствий. Но больной считает себя спасителем человечества, на которого возложена великая, одному ему понятная миссия. Он жертвует собой во имя Добра. По сути, в этом рассказе Гаршин описал свое состояние: его тоже одолевали видения подобного рода.

«Когда первой в дом вернулась хозяйка, — пишет Анастасия Ивановна в воспоминаниях, — дверь сеней была заперта, хоть и не на щеколду. Ее удалось открыть — она изнутри была густо замотана веревкой. Войдя, она увидела Марину. Она висела невысоко над полом, на гвозде, вбитом вбок в поперечную потолочную балку, на тонком крепком шнурке... Когда сын пришел домой, его не пустили. Он спросил: почему? Узнав о самоубийстве матери, он не захотел войти в дом и ушел».
Случилось это 31 августа 1941 года.

Трудно с полной уверенностью ответить, что стало последней каплей, толкнувшей Марину Цветаеву на самоубийство, потому что мотивов было несколько. Особенно они обострились в начале войны. Это и невозможность перебраться из Елабуги, куда она переехала с сыном 21 августа 1941 года, в Чистополь, где она чувствовала бы себя в меньшей изоляции, потому что там жили эвакуированные писатели. Это и безденежье, и отсутствие заработка (предлагала переводить с татарского в обмен на мыло и махорку, но из этого ничего не вышло).

На крытом крыльце приземистого деревянного бунгало, в котором помещалось американское консульство, восседал внушительных размеров мужчина, преисполненный достоинства и облаченный в ослепительно белый костюм. У него была большая голова, благородно посаженная; покрытая шевелюрой цвета нового каната, и прямой взгляд серых глаз, которые глядели без малейшей искорки смеха. Восседая на консульском крыльце с таким видом, точно все здесь принадлежало ему, он произвел на меня впечатление какого-то важного чиновника. Вот, подумал я, человек, который достоин чести быть американским консулом.
Я почувствовал себя точно мальчишка-газетчик, заговаривающий с миллиардером.
- Послушайте, господин, - спросил я его. - Не могли ли бы вы посодействовать мне насчет спиртного? Я всю глотку обжег себе «Хеннесси - три звездочки». Нет ли у нас другого сорта?
- У нас есть здесь некое питье, которому приписывается свойство возбуждать в человеке бодрость, - ответил он полушепотом, придававшим, казалось, чрезвычайную значительность каждому его слову.
- Вы американский консул? - рискнул я спросить его таким же шепотом.
- Нет, я случайно остановился здесь, - соблаговолил он сообщить мне. Затем его спокойный взор остановился на оборванных полах моего фрака. - Что заставило вас пуститься в путь с такой поспешностью? - спросил он.
- Верно, то же, что привело и вас сюда, - ответил я. Едва заметная усмешка промелькнула на его губах.
Он поднялся, взял меня под руку, и общими усилиями мы заковыляли по уличке, узкой, точно лесная тропа.

Нечто вместо преамбулы
Юра монтирует кино, и у меня до озвучания есть еще время.
Хочу систематизировать некоторые свои принципы работы над ролью. Нет, это не система, скорее — антисистема, а еще скорее — иммуносистема. Та — каноническая — усвоена еще в Школе-Студии, там была определена группа крови. Но, увы, многое поменялось с тех пор — кровь бурлила, переливалась, а сколько ее выпили! Оттого мой собственный иммунитет уже слабенький.

Я растерял его на сценах БДТ и МХАТа, он весь в тех коробках, в которых хранятся мои негативы. Будем различать иммунитет профессиональный, сценический и тот, что связан с именем Пастера.
Эти свои наблюдения могу сравнить с кирпичиками, а себя — с вольным каменщиком. (Термин заимствую, но смысл даю свой.) Вольным — значит свободным (может, и вольнонаемным — ведь уже пенсия!), независимым от партнеров, режиссеров — если это требовалось. Такой профессиональный иммунитет нужно было выработать. Это я понял, когда мне было 35.

Что касается кирпичиков, то я решил таю использую принцип конструктора. Для одной роли — одни кирпичики, для другой — другие. Схемы меняются. Роли не должны быть похожи. Никаких амплуа. А «система» — слово, конечно, не подходящее для искусства. Я это слово не люблю. Хотя и «иммуносистема» произошла от «системы». Значит, даже в ней есть рамки и какая-то заданность. Но пока не придумалось ничего лучше.
«Независимый» — слово тоже сомнительное. Есть газета «Независимая», целое телевидение. Но от кого они независимы? В «Клопе» логично задается вопрос: на что Присыпкин? куда Присыпкин? кому Присыпкин? Так же и с независимостью. Спрашиваю себя - от партнеров? от режиссеров? — да, независим, хотя и условно... А от бухгалтеров, дураков — едва ли... А больше всего от судьбы и Господа Бога никогда не будешь независим!

Яков (Ицель) Мендель Йолович Бликштейн (заранее извиняюсь, если что-то напутал в вашем имени), суфлер в Театре Леси Украинки, так говорил: «Я, Олег, еще до сих пор дирижирую под пластинки. У меня нет своего оркестра. Завтра в Киеве выступает Филадельфийский оркестр, но меня на концерт не отпустили, потому что я один такой суфлер — вы же знаете... Вечером всегда спектакль, и, значит, я работаю. Я никогда не услышу Филадельфийский оркестр. Но я знаю, какую программу они будут играть. Они приехали в Киев и будут играть Тридцать девятую симфонию Моцарта. Я представляю, как они будут играть! Знаете, Олег, какое это большое сочинение! При всем этом я не зависим ни от кого — запись того же оркестра, правда с другим дирижером, но с этой же симфонией, есть у меня в фонотеке — я под нее буду сам дирижировать! У меня все продумано, все проводочки подсоединены... даже если выключат свет, я буду в порядке! Ведь эта симфония у меня здесь... — Он постучал по своей голове бамбуковой дирижерской палочкой. — Я знаю ее наизусть!»