О странностях Оноре де Бальзака говорили еще при жизни писателя. Он запирался в комнате на один-два месяца и плотно закрывал ставни от света. Писал при свечах, одетый в халат. Работал он по 18 часов ежедневно, не ощущая ни дня, ни ночи. При этом он выпивал огромное количество кофе. Можно сказать, что это был не только знаменитый писатель, но и самый великий кофеман среди писателей.
* * *
О пристрастии Крылова к хорошей кухне известно многим. Но он, оказывается, был еще и неумеренным курильщиком, выкуривая до пятидесяти сигарет в день. С сигаретой во рту он работал, говорил и даже спал.
* * *
Александр Дюма романы писал только на бумаге голубого цвета, стихи — на желтой бумаге, а статьи для журналов — на розовой. При этом романы и статьи он писал за столом, а пьесы сочинял только лежа на диване, положив между локтями большую мягкую подушку.
* * *
Гюстав Флобер во время работы над своими романами стонал вместе с изображаемыми им героями, плакал и смеялся, а то принимался большими шагами ходить по своему кабинету и громко скандировать слова.
* * *
Стены рабочего кабинета Чарльза Диккенса со всех сторон были увешаны зеркалами. Сидя за столом над очередным своим романом, он вдруг вскакивал, подбегал к зеркалу и начинал корчить перед ним немыслимые рожи. Затем снова возвращался к столу, какое-то время что-то строчил на бумаге, а потом опять бросался к зеркалам, чтобы немного погримасничать.
В поисках творческого настроения он регулярно совершал пешие прогулки по ночному Лондону. Бывало, что за одну ночь он отмахивал 30, а то и 40 километров.
* * *
Совсем другие требования к творческой лаборатории были у русского писателя Ивана Гончарова. «В моей работе, — писал он в одном из писем, — мне нужна простая комната, с голыми стенами, чтобы ничто даже глаз не развлекало, а главное — чтоб туда не проникал ни один внешний звук, чтобы вокруг была могильная тишина и чтобы я мог вглядываться и вслушиваться в то, что происходит во мне и записывать. Да, тишина безусловная, и только...»
* * *
Мериме был остроумнейшим рассказчиком, но самые смешные истории он рассказывал тоном человека, который просит, чтобы ему подали стакан воды.
* * *
Шиллер, работая над своими произведениями, всегда держал ноги в холодной воде.
* * *
Руссо заставлял свой мозг работать интенсивнее, стоя на солнцепеке с непокрытой головой.
* * *
Странно было наблюдать, как Бернард Шоу, уже в преклонном возрасте, надевал резиновые ботинки, застегивал на все пуговицы подбитый байкой плащ и, обращаясь к домочадцам, говорил: «Иду писать пьесу!». И отправлялся на рынок, где было очень оживленно.
* * *
По своей странной привычке Россини мог быстро писать музыку только в окружении друзей. И у него в доме постоянно собиралась большая компания.
* * *
Известно, что Петрарка, будучи в Ферраре, «ожил» за четыре часа до своих похорон и жил после этого еще тридцать лет.
* * *

Чайковский до ужаса боялся мышей и привидений. Кроме того, он не терпел никакого шума и выбирал себе ту квартиру, в которой коридор и соседние комнаты совершенно изолировались от внешнего мира.
* * *
У Себастьяна Баха от двух жен было двадцать детей: девять дочерей и одиннадцать сыновей. А пережили великого композитора только пять сыновей и четыре дочери. Всего же в роду Бахов было более пятидесяти предков и сверстников, связанных с музыкой.
* * *
Гоголь поражал всех своими странностями. У него была страсть к женскому рукоделию; работал он над своими произведениями только стоя, а спал сидя, боясь, как бы его не приняли за мертвого. Одна из многочисленных причуд писателя — страсть к катанию хлебных шариков. Порой он незаметно подбрасывал их в суп рядом сидящих.
Гоголь любил совершать пешие прогулки... дома. На пути своего следования он ставил графины с водой и, переходя из комнаты в комнату, через каждые десять минут выпивал по стакану.
О неряшливости Гоголя ходили целые легенды. Он редко мыл себе лицо и руки по утрам, всегда ходил в грязном белье и выпачканном платье.
* * *
Не утруждал себя соблюдением гигиены и русский баснописец И.А. Крылов. Он редко и неохотно менял белье и вообще одежду, мылся только по «большим праздникам», никогда не причесывался. При этом, даже в прохладную погоду, сильно потел.
Крылов обожал всякую живность, в особенности птиц. Он регулярно подкармливал их, сначала бросая корм за окно, а потом, поскольку круглый год окна в его доме были открыты, разбрасывал его по квартире. Птицы стаями залетали в комнаты, кормились, оставляя повсюду «следы пиршества» и улетали. Никто за ними не убирал. Грязь и пыль кругом была такая, что гости, иногда приходившие к писателю, не могли найти чистого места, чтобы присесть.
А к старости он стал страдать еще и недержанием мочи.
* * *
Бетховен тоже не отличался особой аккуратностью, и в его комнатах постоянно царствовал неописуемый беспорядок. Книги и ноты были разбросаны по углам; в одном месте стояла холодная закуска, в другом — закупоренные или пустые бутылки, на пульте — наброски нового квартета, на столе — остатки завтрака, на полу — письма. И при всем при этом он любил прославлять свою аккуратность и любовь к порядку!
Кроме того, у Бетховена была одна неприятная привычка: он любил плеваться из окна. Иногда он промахивался, иногда путал окно с зеркалом.
* * *
Живописец Коровин тоже не был примером аккуратности. «Полуоткрытая коробка сардинок с засохшей в дугу от времени сардинкой, струны от скрипки или виолончели, удочка, всевозможные краски в тюбиках и без тюбиков, пара очков, чулки, оторванные почему-то каблуки от сапог, старые газеты, нанесенные на бумагу отрывочные записи, гуммиарабик или синдетикон, засохший василек, банка с червями, тоже уже засохшими, — пишет в своих воспоминаниях о художнике Шаляпин.
— И не дай бог, если кто-нибудь ненароком переместит сардинки или червяков!»
* * *
Излюбленным местом для прогулок Брамс выбрал кладбища. Там он спокойно сочинял свои симфонии и сонаты, при этом бессвязно бормоча себе что-то под нос, подпевая, размахивая руками и даже совершая незамысловатые «па».
Эти ночные прогулки оставили своеобразный отпечаток на характере самого композитора и его творческой манере. Он превратился в пессимиста, а большая часть его наследия — это строгая и грустная музыка. Видимо, не случайно некоторые современные музыканты в шутку называют Брамса «композитором для покойников»: именно его траурные мелодии традиционно сопровождают траурные процессии и ритуалы во многих странах мира.
* * *
К разного рода злачным местам питал странную привязанность Диккенс. В какой бы город он ни приезжал, первым делом обходил все ночлежки, притоны, тюрьмы, кабаки, а также кладбища и морги: вид трупов действовал на него успокоительно.
Кроме того, Диккенс обожал собак, которых у него была целая дюжина, и совершенно не терпел кошек.
Были у Диккенса и еще две причуды: он, в отличие оттого же Гоголя, был чрезвычайно опрятен и тщательно заботился о своей наружности. Как-то раз на званом обеде Диккенс, случайно взглянув в зеркало, увидел, что его шевелюра слегка растрепана. Ни минуты не раздумывая, он извлек из кармана гребешок и, к немалому изумлению присутствующих, тут же за столом преспокойно причесался.
А его пунктуальность почти граничила с пороком. Он являлся на свидания минута в минуту, а к столу в его доме садились с первым ударом часов. В его глазах ничто не могло оправдать человека, опаздывающего на свидание или к столу.
* * *
Неточность и неряшливость особую неприязнь вызывали и у Достоевского. Стоило приятелю прийти к нему домой на одну минуту позже или даже раньше, чем было условлено, его могли отправить восвояси.
Еще больше коробила его всякая нечистоплотность, особенно в одежде. Увидит мятый фрак на приятеле — устроит ему головомойку. А уж если заметит пятно на галстуке или костюме, — то прощай и друг, и дружба!
* * *
К числу «аккуратистов» следовало бы отнести и Чехова. «В комнате его, — вспоминал Бунин, — была удивительная чистота, спальня была похожа на девичью. Как ни слаб бывал он порой, ни малейшей поблажки не давал он себе в одежде... Никогда не видал его в халате, всегда он был одет аккуратно и чисто».
Решив как-то отправиться в гости к Толстому, он целый час выбирал себе одежду, выходя из спальни то в одних, то в других штанах: одни ему казались неприлично узкими, а другие излишне широкими.
* * *
Об аккуратности Блока ходили анекдоты. Он любил каждую вещь аккуратно обвернуть бумажкой, перевязать шнурочком; страшно ему нравились разного рода футлярчики, коробочки... (Из воспоминаний К.И. Чуковского.)
* * *
А вот у Сергея Есенина чистоплотность выражалась в том, что он по два раза в день брился и тщательно мыл, а затем густо душил голову. И даже пудрился и завивался.
Была у него и ненасытная жадность к дорогой одежде. Особенно — к цветастым галстукам. Он покупал их везде: к Москве, в Берлине, в Америке. Однажды из-за границы он привез их целый чемодан. И еще у Есенина была слабость к духам и цветочным запахам. Он по ароматам даже женщин оценивал: сиренью или ландышем пахли хорошие девушки, а табаком и потом — скверные.
* * *
Любил порядок и Джонатан Свифт. Но весьма своеобразно. Нанимая служанку, он ставил перед ней только два условия: входя в комнату и выходя из нее, она должна всегда закрывать за собой дверь.
Однажды служанка отпросилась у писателя на свадьбу в соседнюю деревню. Свифт разрешил и даже велел конюху ее отвезти. Легкомысленное создание выскочило из комнаты, оставив дверь открытой. Свифт приказал слуге догнать девушку. Ее вернули с полдороги. Расстроенная донельзя девица спросила, в чем она провинилась. Свифт ответил: «Пустяки, милочка. Закрой за собой дверь и можешь ехать, куда тебе угодно».