Холод тюремных казематов испытали многие литераторы. Кое-кто из них попадал в весьма затруднительные, порой сопряженные с риском для жизни, ситуации. Но, видимо, только Достоевский оказался ближе всех к роковой черте.
23 апреля 1849 года 28-летний Достоевский был помещен в одиночку Александровского равелина. Условия содержания узника были очень суровыми. Его окружали лишь серые камни, могильная тишина и сырой сумрак. Из мебели — табурет, железная койка, стол, умывальник да вместо свечи чадящая плошка с маслом... Личный гардероб — белье из серой мешковины, толстый арестантский халат... На обед и ужин — мутный суп с ломтем черного хлеба. И еще крысы, тараканы и прочие паразиты.

Основанием для ареста и препровождения в равелин Достоевского Послужило его участие в кружке Петрашевского, с которым он познакомился весной 1846 года. Потом были собрания, чтение запрещенной литературы, вербовка новых членов...
Однажды он отправился на квартиру своего старого друга Аполлона Майкова, которого тоже решил приобщить к тайному собранию.
«И помню я, — рассказывал об этом эпизоде много лет спустя Майков, — Достоевский, сидя, как умирающий Сократ перед друзьями, в ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти Отечество...»
Выяснив, что петрашевцы планируют переворот, поэт от предложения Достоевского отказался.

6 мая Достоевский предстал перед следственной комиссией, состоявшей из князя Долгорукова, Дубельта, князя Гагарина, генерала Ростовцева. Она заседала под председательством коменданта крепости генерала Набокова.
Ростовцев, в молодости активный член Северного декабристского общества, за два дня до 14 декабря донесший Николаю I о готовящемся восстании, сразу же предложил Достоевскому выложить все начистоту. Достоевский отвечал уклончиво. «Не могу поверить, — не выдержал Ростовцев, — что автор «Бедных людей» заодно с этим порочным сообществом».

Его обвиняли в преступном вольнодумстве, приведшем к противозаконным поползновениям, предосудительным в отношении государя и Отечества... На самом же деле Достоевский прочитал петрашевцам статью «Переписка Белинского с Гоголем». Впрочем, судя по воспоминаниям Майкова, дело чтением статей не ограничивалось.

В августе, когда следствие приблизилось к завершению, заключенным позволили прогулки в саду. Разрешили также чтение книг и свечу по вечерам. По сравнению с тем, что было раньше, эти послабления в тюремном режиме казались счастьем и чуть ли не настоящей жизнью.
И все-таки: «Прежняя жизнь так и ломится в душу, и прошлое переживается снова, — пишет он 14 сентября брату. Вот уже пять месяцев как я живу своими средствами, то есть одной своей головой и больше ничем. Впрочем, вечное думанье и одно только думанье, без всяких внешних впечатлений, чтобы возрождать и поддерживать душу, — тяжело!., все из меня ушло в голову, а из головы в мысль... работа только, кажется, выжимает последние соки. Впрочем, я ею рад...»

Этой тяжелой умственной работой был роман «Детская сказка», который писался Достоевским в тюрьме. Впоследствии он вылился в рассказ «Маленький герой», который был опубликован через восемь лет после излагаемых событий.
16 ноября был вынесен приговор: «Военный суд находит подсудимого Достоевского виновным в том, что он, получив копию с преступного письма литератора Белинского, читал это письмо в собраниях. Достоевский был у подсудимого Спешнева во время чтения возмутительного сочинения поручика Григорьева под названием «Солдатская беседа». А потому военный суд приговорил сего отставного инженер-поручика Достоевского за недонесение... лишить чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием».

Генерал-аудиториат предложил исправить решение суда: «...лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу в крепостях на восемь лет...»
На заключении генерал-аудиториата наложил окончательную резолюцию Николай I: «На четыре года, а потом рядовым». Правда, с существенным дополнением: «...объявить помилование лишь в ту минуту, когда все уже будет готово к исполнению казни».

22 декабря в 7 часов утра их вывели, наконец, во двор крепости, посадили в полицейские кареты и повезли на Семеновский плац, где все уже было готово к началу трагического фарса.
А через два дня ровно в 12 часов, в рождественскую ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое декабря 1849 года, на помилованного Достоевского впервые надели кандалы. Вместе с Дуровым и Ястржембским вывели на улицу, усадили каждого в открытые сани и тронули в дальний путь.