Категория: Забавно

Итак, однажды Булгаков...




  • Не нравится
  • +2
  • Нравится





  • Итак, однажды Булгаков...Жизнь знаменитых писателей всегда состоит не только из широко известных фактов и «этапов большого пути», но и из мелких житейских случаев, анекдотов, забавных историй. В них мудрые классики и достойные подражания современники предстают более человечными, чудаковатыми и часто не менее интересными, чем их произведения. Приведенные ниже истории основаны на воспоминаниях людей, в разное время знавших Михаила Булгакова.
    Итак, однажды Булгаков...

    ...работал в газете «Гудок». В его обязанности входило сортировать читательскую почту и отбирать материалы, которые могли бы послужить основой для фельетона. Вот одна из таких невыдуманных историй.
    На строительстве для забивки свай понадобилась «капровая баба», по-научному — копер. Требование о предоставлении этого сооружения направили вверх по инстанциям. Начальство не стало ломать себе голову в поисках неведомой «бабы» и просто прислало в распоряжение главного инженера жену рабочего Капрова.

    Один из первых фельетонов Булгакова в «Гудке» от 17 октября 1923 года вышел с подписью «Монолог записал Герасим Петрович Ухов». Через две недели фельетон уже заканчивался словами: «Разговор подслушал Г.П. Ухов», но только на следующий раз подпись прочитали повнимательнее. И тогда в редакции начался настоящий переполох — еще бы, в отпечатанном и разосланном номере значился какой-то «Гепеухов»! (ГПУ — советский орган, занимавшийся охраной госбезопасности в 1922—1923 гг., пришедший на смену печально известной ЧК.)

    Когда Киев заняли петлюровцы, они потребовали, чтобы все офицеры и юнкера, надев форму, прибыли в Педагогический музей Первой гимназии (там хранились работы гимназистов). На вызов откликнулся и один из младших братьев Булгакова, Николай.
    Когда собрались все, петлюровцы без лишних слов заперли двери. Николай сказал:
    — Господа, нужно бежать, это ловушка.
    Но бежать — значило подвергнуть себя смертельной опасности, а им, возможно, грозила всего лишь постановка на особый учет и мобилизация. Никто не решался что-либо предпринять.

    Николай прекрасно ориентировался в комнатах и коридорах музея. Он поднялся на второй этаж и через какое-то окно выпрыгнул во двор. Ему повезло — он упал прямо в большой сугроб. Это был двор их гимназии. Николай пробрался в гимназию и встретил сторожа Максима. Максим забрал вещи Николая и дал ему надеть свой костюм. Николай, уже в штатском, выбрался из гимназии через другой выход и отправился домой. Оставшиеся были позднее расстреляны.

    Сцена грабежа Василисы в «Белой гвардии», как и многое в этом романе, основана на реальных событиях. Как-то при петлюровцах к ним в дом заявились синежупанники. Вид у них был очень своеобразный — обуты в дамские боты, но со шпорами, все надушены модными духами «Кер де Жаннетт» («Сердце Жаннетты»). Походили они у Булгаковых, позаглядывали и стали совещаться:
    — Идем отсюда, тут беднота, ковров даже нет. Тут еще квартира есть — может, там лучше!

    И они направились в квартиру хозяина дома, архитектора Василия Листовничего. Там под крик и стоны хозяев бандиты выгребли все денежные знаки, совершенно не польстившись на золотые вещи. Ну что ж, им, как говорится, было виднее.
    Киевская зима 1918/1919 годов была богата самыми невероятными событиями. Чего стоит знаменитый «Приказ о фиолетовых лучах», опубликованный в киевских утренних «Последних новостях» от 29 (16) января 1919 года:

    «Главным командованием распубликовано следующее объявление к населению Черниговщины.
    Довожу до сведения населения Черниговщины, что, начиная с 28 января с.г., против большевиков, которые идут войной на Украину, грабят и уничтожают народное имущество, будут пускаться в ход фиолетовые лучи, которые ослепляют человека. Эти лучи одинаково ослепляют и тогда, когда человек к ним спиной. Для того, чтобы избегнуть ослепления, предлагаю населению прятаться в погребы, землянки и вообще такие помещения, куда лучи не могут проникнуть. Извещаю вас, граждане, об этом, чтобы избегнуть ненужных жертв».

    Булгаков в это время был в Киеве и о лучах тоже был наслышан. Вот и разберись теперь, откуда пошли загадочные и чудодейственные лучи в пьесе «Адам и Ева» или в повести «Роковые яйца».

    Неизменными спутниками крупных общественных потрясений, таких, как, скажем, гражданская война, являются не только опасность потерять жизнь или близких, но и голод, отсутствие элементарных удобств, антисанитария. Так, летом 1919 года Булгаковы пережили в Киеве настоящее нашествие крыс.

    Однажды ночью Тася, первая жена Михаила Булгакова, проснулась от того, что кто-то явно ломился в дверь. Она разбудила Михаила, проснулись и другие обитатели дома. Когда все вышли из комнат, зажгли свет и открыли дверь в коридор, целая стая крыс бросилась вниз по лестнице. А однажды крыса забежала, как на прием, прямо в кабинет к доктору Булгакову. Михаил влез от нее на стол и гонял палкой, а крыса кидалась на стол, пытаясь добраться до него!

    Осенью 1919 года Михаил Булгаков попал под деникинскую мобилизацию и был отправлен во Владикавказ. В Ростове он сделал остановку и пошел поиграть на биллиарде, до которого всегда был большим охотником. В тот раз Булгакову сильно не повезло — он проиграл столько, что даже заложил золотую браслетку жены, которую выпросил у нее в дорогу «на счастье». Браслетка счастья в игре не принесла, и Булгакову ничего не оставалось, как возобновить путешествие к месту службы не солоно хлебавши. Встретив случайно в Ростове двоюродного брата Константина, он попросил его перед отъездом:
    — Вот тебе квитанция — выкупи Тасину браслетку!

    Накануне отступления белых из Владикавказа Булгаков заболел возвратным тифом. Вместе с армией ушли врачи, остался только местный доктор, к которому жене Булгакова приходилось бегать даже по ночам. Время между красными и белыми было неспокойное, в городе шли грабежи. Однажды ночью какой-то ингуш схватил Тасю за руку — она едва вырвалась и убежала.
    До болезни Михаил собирался последовать за отступающими белыми войсками, но от этих планов пришлось отказаться: врачи в один голос говорили Тасе, что больной умрет на первой же станции. Правда, когда беспамятство и боли отступили, Михаил часто упрекал жену:
    — Ты слабая женщина, не могла меня вывезти!

    После окончания гражданской войны работу во Владикавказе найти было нелегко. А такую, чтобы за нее еще и платили — и подавно. Михаилу Булгакову подотдел искусств не платил вообще, а Тасе в театре вместо зарплаты выдавали постное масло и огурцы.

    Жили они тогда на Тасину золотую цепь, которую ей подарили еще родители. Цепь была витая, толщиной чуть меньше мизинца, и длинная — Тася окручивала ее вокруг шеи дважды, и то еще цепь спускалась на грудь, поддерживая камею. Тася носила ее, не снимая, даже в Киеве спускалась с ней открывать дверь, хотя цепь могли бесчисленное количество раз просто сорвать с шеи и убежать... Но цепь все-таки уцелела и хорошо послужила Булгаковым во Владикавказе — когда заканчивались деньги, они отрубали от цепи очередной кусок и продавали.

    Революция настолько потрясла сознание русских людей, что после нее еще долго велись различные диспуты на тему: жизнь по-новому нужно начинать так, словно все родились только вчера, или опыт развития человеческого общества, культуры и т.д. за несколько тысяч лет тоже кое-что значит. Поэтому не удивительно, что летом 1920 года Булгаков смог принять участие в трехдневном диспуте-суде над... Пушкиным.

    Ультралевые ораторы «рвали на Пушкине белые штаны» и доказывали, что поэт был дворянином, а революция уничтожила дворян как класс, поэтому с Пушкиным покончено раз и навсегда.
    В защиту классического наследия выступил Булгаков. Пушкин был оправдан, а большевистская печать откликнулась на это статьей-разъяснением «Покушение с негодными средствами»:
    «Русская буржуазия, не сумев убедить рабочих языком оружия, вынуждена попытаться завоевать их оружием языка. Объективно такой попыткой использовать «легальные возможности» являются выступления гг. Булгакова и Беме на диспуте о Пушкине. Казалось бы, что общего с революцией у покойного поэта и у этих господ? Однако именно они и именно Пушкина как революционера и взялись защищать. Эти выступления, не прибавляя ничего к лаврам поэта, открывают только классовую природу защитников его революционности...» («Коммунист», 10 июля 1920 г.)

    У Михаила Булгакова и его первой жены, Таси, были необычные обручальные кольца. Он заказывал их в свое время у Маршака, в лучшей киевской ювелирной лавке. Они были не дутые, а прямые. На внутренней стороне колец было выгравировано: «Михаил Булгаков» — у него, «Татьяна Булгакова» — у нее, а также дата свадьбы — у обоих. В 1921 году из-за отсутствия денег кольца пришлось продать, а спустя три года они были уже и не нужны: Михаил и Тася расстались.

    Одно время, живя в Москве, можно было сотрудничать в газете, которая выходила в Берлине. Именно в таких отношениях был Булгаков с газетой «Накануне». Когда в августе 1923 года в Нескучном саду открылась выставка, ходил туда по заданию редакции. С этим заданием была связана одна забавная история.
    После одного из визитов на выставку Булгаков предъявил секретарю редакции вместе с очерком о ресторане обширный ресторанный счет.
    — Почему же на двоих?..— удивился секретарь.
    — Я в ресторан хожу с дамой,— невозмутимо пояснил Булгаков. Дамой была, разумеется, Тася Булгакова.

    Нужда, напряженные поиски любых заработков по-своему отражаются на психологии человека. Когда Булгаковы жили на Большой Садовой, с ними по соседству трудилось казино. Время от времени у Михаила сдавали нервы, и тогда он будил среди ночи Тасю:
    — Идем в казино — у меня чувство, что я должен сейчас выиграть!
    — Да куда идти, я хочу спать!
    — Нет, пойдем, пойдем!

    В казино фортуна безжалостно избавляла Булгаковых от иллюзий и денег. Наутро Тася со вздохом собирала по дому все, что еще можно было продать, и шла на Смоленский рынок.

    Писателя Вересаева и Михаила Булгакова связывала многолетняя личная и творческая дружба. Познакомились они довольно забавным образом; вот как эту историю рассказывал сам Булгаков.
    «Дождливым осенним вечером Булгаков позвонил в квартиру Вересаева. Дверь открыл сам писатель.
    — Булгаков,— смущенно представился вошедший и от волнения почему-то снял калоши.
    — Чем могу служить?— спросил Вересаев.
    — Да, собственно, ничем, Викентий Викентьевич,— виновато пробормотал Булгаков,— просто хотел пожать вам руку... Ваша книга «Записки врача» мне очень понравилась.
    Вересаев промолчал.
    — Ну, до свиданья,— тоже помолчав, проговорил Булгаков и стал надевать калоши.
    — Погодите, а фамилия-то как ваша?— спросил Вересаев, приставляя к уху сложенную рупором ладонь.
    Булгаков ответил.
    — Так это вы — автор «Записок на манжетах»?
    — Я самый.
    — Голубчик вы мой,— воскликнул Вересаев,— что же вы мне раньше не сказали?.. Раздевайтесь, пожалуйста, заходите, гостем будете!»

    Булгакову никогда не было свойственно восторженно-мистическое преклонение перед народом и его неведомой мудростью, характерное для российской прогрессивной интеллигенции. Один из сотрудников «Гудка» вспоминал свой давний разговор с Булгаковым на эту тему. Дело было вскоре после гражданской войны, и деревня еще бурлила вовсю. Постоянно приходили сведения о поджогах помещичьих усадеб или расправах с их бывшими хозяевами. Булгаков, слыша об этом, шутил:
    — Ликуйте и радуйтесь! Это же ваш народ-богоносец! Это же ваши Платоны Каратаевы!

    Новый, 1925 год Булгаков встречал в компании, где все условились прийти в маскарадных костюмах. Вместе со своим знакомым Петром Зайцевым он разыграл небольшую комедию. Зайцева в этой компании знали, а Булгакова — нет, поэтому Зайцев представил его как иностранца, а сам разыграл роль переводчика. Они надели на себя только небольшие черные масочки.
    Булгаков изображал из себя богатого господина, приехавшего в Москву, чтобы лучше познакомиться с русскими обычаями. Общались они на французском языке, который Булгаков знал лучше Зайцева. В течение часа их угощали чаем и сластями, а они разыгрывали свой спектакль. Только когда пробило двенадцать, Булгаков и Зайцев сняли маски и поздравили всех с Новым годом.

    В 20—30-е годы Булгакова издавали неохотно и мало, а многое из написанного им так и не появилось в печати при жизни автора. Это относится и к известной теперь повести «Собачье сердце». Однако тогда о том, что ее все равно не напечатают, никто еще не знал, и потому люди, относившиеся к Булгакову с симпатией, пускались на разные ухищрения, надеясь добиться разрешения.
    Один из таких ходатаев прислал Булгакову летом 1925 года письмо, в котором излагалась стратегия очередной попытки добиться разрешения властей. Нужно было срочно выправить экземпляр повести и отправить его в Боржом находящемуся там Льву Каменеву (тогдашний крупный партийный деятель). Рукопись следовало сопроводить слезным авторским письмом с описанием всех мытарств.

    Письмо имело следы булгаковского прочтения — слово «авторское» подчеркнуто двумя, а «слезное» — четырьмя цветными штрихами в сопровождении двух восклицательных знаков. Рукопись в Боржом Булгаков так и не отправил.
    Разгадывать шарады — одна из традиционных забав для большой и шумной компании. Булгаков эту игру особенно любил и с удовольствием составлял шарады позаковыристее и посмешнее. Вот пример шарады, поставленной и отрежиссированной Булгаковым.

    Летом 1925 года Булгаковы гостили у Волошиных в Коктебеле. И гости, и хозяева принимали участие в разыгрывании шарады Навуходоносор. Сцена 1-я: таверна, кто-то танцует на столе, затем драка (НА В УХО). Сцена 2-я — ДОНОС. Сцена 3-я: Маруся, жена Волошина, ходит и орет — опять кто-то насорил (ОР). На закуску появился сам Макс Волошин, опутанный простынями. Он неожиданно взвизгнул, стал на четвереньки и начал жрать траву (намек на известный факт помешательства Навуходоносора).

    Осенью 1925 года Булгакова пригласили принять участие в литературной выставке Московского отдела Всероссийского союза писателей, отражавшей «писательскую работу московских членов союза за годы революции». Для участия в выставке требовалось предоставить портрет, автограф и, по возможности, все произведения, вышедшие в 1917—1925 годах. Ответ Булгакова стоит того, чтобы его привести полностью.
    «Уважаемые товарищи, в ответ на приглашение Ваше на литературную выставку посылаю «Дьяволиаду».
    Что касается портрета моего:
    — Ничем особенным не прославившись как в области русской литературы, так равно и в других каких-либо областях, нахожу, что выставлять мой портрет для публичного обозрения — преждевременно.
    Кроме того, у меня его нет.
    Уважающий Вас М.Булгаков».

    Как-то при встрече с Маяковским Булгаков с ехидцей спросил:
    — Я слышал, Владимир Владимирович, что вы обладаете неистощимой фантазией. Не можете ли вы мне помочь советом? Я пишу сатирическую повесть, и мне до зарезу нужна фамилия для одного персонажа. Фамилия должна быть явно профессорская.
    Маяковский, почти не задумываясь, пробасил:
    — Тимерзяев.
    ...Речь шла о повести «Роковые яйца». Своему профессору Булгаков дал другую фамилию — Персиков.

    Булгаков очень любил розыгрыши, жертвами которых обычно становились его гости, знакомые и друзья. Как-то раз Булгакову стало совсем скучно и одиноко. Тогда он позвонил знакомой, Зине Дорофеевой, и проговорил в трубку слабым голосом, что ему плохо и он умирает. Зина с подругой как раз заканчивали перманент. Они не стали завершать укладку, а завязали мокрые головы полотенцами и что было духу бросились на Пироговскую. Там их ждал веселый и довольный хозяин и компенсация за хлопоты в виде ужина с вином. Но самое интересное случилось позже. Жена писателя, Любовь Белозерская, тоже поспешила домой, чтобы обнаружить за общим столом здоровехонького мужа в компании двух дам... в чалмах.

    Булгаковы нередко ходили по вечерам в гости к знакомым, жившим по соседству. На одной из таких посиделок мужчины — Булгаков и еще один из гостей — подсели к роялю и стали петь старинные романсы. Дамы вчетвером расположились за столом и начали рассказывать разные веселые истории и анекдоты. И та, и другая компании вели себя шумно, что приводило к странноватым совпадениям. К примеру, от рояля доносился мужской дуэт: «Не искушай меня...», а за женским столом в это время гудел басовитый голос рассказчицы: «Котам яйца вырезаю!..».

    Однажды Булгаковых пригласили на именины к жене писателя Константина Тренева. Гостей было много, и в их числе — Борис Пастернак и Викентий Викентьевич Вересаев. Сначала он прочел свои стихи — перевод с грузинского, а затем, после тоста за хозяйку предложил выпить за Булгакова.
    — Нет, нет! — вмешалась хозяйка.— Сейчас мы выпьем за Викентия Викентьевича, а потом за Булгакова!
    — Нет, я хочу за Булгакова! — не уступил Пастернак.— Вересаев, конечно, очень большой человек, но он — законное явление. А Булгаков — незаконное!
    В декабре 1933 года во МХАТ позвонили из редакции «Литературной энциклопедии».

    — Мы пишем статью о Булгакове, конечно, неблагоприятную,— без всякого стыда признался женский голос.— Нам интересно знать, перестроился ли он после «Дней Турбиных»?
    Когда об этом рассказали Булгакову, он усмехнулся:
    — Жаль, что не подошел к телефону курьер. Он бы ответил: так точно, перестроился вчера в 11 часов дня.

    Советский человек — понятие в нравственном смысле очень неопределенное, потому что собственных моральных принципов ему иметь было не положено. Булгаков, на свою беду, имел по этому поводу другое мнение, и советские люди его часто не понимали. Даже самые близкие.
    Как-то пришла к нему сестра Надежда и попросила одолжить пьесы «Мольер» и «Бег» для своего приятеля критика Нусинова. Она прекрасно знала, что Нусинов писал о ее брате хамские статьи в прошлом, да и в этот раз хвалить не обещал, но, как советский человек, значения этому не придавала. А вот брат ее Михаил поступил в этой, в общем-то, житейской ситуации грубо и нетактично — взял да и отказался дать пьесы.

    Потом, за чаем, Надежда рассказывала, как какой-то ее дальний родственник по мужу, разумеется, коммунист, придумал оригинальное средство воспитания
    Булгакова: «Послать бы его на три месяца на Днепрострой, да не кормить, тогда бы он переродился».

    Михаил задумался. Видно было, что идея поразила его своей нестандартностью.
    — Есть еще способ,— предложил он,— кормить селедками и не давать пить.

    Репрессии в Советском Союзе были всегда, а не только в 1937 году. В октябре 1935 года к Булгаковым в страшном расстройстве пришла поэтесса Анна Ахматова — у нее в одну ночь забрали и мужа, и сына. Она приехала из Ленинграда подавать письмо Сталину. Письмо было отпечатано на машинке. Булгаков, исходя из собственного опыта и интуиции, предложил Ахматовой переписать письмо от руки — так, по его мнению, приличествовало поэту. Ахматова послушалась его, а через пять дней пришла сияющая, с телеграммой от мужа и сына на руках — их уже освободили. Булгаков связывал этот успех и со своими советами.

    В мае 1937 года у Булгакова состоялся любопытный разговор с видным издательским деятелем Н.Ангарским, который симпатизировал Булгакову и помогал ему печататься. Ангарский был в приподнятом настроении и с ходу предложил Булгакову:
    — Не согласитесь ли написать советский авантюрный роман? Массовый тираж, переведу на все языки, денег тьма, валюта, хотите сейчас чек дам — аванс?
    — Это не могу,— отказался Булгаков.

    После безуспешных попыток уговорить Булгакова Ангарский попросил его почитать свой новый роман. Булгаков прочел ему три первых главы «Мастера и Маргариты».
    — А это напечатать нельзя,— сразу сказал Ангарский.
    — Почему?
    — Нельзя.

    * * *

    Как-то Булгаков, неплохо игравший на биллиарде, захотел показать ясене игру знаменитого маркера Березина (Бейлиса). Они стали играть в «американку». Березин был тихим, вежливым человеком с грустными глазами. Ему, видимо, нравился Булгаков, и, чтобы не ронять его престиж в глазах жены, Березин намеренно затягивал игру. И только после просьбы Булгакова опытный мастер закончил игру в две минуты — он просто не дал сопернику положить ни одного шара.

    В 30-е годы, благодаря плановой государственной экономике, в СССР все нормировали и распределяли. Понятное дело, такие важные задачи кому попало не поручали. Поэтому распределявшие получали кому, чего и сколько влезет: например, АА.Жданову даже в блокадный Ленинград возили на самолетах цитрусовые и прочую снедь — не голодать же обкому, в самом деле. Все остальные жили по средствам и получали по норме.

    Так, однажды Елена Булгакова отправилась в магазин Литфонда получить бумагу для писателя Булгакова. А там ей — от ворот поворот. Оказывается, Булгаков уже и так получил больше нормы. Норма составляла тогда аж четыре килограмма бумаги в год.
    Булгакова и МХАТ многое связывало — многолетняя работа, общие победы и поражения, а также обиды, ссоры, скандалы с режиссерами и администрацией. Осенью 1936 года Булгакову все это надоело, и он ушел из МХАТа. Позднее мхатовцы неоднократно пытались возобновить сотрудничество, но Булгаков неизменно отказывался.

    К примеру, в ноябре 1938 года как-то в половине двенадцатого ночи на квартире у Булгаковых появилось двое посланцев из МХАТа. От имени всего театра Булгакова пригласили снова поработать для МХАТа. Один из гостей так аргументировал эту просьбу:
    — Мне приказано стелиться как дым перед вами... Мы протягиваем вам руки... Я понимаю, что не счесть всего свинства, хамства, которое вам сделал МХАТ, но ведь они не вам одному...
    Если Булгаков не мог избавиться от общества неуемных собратьев по перу даже у себя в квартире, то что говорить об общественных местах?

    Однажды летом они выбрались в журналистское кафе. Там оказалось полно знакомых физиономий. За их столик постоянно подсаживались, вели разговоры о пьесе, которую писал в тот момент Булгаков.
    Апофеозом общения стал момент, когда пьяный Олеша подозвал пьяного в дым писателя Сергея Алымова и повел его знакомиться с Булгаковым. После нечленораздельного прочувствованного приветствия Алымов, согласно старинному русскому обычаю, полез к Булгакову целоваться. Как только Булгаков от него отбился, они с женой поднялись и ушли не прощаясь. Олеша бросился догонять их, бормоча извинения. Дома Булгаков долго мыл одеколоном губы, все время выворачивал их перед зеркалом и ворчал — теперь будет сифилис!

    В квартире Булгаковых над книжным шкафом висел портрет Михаила, написанный в середине 20-х годов. Портрет был не то чтобы первый сорт, но в свое время Булгаков не отказал в заказе художнику, который выглядел довольно бедно, и с тех пор картина стала частью интерьера. Прошло лет десять, и вдруг портрет начал... бледнеть. Булгаков только подходил к нему по утрам, смотрел внимательно, качал головой и говорил: это неспроста, явно нехорошее предзнаменование.

    Все вышло наружу, как всегда, случайно. Однажды ночью Елена Булгакова проснулась и увидела: Михаил влез на стул и старательно отскребывал краски с лица на портрете.
    Незадолго до смерти Булгакова, когда стало ясно, что он вряд ли выздоровеет, многие стали приходить к нему как бы проститься, даже если прежде никогда не бывали у него дома.

    Так однажды пришел писатель Константин Федин. Вошел в кабинет, посидел в кресле у кровати Булгакова. Ему было явно неловко, словно он обязанность какую исполнял, и разговор между ними не клеился. Жене Булгакова гость показался «холодным, как собачий нос». Федин не стал долго засиживаться, а Булгаков предупредил жену:
    — Никогда больше не пускай его ко мне.

    Потом приходил Пастернак — с открытым взглядом, легкий, искренний. Он уселся верхом на стул и стал просто, по-дружески разговаривать, всем своим существом внушая оптимизм. После его ухода Булгаков сказал:
    — А этого всегда пускай, я буду рад.

    Михаил Булгаков был блестящим мастером устного рассказа. Вот некоторые из его наиболее известных историй.
    Будто бы Булгаков, придя в полную безнадежность, написал письмо Сталину, что так, мол, и так, пишу пьесы, а их не ставят и не печатают ничего,— словом, короткое письмо, очень здраво написанное, а подпись: Ваш Трампазлин. Сталин получает письмо, читает.
    Сталин. Что за штука такая?.. Трам-па-злин... Ничего не понимаю!
    (Всю речь Сталина Булгаков всегда говорил с грузинским акцентом.)
    Сталин, (нажимает кнопку на столе). Ягоду ко мне!
    Входит Ягода, отдает честь.
    Сталин. Послушай, Ягода, что это такое? Смотри — письмо. Какой-то писатель пишет, а подпись «Ваш Трам-па-злин». Кто это такой?
    Ягода. Не могу знать.
    Сталин. Что это значит — не могу? Ты как смеешь мне так отвечать? Ты на три арашна под землей все должен видеть! Чтоб через полчаса сказать мне, кто это такой!
    Ягода. Слушаю, ваше величество!
    Уходит, возвращается через полчаса.
    Ягода. Так что, ваше величество, это Булгаков!
    Сталин. Булгаков? Что же это такое? Почему мой писатель пишет такое письмо? Послать за ним немедленно!
    Ягода. Есть, ваше величество! (Уходит.)

    Мотоциклетка мчится — д-ззз!!!— прямо на улицу Фурманова. Д-ззз!! Звонок, и в нашей квартире появляется человек.
    Человек. Булгаков? Велено вас доставить немедленно в Кремль!
    А на Михаиле старые белые полотняные брюки, короткие, сели от стирки, рваные домашние туфли, пальцы торчат, рубаха расхлистанная с дырой на плече, волосы всклокочены.
    Булгаков. Т-т!.. Куда же мне... как же я... у меня и сапог-то нет...
    Человек. Приказано доставить в чем есть!
    Булгаков с перепугу снимает туфли и уезжает с человеком.
    Мотоциклетка — д-ззз!!!— и уже в Кремле! Булгаков входит в зал, а там сидят Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, Ягода.
    Булгаков останавливается у дверей, отвешивает поклон.

    Сталин. Что это такое! Почему босой?
    Булгаков (разводя горестно руками). Да что уж... нет у меня сапог...
    Сталин. Что такое? Мой писатель без сапог? Что за безобразие! Ягода, снимай сапоги, дай ему!
    Ягода снимает сапоги, с отвращением дает Булгакову. Тот пробует натянуть — неудобно!
    Булгаков. Не подходят они мне...
    Сталин. Что у тебя за ноги, Ягода, не понимаю! Ворошилов, снимай сапоги, может, твои подойдут.
    Ворошилов снимает, но они велики Булгакову.

    Сталин. Видишь — велики ему! У тебя уж ножища! Интендантская!
    Ворошилов падает в обморок.
    Сталин. Вот уж, и пошутить нельзя! Каганович, чего ты сидишь, не видишь, человек без сапог!
    Каганович торопливо снимает сапоги, но они тоже не подходят.
    Сталин. Ну конечно, разве может русский человек!.. У-ух, ты!.. Уходи с глаз моих!
    Каганович падает в обморок.

    Сталин. Ничего, ничего, встанет! Микоян! А впрочем, тебя и просить нечего, у тебя нога куриная.
    Микоян шатается.
    Сталин. Ты еще вздумай падать!! Молотов, снимай сапоги!!
    Наконец, сапоги Молотова налезают на ноги Булгакову.
    Сталин. Ну, вот так! Хорошо. Теперь скажи мне, что с тобой такое? Почему ты мне такое письмо написал?
    Булгаков. Да что уж!.. Пишу, пишу пьесы, а толку никакого!.. Вот сейчас, например, лежит в МХАТе пьеса, а они не ставят, денег не платят...
    Сталин. Вот как! Ну подожди, сейчас! Подожди минутку.

    Звонит по телефону:
    — Художественный театр, да? Сталин говорит. Позовите мне Константина Сергеевича. (Пауза.) Что? Умер? Когда? Сейчас? (Булгакову.) Понимаешь, умер, когда сказали ему.
    Булгаков тяжко вздыхает.
    Ну подожди, подожди, не вздыхай.
    Звонит опять.
    — Художественный театр, да? Сталин говорит. Позовите мне Немировича-Данченко. (Пауза.) Что? Умер?! Тоже умер? Когда?.. Понимаешь, тоже сейчас умер. Ну ничего, подожди.

    Звонит.
    — Позовите тогда кого-нибудь еще! Кто говорит? Егоров? Так вот, товарищ Егоров, у вас в театре пьеса одна лежит (косится на Михаила), писателя Булгакова пьеса... Я, конечно, не люблю давить на кого-нибудь, но, мне кажется, это хорошая пьеса... Что? По-вашему, тоже хорошая? И вы собираетесь ее поставить? А когда вы думаете? (Прикрывает трубку рукой, спрашивает у Булгакова: ты когда хочешь?)
    Булгаков. Господи! Да хыть бы годика через три!
    Сталин. Э-эх!.. (Егорову.) Я не люблю вмешиваться в театральные дела, но мне кажется, что вы (подмигивает Булгакову) могли бы ее поставить... месяца через три... Что? Через три недели? Ну что ж, это хорошо. А сколько вы думаете платить за нее?.. (Прикрывает трубку рукой, спрашивает у Булгакова: ты сколько хочешь?)
    Булгаков. Тхх... да мне бы... ну хыть бы рубликов пятьсот!
    Сталин. Аайй!.. (Егорову.) Я, конечно, не специалист в финансовых делах, но мне кажется, что за такую пьесу надо заплатить тысяч пятьдесят. Что? Шестьдесят? Ну что ж, платите, платите! (Булгакову.) Ну вот видишь, а ты говорил...

    После этого начинается такая жизнь, что Сталин прямо не может без Булгакова жить,— все вместе и вместе. Но как-то Михаил приходит и говорит:
    Булгаков. Мне в Киев надыть бы поехать недельки бы на три.
    Сталин. Ну вот видишь, какой ты друг? А я как же?
    Но Булгаков уезжает все-таки. Сталин в одиночестве тоскует без него.
    — Эх, Михо, Михо!.. Уехал. Нет моего Михо! Что же мне делать, такая скука, просто ужас!.. В театр, что ли, сходить?.. Вот Жданов все кричит — советская музыка! советская музыка!.. Надо будет в оперу сходить.
    Начинает всех сзывать по телефону.
    — Ворошилов, ты? Что делаешь? Работаешь? Все равно от твоей работы толку никакого нет. Ну-ну, не падай там! Приходи, в оперу поедем. Буденного захвати!
    — Молотов, приходи сейчас, в оперу поедем! Что? Ты так заикаешься, что я ничего не понимаю! Приходи, говорю! Микояна бери тоже!
    — Каганович, бросай свои еврейские штучки, приходи, в оперу поедем.
    — Ну что, Ягода, ты, конечно, уж подслушал все, знаешь, что мы в оперу едем. Готовь машину!
    Подают машину. Все рассаживаются. В последний момент Сталин вспоминает:
    — Что же это мы самого главного специалиста забыли? Жданова забыли! Послать за ним в Ленинград самый скоростной самолет!
    Д-ззз!.. Самолет взвивается и через несколько минут спускается — в самолете Жданов.
    Сталин. Ну вот, молодец! Шустрый ты у меня! Мы тут решили в оперу сходить, ты ведь все кричишь — расцвет советской музыки! Ну, показывай! Садись. А, тебе некуда сесть? Ну садись ко мне на колени, ты маленький.
    Машина — д-ззз...— и они все входят в правительственную ложу филиала Большого театра.
    А там, в театре,— уже дикая суета, знают, что приезжает начальство, Яков Леонтьев звонил по телефону Самосуду, у того ангина, потом к Шостаковичу. Самосуд через пять минут приезжает в театр — горло перевязано, температура. Шостакович — белый от страху — тоже прискакал немедленно. Мелик-Пашаев во фраке, с красной гвоздикой в петличке готовится дирижировать — идет второй раз «Леди Макбет». Все взволнованы, но скорее приятно взволнованы, так как незадолго до этого хозяин со свитой был на «Тихом Доне», на следующий день все главные участники спектакля были награждены орденами и званиями. Поэтому сегодня все — и Самосуд, и Шостакович, и Мелик ковыряют дырочки на левой стороне пиджаков.

    Правительственная ложа уселась. Мелик яростно взмахивает палочкой, и начинается увертюра. В предвкушении ордена, чувствуя на себе взгляды вождей, Мелик неистовствует, прыгает, рубит воздух дирижерской палочкой, беззвучно подпевает оркестру. С него градом течет пот. «Ничего, в антракте переменю рубашку»,— думает он в экстазе.
    После увертюры он косится на ложу, ожидая аплодисментов,— шиш.
    После первого действия — то же самое, никакого впечатления. Напротив — в ложе дирекции — стоят: Самосуд с полотенцем на шее, белый, трясущийся Шостакович и величественно-спокойный Яков Леонтьев — ему нечего ждать. Вытянув шеи, напряженно смотрят напротив в правительственную ложу. Там — полнейшее спокойствие.
    Так проходит весь спектакль. О дырочках никто уже не думает. Быть бы живу...

    Когда опера кончается, Сталин встает и говорит своей свите:
    — Я попрошу товарищей остаться. Пойдемте в аванложу, надо будет поговорить.
    Проходят в аванложу.
    — Так вот, товарищи, надо устроить коллегиальное совещание. (Все садятся.) Я не люблю давить на чужие мнения, я не буду говорить, что, по-моему, это какофония, сумбур в музыке, а попрошу товарищей высказать совершенно самостоятельно свои мнения.
    Ворошилов, ты самый старший, говори, что ты думаешь про эту музыку?
    Ворошилов. Так что, вашество, я думаю, что это — сумбур.
    Сталин. Садись со мной рядом, Клим, садись. Ну а ты, Молотов, что ты думаешь?
    Молотов. Я, вваше ввеличчество, ддумаю, что это ккакофония.
    Сталин. Ну ладно, ладно, пошел уж заикаться, слышу! Садись здесь около Клима. Ну а что думает наш сионист по этому поводу?
    Каганович. Я так считаю, ваше величество, что это и какофония и сумбур вместе!
    Сталин. Микояна спрашивать не буду, он только в консервных банках толк знает... Ну ладно, ладно, только не падай! А ты, Буденный, что скажешь?
    Буденный (поглаживая усы). Рубать их всех надо!
    Сталин. Ну что ж уж сразу рубать? Экий ты горячий! Садись ближе! Ну, итак, товарищи, значит, все высказали свое мнение, пришли к соглашению. Очень хорошо прошло коллегиальное совещание. Поехали домой.
    Все усаживаются в машину. Жданов растерян, что его мнения не спрашивали, вертится между ногами у всех. Пытается сесть на старое место, то есть на колени к Сталину.
    Сталин. Ты куда лезешь? С ума сошел? Когда сюда ехали, уж мне ноги отдавил! Советская музыка!.. Расцвет!.. Пешком дойдешь!
    Наутро в газете «Правда» статья — «Сумбур в музыке». В ней несколько раз повторяется слово «какофония».


    (По воспоминаниям Л.Е.Белозерской-Булгаковой, Е.С.Булгаковой, В.П.Катаева, книгам М.О.Чудаковой «Жизнеописание Михаила Булгакова» и Л.М.Яновской «Творческий путь Михаила Булгакова»)

    Вадим Татаринов

    Комментарии

    
    Имя:*
    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
    *